# Суровая расплата. Книга 2: Война среди осени. Расплата за весну

Дэниел Абрахам

Третий и четвертый романы тетралогии об уникальном фэнтезийном мире, чье выживание зависит от магии, а магия самым невероятным образом связана с поэзией. От соавтора эпической космооперы «Пространство» и участника межавторского проекта «Игра престолов».

ВОЙНА СРЕДИ ОСЕНИ.

Ота Мати, правитель города-государства Мати, потратил годы, пытаясь подготовить свой народ к радикальной перемене в судьбе. Он понимал, что андаты, эти сверхъестественные существа, обеспечивающие людям процветание и защиту, рано или поздно прекратят свое служение и больше не дадут себя подчинить. Но его усилий оказалось недостаточно, к тому же они запоздали. За морем, во враждебном Гальте, обрел власть и силу бесстрашный и безжалостный полководец, нашедший способ совершить немыслимое – изгнать андатов из мира.

РАСПЛАТА ЗА ВЕСНУ.

Прошло пятнадцать лет после опустошительной войны, которая по губила поэтов и заставила исчезнуть их могущественных рабов – андатов. Император Хайема пытается закрепить чудом достигнутый мир брачным союзом между своим сыном и дочерью высокопоставленного гальта. Но Маати, уцелевший поэт, в изгнании не смирился с итогом войны и, презрев традиции, решил обучить новых поэтов. Его цель – любой ценой сотворить андата и восстановить мир, каким тот был до катастрофы.

Заключительный роман тетралогии – впервые на русском!.

Daniel Abraham

AN AUTUMN WAR

Copyright © Daniel Abraham, 2008

THE PRICE OF SPRING

Copyright © Daniel Abraham, 2009

* * *

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

* * *

© С. В. Першина, перевод, 2011, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

## Война среди осени

> Посвящается Джиму и Алисон, без которых эта книга вряд ли увидела бы свет

### Пролог


Двадцать воинов ушли в пустыню. Назад возвращались только трое.

Заходящее солнце растягивало позади них тени, золотым румянцем пылало на щеках, било в глаза. Сил на разговоры не оставалось. Превозмогая усталость и боль, путники в молчании брели на запад. Там, на горизонте, мерцал крошечный огонек. Маяк пограничной башни Дальнего Гальта, стоявшей у самых пределов Империи, указывал им дорогу через пустоши, и каждый без лишних слов понимал, что они не остановятся, пока не достигнут ее ворот.

Тот, что был ниже всех ростом, поправил за спиной котомку. Серая рубаха военачальника на нем обвисла, будто изнеможение въелось в ткань. Ум проваливался в забытье, в полудрему. Кожаные ремни котомки до крови вгрызались в плечо. Тяжкая ноша погубила семнадцать человек из его отряда. Теперь ему оставалось нести бремя к подножию башни, которая медленно вырастала в лиловом вечернем небе. Он не мог думать ни о чем другом.

Один из его спутников споткнулся и рухнул на колени, прямо на источенные ветрами камни. Предводитель остановился. Он не хотел потерять еще одного. Только не сейчас, не в самом конце пути. И все же он боялся наклониться и помочь упавшему – знал, что вряд ли найдет в себе силы идти дальше.

Хрипя, человек поднялся на ноги. Командир кивнул и снова зашагал на запад.

По низкой выгоревшей траве прошелестел ветерок. Беспощадное солнце скрылось, небо погасло, неисчислимые звезды ледяными свечками зажглись в вышине. Ночь в этих местах приносила холод не менее смертоносный, чем полуденный зной.

Предводителю казалось, что башня не столько приближается, сколько растет, подобно тому, как поднимаются из земли всходы. Сначала она была не больше пальца, потом вытянулась до размеров ладони. Свет маяка, прежде ровный, теперь мигал. Стало видно, как пляшут языки пламени. Наконец командир смог различить рельеф на стене – гигантское изображение Великого Древа Гальтов. Он улыбнулся и почувствовал привкус крови: лопнула кожа на губе.

– Выживем, – прошептал один из воинов, будто не верил собственным словам.

Командир промолчал. Потом, спустя вечность, они услышали приказ остановиться, назвать имена и причину, которая привела их в эту дважды проклятую дыру на окраине мира.

Когда предводитель, в долгом пути отвыкший говорить, подал голос, тот оказался глухим и сиплым:

– Ступай к верховному стражу. Доложи, что вернулся Баласар Джайс.

* * *

Баласару Джайсу было одиннадцать, когда он впервые услышал слово «андат». Однажды воды реки, протекавшей через отцовские владения, стали зелеными, а потом окрасились алым. Вода поднялась на пятнадцать стоп. Баласар в ужасе наблюдал, как исчезают под ней знакомые поля, дома, дворы и улицы. Казалось, весь мир превратился в зловонный, мутный океан, на поверхности которого, насколько хватало глаз, виднелись только макушки деревьев и трупы – людей и домашней скотины.

Отец собрал семью и лучших работников на верхних этажах дома. Для всех места не хватало. Сначала Баласар умолял спасти лошадь, которую получил от отца в подарок. Когда же ему объяснили всю тяжесть положения, стал просить за лучшего друга, сына деревенского писаря, и снова получил отказ. И лошадям, и друзьям суждено было утонуть. Отец думал только о семье, о Баласаре, а остальным следовало самим позаботиться о спасении.

Даже через много лет воспоминания о тех шести днях причиняли боль, как незажившая рана. Мимо дома, точно белесые бревна, проплывали распухшие тела. В ноздри бил омерзительный запах разложения. Грязный поток шумел у подножия лестницы, мешая уснуть. В его журчании слышался шепот какого-то неведомого существа – огромного, жуткого. Баласар не забыл, как работники спрашивали, хватит ли припасов, можно ли пить воду, стало ли наводнение естественным следствием далеких ливней или же его вызвал андат, посланный Хайемом.

Что такое андат, Баласар тогда не знал, но ему казалось, что звучание этого слова вобрало в себя вонь гниющих тел, опустошение и разруху. Только позже, когда вода спала, мертвых похоронили, а деревню отстроили заново, он понял, насколько был прав.

Девять поколений взрастили детей с тех пор, как на востоке поднялись друг против друга Повелители Богов, рассказывал Баласару наставник. Гармония, основа мира, была разрушена, а ее предсмертные судороги изменили природу вещей. Война превратила в пустыни цветущие сады и плодородные поля. Даже в таких далеких краях, как Эдденси и Гальт, помнили о месяцах непроглядной тьмы, о погибших посевах и голоде, о том, как в небе танцевали зеленые сполохи, как с треском и грохотом разверзалась земля. Рассказывали, что в ту пору даже звезды изменили свой ход.

Однако беды со временем забывались или их искажала молва. Спустя столетия никто не знал точно, что же случилось в прошлом. Быть может, император обезумел и обратил силу своего бога-призрака – так звали андатов – против собственного народа, а значит, и против себя самого. Возможно, дело было в женщине, жене великого правителя, которую император взял вопреки ее воле. А может быть, она того хотела. Возможно, тысячи мелких интриг, козней и заговоров, которые всегда сопутствуют власти, сыграли свою обычную роль.

Мальчиком Баласар с упоением внимал рассказам об этих таинственных, славных и страшных временах. А когда наставник, помрачнев, сказал, что Повелители Богов оставили после себя два наследия – пустоши на границах Обара и Дальнего Гальта и города Хайема, чьи жители все еще владеют такими андатами, как Дуновение Холода, Бессемянный и Размягченный Камень, – намек был абсолютно понятен.

То, что случилось, может повториться в любой момент, без всякого предупреждения.

– Так вас это привело сюда? – промолвил верховный страж. – От ученической скамьи до башни – долгий путь.

Баласар улыбнулся и хлебнул горького каффе из простой оловянной кружки. Его комната была тесной, точно келья. За толстыми кирпичными стенами по-прежнему лютовал ветер. Он так и не утихал все три долгих, беспокойных дня, прошедших после возвращения из пустошей. Песчаные бури в молоко исцарапали стекла в оконцах. Раны заживали, ни одна не воспалилась, хотя Баласар был уверен, что на месте язв, натертых ремнем котомки, останутся шрамы.

– Я, вообще-то, мечтал о героических подвигах, – пошутил он.

Страж рассмеялся, но, вспомнив о погибших, посерьезнел. Баласар сменил тему:

– Давно служите тут? И кому перешли дорогу, что вас отправили в этот… милый уголок?

– Восемь лет. Уже целых восемь. Мне не понравилось, как начали вести дела в Актоне. Так я выразил свое недовольство.

– Уверен, в Актоне поняли, кого потеряли.

– Вряд ли. Но ведь я не для них старался.

Баласар хмыкнул:

– Казалось бы, мудрое решение. Однако восемь лет в такой глуши – странный выбор для умного человека.

Верховный страж пожал плечами.

– Не более странный, чем поход в пустоши, – ответил он и после паузы добавил: – Я слышал, там еще бродят андаты.

– Нет, – покачал головой Баласар. – Там другие беды. Последствия того, что они натворили. Есть места, где тебя убивает сам воздух, – один раз вдохнешь, и все в порядке, а при втором чувствуешь, будто что-то вползает в легкие. Есть места, где земля тонкая, как яичная скорлупа, а под ней бездонный провал. Есть живые твари. Те, которых создал андат, или же их отродья. Сами призраки всегда уходят вместе с хозяевами. Такова их природа.

Баласар взял оливку, съел мякоть и выплюнул косточку. В шуме ветра ему на миг почудились голоса. Голоса тех, чьей жизнью он пожертвовал. Эти люди верили ему. Пошли за ним, зная, куда он направляется. Коул и Юстин выжили. От Малыша Отта, Бэса, Маярсина, Ларана, Келлема и дюжины других остались только воспоминания и кости. Из-за него.

Баласар тряхнул головой, отгоняя эту мысль, и ветер снова стал просто ветром.

– Простите, генерал, но я не отважился бы на ваш подвиг даже за все золото мира, – признался страж.

– Так было нужно, – ответил Баласар, и по его тону стало ясно, что разговор окончен.

* * *

Добраться до побережья оказалось легче, чем они думали. Втроем путешествовать было быстрее, и если дорога из Лотона до башни заняла шестнадцать дней, то на обратный путь потребовалось всего десять. Мертвое однообразие восточных пустошей сменилось мягкими перекатами холмов. Жесткая, выжженная солнцем растительность уступила место голубовато-зеленой, точно холодный океан, траве, которая легкими волнами зыбилась под ветром. Вдоль обочин потянулись фермы. Мельницы качали широкими крыльями, ловя дыхание морских ветров. Дорога стала оживленнее, на ней появились и другие путники: мужчины, женщины, дети. С ними Баласар старался вести себя вежливо и даже дружелюбно. Если все пройдет, как он рассчитывает, здесь ему больше не бывать, но все же события могут снова сложиться иначе.

Когда Баласар вернулся из похода в Западные земли, были ожидания, что его карьера близится к славному концу. Он рассчитывал занять место в Совете или получить должность наставника в одной из военных школ. Осмелился даже мечтать о жизни в каком-нибудь уединенном поместье, подальше от желтого угольного дыма больших городов. Услышав, что инженер и любитель древностей из Дальнего Гальта составил карту, которая указывает дорогу к старым библиотекам, Баласар понял: покой – несбыточная мечта, награда для кого угодно, только не для него. Он прибыл сюда, взяв с собой самых лучших: преданных, сильных, умных. Он потерял их здесь. Не только тех, кто погиб, но, возможно, и тех, кто выжил.

В дороге Коул и Юстин молчали. На привалах оба держались почтительно и отчужденно. Ночевали под открытым небом: всем троим было ясно, что холод и голая земля лучше компаний, что собираются в трактирах или на постоялых дворах. Изредка то один, то другой пробовал завести разговор, пошутить или спеть, но эти попытки неизменно оканчивались провалом. В глазах у них застыла отрешенность. Такое же потерянное выражение Баласар замечал раньше у мальчишек, которые, пошатываясь, бродили среди смерти и хаоса по полю своей первой битвы. Коул и Юстин были опытными бойцами. Обоим доводилось грабить города, убивать взрослых мужчин и желторотых юнцов, насиловать женщин. И все же Баласару казалось, что они оставили в пустошах осколок невинности, от которого с каждым шагом уходили все дальше. Баласар не мог предвидеть, чем это обернется, и не хотел оскорблять их мужество лишними расспросами. Ему было достаточно просто знать.

В первый день осени они достигли Парриншела. В порту их ожидало полсотни кораблей: неповоротливые «купцы», перевозившие грузы через просторы южных морей, юркие рыбацкие челноки, сновавшие по гавани, богато украшенные круглые трехпарусники из Бакты, старые посудины Восточных островов. Конечно, порт не шел ни в какое сравнение с гаванями Киринтона, Ланнистона или Сарайкета, однако и этого было вполне достаточно. На любом судне нашлись бы три койки для путешественников, направлявшихся из Дальнего Гальта домой.

– В Актоне будем к концу зимы, – заметил Коул, сплевывая с причала в воду.

Баласар поправил котомку на плече.

– Пожалуй, так, – согласился он. – Если без остановок. Но можно и тут пожить до весны. Или сойти на Бакте.

– Как прикажете, генерал, – сказал Юстин.

– Тогда отправимся прямиком в Актон. Узнайте, какие корабли туда идут и когда отплывают. А мне нужно к начальнику гавани.

– Что-то случилось, генерал?

– Нет, – покачал головой Баласар.

Начальник гавани жил на берегу в длинном доме из красного кирпича. Над аркой широких, окованных бронзой дверей реяли стяги с изображением Великого Древа. Баласар представился секретарю, и тот проводил его в уединенную комнату, куда принесли прохладного вина и сушеных фиг. Баласар попросил перо и бумагу, чтобы написать доклад, и приказал не беспокоить его, пока к нему не придут. Оставшись один, вынул из котомки книги и разложил их на столе у окна, из которого открывался вид на гавань. Фолиантов было четыре: два в переплетах из толстой шершавой кожи, один без обложки и еще один в окладе из неизвестного металла, похожего на серебро и сталь одновременно. Баласар провел рукой по безмолвным томам и сел, размышляя о них и о нравственной дилемме, которую они собой представляли.

Ради этих книг он пожертвовал своими людьми. Конечно, путешествие к руинам Империи было куда опаснее, чем обратный путь в Гальт, и все же предстояло пересечь море, а в нем бушевали штормы, рыскали пираты, случались другие напасти. Если он хочет сохранить книги, лучше всего переписать их здесь, в Парриншеле. Тогда они не пойдут на дно вместе с Баласаром, если ему суждено погибнуть. Знание, скрытое в них, будет спасено.

И это наводило на мысль, что копии делать не стоит. Баласар открыл самую толстую из двух книг в кожаных переплетах. Страницы покрывала плавная вязь письма Старой Империи, а не упрощенный шрифт, которым в Хайеме пользовались для сделок с чужеземцами, такими как сам Баласар. Заметив символы, которые в детстве показывал ему наставник, он нахмурился.

В андате имеют место два вида невозможных качеств. Первые суть мысли, не поддающиеся уразумению, вторые не подлежат пленению по своей сути.

Перевод был грубым, но вполне сносным. Да, это те самые книги, которые он искал. Именно поэтому нужно понять, что опаснее: потерять их или сохранить? Баласар закрыл книгу и подпер голову руками. Он, конечно, знал, что сделает. Знал еще до того, как отправил Юстина и Коула искать корабль. И даже до того, как они прибыли в Дальний Гальт.

Он медлил, потому что осознавал свою гордыню. В истории было немало людей, считавших, что уж их-то чистую душу ни за что не погубят могущество и власть. Баласар не хотел попасть в их число, а что в итоге? Он завладел тайнами, которые могут изменить мир. Человек простой на его месте обратился бы за советом к мудрым или, по крайней мере, остерегался бы использовать эту силу. А Баласару уже казалось, что расставаться с книгами так же глупо, как и подвергать их опасности. Он не доверил бы котомку даже Юстину или Коулу, даже тем, кто отдал жизнь за его дело. Баласар прекрасно понимал, что это означает.

Он взял перо, чтобы начать доклад и в некоем роде исповедь.

* * *

Юстин сломался на третью неделю плавания.

Их окружал пустынный, бескрайний как небо водный простор. Корабль ушел далеко на юг. В этих широтах вода оставалась чистой, а воздух теплым, даже несмотря на то, что дни становились все короче. Птицы, провожавшие судно от Парриншела, исчезли. Из представителей животного мира остался один пес без лапы, которого моряки взяли с собой на счастье. Не было на борту и женщин. Только пропахшие потом матросы среди бескрайнего моря.

Скрип и стон снастей выводил Баласара из себя. Морские путешествия ему никогда не нравились. В сухопутных кампаниях удобства было не больше, но там он хотя бы каждый день останавливался на ночлег в новом селении, а дерево, под которым он спал, росло на склоне нового холма. Здесь, в окружении водной пустыни, ему казалось, что корабль стоит на месте.

Движение судна отмечал только пенный след за бортом, единственное доказательство того, что плавание когда-нибудь закончится. Баласар часто сидел на корме, утешаясь видом этой белой дорожки. Время от времени он брался за перочинный нож, вырезал фигурки из брусков воска. Его ум притупился от безделья и скуки, мысли блуждали где-то далеко.

То, что Юстин и Коул не справятся с этим гнетом, не должно было стать неожиданностью. И все же Баласар не догадался, в чем дело, когда однажды ночью к нему прибежал перепуганный матрос. Тараща глаза, моряк затараторил, что Юстин сидит в каюте с ножом наголо и угрожает убить не то себя, не то несчастную собаку. В обычной ситуации его бы отлупили палками до беспамятства и выкинули за борт, но поскольку Юстин оплатил путешествие, команда решила обратиться к старшему, чтобы тот сам уладил дело. Баласар отложил в сторону незаконченную восковую рыбку, сунул нож за пояс и кивнул, как будто речь шла о чем-то совершенно обычном.

Все оказалось не так страшно, как он думал. Юстин сидел на лавке. В одной руке у него был конец веревочной петли, накинутой на шею собаки, в другой – походный кинжал. Вокруг в напряженном молчании замер десяток матросов, вооруженных дубинами и ножами. Не обращая на них внимания, Баласар взял низкую табуретку, поставил ее точно напротив Юстина и сел.

– Генерал, – произнес тот.

Голос был тихий, безжизненный, как у смертельно раненого.

– Мне сказали, ты с псом чего-то не поделил.

– Он съел мой суп.

Один из матросов многозначительно кашлянул. Юстин прищурился и стрельнул глазами на звук. Баласар поспешил продолжить:

– Коул на днях стащил у тебя полбутылки вина. Ты же не стал его убивать.

– Пес не крал мой суп, генерал. Я ему отдал.

– Отдал?

– Так точно.

В каюте было тесно и душно, как в гробу. Баласар подумал, что соображал бы гораздо лучше, если бы вокруг не толпилось столько людей, если бы воздух не был таким спертым от их дыхания. Он закусил губу, стараясь подобрать подходящие слова, чтобы разрядить обстановку и урезонить обезумевшего Юстина. В конце концов помогло молчание.

– На что ему такая жизнь, генерал? – промолвил тот. – Он калека, тварь несчастная. Нехорошо, что пес так мается. Пусть умрет достойно. Хотя бы достоинство должно быть, если уж ничего больше не осталось.

Собака заскулила и потянулась к Юстину. Баласар видел в ее глазах страдание, но не страх. Животное чувствовало в голосе Юстина боль, которую не замечали матросы. Все вокруг были на взводе, готовы ринуться в драку. Все, кроме Юстина. Он не сжимал в руке нож, просто держал. Его мышцы окаменели, но это было совсем не то напряжение, которое сковывает тела в горячем бешенстве боя. Он скорее оцепенел, как мальчишка в ожидании оплеухи или смертник при виде виселицы.

– Оставьте нас. Выйдите все, – приказал Баласар.

– Пускай Треножника отпустит! – отозвался один из матросов.

Баласар посмотрел Юстину в глаза и с удивлением осознал, что сделал это впервые с тех пор, как они выбрались из пустошей. Наверное, стыдился того, что мог увидеть в этих глазах. Возможно, стыд и стал причиной того, что происходило сейчас. Он был в ответе за Юстина, а значит, и за страдания, которые тот испытывал. Делать вид, что ничего не замечаешь, – слабость и глупость, а за слабость и глупость всегда приходится платить.

– Отпусти собаку. Она тут ни при чем, и матросы тоже, – попросил Баласар. – Давай поговорим. Если потом захочешь умереть, я тебе помогу.

Юстин вгляделся ему в глаза, как будто хотел проверить, нет ли подвоха, сможет ли Баласар действительно его убить. Когда Юстин прочел ответ, его широкие плечи поникли. Он выпустил из рук веревку, и пес растерянно закружился по комнате.

– Забирайте его и уходите, – сказал Баласар, не глядя на матросов.

Они попятились и один за другим покинули каюту, не сводя глаз с Юстина и кинжала в его руке. Баласар подождал, пока за ними не закроется низкая дверь. Корабль скрипел, с палубы доносились голоса. Масляный светильник покачивался на цепи. Теперь Баласар молчал намеренно. Он ждал. Юстин вопросительно посмотрел на него, потом невидяще уставился куда-то в пространство – и вдруг тихо заплакал. Баласар придвинулся и положил руку ему на плечо.

– Они приходят ко мне, командир.

– Знаю.

– Я ведь тысячу раз видел, как люди гибнут, по-всякому бывало, но… то на войне, в бою.

– Это разные вещи, – сказал Баласар. – Ты поэтому хотел, чтобы тебя за борт вышвырнули?

Юстин медленно поворачивал кинжал, разглядывая отблески лампы на лезвии. Слезы еще катились по щекам, лицо помертвело и осунулось. Баласар попытался представить, кого из погибших Юстин видит сейчас, кто из них стоит рядом, и почувствовал на себе застывшие взгляды. Они все в каюте, столпились, как до этого – матросы.

– Думаете, они погибли с честью? – выдохнул Юстин.

– Не знаю, что такое честь, – отозвался Баласар. – Мы сделали то, что было необходимо. Нам выпало сыграть эту роль. Мы все за нее дорого заплатили. И я, и ты, и Коул. Но дело не закончено, поэтому придется потерпеть еще немного.

– Необходимо, генерал? А по-моему, никакой нужды не было. Ну, захватим больше пленников, разграбим еще несколько городов. Да, знаю, в мире нет их богаче. Всего один город Хайема принесет в казну Верховного Совета больше денег, чем мы выручим за целый сезон в Западных землях. Но сколько золота нужно, чтобы выкупить Малыша Отта из ада? И почему я не могу пойти за ним сам?

– Дело не в золоте. У меня достаточно денег, чтобы припеваючи дожить до глубокой старости. Золото – просто средство, мое средство, чтобы заставить людей делать, что нужно.

– И честь – тоже средство?

– И слава. Все это средства. Мы с тобой мужчины, Юстин. Нам незачем врать друг другу.

Ему наконец удалось привлечь внимание Юстина. В глазах у того была растерянность – растерянность и боль, – но призраки его оставили.

– Тогда зачем, командир? Зачем нам все это?

Баласар подался назад. Он еще никогда не говорил об этом вслух, не объяснял никому свои мотивы. Все та же гордость. Он одержим ею. Именно гордость заставила его взвалить себе на плечи это задание, долг перед миром, исполнить который ни у кого не хватило бы духа.

– Империя пала. И не бог так судил – ее разрушили люди. Те самые, которые держат на привязи карманных божков. Такие люди еще остались. Они живут в каждом городе Хайема, и там на них смотрят как на тягловых лошадей, пользуются их силой, чтобы питать свое тщеславие и могущество. Если захочется, они натравят андатов на нас. Навеки укроют снегом наши поля, затопят земли, сделают все, на что воображения хватит. Могут повернуть против нас даже мир – так же просто, как мы управляемся с кинжалом. И знаешь, почему они до сих пор так не поступили?

Юстин заморгал, обескураженный злобой в голосе Баласара.

– Нет, командир.

– Потому что им это в голову не пришло. Вот и вся причина. А еще они могут наброситься друг на друга. И тогда в пустоши превратится все, что угодно: Актон, Киринтон, Марш. Любой город или селение. Нам просто повезло, что этого еще не случилось. Но рано или поздно кого-то из них обязательно одолеет безумие или гордыня. И тогда нам не позавидуешь, как муравьям на поле брани, которых кони втаптывают в грязь. Вот почему я говорю о необходимости. Мы с тобой должны позаботиться, чтобы этого не произошло.

От собственных слов у него закипела в жилах кровь. Стыд и неуверенность испарились. Баласар по-волчьи осклабился. Если его ведет гордость, пусть будет так. Без гордости никто не преуспел бы в такой службе.

– Когда я доведу дело до конца, хайемские боги-призраки станут всего лишь страшилками для непослушных детей. Вот ради чего погиб Малыш Отт. Не ради денег, завоеваний или славы. Я спасаю мир. Ну, что выбираешь? На дно – или мне помогать?

### 1


Дождь лил неделю подряд. Над городом, протянувшись от восточного до западного хребта, повис мокрый полог унылых туч. По утрам стоял туман, днем его сменяла промозглая сырость. Снег почти везде растаял, земля превратилась в грязную жижу. Она как нельзя лучше подходила для посевов яровой пшеницы и гороха, однако на этом ее преимущества и заканчивались. Теперь путешествовать еще труднее, чем зимой, в самый страшный мороз.

И все-таки в Мати прибыли гости.

– Осмелюсь заметить, что эти так называемые учения – большая ошибка, – сказал посланник. Его жесты по-прежнему свидетельствовали о глубочайшем почтении, хотя разговор давно вышел за рамки приличий. – Уверен, вы преследуете благую цель, однако позиция дая-кво…

– Если дай-кво хочет управлять Мати, пусть едет сюда, – отрезал хай. – Поселится в соседней комнате, оттуда будет удобно дергать за ниточки на моих руках. Мы поставим для него кровать.

Посланник вытаращил глаза. Он был еще молод, не научился владеть собой так, чтобы чувства не отражались на лице. Ота, хай Мати, махнул рукой и вздохнул. Он знал, что зашел слишком далеко. Еще чуть-чуть, и они сорвутся на крик, выясняя, кто именно прочит себя в основатели Третьей Империи. На самом же деле все эти четырнадцать лет он правил Мати лишь по необходимости. План возглавить союз городов Хайема привлекал его ровно так же, как возможность содрать кожу острым камнем.

Это была встреча с глазу на глаз. Маленькую комнату, обшитую резными панелями из черного дерева, освещали свечи с пряным ароматом земли и ванили. Она находилась вдали от коридоров и открытых садов, где утхайемцы или слуги могли случайно подслушать беседующих. Дело было не из тех, которые хай мог обсуждать на балу или за ужином. Чтобы успокоиться, Ота шагнул к окну и распахнул ставни. Перед ним раскинулся город. Небо пронзали величественные каменные башни, за ними на юге расстилалась долина, покрытая нежной зеленью весенних всходов. Ота взял себя в руки.

– Не хотел вас обидеть, – извинился он. – Понимаю, дай-кво не собирается диктовать свою волю ни мне, ни другим хаям. Я благодарен вам за совет, но ополчение не представляет собой никакой угрозы. Две-три сотни человек – это совсем не войско. Подготовлены они в два раза хуже, чем гарнизон в какой-нибудь западной крепости. Вряд ли такой отряд завоюет мир.

– Мы заботимся о сохранении порядка и мира между всеми городами Хайема, – ответил посланник. – Если один хай проявит интерес к военному делу, это не понравится остальным.

– Если я дам горстке людей ножи и покажу им, где рукоять, это не назовут подготовкой к войне.

– За последнюю сотню лет ни один правитель не сделал даже такой малости. К тому же, напоминаю, вы до сих пор так и не заключили союза с… с кем бы то ни было.

«Начинается», – подумал Ота.

– Спасибо, у меня уже есть жена, – сказал он спокойно.

Однако посланник явно исчерпал запасы терпения. Услышав, что он встал, Ота обернулся. Молодой поэт скрестил руки на груди, спрятав их в рукава мантии, и побагровел.

– Будь вы лавочником, такая верность супруге вызывала бы только восхищение. Но коль скоро хай Мати отвергает каждую женщину, которую ему предлагают в жены, тут уже попахивает оскорблением. Наверняка я не первый, кто вам об этом говорит. Заняв трон, вы отдалились от хайема, от знатнейших домов утхайема, от торговых Домов. От всех и каждого.

Оте было что возразить: он заключал договоры и торговые соглашения, принимал в дар слуг и рабов, делал все, чтобы связать себя и Мати с другими городами Хайема. Однако это не убедило бы ни посланника, ни его господина, дая-кво. Они хотели крови – крови Оты в жилах ребенка мужского пола, сына жены, присланной с юга, востока или запада. Они хотели, чтобы хай Ялакета, Патая или Тан-Садара мог надеяться, что его внук сядет на черный трон Мати, когда Ота умрет. Его жена Киян уже не в том возрасте, чтобы родить еще одного ребенка, но ведь существуют женщины помоложе. Чтобы у хая было всего двое детей, да еще от одной жены, и какой жены – хозяйки трактира из Удуна… Нет, даю-кво нужны сыновья, наследники, рожденные в браке с женщинами, воплощающими собой мудрые политические союзы. Дай-кво и посланник защищают традицию, которая пережила две Империи и девять поколений хайятских придворных. Отчаяние накрыло Оту, словно тяжелый зимний плащ.

Спорить не имело смысла. Он прекрасно знал, почему сделал тот или иной выбор, но эти причины легче было бы объяснить шахтерской собаке, чем гордому юнцу, который провел несколько недель в пути ради привилегии отчитать его. Вздохнув, Ота повернулся к посланнику и выразил свои извинения самой формальной из всех возможных поз.

– Я отвлек вас от главной цели вашего визита, Атай-тя. Простите, это не входило в мои намерения. Так что же угодно даю-кво?

Посланник сжал губы так, что они побелели. Ответ был известен обоим, но из-за притворства Оты приходилось начинать все сначала. Второй раз коснуться постельных предпочтений хая будет никак нельзя, а значит, Оте не надо будет оправдываться. Воистину, этикет – жестокая игра.

– Дай-кво хотел бы знать, с какой целью вы собрали отряд ополчения.

– Я намерен отправить его в Западные земли, чтобы заключить соглашения с любыми военными силами, которые там находятся, и делаю это в интересах всех городов Хайема. Я с удовольствием изложу мою точку зрения. В письме.

Ота улыбнулся. Молодой поэт растерянно заморгал. Правда, оскорбление было далеко не самое страшное. Наконец он воздел руки в жесте благодарности.

– Хочу добавить лишь одно, высочайший. Если вы будете ущемлять интересы хайема, дай-кво отзовет Семая и его андата. Если вы поднимете на хайем оружие, мы разрешим применить силу поэтов против вас и вашего города.

– Хорошо, – сказал Ота. – Я все это понял, как только узнал о вашем приезде. Я не собираюсь действовать в ущерб хайему. Так или иначе, благодарю за потраченное время, Атай-тя. Утром вам передадут мое письмо.

Когда посланник удалился, хай сел в кресло и сжал руками виски. Во дворце стояла тишина. Ота выждал пятьдесят вздохов, поднялся, запер входную дверь и обратился к пустой комнате:

– Ну что?

В углу открылась панель. За ней оказалась крошечная потайная комната. Для тех, кто хочет подслушать разговор, ничего лучше и придумать нельзя. Внутри стояло кресло. Сидящий в нем чувствовал себя прекрасно, но выглядел неуместно. Неуместно, потому что в кресле, достойном главы торгового Дома или вельможи, он был похож на садовника: загар, заляпанные штаны и куртка из грубой кожи странно смотрелись на фоне обивки из вишневого бархата и серебряных заклепок. А не смущало его это потому, что он всегда смотрел на вещи просто. Синдзя встал и закрыл за собой панель.

– Славный малый, – заметил он. – Правда, я бы с ним в бой не пошел. Очень уж самоуверенный.

– Надеюсь, боя и не случится.

– Что-то ты подозрительно миролюбив. А ведь убедил всех, что не ровен час войну развяжешь.

Ота беззвучно рассмеялся:

– По-моему, отправить даю-кво голову его посланника – не лучший способ доказать мирные намерения.

– Что верно, то верно, – кивнул Синдзя, наливая себе вина. – И все-таки ты учишь ребят сражаться. Нелегко проповедовать мир и при этом платить людям, чтобы они искали способы, как лучше выпустить врагу кишки.

– Знаю, – произнес Ота сумрачным, как дождливая ночь, голосом. – Боги! Всевластный правитель – и никакого выбора, представляешь?

Он пригубил вино. Пряное, терпкое, темное, как омут, оно пахло уходящим летом. Ота почувствовал, что стареет. Он отдал Мати четырнадцать лет. Был слугой, управляющим, властителем, полубогом, мишенью для злословия и сплетен. В основном он хорошо справлялся со своей ролью, но иногда случалось что-то вроде сегодняшней встречи, и тогда опускались руки.

– Оставь эту затею, – предложил Синдзя. – У города и так достаточно доходов.

– Деньги тут ни при чем.

– Для чего же ты собрал отряд? Надеюсь, не для того, чтобы напасть на Сетани?

Ота хмыкнул:

– Нам нужно готовиться.

– К чему?

– Поэтам все тяжелее пленять новых андатов. Каждый раз, когда они упускают андата, его становится труднее вернуть. Это не может продолжаться вечно. Наступит время, когда поэты ничего не смогут поделать, и тогда нам придется рассчитывать на свои силы.

– Значит, ты собираешь ополчение, чтобы когда-нибудь, через много лет, когда будущий дай-кво, который еще не родился, потеряет власть, добытую его предшественниками…

– В городах окажутся хорошо обученные войска, которые смогут их защитить.

Синдзя почесал живот и кивнул.

– Скажешь, я не прав? – спросил Ота.

– Да, не прав. Ты же видел, как пострадал Сарайкет, когда исчез Бессемянный. Ты понимаешь, насколько честолюбивы гальты. Они уже не раз вмешивались в дела Хайема.

– И что с того? – огрызнулся Ота, не сумев сдержать внезапную злобу. Даже сейчас, много лет спустя, он живо помнил о том, что произошло в Сарайкете. – Тебя там не было, Синдзя-тя. Ты не знаешь, как тяжело нам пришлось. А я знаю. И если опыт позволяет мне видеть лучше, чем даю-кво или хайему…

– Если все время вдаль глядеть, спотыкаться начнешь, – невозмутимо промолвил Синдзя. – Ты не в ответе за целый мир.

«Но в ответе за Сарайкет», – подумал Ота.

Он никогда не рассказывал Синдзе о той роли, которую сыграл в судьбе города. Никогда не признавался, что убил беспомощного человека, пощадил врага и спас друга. Тревога, неуверенность, горечь тех дней до сих пор жили в нем, но раскаяния он так и не почувствовал.

– Ты молодец, что заботишься о будущем, – нарушил молчание Синдзя. – Однако ничего не добьешься, если напакостишь даю-кво. Настраивать его против нас – какой смысл?

– А ты бы как поступил? Что сделал бы на моем месте?

– Нагрузил бы золотом повозку, запряг самых резвых коней и смылся куда-нибудь на Бакту. Жил бы себе в хижине у моря. Правда, с меня и спрос другой. – Синдзя допил вино и поставил чашу на стол; фарфор тихонько звякнул по лакированному дереву. – А вот что тебе надо сделать, так это послать нас на запад.

– Но люди еще не готовы…

– Почти готовы. Им практики не хватает. Без нее они продержатся против настоящего войска не дольше, чем девчонки-танцовщицы. И если уж на то пошло, танцовщицам задержать врага будет гораздо проще.

Ота невесело усмехнулся. Синдзя подался вперед, уверенно глядя ему в глаза.

– Мы отправимся в Западные земли как наемники. Скажешь даю-кво, что просто хочешь подзаработать, раз уж мы все равно покидаем родину. Это весомый довод. Парни опыта наберутся, а я переговорю с другими наемниками. Если повезет, заключу союз с кем-нибудь из стражей. Может быть, ты даже положишь начало новой военной традиции. Кроме того, когда вооружаешь людей, учишь их драться, а потом не даешь им разрядки, это может плохо кончиться.

Ота заметил, что Синдзя помрачнел.

– Опять что-то натворили?

– Я высек виновных и возместил убытки. Если даю-кво не нравится, что ты собрал ополчение, то добрые жители Мати уже сыты им по горло. Мы ребятам платим за то, что они играют в солдатики, а город их кормит и одевает за счет налогов.

Ота изобразил простую позу, признавая правоту Синдзи.

– Куда ты поведешь их?

– Прошлой осенью Аннастер и Ноттинг чуть не сцепились. Что-то там было такое, несерьезное. Кажется, у стража Аннастера сын погиб на охоте. Это далеко на юге, но ведь отряд у нас небольшой, поэтому дойдем быстрее. Да и дороги в этом году раньше от снега очистились. А если с этим не получится, по пути хватает крепостей, которым нужна охрана.

– Когда сможете выйти?

– Мне хватит два дня, чтобы подготовить людей, если ты пошлешь провизию за нами. А придется мне самому заниматься припасами, тогда через неделю.

С годами виски Синдзи побелели, но понять, что у него на уме, было все так же непросто.

– Так скоро? – удивился Ота.

– Я уже начал готовиться, – пояснил Синдзя и пожал плечами, заметив реакцию хая. – Мне казалось, все к этому идет.

– Хорошо. Даю тебе два дня.

Синдзя улыбнулся, встал, небрежно изобразил повиновение приказу и направился к выходу. Он уже открывал дверь, когда Ота снова обратился к нему:

– Береги себя. Киян меня не поймет, если окажется, что я послал тебя на смерть.

Синдзя обернулся. То, что было между ним и Киян – первой и единственной женой хая Мати и командиром его личной охраны, – кончилось десять лет назад на заснеженном поле. Тогда Синдзя поступил, как она просила. Со временем Ота понял, что почти не чувствует ни гнева, ни боли, которую причинило ему предательство. Ярость угасла, осталась только неловкость. То, что он и Синдзя любили одну женщину, не нуждалось в объяснениях. Оба старались избегать этой щекотливой темы.

– Я постараюсь, Ота-тя. И ты сделай то же самое.

Синдзя вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ота сделал глоток из чаши. Меньше чем через дюжину вздохов кто-то чуть слышно царапнул по двери. Ота встал, расправил одежды и приготовился принять очередного посетителя, разыграть еще одну сцену в бесконечном шутовском действе. Почувствовал укол зависти, подумав, что Синдзя и его люди скоро отправятся в путь, месить ногами грязь и слякоть. Дорога манит лишь того, кто сидит в тепле у камина, успокоил себя Ота. Он сделал серьезное лицо, расправил плечи, стараясь держаться с подобающей суровой грацией, и разрешил слуге войти.

Предстояло обсудить с домом Дайкани устройство новой шахты на юге. Господин вестей сообщал, что Мика Радаани просит аудиенции по поводу возобновления работы летней ярмарки в Амнат-Тане. Еще нужно было написать письмо даю-кво, а потом на восходе Луны посетить церемонию в храме, где требовалось его присутствие, и так далее весь день до глубокой ночи. Ота терпеливо слушал список дел и обязанностей, стараясь не думать о том, что допустил промах, отослав отряд из города.

* * *

Эя откусила кусок миндальной лепешки и вытерла измазанные медом губы тыльной стороной кисти. Маати в который раз удивился, как она выросла. Совсем недавно была крохой всего лишь ему по колено, и вот, пожалуйста, стала нескладной, худющей, как жердь, а ростом догнала мать. Даже начала носить украшения – серебряное с золотом ожерелье, усыпанные драгоценными камнями наплечные браслеты из тонкого, словно кружево, серебра, кольца чуть ли не на каждом пальце. Она еще оставалась девочкой, которая балуется, примеряя мамины вещи, но и это вскоре должно было закончиться.

– А этот как умер? – спросила Эя.

– Я не говорил, что он умер.

Эя скривила рот и прищурила темные глаза.

– Про живых ты не рассказываешь, дядя Маати. Тебе про мертвых нравится.

Маати рассмеялся. Упрек был справедливым, а негодование девочки – таким же забавным, как и ее любопытство. С тех самых пор, как Эя научилась читать, она просиживала в библиотеке дни напролет, совала нос в то одну, то в другую книгу, пыталась понять написанное и досадливо морщилась. Теперь, когда ей исполнилось четырнадцать, пришло время заняться тонкостями придворной жизни. Эя единственная дочь хая, а значит, ее замужество принесет Мати немалую выгоду. Эта девочка – самая большая драгоценность города, и, к несчастью для родителей и себя самой, она слишком умна, чтобы не понимать этого. После стольких часов, проведенных за книгами, послушания от Эи ждать не приходилось, однако ее бунтарство никогда не обращалось против Маати, а потому не слишком его беспокоило. Правду говоря, он находил это своеволие очаровательным.

– Что ж, – сказал он, поудобнее устраивая свои телеса в глубоком библиотечном кресле, обитом шелком, – ты права, пленение не удалось. Беднягу постигла страшная участь. Он вопил несколько часов кряду. Ну, понятное дело, замолчал, когда умер. Потом выяснилось, что у него в крови было полно стеклянных осколков.

– Его что, вскрыли?

– Конечно.

– Гадость какая, – скривилась она. Помолчав, спросила: – А если в Мати кто-нибудь умрет во время пленения, мне можно будет посмотреть?

– Мы не будем пленять андатов, Эя-кя. Одним лишь поэтам, которые много лет учились у дая-кво, разрешают сделать попытку, и то под строгим надзором. Удерживать андата – опасное дело, и не только если потерпишь неудачу.

– Надо, чтобы девушки тоже могли их вызывать. Я хочу поехать в школу и стать поэтом.

– Но тогда ты навсегда покинешь отца. Если дай-кво тебя не выберет, ты примешь клеймо и отправишься куда глаза глядят. Сама будешь зарабатывать на хлеб. Никто тебе не поможет.

– Неправда. Отец ушел из школы, но у него нет клейма. И я бы тоже отказалась от клейма. Просто вернулась бы сюда и зажила одна, как ты.

– А разве тебе не пришлось бы сражаться с Данатом?

– Нет. – Эя изобразила позу наставника, который хочет поправить ученика. – Девушке нельзя править городом, поэтому Данату незачем со мной драться.

– Но если у тебя женщины могут пойти в поэты, почему им не становиться хаями?

– Потому что какой дурак захочет быть хаем? – спросила она и утянула еще лепешку с подноса, стоявшего на столе между ними.

Их окружали бесконечные залы, полные свитков, редких фолиантов, старинных рукописей, и все это было вверено заботам Маати. Вокруг пахло старой кожей, пылью, пряными травами, которые он развешивал повсюду, чтобы отпугивать мышей и насекомых. Раньше за книгами следил Баараф, старший библиотекарь. Здесь, в северной глуши, Баараф был его единственным другом. Часто, придя в библиотеку под утро или засидевшись допоздна над отрывком древнего текста или непонятной строкой, Маати оглядывался по сторонам, недоумевая, куда мог запропаститься этот надоедливый, толстый, шумный, мелочный коротышка. Потом он вспоминал, что случилось.

В тот год лихорадка унесла десятки жизней. Зима всегда меняла облик Мати. Холода загоняли жителей глубоко в подземные тоннели и залы, скрытые под городом. Месяцами люди жили во тьме, при свете факелов. К середине зимы воздух подземелий становился густым, удушливым. Во мраке и тесноте быстро расползались болезни. Как и многие другие, Баараф подхватил заразу и умер. Сейчас от него остались только память и прах, а Маати стал хранителем библиотеки. На эту должность его назначил старинный друг и враг, Ота Мати. Хай Мати, муж Киян, отец этой почти-что-женщины по имени Эя, с которой Маати делил свои миндальные лепешки, отец ее брата, которого звали Данат. И возможно, отец еще одного ребенка.

– Маати-кя? Что с тобой?

– Я вспомнил про твоего брата.

– Ему лучше. Кашель почти прошел. Вот все твердят, что у него слабые легкие, но ведь я была такая же хилая в детстве, а сейчас не болею.

– Просто люди любят сплетничать, – успокоил ее Маати. – От скуки, наверное.

– А что было бы, если бы Данат умер?

– Твоему отцу пришлось бы жениться снова, теперь уже на молодой женщине, которая родила бы ему еще одного сына. Или несколько, если получится. Отчасти поэтому знать и волнуется за Даната. Если он умрет, а других сыновей у хая не будет, в городе наступят трудные времена. Самые могущественные дома начнут борьбу за трон. Погибнут люди.

– Ну, Данат же не умрет, – сказала Эя. – Значит, бояться нечего. А ты его знал?

– Кого?

– Моего настоящего дядю, в честь которого назвали нашего Даната.

– Нет, – покачал головой Маати. – Совсем не знал. Я всего лишь раз его видел.

– Он тебе понравился?

Маати постарался вспомнить, как это было. Столько лет прошло с тех пор… Его вызвал дай-кво. Старый дай-кво, Тахи. Нового Маати никогда не встречал. Тахи-кво представил его хайским сыновьям и дал одно задание. Кончилось все тем, что Ота взошел на трон, а Маати остался жить при дворе. Сейчас кажется, что это было в другой жизни.

– Не то чтобы он какое-то особое впечатление произвел, – ответил Маати. – Для меня он был просто человек, один из многих.

Эя нетерпеливо вздохнула:

– Расскажи еще про поэтов.

– Ладно, слушай. Во времена Первой Империи, когда никто еще не понял, как тяжело вернуть упущенного андата, жил один поэт. Он попытался заново пленить Мягкость с помощью того же стиха. Конечно же, у него ничего не вышло.

– Новое пленение должно отличаться от старого, – уточнила Эя.

– Но он-то этого не знал.

– И что с ним стало?

– У него срослись все суставы. Он не умер, просто превратился в статую. Совсем не мог двигаться.

– А как он ел?

– Он не мог есть. Его пытались поить водой через ноздри, и он захлебнулся. Когда тело вскрыли, оказалось, что все кости спаяны. Они стали единым целым, как будто суставов никогда и не было.

– Гадость, – поморщилась Эя.

Она это часто повторяла. Маати улыбнулся во весь рот.

Еще пол-ладони он рассказывал ей о неудачных пленениях, о том, какой ценой расплачивались поэты прошлого за то, что отважились на величайшую в мире уловку и потерпели поражение. Эя слушала и уверенно выносила собственный приговор. Уничтожив последние лепешки, они позвали служанку, чтобы та убрала посуду.

Когда Эя ушла, между кромкой низких туч и горными пиками на западе показалось солнце. Ослепительное золото на долгое мгновение затопило город, а затем улицы медленно погрузились в сумерки. Оставшись один, Маати постарался уверить себя, что ему темно потому, что еще недавно светило солнце, а вовсе не потому, что его покинул маленький друг.

Он до сих пор помнил, как в первый раз увидел Эю у матери на руках – удивительную, крошечную, беспомощную. Сам он в то время попал в большую немилость у дая-кво и был сослан в Мати за излишнее увлечение придворными интригами. Поэты служили хайему, оставаясь подданными дая-кво, а тот никогда не принимал участия в драмах братоубийства, которые век за веком разыгрывались в семьях правителей. Хаи поддерживали дая-кво и его селение, посылали лишних сыновей в школу, где они могли удостоиться бурой мантии, и правили городами, чьи названия принимали вместо имени. Хай Мати, хай Ялакета, хай Тан-Садара. Все они были другими людьми, пока их отцы оставались в живых и еще находили силы, чтобы удерживать власть. Всем им пришлось убить своих братьев в борьбе за престол. Всем, кроме Оты.

Оты, единственного исключения.

Кто-то царапнул по двери. Пыхтя, Маати поднялся из кресла и пошел открывать. Уже почти стемнело. В сумраке брызгами рассыпались пылающие точки факелов. До Маати донеслись музыка и смех: в одной из беседок неподалеку от библиотеки пировали молодые утхайемцы. Они радовались приходу весны, и дождь, холод или тоска им были нипочем. Сначала на пороге появились две знакомые фигуры. Семай, поэт Мати, держал в каждой руке бутылку вина. За спиной у него возвышался могучий, нечеловечески спокойный андат, Размягченный Камень. Его широкий подбородок поднялся и опустился в приветственном кивке. Третьего гостя Маати не знал, но ожидал увидеть. Это был стройный молодой мужчина в такой же коричневой мантии, как у Семая и Маати. Атай Вауудун, посланник дая-кво.

– Никогда не встречал такой самонадеянности, – сказал он Семаю, продолжая разговор. – У него нет союзников, только один сын, и при этом он без колебаний отделяется от остальных городов Хайема. По-моему, он гордится тем, что попирает традицию.

– Наш гость встречался с правителем, – обвалом пророкотал андат. – Похоже, они друг другу не понравились.

– Атай-кво, – Семай неловко повел бутылкой, – это Маати Ваупатай. Маати-кво, познакомьтесь с нашим новым другом.

Атай изобразил позу приветствия. Маати ответил позой радушного приглашения, менее формальной, чем у молодого поэта.

– Кво? – удивился Атай. – Не знал, что вы были учителем Семая-тя.

– Он так говорит из уважения к моим сединам, – ответил Маати. – Входите. На улице холодно.

Маати повел их по коридорам и комнатам библиотеки. По дороге, как того требовала учтивость, они вели простую беседу: дай-кво в добром здравии, нескольким талантливым ученикам пожалованы черные одежды, в следующем году собираются пленить нового андата. Маати играл положенную роль. Размягченный Камень молчал, рассматривая толстые каменные стены с легким, отстраненным интересом. В комнате, которую Маати приготовил для встречи, не было окон. Внутри стоял полумрак; за железными дверцами камина жарко пылал огонь. На широком низком столе лежали книги и свитки. Маати взял лучину, открыл дверцы камина и подержал ее над пламенем, а затем прошелся по комнате, зажигая светильники и свечи. Ровное теплое сияние разлилось вокруг. Посланник и Семай придвинули кресла поближе к очагу, а Маати опустился на скамью.

– Это мой личный кабинет, – сказал он. – Мне обещали, что здесь подслушать нас будет непросто.

Посланник принял позу согласия, однако с подозрением покосился на андата.

– Я ничего не скажу, – пообещал Размягченный Камень и осклабился, обнажив неестественно ровные, белые, как мрамор, зубы. – Даю слово.

– Наш друг пока что повинуется мне, – вставил Семай. – А если я потеряю власть над ним, то у нас будут неприятности похуже, чем разглашение сегодняшнего разговора.

Это немного успокоило посланника. Маати подумалось, что у молодого поэта чересчур маленькая голова. А может, все дело в неприязни, которую он уже испытывает к Атаю.

– Семай рассказал мне о ваших планах, – сказал тот, сложив руки на коленях. – Вы изучаете последствия неудачных пленений, верно?

– Все немного сложнее, – ответил Маати. – Меня, скорее, интересует соответствие формы пленения форме расплаты. Что именно в работе поэта приводит к такому результату, когда в его жилах пересыхает кровь или, скажем, в легких заводятся черви.

– Для начала неплохо бы задуматься, стоит ли нас вызывать, – посоветовал Размягченный Камень. – При таких-то опасностях.

Маати не обратил на его слова никакого внимания.

– Мне кажется, если мы как следует изучим ошибки прошлого, то сможем определить, ждет ли поэта успех или же пленение обречено на провал. На эту мысль меня натолкнул труд Хешая Антабури. Он описывает пленение Исторгающего Зерно Грядущего Поколения. Как вы знаете, Хешай удерживал Бессемянного много лет. У него было достаточно времени, чтобы изучить результат, а значит, он мог лучше понять недостатки первоначального текста. Вот, взгляните…

Маати, кряхтя, поднялся и выудил из кипы бумаг книгу в кожаном переплете. За долгие годы обложка стала похожа на тряпку, страницы пожелтели, запачкались. Посланник взял книгу, склонился к свече и погрузился в чтение.

– Но ведь почти ничего нового тут нет, – заметил он, перелистывая страницы. – Это нельзя использовать второй раз.

– Конечно нельзя, – согласился Маати. – Однако Хешай попытался исследовать форму пленения, надеясь, что в будущем поэты смогут учиться на его ошибках. Хешай-кво был одним из моих первых наставников.

– Это его убили в Сарайкете? – спросил Атай, не отрываясь от книги.

– Да, – сказал Маати.

Атай взглянул на него, изобразив одной рукой жест дружелюбного раскаяния.

– Я не хотел причинить вам боль. Просто пытался вспомнить.

Маати выдавил улыбку и кивнул.

– Я написал даю-кво, потому что хотел обсудить план Маати-кво, – сказал Семай.

– План?

– Пока еще и обсуждать нечего, – смутился Маати. Он понял, что краснеет, и от этой мысли его щеки загорелись еще сильнее. – Слишком рано говорить о каких-либо результатах.

– Расскажите ему все, – мягко попросил Семай.

Посланник отложил книгу. Все его внимание теперь было сосредоточено на Маати.

– Дело в том, что существуют… закономерности, – начал тот. – Подозреваю, что форма пленения и его худшие последствия, то есть расплата, взаимосвязаны. Форма расплаты лишь кажется случайной, потому что связь между ними очень сложна. Я читал рассуждения Катдзи – поэта Второй Империи, а не Катдзи Сано, – и он касается этого вопроса, когда пишет о природе языка и грамматике.

– Маати-кво нашел способ защитить поэтов от расплаты, – подытожил Семай.

– Я далеко не уверен, – поспешил возразить Маати.

– Но это не исключено, – настаивал Семай.

Посланник и андат подались вперед в своих креслах. Выглядело жутковато.

– Я подумал, если первая попытка пленить андата не будет последней, если неудача не будет означать смерть…

Маати не смог подобрать слова и только рукой махнул. Он потратил прорву времени, размышляя, что может означать его открытие, к чему оно приведет и какую пользу принесет людям! Если поэты получат возможность исправлять ошибки, совершенствовать свою работу, подобно тому, как это делал Хешай… Сколько андатов, которые считаются безвозвратно потерянными, можно вернуть! Мягкость. Нисходящую Влагу. Мысли в Словах. Все духи, вошедшие в историю, труды поэтов, которые сделали Империю великой. Возможно, им еще предстоит возродиться.

Он посмотрел на Атая, но молодой поэт не замечал ничего вокруг.

– Можно мне взглянуть на ваши записи, Маати-кво? – спросил он с таким воодушевлением, что Маати на время позабыл о своей неприязни.

Вместе они шагнули к столу: три человека и существо иной природы.

### 2


Лиат Чокави в жизни не видела такой воды, как в заливах Амнат-Тана. В Сарайкете море у берега всегда принимало цвет неба – серый, голубой, белый, желтый, багровый, розовый. Здесь, далеко на севере, оно было совсем другим, зеленым, будто трава, и обжигающе холодным. Увидеть в нем рыб или разглядеть, что творится на дне, было так же непросто, как прочесть закрытую книгу. Волны надежно хранили свою тайну.

Над заливом стлался туман. Окутанные им белые и серые башни предместья словно бы плыли вдоль берега. Вдали сиял шпиль хайского дворца. Казалось, в его сапфировой игле таится звезда, упавшая с неба. Лиат заметила, что даже матросы приостанавливали работу, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Дворец Амнат-Тана, одно из чудес света наравне с башнями Мати, считался символом зимних городов. До него было несколько дней пути: порты и предместья располагались далеко от города, ниже по реке.

Теперь в воздухе появилась дымная горечь – ветер приносил запах человеческого жилья. К нему примешивались запахи соли, рыбы, крабов, нечистот. К полудню корабль должен был войти в гавань. Лиат развернулась и пошла вниз, в каюту.

В гамаке, чуть слышно похрапывая, качался Найит. Лиат присела на корзину с вещами и стала смотреть на сына, медленно обвела взглядом узкое лицо, взъерошенные волосы, изящные руки, сложенные на животе. В Ялакете он попробовал отпустить бороду, однако она так не шла ему, что пришлось избавиться от нее с помощью бритвы и холодной морской воды. Лиат слушала его дыхание, а сердце у нее щемило. В Доме Кяан все было благополучно, постоянное присутствие там не требовалось, но ей не хотелось, чтобы Найит надолго покидал семью, которой обзавелся так недавно.

Вести достигли Сарайкета прошлым летом, почти год назад. В городе заговорили о гальтском корабле, который спешно отплыл из Нантани, не дожидаясь, пока доставят груз, о скандале в селении дая-кво, о том, что ищут какого-то поэта. Конечно, это были только сплетни, и все же, слушая рассказы посыльных, Лиат все сильнее чувствовала, как в сердце ворочается тревога. Немногим было известно, что дом, которым она управляла, основали, чтобы присматривать за темными делами гальтов. Еще меньше посвященных знали о том, что она продолжает работу Амат Кяан, своей покровительницы. Лиат собирала сведения обо всем, что касалось гальтских домов Хайема, и не хотела доверять свои тайны чужим ушам. Вот почему, когда ей стало ясно, что слухи о пропавшем поэте слишком уж хорошо сходятся с историями о гальтском заговоре в Нантани, Лиат поняла: лучше нее с делом никто не справится. Десять лет она прожила в Сарайкете, а теперь, когда ее внук Тай научился ходить, пришло время снова покинуть город.

Лиат задумалась, почему Найит с такой легкостью оставил семью. Ей-то казалось, что он счастлив. У него были прекрасный малыш, хорошая должность в Доме. Когда Найит захотел поехать с ней, она и виду не подала, что обрадовалась, даже немного поворчала для приличия. На самом деле в глубине души она всегда грустила по тем временам, когда, расставшись с Маати Ваупатаем, скиталась по дорогам Хайема вместе со своим мальчиком. Одна в целом мире, с ребенком на руках, она не ждала ничего, кроме лишений, отчаяния, горя – единственной доли, которая, как она считала, выпадает женщине без мужа.

В жизни все оказалось иначе. Да, ей приходилось бороться, терпеть, страдать. Не раз они с Найитом засыпали под куском навощенного холста, прижимаясь друг к дружке и слушая дробь дождя. Они питались дешевой пищей, купленной в предместьях у огнедержцев. Лиат заново научилась чинить башмаки и штопать одежду. Но зато она открыла в себе то, о чем даже не подозревала. Раньше она всегда оценивала себя по мужчине, который был рядом. Когда у нее появился сын, Лиат поняла, что она гораздо сильнее, умнее, самостоятельнее, чем пыталась казаться прежде.

Поездка в Нантани дала ей возможность пережить все это снова, в последний раз. Теперь Найит возмужал и сам стал отцом. Когда еще им доведется поколесить по свету вот так, вдвоем? Лиат не раздумывая приняла предложение сына. Вместе они отправились в путь, чтобы выведать все что можно про Риаана Ваудатата, отпрыска знатной семьи из Нантани, пропавшего поэта. Лиат предполагала, что на все про все потребуется не больше сезона. К осени они должны были вернуться в Дом Кяан, к договорам и спорам о ценах на перевозку грузов.

Однако пришла весна, а Лиат по-прежнему не знала, когда сможет выспаться в своей постели. Когда оказалось, что им придется ехать в селение поэтов, Найит не стал спорить. Лиат не пустили бы дальше предместий, и ей, чтобы расспросить обитателей дворца дая-кво, нужна была помощь мужчины. Они добрались до Ялакета, затем отправились вверх по реке. В селение дая-кво прибыли к середине осени и едва успели закончить расследование к Ночи свечей. Назад, в Сарайкет, суда уже не ходили, и на зиму Лиат сняла для себя и сына жилье на одной из узких, перегороженных воротами улочек Ялакета.

Ей было о чем подумать в долгие ночные часы. С оттепелью, когда на север отправились первые корабли, Лиат приняла решение. Она собралась в Амнат-Тан, потом – в Сетани, а оттуда – хотя от этой мысли мурашки шли по коже – в Мати.

С верхней палубы донеслись крики: матросы дружно взялись за работу. Судно со скрипом накренилось. Найит открыл глаза, увидел мать и улыбнулся. Его улыбки всегда согревали душу.

– Что я проспал? – поинтересовался он, зевая.

– Мы в предместьях Амнат-Тана, – ответила Лиат. – Скоро причалим.

Найит уперся ногами в палубу, обвел тесную каюту печальным взглядом и вздохнул:

– Пора собираться.

– Мои вещи положи отдельно. Дальше я поеду одна, а ты возвращайся в Сарайкет.

Он принял позу отказа. Лиат сжала губы.

– Мы ведь уже решили, мама. Одну на Северный тракт я тебя не отпущу.

– Я куплю себе место в какой-нибудь повозке. Весна только началась. Наверняка до Сетани и обратно ходит много караванов. Да и дорога не такая уж длинная.

– Вот и хорошо. Значит, быстрее доберемся.

– Возвращайся домой.

Найит вздохнул. Сдаваться он явно не собирался.

– Давай, уговори меня.

Лиат опустила глаза. Вот о чем она думала всю зиму напролет. Каждый раз, когда она была готова открыть сыну правду, что-то удерживало ее. Вечные недомолвки. Ей все время нужно было что-то скрывать. Ведь если бы она рассказала Найиту о своих опасениях, пришлось бы явить ему тайны, которые она надеялась унести с собой в могилу.

– Это из-за отца? – спросил он так ласково, что у Лиат на глаза навернулись слезы.

– Отчасти – да.

– Я знаю, он живет при дворе, в Мати. Мне ведь незачем его бояться, правда? Ты говорила…

– Маати никогда не обидел бы ни тебя, ни меня. Просто… слишком давно все было. Не знаю, какой он теперь.

Найит взял ее за руки:

– Я хочу с ним встретиться. Не важно, как ты к нему относишься или каким он стал. Он мой отец. С тех пор, как родился Тай, я все время пытаюсь представить, как бы я жил, если бы навсегда его оставил. Если бы для меня важнее семьи было что-то другое.

– Все было совсем не так. Мы с Маати…

– Я столько сюда добирался. Неужели ты отправишь меня назад?

– Ничего ты не понимаешь.

– Вот и объясни, пока я буду собирать вещи.

В конце концов он победил. Лиат и не сомневалась в таком исходе. Найит умел становиться таким же мягким, тихим и неумолимым, как снегопад. Он был очень похож на отца.

Берег приближался. Крики чаек стали громче, а в воздухе сильнее запахло дымом. Амнат-танский порт был гораздо меньше гаваней Сарайкета. Зимой суда, стоявшие в его тесных доках, намертво сковывал лед. Здесь торговали с Восточными островами и Ялакетом; корабли из летних городов, Бакты или Гальта не заходили так далеко на север.

Улицы в городе были вымощены черным булыжником. В переулках, где тени удерживали холод, все еще лежал снег. Найит нес корзину. Широкие ремни врезались ему в плечи, но он не жаловался. Он вообще редко выказывал недовольство: просто делал то, что считал нужным, а для любопытных у него всегда были наготове улыбка и спокойный ответ.

Лиат остановилась у печи огнедержца, чтобы спросить дорогу к Дому Радаани. К счастью, до него оказалось рукой подать. Мать и сын шли сквозь густой туман, пока не увидели широкие арки, ведущие в сады Радаани. Факелы едва тлели из-за сырости. Мальчик в отяжелевшем от влаги халате подбежал к Найиту и, взяв его ношу, взвалил ее себе на спину. Лиат уже хотела заговорить с ним, когда к ним из мглы обратился чарующий, низкий, как у певицы, голос:

– Вы Лиат-тя, верно? Я послала слуг встретить вас в порту. Похоже, они опоздали.

Из тумана вышла девушка примерно двадцати зим. На плечах у нее лежала накидка из белой лисы. Роскошный мех и цвет скорби – от этого сочетания становилось не по себе. В черных косах девушки поблескивали нити серебра. Она была хороша собой. Ей оставалось цвести, возможно, еще лет пять. Лиат подумала, что в старости щеки у красавицы обвиснут.

– Сейнат Радаани, – произнесла женщина, приняв позу благодарности. – Вот мы и встретились. Это мой сын Найит.

Сейнат изобразила позу приветствия. Найит ответил такой же. Они обменялись долгими взглядами. Лиат кашлянула, чтобы привлечь внимание к более насущному. Девушка приняла позу извинения, развернулась и пошла вперед, указывая им дорогу.

Если для домов Сарайкета привычны были открытые пространства, широкие арки, окна, распахнутые навстречу прохладному ветерку, то на севере жилища скорее напоминали громадные печи, созданные, чтобы удерживать тепло за толстыми каменными стенами. Потолки здесь были низкие, в каждой комнате пылал очаг. Следуя за девушкой, гости пересекли просторный зал и свернули в узкий коридор.

– Отец сейчас на совете, во дворце хая, но велел приветствовать вас от его имени. Он присоединится к нам, как только вернется, – говорила по дороге Сейнат. – Он будет очень сожалеть, если не сможет побеседовать с главой дома наших южных партнеров.

Это была неприкрытая лесть. Дом Радаани считался одним из богатейших в зимних городах и заключал соглашения с десятками торговых Домов по всему Хайему. Весь Дом Кяан целиком поместился бы на одной четвертой владений Радаани. Однако Лиат приняла слова как искренние, будто гостеприимство было не просто данью учтивости.

– С нетерпением жду встречи, – ответила она. – Интересно послушать новости зимних городов.

– Уж чего, а новостей у нас предостаточно! – засмеялась девушка. – В конце зимы всегда так. Наверное, люди нарочно берегут сплетни, чтобы было что обсудить весной.

Она открыла широкие деревянные двери и пригласила их в уютную гостиную. В камине, урча, потрескивал огонь, на низком столике дымилось подогретое вино со специями. Слева и справа в проемах арок виднелись комнаты с настоящими кроватями. Лиат почувствовала, что ее тянет в постель, как валун, лежащий на склоне, тянет скатиться к подножию холма. Она и не подозревала, до чего ей опротивели корабельные гамаки.

Лиат изобразила позу благодарности, девушка ответила сообразно. Мальчик-слуга осторожно поставил корзину возле очага.

– Отдыхайте, – сказала Сейнат. – Если я вам понадоблюсь, пошлите за мной слугу. Как только отец вернется, я немедленно сообщу вам об этом.

– Вы очень добры, – ответил Найит, очаровательно улыбаясь. – Простите, а нет ли поблизости бань? После долгого морского путешествия я не очень-то гожусь в компанию.

– Конечно же есть, – кивнула девушка. – Буду рада показать вам дорогу.

«Еще бы не рада, – подумала Лиат. – Неужели в молодости у меня все тоже было на лице написано?»

– Мама, – повернулся к ней Найит. – А ты не хочешь…

Лиат отмахнулась:

– Мне хватит и ванны с губкой. До ужина еще надо письмами заняться. Сейнат-тя, вы не могли бы поговорить с посыльными? Мне нужно будет отправить кое-что на юг.

Девушка изобразила согласие, повернулась к Найиту и, слегка улыбаясь, поманила его за собой.

– Погоди, – окликнула сына Лиат, и он остановился на пороге. – Расспроси побольше о ситуации в Мати. Я хочу понять, во что мы ввязываемся.

Найит улыбнулся, кивнул и был таков. Слуга тоже ушел, пообещав как можно скорее приготовить ей ванну. Лиат вздохнула и села возле очага, вытянув ноги поближе к пылающим поленьям. Вино оказалось хорошее, правда на ее вкус чересчур пряное.

Мати. Неужели она едет в Мати? Лиат снова и снова возвращалась к этой мысли, будто к загадке, которую вот-вот сумеет разгадать. Она собиралась говорить о своих открытиях и тревогах с человеком, который когда-то был ее любовником. В давнюю пору он работал грузчиком в порту и называл себя Итани, а теперь стал хаем Мати. А еще ей предстояло увидеть Маати, с которым она предала свою старую любовь. Когда Лиат об этом думала, у нее замирало сердце.

А Маати? Как отнесется к нему Найит? Станет нарываться на ссору или захочет поговорить по душам, как могут говорить лишь отец и сын? Обсудить, например, тонкости посещения бань с молодыми женщинами в лисьих накидках. Лиат вздохнула.

Найит не раз пытался представить, каково это – покинуть жену и ребенка, которого ты дал миру. Она считала, что в такие минуты в нем просыпается горечь, обида на отца. Только сейчас она догадалась, что, кроме обиды, в его словах звучала тоска. Сколько же загадок таится в сердце ее милого, тихого мальчика…

* * *

Баласар облокотился на перила балкона и посмотрел вниз. Во внутреннем дворе любопытная толпа окружила смуглого чужестранца с миндалевидными глазами, которого он привез из-за моря. Люди засыпали гостя вопросами: почему тот зовется поэтом, а стихов не пишет, как научился так хорошо говорить на гальтском, нравится ли ему Актон. Глаза у них горели, разговор кипел, как вода на раскаленном противне. Что до Риаана Ваудатата, то он купался в лучах славы и отвечал всем со сладким, певучим хайятским акцентом. Когда люди вокруг начинали хохотать, он присоединялся, будто бы смеялись не над ним. Может быть, он и правда не понимал, что служит поводом для насмешек.

Поэт перевел взгляд на балкон и воздел руки в позе приветствия. Какой из пяти сотен оттенков Риаан вложил в свой жест, сказать было трудновато, поэтому Баласар просто махнул ему рукой и отошел от перил.

– Как будто я говорящую собаку нарядил в платье, – вздохнул он, усаживаясь на скамью рядом с Юстином.

– Так и есть, генерал.

– Они же ничего не понимают.

– А как им понять? Они почти все из простых. Дальше Эдденси ни разу не бывали. Всю жизнь слушали про Хайем, андатов, поэтов, а живьем ни одного не видели. Вот и глазеют.

– Да уж, сторонников у меня прибавится, – заметил Баласар с неожиданной для себя горечью.

– Они не знают того, что мы знаем. Не стоит ждать, что они поймут.

– Может, и Верховный Совет не поймет? Может, и они там у себя животики надрывают, что я притащил чудака в женском платье?

Юстин опустил глаза и молчал так долго, что Баласар пожалел о своей резкости.

– Но правда ведь, – заметил воин, – одежда у него как женская.

Шесть лет минуло с тех пор, как они с Коулом и Юстином возвратились в поместье Баласара под Киринтоном. Уже полгода как завербовали в Нантани отступника-поэта, а три недели назад Баласар получил долгожданное приглашение. Он отправился в Актон вместе со своими лучшими людьми, поэтом, книгами, планами. Верховный Совет выслушал его мнение по поводу андатов и необходимости покончить с превосходством Хайема. Эта часть выступления прошла вполне успешно. Никто не возражал, что главной угрозой для Гальта является Хайем. А вот когда Баласар заговорил о том, что собирается предпринять и каких результатов добился, советники начали поглядывать на него косо.

Потом Совет заседал уже без него. Может, обсуждали его план, а может, занялись другими делами, оставив его сходить с ума от неизвестности. Ему, Юстину и Риаану выделили жилье. Днем Баласар томился у закрытых дверей Совета, а ночами бродил по улицам при свете звезд, будто неупокоенный дух. Он впустую терял час за часом. Каждая ночь отнимала драгоценное время у его войска: ведь осенью его люди будут выбиваться из сил, чтобы покинуть хайятский север до холодов. Словом, если Совет хотел довести Баласара до белого каления, ему это удалось.

Стая небольших, черных как вороны птиц сорвалась с ореховых деревьев, росших вдоль ограды, описала круг и снова опустилась на прежнее место. Баласар положил руки на колено и сцепил пальцы.

– Что будем делать, если они не согласятся? – спросил Юстин вполголоса.

– Убеждать.

– А если не получится?

– Будем убеждать по-другому.

Юстин кивнул. Баласар был рад, что тот не стал выпытывать подробности. Юстин знал его уже достаточно, чтобы понять: он добивался всего назло миру. С детства проклятьем Баласара стал маленький рост. Он был ниже своих братьев и сверстников. Пока остальные спали, пили и заводили шашни с девицами, он работал над собой, тренировался. Он не мог стать выше или сильнее и брал свое скоростью, умом и упорством.

Поступив на службу в армию Гальта, он оказался самым маленьким в отряде, а через некоторое время уже возглавил целое войско. Если Баласар собрался убедить Верховный Совет в своей правоте, ничто не сможет его остановить.

За спиной послышалось вежливое покашливание. Баласар обернулся. Под аркой, в тени широкой колоннады, стоял секретарь Совета. Когда Баласар и Юстин встали, он приветствовал их поклоном.

– Генерал Джайс, вас желает видеть глава Совета.

– Хорошо, – ответил Баласар и, повернувшись к Юстину, быстрым шепотом добавил: – Оставайся здесь. Присматривай за нашим другом. Если дело не выгорит, неизвестно, как быстро нам придется убираться из Актона.

Юстин кивнул так безмятежно, словно Баласар каждый день просил его действовать против Совета. Баласар одернул рубаху, кивнул секретарю и последовал за ним в темные лабиринты власти.

Проход под колоннадой вел в сплетение коридоров таких же древних, как и сам Гальт. Воздух тут был густой и затхлый, напитанный пылью, напоенный дыханием людей, умерших много поколений назад. Вслед за секретарем Баласар поднялся по каменной лестнице, чьи коварно гладкие ступени были отполированы бесконечными потоками шагов. Подойдя к резным дверям из темного дерева, он постучал, и гулкий низкий голос разрешил ему войти.

Баласар оказался в широком длинном зале, кончавшемся застекленной террасой, с которой открывался вид на столицу Гальта. Вдоль стен тянулись ряды полок, заполненных книгами и свернутыми картами. Около кованого очага грелись низкие кожаные кушетки, между ними на столе из розового дерева стояли сушеные фрукты в чашах и высокие стеклянные бокалы. Глава Совета, седой старик, похожий на огромного медведя, смотрел на город.

Баласар закрыл за собой дверь и тоже вышел на террасу. Перед ним лежал Актон: копоть и дым, широкие ленты дорог, по которым ползли самоходные телеги с паровыми двигателями, возившие людей за полмедяка. Вокруг обвивалось кружево узеньких улочек, стиснутых между домами так, что прохожие касались плечами стен. Баласару вспомнились руины в пустыне. Их образ на миг проступил сквозь вид за окном, заслонил его. Генерал снова напомнил себе, чем рискует.

– После доклада я еле успокоил советников. Они не в восторге от вашей затеи, – сказал глава Совета. – У нас не в почете люди, которые… как бы получше выразиться? Проявляют излишнюю самостоятельность. Никто и представить не мог, как далеко вы зашли. Даже ваш отец. Это неправильная политика.

– Я и сам не политик.

Глава Совета усмехнулся:

– Вы командовали войском в последнем походе. Если бы вы не умели как следует управлять людьми, ваши останки давно бы удобряли почву где-нибудь в Западных землях.

Баласар передернул плечами и тут же пожалел об этом. Сейчас нужно казаться послушным, верным, надежным как скала, а он ведет себя, словно капризный мальчишка. Он заставил себя улыбнуться:

– Согласен.

– Вы знали, что вам откажут.

– Не знал. Догадывался.

– Боялись?

– Возможно.

– Четырнадцать городов за сезон. Это мечты, Баласар. Даже Утер Алый Плащ не смог бы столько захватить.

– Утер вел бои в Эдденси. Там города обнесены крепостными стенами. У них есть армия, а у Хайема нет ничего, кроме андатов.

– Но этих андатов достаточно.

– Если они есть.

– Ах да. Наконец-то мы коснулись главного – великого плана разделаться со всеми андатами одним ударом. Должен признаться, не понимаю, как это у вас получится. У нас есть поэт, который готов с нами сотрудничать. Может быть, лучше самим захватить одного из этих андатов?

– Мы так и сделаем. Я собираюсь пленить Свободу от Рабства. Это будет нетрудно. Ее никогда еще не призывали, поэтому нет нужды бояться, что наше описание совпадет с предыдущими. Пленения изучались в буквальном смысле веками. Я добыл книги с комментариями и разборами, написанные еще во времена Первой Империи…

– И все они объясняют, почему ваша цель недостижима, так ведь?

Глава Совета заговорил вкрадчиво, ласково, как лекарь, который хочет помочь безумцу осознать его помешательство. Это была уловка. Старик испытывал терпение Баласара, и поэтому тот лишь улыбнулся в ответ.

– Все зависит от того, что вы зовете недостижимым.

Глава Совета кивнул и, заложив руки за спину, подошел к окну. Баласар выждал три вздоха, четыре. Желание схватить старика за грудки, крикнуть ему, что время бесценно, а расплата невообразимо страшна, вспыхнуло и угасло. Сейчас он вел сражение не менее важное, чем те, которые ждали в будущем.

– Итак, – сказал сановник, оборачиваясь. – Объясните мне, как «нельзя» превращается в «можно».

Баласар указал в сторону очага. Оба сели, кушетки скрипнули под их весом.

– Андаты – это идеи, воплощенные в форму, которая управляется силой воли. Например, поэт, захвативший андата по имени Дерево на Воде, получает власть над всем, что соответствует этому понятию в мире. По желанию, только подумав об этом, он может поднять затонувший корабль или потопить все морские суда. На подготовку к пленению уходят годы. Если оно удается, поэт всю жизнь посвящает тому, чтобы удержать андата и воспитать преемника, который унаследует власть над этим существом, когда поэт состарится и ослабеет.

– Вы рассказываете то, что мне уже известно, – начал старик, но Баласар поднял руку и остановил его:

– Я рассказываю, что имеют в виду хайемцы, когда говорят о невозможном. Они считают, что Свободу от Рабства нельзя удержать. Нельзя управлять тем, что неуправляемо по своей сути. Но они не видят разницы между возможностью удержать и возможностью вызвать.

Глава Совета нахмурился и соединил кончики пальцев, потирая их друг о друга.

– У нас получится, высокочтимый. Риаан – далеко не величайшее дарование, но и Свобода от Рабства не такой уж сложный андат. Пленение почти готово, осталось только подогнать его под характер нашего поэта.

– И мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. Что же произойдет, когда это невозможное пленение сработает?

– Сразу после пленения андат освободится. – Генерал хлопнул в ладоши. – Вот так.

– И в чем же тут польза? – спросил глава Совета, но Баласар догадался, что старик уже оценил возможную выгоду.

– Если сделать все как следует, с правильной грамматикой и соблюдением нужных тонкостей, он освободит всех андатов мира. Об этом я и говорил на Совете.

Вельможа кивнул, взял из чаши кругляш сушеного яблока и продолжил так, будто и не слышал Баласара:

– Предположим, все пройдет удачно и мы выведем андатов из игры. Что же помешает поэтам Хайема захватить новых и обрушить их силу на Гальт?

– Меч, – ответил Баласар. – Как вы сказали, четырнадцать городов за сезон. Они опомниться не успеют. В каждом городе у меня есть люди, которые знают все о силах, которые будут нам противостоять. Мы заключили соглашения с наемниками, и они поддержат нас. Четыре вооруженные до зубов армии, обеспеченные всем необходимым, против неукрепленных, безоружных городов. Тем не менее войска нужно двигать уже сейчас. Переход займет много времени, а мне не хочется застрять на севере и гадать, наступит ли оттепель раньше, чем какой-нибудь прыткий поэт из Сетани или Мати сумеет вызвать нового андата. Нужно сделать все быстро – убить поэтов, захватить библиотеки…

– А потом, на досуге, мы попытаемся вызвать своего андата, – произнес глава Совета.

Он как будто задумался, но Баласар почувствовал подвох. Ему стало интересно, догадался ли старик о его планах насчет судьбы андатов.

– Если такова будет воля Совета, – произнес Баласар, выпрямив спину. – И это при условии, что мне разрешат действовать.

– Ах да, – сказал глава Совета, сцепив руки на животе. – Над этим еще нужно подумать. Разрешение. Ведь на этом пути таится множество опасностей. И если вас постигнет неудача…

– Бездействие опасно ничуть не меньше. Мы можем прождать вечность, но так и не дождаться более удобного случая, – возразил Баласар. – Простите за дерзость, высокочтимый, но вы не сказали «нет».

– Нет, – ответил глава Совета. – Не сказал.

– Значит, вы отдаете приказ?

Помолчав, старик кивнул.

### 3


– Что с тобой? – спросила Киян.

Она уже переоделась в шелковую сорочку, в которой обычно спала, и собрала волосы в пучок на затылке. Только сейчас Ота обратил внимание, что солнце давно уже село. Он опустился на кровать рядом с женой и поморщился от ломоты в спине и коленях.

– Весь день провел сидя. Вроде ничего не делал, а тело ноет, будто ящики таскал.

Киян положила руку ему на спину и стала массировать позвоночник сквозь халат из тончайшей шерсти.

– Во-первых, ты уже тридцать лет как не таскаешь ящики.

– Двадцать пять, – поправил он, чуть отклоняясь назад. – В этом году будет двадцать шесть.

– Во-вторых, ты не бездельничал. По-моему, сегодня встал до рассвета.

Ота обвел взглядом спальню – серебряную вязь на сводчатом потолке, пол и стены, инкрустированные костью и деревом, роскошную золотую сетку над постелью, ровный и тусклый огонек лампы. Восточная стена комнаты была из розового, тонкого, как яичная скорлупа, гранита, который светился, когда сквозь него проникали солнечные лучи. Ота уже забыл, когда видел этот свет в последний раз. Может, прошлым летом, когда ночи были коротки. Он закрыл глаза и лег, утонул в мягкой перине. Запахло смятыми лепестками роз. Киян придвинулась ближе, и он почувствовал знакомое тепло и тяжесть ее тела. Она поцеловала его в висок.

– Посланник наконец-то собрался в дорогу, дай-кво его отозвал, – сказал Ота. – Это хорошо. Правда, одним богам известно, что его так задержало. Синдзя, наверное, уже на полпути к Западным землям.

– Что задержало? Работа Маати – вот что. Он же не выходил из библиотеки в последний месяц. Эя мне все докладывала.

– Ну, значит, известно богам и Эе.

– Я за нее волнуюсь. Кажется, она из-за чего-то переживает. Поговоришь с ней?

В сердце Оты вспыхнул страх, потом негодование. Он так устал сегодня, и все-таки даже в спальне, словно хищник, поджидало еще одно затруднение, еще одно дело, которое нужно было решить. Эти чувства, должно быть, как-то выразились в его позе, потому что Киян вздохнула и чуть-чуть отстранилась.

– Ну вот, взвалила на тебя новую заботу.

– Не в этом дело. Просто беседовать с ней нет нужды.

– Понятно. В ее возрасте ты жил на улицах летних городов, воровал жареных голубей у огнедержцев и ночевал где придется. И ничего с тобой не случилось.

– Я что, уже рассказывал?

– Раз или два, – ответила она, посмеиваясь. – Однако Эя стала как чужая. Ее что-то тревожит, а что – она не говорит. Может быть, не доверяет мне?

– Если уж тебе не доверяет, почему ты думаешь, что мне все откроет?

Киян пожала плечами. Ота повернулся к ней. В глазах любимой поблескивали слезы, но лицо было не печальное, скорее озадаченное. Он провел кончиками пальцев по ее щеке, а она задумчиво поцеловала его ладонь.

– Не знаю. Потому что ты ее отец, а я всего лишь мать? Я просто надеюсь: а вдруг? Дело в том, что она взрослеет. Уж я-то вижу, что к чему. Помню, когда я была в ее возрасте, отец взвалил на меня половину хозяйства. По крайней мере, мне так казалось. Я вставала раньше постояльцев, готовила ячменную похлебку, колбаски. Днем убирала комнаты. Правда, по вечерам отец и Старый Мани сами все делали.

Конечно, вина они хотели продать побольше, но отец и мысли не допускал, чтобы я крутилась между пьяных путешественников. Мне тогда думалось, что все так несправедливо. – Киян нахмурилась. – Но, может быть, я уже об этом рассказывала?

– Раз или два, – подтвердил Ота.

– Знаешь, когда-то мне до целого света дела не было. Я помню. Правда, уже понять не могу, как это. Ведь что угодно могло случиться. Тяжелый год, болезнь, пожар, и прощай, постоялый двор. А сейчас посмотри на меня: первая из первых, целый город мне угождает и кланяется до земли, а мир кажется таким хрупким…

– Мы постарели, – ответил Ота. – Так всегда бывает. Кто больше всех повидал, тому и кажется, что мир вот-вот рухнет. Разве не так? Мы с тобой многое в жизни видели.

Киян покачала головой:

– Есть еще кое-что. Если бы с моим постоялым двором что-то случилось, туго пришлось бы мне и Старому Мани. А тут, в городе и в предместьях, не счесть людей. И все они зависят от тебя. Вот почему тревоги больше.

– Я целыми днями сижу на троне и участвую в церемониях. Терплю, когда мне указывают, что я поступаю не так, как они привыкли. Не думаю, что мое присутствие что-то меняет. С таким же успехом они могли бы набить халат соломой и согнуть рукава в подобающем жесте.

– Ты о них заботишься.

– Вовсе нет. Я думаю о тебе, Данате, Эе. О Маати. Знаю, должен заботиться обо всех и вся, но я живой человек, милая. Да, я отрекся от имени, когда принял трон. Однако хай Мати – просто моя работа. И я бы ее бросил, если бы у меня был выход.

Киян обняла его. Ее волосы пахли лавандовым маслом.

– Ты хороший.

– Правда? Буду почаще каяться в самолюбии и невежестве.

– Если мне – тогда пожалуйста. А теперь дай беднягам тебя переодеть, и пусть отправляются спать.

Слуги уже не удивлялись тому, как быстро хай совершает омовения. Ота знал: его отец даже умудрялся получать удовольствие оттого, что его одевают и купают другие. Но отца с детства готовили к такой жизни. Он следовал традициям и правилам этикета и никогда, насколько Оте было известно, не выходил из роли, для которой был рожден. Ота же стал изгнанником. Привык жить на свободе, в простоте, научился полагаться только на себя, а потому не выносил придворного раболепия. Ему каждый день приходилось мириться с тем, что кто-то подает ему пищу, моет руки, расчесывает волосы. Вот и на этот раз он покорно ждал, пока слуги тела снимут с него дневное облачение и оденут на ночь, а когда вернулся, обнаружил, что Киян уже спит глубоким сном. Ота лег рядом, натянул одеяло и наконец закрыл глаза.

Однако сон не шел. Руки и ноги ломило от усталости, глаза слипались, и все же, как только голова коснулась подушки, ум тут же проснулся, словно того и ждал. Ота лежал и слушал звуки ночного дворца: шелест ветра где-то за окном, утробное пощелкивание остывающих камней, дыхание жены. За дверью спальни кто-то кашлянул. Это был слуга, которого оставили бодрствовать на случай, если хаю что-то понадобится. Ота замер, стараясь не шевелиться.

Он не спросил Киян о здоровье Даната. А ведь собирался. Конечно, если бы что-то было неладно, она и сама бы сказала. И все-таки Ота решил поговорить с ней утром. Отложит аудиенции, а вместо этого встретится с лекарями Даната. И повидает Эю. Он ничего не обещал жене, но ведь она просила. К тому же речь шла о его родной дочери. Ота попытался представить, каково это – иметь десяток жен. Стал бы он волноваться за всех детей так же, как сейчас волнуется за двоих? Как бы он смотрел на своих мальчиков, зная, что одним суждено покинуть семью, другим – убивать друг друга в борьбе за вот это бессонное мягкое ложе, а потом переживать за собственных сыновей?

Пламя ночной свечи медленно съедало риску за риской, а Ота все слушал, как внутренний голос ноет в голове, терзаясь из-за тысячи настоящих и выдуманных бед. Торговые соглашения с Удуном еще не подписаны. Возможно, у дочери действительно что-то случилось. Когда построили дворцы? Ничто не вечно, и они рано или поздно рухнут. И башни тоже. Башни такие высокие, что касаются облаков. Что делать, если они упадут? Ночь подходила к концу. Нужно уснуть, иначе утром придется еще хуже. Он вспомнил, что надо поговорить с Маати, расспросить его про посланника дая-кво. За ужином.

И так без конца. Когда от ночной свечи осталась лишь четверть, Ота сдался и потихоньку выбрался из постели, чтобы хоть Киян могла поспать спокойно. Ступая босыми ногами по холодному полу, он подошел к дверям и выглянул. В соседнем покое дремал сторож – молодой человек, сын какого-нибудь слуги или раба. Его отец, наверное, был в милости у старого хая, вот мальчишка и удостоился чести сидеть у дверей, скучать в одиночестве, темноте и холоде. Лицо у спящего было умиротворенное, словно у мертвеца. Ота бесшумно проскользнул мимо и нырнул в темноту дворцовых коридоров.

В последние месяцы он стал все чаще гулять по ночам. Иногда два раза в неделю. Ота бродил в темноте, не зная сна. Ревниво оберегая свое одиночество, он обходил стороной места, где мог кого-нибудь встретить. На этот раз он взял фонарь и спустился по длинной лестнице на первый этаж, а оттуда еще ниже, в тоннели, на подземные улицы, где люди зимой спасались от жестокого, замораживающего жилы холода. С приходом весны город под городом опустел и затих. В воздухе еще держался запах давно погасших факелов. Ота представил, что коридоры и галереи ведут в бездну, что темные проемы арок, узкие лестницы, чертоги, чьи своды никогда не видели солнца, уходят все глубже и глубже под землю, как в детской песенке.

Он шел куда глаза глядят, пока наконец не оказался в отцовском склепе. Это его нисколько не удивило. Усыпальница куталась во мрак. Стены были покрыты старинными письменами, высеченными в камне. На богато изукрашенном постаменте белела урна в виде увядшего цветка. Под ней стояли три коробочки с прахом. Биитра, Данат, Кайин. Братья Оты, погибшие в битве за трон. Жизни, отданные ради права на собственный склеп в темноте подземелья.

Ота поставил фонарь и сел на каменный пол, глядя на могилу человека, которого никогда не знал и не любил. Того, чье место занял. Вот какой конец ждал его самого. Урна, могила, высокие почести, дань уважения пеплу и костям. До белой урны остается еще лет тридцать, а может, сорок. Сорок лет церемоний, переговоров, бессонных ночей, ранних пробуждений и почти ничего больше.

И все же, когда придет время, усыпальница будет принадлежать лишь ему. Данату, его единственному сыну, не придется убивать или быть убитым. Ему не с кем будет сражаться за черный трон. Правда, это было слабое утешение. Слишком уж много жертв принес Ота, добиваясь того, что сын торговца получил бы задаром.

Как хорошо было бы, если бы он никогда не знал иной доли! Не покидал бы дворцовых покоев, не рыбачил на Восточных островах, не обедал в трактирах неподалеку от Ялакета и не помнил, что такое свобода. Если бы он все забыл, то легко бы стал тем, кем его хотели видеть. Но вместо этого он жил своим умом, собирал ополчение, любил одну женщину, растил одного сына. Мудрость подсказывала, что он прав, однако терпеть упреки и косые взгляды от этого было не легче.

Пламя в лампе дрогнуло и зашипело. Ота встрепенулся. Сколько же времени он провел здесь? Когда встал, оказалось, что левая нога затекла: он слишком долго сидел на холодном камне. Ота взял фонарь и не спеша, стараясь беречь онемевшую ступню, побрел к лестнице, которая вела наверх, к солнечному свету. К тому времени, когда он вернулся в дворцовый городок, онемение уже прошло. В окна заглядывало бледное серое небо – его лишь немного тронула бирюза. По коридорам и залам гуляло эхо голосов. Огромный величавый зверь, двор Мати, потягивался и зевал.

В его собственных покоях бурлила суматоха. Утхайемцы и слуги пестрым клубком окружили Киян. Она слушала их беспокойное квохтанье с выражением серьезнейшего участия, и никто, кроме мужа, не мог бы догадаться, что на самом деле происходящее забавляет ее. Руку она положила на плечо слуге, мимо которого Ота прокрался ночью. На лице у того не осталось и намека на сонное умиротворение.

– Любезные подданные, – прогремел Ота, заставив их разом обернуться, – вы что-то потеряли?

Все до единого замерли в позах нижайшего почтения. Ота ответил привычным жестом, так же, как отвечал по сто раз на дню.

– Высочайший, – промямлил Господин вестей, – мы явились пробудить вас и обнаружили, что кровать пуста.

Ота заметил, что Киян вздернула бровь, как бы говоря, что слово «пуста» относилось лишь к отсутствию мужа, а она сама с большим удовольствием поспала бы еще.

– Я гулял, – ответил он.

– Мы не успеем приготовить вас к аудиенции с посланником Тан-Садара.

– Отложите ее. – Ота прошел сквозь толпу к дверям спальни. – Все, что на сегодня намечено, отменяется.

Господин вестей разинул рот, словно пойманный лосось. Ота жестом спросил его, нужно ли повторять сказанное. Тот ответил позой смирения.

– Завтракать я буду здесь, – продолжил Ота, обращаясь к остальным. – И пошлите за моими детьми.

– Наставники Эи-тя… – начал один из придворных, но под взглядом хая умолк, словно забыл, что хотел сказать.

– Я намерен провести день с родными.

– Но, высочайший, пойдут слухи, – возразил другой. – Начнут говорить, что мальчик опять сильно кашляет.

– К завтраку подайте черный чай, – сказал Ота. – И вообще, принесите чай сразу. Мне нужно согреться.

Он вошел в покои. Киян последовала за ним и закрыла за собой дверь.

– Тяжелая ночь?

– Не мог заснуть, – ответил он, усаживаясь возле очага. – Только и всего.

Киян поцеловала мужа в макушку, где, как она заверила его, волосы уже начали редеть, и вышла из комнаты. Послышался мягкий шорох одежд. Киян переодевалась, мурлыча какую-то песенку. Тепло очага ласковой рукой гладило ступни Оты. Он прикрыл глаза.

Ничто не вечно. Всему придет конец. И дворцам, и даже башням. Он попытался представить, как мог бы жить, если бы в мире не было Мати – кем бы он стал, чем занимался, – и вдруг ощутил в груди каменную тяжесть. Как поступить, если башни рухнут? Куда идти? А может, и пойти будет некуда?

– Папа-кя! – звонко крикнул Данат. – Я гулял во втором дворце и попал в комнату, где никто еще не бывал. Смотри, что я нашел!

Ота открыл глаза и повернулся к сыну, чтобы рассмотреть игрушку из бечевы и дерева. Эя пришла полторы ладони спустя, когда на тонкие гранитные ставни упало солнце. В тот день Ота больше не вспоминал о могиле отца.

* * *

Маати решил, что Атай-кво не нравится ему, потому что вообще никому не может нравиться. Нет, в его поведении, словах, манерах, привычках не было ровным счетом ничего раздражающего. Но ведь живут на свете очаровательные негодяи, которых все любят, несмотря ни на что. Значит, чтобы уравновесить их, должен был родиться Атай. Маати смог терпеть его целых три недели только благодаря водопадам похвал и восторга, которые Атай без устали на него обрушивал.

– Теперь все изменится, – сказал посланник однажды, когда они сидели у Семая на крыльце. – Мы превзойдем Вторую Империю. Начнется новая эра.

– А как хорошо предыдущая кончилась, – с обычной иронией пророкотал Размягченный Камень.

Утро выдалось теплое. Стриженые дубы, отделявшие дворцы от жилища поэта, зазеленели яркой молодой листвой. Над вершинами деревьев, едва различимые сквозь переплетение ветвей, поднимались в небо каменные башни. Семай потянулся через посланника, чтобы подлить в чашу Маати рисового вина.

– Рано еще судить, – возразил Маати, поблагодарив Семая кивком. – Мы говорим, как будто уже опробовали метод.

– Главное, в этом есть здравый смысл, – ответил Атай. – Я уверен, что все получится.

– Если мы что-то упустили, того, кто за это возьмется, ожидает весьма печальный конец, – заметил Семай. – Дай-кво проверит все до мелочей, прежде чем станет рисковать жизнью поэта.

– В следующем году, – заявил Атай. – Ставлю двадцать полосок серебра, что этот метод пленения начнут применять уже в следующем году.

– По рукам, – вставил андат и повернулся к Семаю. – Расплатишься за меня, если что?

Поэт не ответил, но в уголках его рта спряталась улыбка. Маати потребовались годы, чтобы понять, как в Размягченном Камне проявлялись черты Семая, в чем эти двое составляли единое целое, а в чем были непримиримыми врагами. Иногда Семай понимал андата с полуслова, а иногда его дни омрачались молчаливой, скрытой от посторонних глаз борьбой. Поэт и его андат были ни дать ни взять старая супружеская пара.

Маати пригубил рисовое вино. Это была настойка на персиках, частичка осеннего урожая среди цветения весны. Атай неловко отвел взгляд от широкого лица андата.

– Должно быть, вам не терпится вернуться к даю-кво? – предположил Семай. – Вы и так пробыли у нас дольше, чем рассчитывали.

Атай отрицательно помахал рукой. Маати показалось, что он был рад возможности забыть про андата и обратиться к человеку.

– Что вы, это время для меня бесценно! – сказал посланник. – Маати-кво войдет в историю как величайший поэт нашего поколения.

– Выпейте еще, – предложил Маати и чокнулся с Атаем.

Но Семай остановил их, указав на дорожку среди деревьев. По ней бежала маленькая рабыня; полы ее халата раздувались, как паруса. Атай поставил чашу, встал и одернул рукава. Наступил час, которого все ждали: девочка спешила сказать, что восточный караван отправляется и посланнику пора идти. Маати с облегчением вздохнул. Спустя пол-ладони библиотека снова будет принадлежать ему одному. Атай изобразил формальную позу прощания. Маати и Семай ответили.

– Я напишу вам как можно скорее, Маати-кво, – сказал посланник. – Для меня было честью работать с вами.

Маати неуверенно кивнул. Наконец после неловкой паузы Атай развернулся и пошел прочь. Маати смотрел вслед поэту и рабыне, пока те не скрылись за деревьями, а потом облегченно вздохнул. Семай, посмеиваясь, заткнул пробкой флягу с вином.

– Согласен. Кажется, дай-кво нарочно его выбрал, чтобы раздражать хая.

– Или просто хотел от него отдохнуть, – добавил Маати.

– А мне он понравился, – сказал андат. – Правда, мне вообще все нравятся.

Они вошли в дом. Все внутри содержалось в безупречном порядке – полки с книгами и свитками, мягкие кушетки, стол с расставленными на нем черными и белыми фишками. На подоконнике горела лимонная свеча, однако по комнате, яростно жужжа, по-прежнему кружила муха. Каждую зиму Маати забывал про мух, а потом весной удивлялся их появлению. Ему стало интересно, куда же они прячутся во время страшных морозов и как определяют, что пора выползать наружу.

– А ведь он прав, – заметил Семай. – Если вы не ошиблись, это станет самым важным открытием со времен Империи.

– Наверняка я что-то пропустил. Планов, как вернуть былое могущество, придумали уже с полсотни. Если бы это было возможно, кто-то давно бы уже нашел верный способ.

– Не знаю, как там с другими способами. Я изучил только ваш и могу сказать, что он хотя бы выглядит убедительно. В этом его преимущество. Почти уверен, дай-кво скажет то же самое.

– А может, и смотреть не станет, – предположил Маати, но тем не менее улыбнулся.

Семай был первым, кого он познакомил со своими теориями. Тогда Маати еще и сам не понимал их важности. Им двигало обыкновенное любопытство. И только рассказывая о задумках Семаю, он осознал наконец, каких глубин коснулся. Именно Семай посоветовал ему обратить на работу внимание дая-кво. Все рвение и восторги посланника не стоили одного дельного замечания Семая.

Они поговорили еще немного, обменялись впечатлениями об Атае, посмеялись. Наконец Маати распрощался с другом и потихоньку, чтобы не началась одышка, отправился домой. Он приехал в Мати четырнадцать, нет, уже почти пятнадцать лет назад. Ни одно место на земле не стало для него таким же родным, как этот город, его величественные дворцы, подземные чертоги, мостовые из черного камня, кузницы и вечный запах угольного дыма. Маати шел по тропинкам, усыпанным мраморной крошкой, нырял под арки, с которых свисали, струясь, шелковые флаги. В полумраке садов пела рабыня. Мелодия была простая, но удивительно чистая, полная грусти. Он свернул на дорожку, которая вела ко входу в его комнаты за библиотекой.

Маати обнаружил, что думает о том, как заживет, если дай-кво и вправду сочтет его работу достойной внимания. Странная мысль. Он столько времени был в немилости: сначала из-за истории с гибелью своего учителя, Хешая, потом из-за того, что разрывался между любовью к жене и сыну с одной стороны и служением даю-кво с другой. И наконец, из-за того, что, будучи поэтом, ввязался в политику и поддержал Оту Мати, старого друга и врага, в борьбе за трон. Нетрудно было решить, что он стал поэтом по ошибке. Ведь главный секрет раскрыл ему другой ученик, который вскоре покинул школу. Ота, будущий грузчик, посыльный и хай. Маати примирился с такой тихой жизнью: библиотекой, тесным кружком друзей, несколькими любовницами, которые соглашались делить постель с опальным поэтом, располневшим из-за обильной пищи и сидячей работы.

После стольких поражений он уже не верил, что избавится от клейма неудачника. Слишком уж сладок был этот сон, чтобы оказаться правдой. Оставалось только мечтать, что он никогда не кончится.

Эя ждала его на крыльце, сосредоточенно изучая мотылька, который сел ей на руку. Она была так похожа на родителей: высокие скулы, как у матери, отцовские темные глаза и очаровательная улыбка. Маати на ходу изобразил приветствие, и, когда Эя пошевелилась, чтобы ответить, мотылек мягко вспорхнул с ее руки. Оказалось, что его скромные коричневые крылышки украшает черный с оранжевым узор.

– Атай что, уехал? – спросила Эя, пока Маати отпирал дверь.

– Наверняка уже перебрался через мост.

Маати вошел, Эя без приглашения последовала за ним. Комната, где он обитал, была просторная, пусть и не такая великолепная, как хайские чертоги, и не такая уютная, как дом поэта. Это было жилище библиотекаря – с брусками туши возле низкого стола, пятнами от вина на обивке кресел, маленькой бронзовой жаровней, полной старого пепла. Эя хотела закрыть дверь, но Маати ее остановил.

– Пусть проветрится немного. На улице уже тепло. Как провела день, Эя-кя?

– С отцом. Ему захотелось побыть с семьей, поэтому пришлось все утро торчать в дворцовом городке. После полудня он уснул и мама разрешила мне уйти.

– Странно слышать. Мне казалось, Ота почти не спит, он же день и ночь работает, правит городом.

Эя пожала плечами, не соглашаясь и ничего не отрицая. Она прошлась по комнате, щурясь куда-то в пространство за распахнутой дверью. Маати сложил руки на животе и внимательно на нее посмотрел.

– Тебя что-то тревожит.

Девочка покачала головой, но при этом еще сильнее нахмурилась. Маати ждал. Наконец Эя резко и как-то по-птичьи развернулась к нему. Она приготовилась что-то сказать, но медлила, набираясь храбрости.

– Я хочу выйти замуж.

Маати моргнул, покашлял, чтобы выиграть время, и подался вперед. Кресло под ним заскрипело. Эя стояла, скрестив на груди руки, и смотрела на него почти осуждающе.

– У тебя есть мальчик? И кто же он? – спросил Маати и тут же спохватился.

Если дошло до брака, ни о каком «мальчике» речи быть не может, по меньшей мере надо было сказать «избранник». Эя насмешливо фыркнула:

– Не знаю. Кто угодно.

– Любой сойдет?

– Нет, не любой. Не хочу жить с каким-нибудь огнедержцем из предместий. Мне нужен кто-то достойный. Кто придется мне по душе. У отца больше нет дочерей. Я знаю, с ним уже обо мне говорили. А он ничего не делает. Сколько еще ждать?

Маати потер подбородок. Он вовсе не ожидал такого разговора и совсем не представлял, как себя вести. Щеки у него загорелись.

– Понимаешь, Эя-кя, ты еще молода. То есть… молодые женщины обычно проявляют интерес к мужчинам. Ты меняешься. Насколько я помню, в твоем возрасте у людей появляются определенные чувства…

Эя посмотрела на него так, будто он выплюнул крысу.

– Я, наверное, чего-то не понял, – растерялся Маати.

– Не в этом дело, – сказала она. – Я уже сто раз целовалась с мальчишками.

Щеки все пылали, но Маати решил этого не замечать.

– Ясно. Ты, наверное, хочешь жить отдельно, а не на женской половине? Если так, ты всегда можешь…

– Талит Радаани выходит замуж за третьего сына хая Патая, – сказала Эя и быстро прибавила: – Она на полгода младше меня.

Маати почувствовал себя так, будто в его руках вдруг щелкнула и сложилась головоломка. Теперь он прекрасно понимал, что к чему. Он потер колени и вздохнул:

– И конечно же, она заела тебя хвастовством.

Эя смахнула предательские слезы.

– Ведь она младше и ниже тебя по положению. Должно быть, нашла теперь доказательство, что она не чета другим.

Эя пожала плечами.

– Или что в тебе нет ничего особенного, – мягко продолжил Маати, стараясь не обидеть ее. – Угадал?

– Не знаю, что она там думает.

– Тогда расскажи, что думаешь ты.

– Не понимаю, почему он не может найти мне мужа! Мне даже не надо будет уезжать. Иногда люди просто женятся, и все. Они годами не живут вместе, но союз уже заключен и все о нем знают. Почему он не сделает для меня то же самое?

– А ты его просила?

– Он сам должен знать, – огрызнулась Эя, меряя шагами расстояние между открытой дверью и очагом. – Он хай Мати. И не настолько глуп.

– А еще он не… – начал Маати и прикусил губу, чтобы не сказать «ребенок». Женщина, которой себя считала Эя, не потерпела бы такого слова. – Ему не четырнадцать лет. Мужчинам, таким как я и твой отец, легко забыть, что значит молодость. К тому же, я уверен, что он пока не хочет выдавать тебя замуж и даже не допускает мысли об этом. Ты его дочь. Это тяжело, Эя-кя. Тяжело терять своего ребенка.

Она остановилась и наморщила лоб. Из кроны дерева со звонким криком выпорхнула птица. Маати услышал, как захлопали ее крылья.

– Это не потеря, – возразила Эя, но уже не так уверенно, как раньше. – Я же не умру.

– Нет, не умрешь. Зато уедешь в другой город, к мужу. Ты, конечно, будешь присылать нам весточки с посыльными, однако вряд ли вернешься к родителям. И ко мне. Это не смерть, милая, но все равно потеря. Мы все и так уже много потеряли. Мы не хотим новой утраты.

– Но ты мог бы уехать вместе со мной. Мой муж обязательно разрешил бы, иначе зачем за него выходить?

Маати рассмеялся и встал.

– Мир слишком сложен, чтобы решать все заранее, – сказал он, ероша волосы Эи, как раньше, когда она была еще маленькой. – Поживем – увидим. Не исключено, что я уеду отсюда. Все зависит от дая-кво. Возможно, вернусь в селение поэтов, чтобы пользоваться их библиотеками.

– А можно я поеду с тобой?

– Нет, Эя-кя. Женщин туда не пускают. Знаю, знаю, это несправедливо. Но я ведь не скоро еще уеду. Почему бы нам не пойти на кухню и не раздобыть медового хлеба?

Они оставили комнату открытой для весеннего воздуха и солнца. Дорога к кухням лежала через огромные залы с высокими сводами, мимо беседок, в которых готовились к ночным танцам и пирам. Шелковые стяги взлетали на ветру, как будто радовались теплу и свету. В садах мужчины и женщины лежали на траве, закрыв глаза и обратив лица к небу, словно цветы. Маати знал, что за стенами дворцов город не знает отдыха. Кузнецы, как всегда, трудились ночь напролет, чтобы наутро лавки получили изделия из бронзы, железа, серебра и золота. А еще там можно было купить любую вещь из камня. Только здесь, в Мати, их лепили вручную, словно из глины, пользуясь удивительной силой Размягченного Камня. Во дворцах же не заметно было и намека на работу. Казалось, что у придворных забот не больше, чем у кошек. Маати снова задумался, что тому причиной: напускная беспечность или обыкновенная лень.

На кухне дочь хая и его постоянный гость легко получили несколько толстых ломтей медового хлеба, обернутых в плотную хлопковую ткань, и каменную флягу с холодным чаем. Маати рассказал Эе обо всем, что делал Атай с тех пор, как она последний раз приходила в библиотеку, и о дае-кво, и об андатах, и о том, что сам повидал, пока не приехал в Мати. Ему нравилось проводить время с девочкой, льстило, что она тянется к нему. А еще он самую чуточку торжествовал: Эя обсуждала с ним то, о чем никогда не говорила с Отой!

Они расстались, когда торопливому весеннему солнцу оставалась всего ладонь до западных гор. Маати задержался у фонтана, омыл руки в холодной воде и задумался о планах на вечер. Он слышал, что в одном чайном доме неподалеку будет выступать зимний хор: наконец-то сделанному за долгие темные месяцы предстоит увидеть свет. Перспектива была неплохая; правда, книга, фляжка вина и кровать с теплыми шерстяными одеялами соблазняли его ничуть не меньше.

Маати был так занят выбором между этими скромными удовольствиями, что не заметил свет в своих окнах. Женщину, сидевшую у него на постели, он тоже не замечал, пока она не заговорила.

### 4


– Маати, – позвала Лиат, и он подпрыгнул, точно заяц.

В первую минуту он все никак не мог понять, что происходит; во взгляде не было ничего, кроме растерянности. Наконец он ее узнал.

Сказать по чести, Лиат не была уверена, что и сама узнала бы его сразу, если бы не разыскивала. Время над ним поработало: прибавило полноты, убавило волос. Даже лицо стало другим: точеный подбородок оплыл, щеки обвисли, глаза потемнели, сузились. Горькие складки в уголках рта говорили об одиночестве и печали. А еще – о злости, подумала Лиат.

Войдя в его жилище, она сразу поняла, что не ошиблась. Определить, где живет второй поэт Мати, не составило труда. Дверь была не заперта. Лиат царапнула по косяку, позвала хозяина, но никто не отозвался. Внутри пахло чем-то знакомым. О Маати напоминало все – пятна туши на обивке кресел, свитки, разложенные в том же, привычном для него порядке. Малейшего намека, легкого пряного аромата, едва уловимого, как след вчерашнего дыма, было достаточно, чтобы на нее хлынул поток воспоминаний. Лиат как наяву увидела скромный домишко, где они поселились, уехав из Сарайкета; желтые стены, шершавый деревянный пол, бродячую собаку, которую она пыталась приручить, угощая колбасными обрезками из кухонного окна, серых пауков и паутину по углам. Все дело было в запахе его тела. По этому запаху она узнала Маати быстрее, чем по лицу.

Но, может, ей только показалось, что он изменился. Когда он часто и недоверчиво заморгал, чуть заметно подался к ней, когда улыбка тронула его губы, под маской плоти Лиат узнала прежнего Маати. Мужчину, которого знала и любила. Которого покинула.

– Лиат? – произнес он. – Ты… ты приехала?

Она ответила утвердительной позой, с удивлением заметив, что руки дрожат. Маати осторожно шагнул вперед, как будто боялся, что резкое движение спугнет ее. Лиат сглотнула, чтобы избавиться от комка в горле, улыбнулась.

– Я бы тебе написала, предупредила. Но когда собралась ехать, поняла, что доберусь раньше письма. Прости, если…

Он тронул ее за руку чуть повыше локтя. В широко раскрытых глазах читалось изумление. И как будто это было в порядке вещей, как будто они не виделись всего неделю или день, а не треть жизни, Лиат обняла его. Он сжал ее в объятьях. Перед встречей она решила вести себя строго и осторожно. Она глава Дома Кяан, деловая женщина, политик. Она умеет держать сердце в узде и не давать воли чувствам. Не следовало думать, что на краю света, встав между двумя любовниками, которых знала еще в юности, она может рассчитывать на безопасность. Годы переменили их всех, и ни с одним любовником Лиат не рассталась мирно.

И все же она заплакала – простыми, искренними слезами радости и печали. Прикосновение Маати – чужое и в то же время знакомое – не смутило ее, не вызвало неприязни. Она поцеловала его в щеку и отстранилась, чтобы взглянуть в изумленное лицо.

– Ну вот. Столько лет прошло… Я рада встрече, Маати-кя. Сомневалась, что радоваться буду, а вот ведь.

– Я думал, никогда тебя не увижу. Время шло, а мои письма…

– Я их получала. Да и слухи шли по всему свету. Трудно было не знать, где ты. Последняя смена наследников в Мати стала у нас любимым скандалом. Я как-то раз даже смотрела пьесу про нее. Мальчик, который тебя играл, ни капли был не похож. – Лиат понизила голос. – Я хотела тебе ответить. Просто сказать, что слышала и знаю. Не решилась как-то. Теперь жалею. Всегда жалела. Но все казалось таким сложным.

– Я подумал, может… Не знаю. Не знаю, что я подумал.

Она задержалась в его руках еще на вздох, в глубине души жалея, что этого не хватит, что эта простая, мирная встреча не поможет выполнить задуманное. Он почувствовал в ней перемену и отступил назад, не зная, куда деть руки. Она пригладила волосы, неожиданно вспомнила о седых прядях на висках и смутилась.

– Хочешь чего-нибудь? – спросил Маати. – Можно позвать слугу из дворцов. У меня есть перегнанное вино.

– Вина я бы выпила, – кивнула она и села.

Он подошел к низкому шкафчику, стоявшему возле очага, сдвинул дверцу и взял две маленькие фарфоровые чаши и бутылку вина.

– У меня был гость. Только что уехал. А вообще тут обычно порядок.

– Правда? – усмехнулась Лиат.

Маати засмеялся и пожал плечами.

– Нет, сам-то я уборкой не занимаюсь. Иначе здесь в сто раз хуже было бы. Ота-кво присылает ко мне слуг. У него их больше, чем нужно.

От этого имени на нее как будто холодом дохнуло, но она улыбнулась и как ни в чем не бывало приняла чашу из рук Маати. Чтобы выиграть время, она пригубила вино – крепкое, жгучее. Прерывать счастливые мгновения не хотелось.

– Мир изменился, – сказала Лиат.

Банальность, но Маати увидел в ней более глубокий смысл.

– Да, – согласился он. – Будет меняться и дальше. Мальчиком я и представить не мог, что окажусь тут. А сейчас не знаю, где буду следующим летом. Новый дай-кво…

Он покачал головой и сделал глоток из чаши. Лиат показалось, он тоже хочет потянуть время. Оба долго молчали. Наконец Маати кашлянул.

– Как Найит?

Лиат заметила, что он предпочел назвать мальчика по имени. Не сказал «наш сын».

Она поведала ему о работе Дома Кяан, о том, что делал Найит. Как он своим трудом заслужил должность распорядителя, хоть и был сыном главы Дома. Как нашел свою любовь и женился, как стал отцом. Маати прикрыл дверь и развел огонь в очаге.

Странно, но про Найита оказалось говорить легче всего. Маати слушал ее, смеялся, восторгался, радовался и огорчался, жалел, что не может разделить с ними то, что давно уже прошло. Ее слова были для него, как для пустыни – дождь. Маати впитывал и любовно сохранял каждую каплю. Лиат рассказывала все, что могла вспомнить: про Найита, про его друзей и первых подружек, про город, про все на свете. Отчасти она просила этим прощения, отчасти – приносила жертву. Свечи заметно истаяли, когда Маати наконец спросил, где Найит, остался ли он в Сарайкете. Лиат нехотя покачала головой:

– Он ждет на постоялом дворе. Я не знала, как у нас пройдет встреча. Не хотела, чтобы он увидел, как мы не смогли поладить.

Руки Маати начали складываться в какой-то жест – наверное, отрицания – и замерли. Он посмотрел на нее. Во взгляде были годы тоски. Слезы навернулись на глаза Лиат.

– Прости. Если это чего-то стоит, прости, Маати-кя.

– За что? – спросил он, и ей стало ясно: он хочет понять, за что именно.

– Что тебя не было в его жизни.

– Но ведь не ты одна так решила. Я сам сделал выбор. А теперь я был бы счастлив с ним встретиться.

Он тяжело вздохнул и заткнул бутылку пробкой. Солнце давно зашло. От прохладного ветерка, напоенного благоуханием ночных цветов, по коже у Лиат побежали мурашки. Только от ветерка. Не от страха.

– Ты не спросил, зачем я приехала, – произнесла она.

Посмеиваясь, Маати откинулся на спинку кушетки. Щеки у него раскраснелись от тепла свечей и выпитого вина, глаза поблескивали.

– Хотелось верить, что ради меня. Чтобы залечить старые раны, помириться.

Злость, о которой она подумала вначале, уже была здесь, гуляла под покровом легкого, шутливого тона. Лиат поняла, что упустила момент. Нужно было просить до того, как она сказала, что Найит в городе, до того, как в памяти всплыли горькие воспоминания.

Маати принял позу вопроса, приглашая открыть ему истинные планы.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала она. – Я должна добиться аудиенции у хая.

– Хочешь поговорить с Отой-кво? Ну так моя помощь тут ни к чему. Достаточно…

– Ты должен помочь мне убедить его. Стать на мою сторону. Мы вместе должны убедить его, чтобы он начал переговоры с даем-кво.

Маати прищурился и склонил голову набок, словно человек, решающий головоломку. Лиат поняла, что краснеет. Она много выпила и владела собой не так хорошо, как надо бы.

– Переговоры с даем-кво? – переспросил он.

– Я следила за тем, что происходит в мире. И за гальтами тоже. Для того Амат Кяан и основала Дом. Я много лет вела записи и учетные книги. Знаю о каждом договоре, заключенном гальтами в летних городах, о каждом их судне. Всегда знаю имя капитана, почти всегда – какой груз лежит в трюме. Знаю, Маати. Я наблюдаю за их темными делишками. И даже помешала им несколько раз.

– Гальты и тут мутили воду, когда началась война наследников. Это они поддерживали ту женщину, сестру Оты-кво. Он с полуслова поверит всему, что ты скажешь про гальтов. Но при чем тут дай-кво?

– Без него они не станут действовать. Он должен сказать, что это правильное решение. Иначе они откажутся.

– Кто и что не станет делать? – нетерпеливо спросил Маати.

– Поэты, – ответила Лиат. – Они должны уничтожить гальтов. Убить их как можно скорее.

* * *

Ота пригласил их позавтракать, будто аудиенция была просто встречей старых друзей. Стол накрыли на высоком балконе, с которого открывался вид на просторы южных полей. Внизу лежал город: черные мостовые, острые гребни медных и черепичных крыш. Над ними стояли башни, а выше них были только солнце и облака. Ветер пах пронзительной свежестью, зеленью весны и едким дымом кузниц. На низком каменном столе стояли хлеб и сыр, соленые оливки, миндальные орехи с медом, форель в лимонном соке, телячий язык, украшенный кусочками апельсина. Только боги знали, где поварам в такую пору удалось раздобыть апельсин.

И все же к угощению никто не притронулся.

Маати представил друг другу Оту, Киян, Лиат и Найита. Молодой человек, сын Лиат, изобразил подобающие случаю позы, сказал подходящие для знакомства слова и встал позади матери, будто телохранитель. Маати прислонился спиной к каменной балюстраде. Ота, чинный и скованный, под пристальным, тревожным взглядом бывшей возлюбленной как никогда чувствовал себя хаем Мати. Он изобразил позу вопроса, и Лиат сообщила ему о событии, которое переменило судьбы мира: у гальтов появился свой поэт.

– Его зовут Риаан Ваудатат. Он четвертый сын знатной семьи из Нантани. Когда ему исполнилось пять лет, отец отправил его в школу поэтов.

– Это было много лет спустя после нас, – добавил Маати. – Мы его не знаем. По крайней мере, не по школе.

– Дай-кво взял его на обучение, и Риаан поселился у поэтов, – продолжила Лиат. – Восемь лет назад. Он подавал надежды, в селении его уважали. Дай-кво разрешил ему готовиться к пленению нового андата.

Киян, сидевшая рядом с Отой, наклонилась, приняв позу вопроса.

– Разве это разрешено не всем поэтам?

– Мы все пробуем силы в подготовке пленения, – сказал Маати. – Мы знаем достаточно, чтобы понять, что это и как оно действует. Но лишь немногим позволяется применять знания. Если дай-кво решит, что ты можешь удерживать плененного андата, тебя посылают к другому поэту и ты готовишься принять его работу, когда он состарится. Если же у тебя есть дар, дай-кво разрешает тебе пленить нового андата. На это уходят годы. Твою работу читают другие поэты и дай-кво, ее бранят, рвут на кусочки и собирают снова, и так по десять раз. А может, и больше.

– Из-за страшной расплаты? – спросила Киян.

Маати кивнул.

– Риаан был одним из лучших, – снова заговорила Лиат. – Но всего три года спустя его отослали обратно в Нантани. Он впал в немилость. Никто не знал почему. Просто однажды он вернулся домой с письмом для отца и остался жить у родителей. Вышел скандал. И он был далеко не последним. Риаан засыпал дая-кво письмами. Видимо, умолял принять его назад. Он стал много пить, устраивал драки на улицах. В конце концов переселился в дома утех на набережной. Вроде бы поспорил, что за лето переспит с каждой проституткой в городе. Родные это скрывали, но репутация семьи пошатнулась. Ходили слухи, что отец и сын дрались. Не просто так, а с оружием. Однажды ночью он пропал. Исчез. Родня говорит, что ему поручили тайную миссию. Будто бы дай-кво дал ему поручение и он уехал в тот же день, как получил письмо. Однако посыльные утверждают, что не доставляли ничего подобного.

– Они могли просто-напросто не признаться, – сказал Ота. – Потому это и называется благородным ремеслом.

– Мы так и подумали, – сказал Найит. У него был сильный голос, негромкий, но звучный. – Позже, когда мы отправились к даю-кво, я взял список посыльных, которые побывали в Нантани. Оказалось, никто из них не выезжал из селения в интересующее нас время. Я не добился встречи с даем-кво. Но те, с кем мне удалось побеседовать, не верят, что он мог послать за Риааном.

Оте было что возразить, но он решил подождать и жестом попросил Лиат продолжить.

– Никто не связал исчезновение Риаана с бегством торгового судна гальтов, которое в ту же ночь вышло из порта, оставив на пристани половину своих товаров, – сказала она. – Никто, кроме меня. Да и я не догадалась бы, если бы не следила за всеми делами гальтов.

– Ты считаешь, он был на том корабле? – спросил Ота.

– Я в этом уверена.

– Почему?

– Слишком уж много совпадений. Капитан – Арнау Фентин – второй отпрыск сановника из Верховного Совета Гальта. Слуга Ваудататов видел, как отец Риаана жег какие-то бумаги. Он говорит, это были письма. Написанные на языке другой страны.

– Любая тайнопись покажется иностранным языком, – заметил Ота, но Лиат не унималась:

– В журнале говорилось, что корабль идет в Чабури-Тан, а затем на Бакту. Но вместо этого он взял курс на запад – обратно, в Гальт.

– Или в Эдденси. Или в Эймон.

– Ота-кя, пусть договорит, – мягко попросила Киян.

Ота заметил, что Лиат посмотрела на нее, изобразив позу благодарности. Он откинулся на спинку кресла и кивнул Лиат, чтобы та продолжала.

– Говорили, что в последние недели перед отъездом Риаан встречался с какой-то женщиной. По крайней мере, так думают его родители. Каждую неделю он по нескольку дней проводил в доме утех, который стена к стене примыкает к владениям Дома Фентинов. Семьи того самого капитана. У меня есть подтверждение всему этому.

– Я сам ходил в дом утех, – вставил Найит. – Спрашивал о женщине, которую описывал Риаан. Там нет ни одной похожей.

– Ложь получилась нескладная, – сказала Лиат. – Вся, от начала и до конца. Да, Итани. За этим стоят именно гальты.

Не важно, почему она назвала его старым, выдуманным именем – по ошибке или нарочно, чтобы напомнить о днях его юности. Результат был один. Ота глубоко вздохнул. Выдыхая, ощутил, как в живот опускается противная тяжесть. Он столько лет опасался новых действий гальтов, что доказательства Лиат, какими бы шаткими они ни были, почти его убедили. Он почувствовал, что все взгляды обращены к нему. Маати подался вперед в своем кресле, сцепив руки на коленях. В грустной улыбке Киян были сочувствие и задумчивость. На балконе стало тихо.

– А смог бы он так поступить? – спросил Ота. – Этот поэт… Зачем ему с ними связываться?

Лиат обернулась к Найиту и кивнула ему. Молодой человек облизал губы.

– В селение дая-кво ходил я один, – сказал он. – Мать они, конечно, не пустили бы. Там говорят, что зимой накануне изгнания Риаан подхватил лихорадку. Так тяжело заболел, что едва не умер. Даже кожа слезла, будто он обгорел на солнце. Говорят, болезнь его подкосила. Он стал очень вспыльчивым, часто злился. Дай-кво просиживал с ним неделями, учил его, будто новичка только что из школы. Не помогло. Риаан был уже не тот, каким дай-кво его принял. Поэтому…

– Поэтому дай-кво прогнал его в наказание за то, в чем он был неповинен, – закончил Ота.

– Не совсем так, – возразил Найит. – Сначала дай-кво сказал, что Риаану нельзя продолжать работу над пленением. Слишком опасно. Говорят, Риаан страшно расстроился. Напивался до беспамятства, устраивал потасовки. Один человек рассказал, будто он даже тайно притащил в селение женщину и спал с ней. Правда, никто этого не подтвердил. Так или иначе, терпение дая-кво иссякло. И он отослал Риаана с глаз долой.

– Вы многое узнали, – заметил Ота. – Я считал, поэты защищают друг друга, если дело касается бесчестья.

– Как только Риаан уехал, это стало уже не их бесчестьем, а его личным, – ответил Найит. – К тому же они знали, что я прибыл из Нантани. Я менял слухи на слухи. Это было несложно.

– Дай-кво не пожелал с нами встретиться, – сказала Лиат. – Я написала пять прошений, но на два последних секретари даже не потрудились ответить. Вот почему я приехала сюда.

– Чтобы я переговорил с даем-кво? Но я и сам у него в немилости. По-моему, он думает, что я во всем виню гальтов. Даже в том, что кашляю. Маати с этой задачей справится гораздо лучше.

Маати сложил руки в жесте протеста.

– Вряд ли он поверит в мою беспристрастность. – Несмотря на значение своих слов, говорил он спокойно. – Если я и сделал интересное открытие, это еще не значит, что в селении позабыли, как я пошел против старого дая-кво, когда отказался бросить вот этих двух дорогих мне людей.

Он умолк, но невысказанная мысль как будто прозвучала вслух. Она сама меня бросила. И это была чистая правда. Лиат забрала ребенка и ушла. Она не отвечала на письма Маати до тех пор, пока ей не потребовалась помощь. В потупленном взоре Лиат читалось что-то весьма похожее на стыд. Найит подался вперед, как будто решил встать между ними – между матерью и человеком, который хотел быть его отцом, но получил отказ.

– Давайте попросим Семая, – предложила Киян. – Он уважаемый поэт, управляет Размягченным Камнем. Никто не скажет про него ничего дурного.

– Мудрое решение, – согласился Ота, радуясь возможности увести разговор в сторону от былых обид. – Но для начала еще раз пройдемся по доказательствам, которые у тебя есть, Лиат-тя. Повтори все сначала.

Они проговорили почти целый день. Ота выслушал все подробности, прочел свидетельства рабов и слуг исчезнувшего поэта, сведения о договорах, нарушенных беглым гальтским судном, отчеты посыльных, которых разыскал Найит. На каждое возражение Оты у Лиат был готов ответ. Она устала, в голосе звенело нетерпение. Дело было настолько важным, что она даже решилась приехать в Мати и сесть напротив него. Это лучше всего доказывало ее уверенность, а может, и правоту. Девушка, которую Ота знал раньше, была умна, многое знала и умела, но все-таки ее использовали как фишку в чужой игре. Зря он вообразил, что она до сих пор осталась такой. Ведь он изменился за эти годы. Значит, изменилась и она.

Солнце медленно клонилось к вершинам западных гор, а на сердце у Оты становилось все тяжелей. Они еще не разобрались во всем до конца, однако вести, которые принесла Лиат, встревожили его, как страшная сказка – ребенка. Гальты вполне могли подкупить безумного поэта. Никто не знал, что они собираются с ним делать и что он может натворить с их помощью. Ота припомнил сказания Империи: войны, в которых вместо оружия применяли силу богов, истерзанный мир, великое государство в руинах. А ведь если предположения Лиат окажутся правдой, это случится опять.

Но если ими овладеет страх, если дай-кво обратится к силе андатов, чтобы уничтожить гальтского поэта, погибнут тысячи людей, ничего не подозревающих о заговоре, который предрешил их судьбу. Беспомощные младенцы и взрослые, простые, честные люди. Гальт превратится в пустоши, как когда-то Империя. Насколько же они должны быть уверены в опасности, чтобы прибегнуть к такому шагу? Или испуганы?

– Мне нужно подумать, – сказал он, кивнув Лиат и ее сыну. – Я скажу, чтобы вам приготовили комнаты. Будете жить здесь, во дворце.

– У нас не так много времени, – тихо напомнил Маати.

– Знаю, – ответил Ота. – До завтра я решу, как нам поступить. Если Семай – тот, кто нам нужен, мы повторим все снова, при нем. А потом… посмотрим, что изменится, и поступим, как должно.

Лиат приняла позу благодарности. Спустя удар сердца ее движение повторил Найит. Ота лишь махнул им рукой. Он слишком устал для церемоний. Слишком много вопросов предстояло ему решить.

Когда Маати, Лиат и Найит ушли, Ота приблизился к жене, облокотился на перила балюстрады и стал смотреть на город, погрузившийся в ранние сумерки. Столбы дыма поднимались над позеленевшими медными крышами кузниц. Гигантские каменные башни, словно колонны, тянулись вверх, к синему куполу небес. Киян бросила с балкона миндальный орешек. Чернокрылая птица нырнула вниз и поймала его прямо в воздухе. Ота тронул жену за плечо; она с улыбкой обернулась, будто не ожидала увидеть его рядом.

– Как ты, любовь моя? – спросил он.

– Это мне надо спрашивать. Наши гости… принесли дурную весть.

– Знаю. А Маати все еще ее любит.

– Любит их обоих. По-разному, но обоих.

Ота изобразил позу согласия.

– Ты хорошо ее знаешь, – сказала Киян. – Как думаешь, любит ли она его?

– Когда-то любила. А сейчас – не знаю. Много лет с тех пор прошло. Мы все изменились.

Ветерок пахнул дымом и далеким дождем. Стало прохладно, и руки у Киян покрылись мурашками. Он захотел развернуть ее к себе, ощутить вкус ее губ, хоть ненадолго забыть обо всем, кроме простого счастья. Ему отчаянно хотелось заслониться от остального мира. Она улыбнулась, будто прочла его мысли, но он не тронул ее, а она не подвинулась ближе.

– Что собираешься делать? – спросила Киян.

– Рассказать Семаю, отправить посыльных на запад. Разведать, что можно, о положении в Гальте, обратиться к даю-кво. Что еще тут поделаешь? Безумный поэт, склонный к вспышкам ярости, на службе у Верховного Совета Гальта? Хуже не придумаешь.

– Согласится ли дай-кво поступить, как она предлагает?

– Не знаю, – сказал Ота. – Он лучше нас понимает, чего ждать от этого Риаана. Если он уверен, что поэт не способен совершить пленение, пусть попробует и заплатит за ошибку жизнью. Иногда одна смерть – лучший выход, если она спасает мир.

– А если дай-кво не уверен?

– Тогда он подбросит монетку, перемешает фишки или сделает что-нибудь еще. Примет решение. А мы поступим, как он велит, и будем надеяться, что он прав.

Киян кивнула, скрестила руки на груди и устремила пристальный взгляд вдаль, будто хотела разглядеть, что происходит в Гальте. У Оты заурчало в животе, но он не обратил на это внимания.

– Дай-кво убьет гальтов. Направит на них андатов, верно? – спросила она.

– Не исключено.

– Хорошо, – сказала Киян с уверенностью, которая испугала его. – Если этому суждено случиться, пусть случится у них, а не у нас. Тогда ничто не будет угрожать Данату и Эе.

Ота сглотнул. Он хотел встать на защиту невинных жителей Гальта, сказать благородные слова, которыми утешался много лет назад, когда во имя милосердия убил человека. Но прежний Ота исчез, его изменили годы. Годы и черные, живые глаза его детей. В тени грядущего хаоса он должен был стать на сторону Киян. Пусть гроза пройдет где-то далеко. Пусть лучше погибнут многие тысячи гальтских детей, чем один его ребенок. Так говорило сердце, но от этой мысли в груди поселилась щемящая грусть – и чувство собственной ничтожности.

– А как насчет другой беды? – спросила Киян.

Ее голос прозвучал тихо, но жестко, почти негодующе. Ота изобразил вопрос. Киян повернулась к нему. Он совсем не ожидал увидеть страх в ее глазах и от этого сам испугался, как никогда в жизни.

– Что случилось?

Она взглянула на него удивленно и в то же время осуждающе.

– Найит! Ясно, что он не от Маати. Никто в этом не усомнится дольше удара сердца. У тебя есть еще один сын, Ота-кя.

### 5


Баласар возненавидел грозы, которые в конце весны бушевали в Западных землях. Утро всегда обещало ясную погоду. Смотрители радовались возможности пополнить припасы, а командиры готовились провести учения. К полудню громады облаков собирались на юге и начинали наступление на лагерь. К середине дня ливень уже хлестал вовсю, а в небе полыхали молнии. Так продолжалось шесть дней кряду. На учебном поле хлюпала грязь, дрова для самоходных телег намокли, а воинам, так же как и самому Баласару, порядком надоело бездельничать.

У стража Арена они провели две недели. Войско разбило шатры вокруг крепостных стен, а Баласар и его военачальники разместились в цитадели. Страж, толстый и шумный старик, не хуже Баласара понимал, как опасны волнения в армии, даже если она собралась всего лишь наполовину. Он делал хорошую мину при плохой игре – раз согласился пустить гальтов на свои земли, теперь оставалось только мило улыбаться и ждать, когда они уберутся прочь.

Страж был так добр, что даже разрешил Баласару пользоваться личной библиотекой. Ее окна выходили во внутренний двор. Помещение оказалось маленьким, гораздо меньшим, чем дом Баласара в Гальте или самые скромные покои распоследнего утхайемца. И все-таки благодаря ему каждый получил, что хотел: у Баласара появилось место, чтобы уединиться и подумать, а западники избавились от его присутствия.

Капли дождя постукивали в окна. На краю широкого дубового стола стоял позабытый чайник. Чай в нем остыл и напитался горечью. Баласар снова перевел взгляд на карту. Первой и самой легкой добычей должен стать Нантани. По нему ударят силы объединенного войска – пять полных легионов и наемники, купленные золотом Верховного Совета и обещаниями наживы. Против них город не выстоит и полдня. Затем один легион должен повернуть на север и по суше добраться до Патая, а еще два при поддержке наемников пойдут на Сёсейн-Тан, Лати и Сарайкет. Таким образом, у Баласара останутся два легиона, которым предстоит подняться вверх по реке до Удуна, Утани и Тан-Садара. При этом часть войска расположится на захваченных землях, чтобы поддерживать порядок. Итого восемь городов. Бо́льшая часть Хайема, хоть и наименее важная.

Коул и его воины уже на месте, скрываются в предместьях и лагерях контрабандистов неподалеку от Чабури-Тана. После уничтожения андатов им предстоит разграбить город, захватить корабли и морем отправиться на север, в Ялакет. Там на складах гальтских торговцев ждут своего часа детали паровых двигателей. Остается только собрать их, установить на суда и подняться вверх по реке к селению дая-кво. Затем нужно спешить на север, чтобы до наступления зимы предать огню Амнат-Тан, Сетани и Мати.

Баласар в который раз пожалел, что не может сам повести войска из Чабури-Тана. Судьба мира зависит от того, насколько быстро они сумеют добраться до библиотек и подземелий поэтов. Вот если бы у него нашлось время! Но каждый день сейчас ценится на вес золота. К тому же на Коула можно положиться: он не забывает о подготовке своих людей, пока Баласар в Актоне разыгрывает политика. Лучше оставить положение как есть. И все же…

Баласар провел пальцем по западным равнинам, от Патая до Утани: хорошо бы побольше узнать о дорогах. Школа для молодых поэтов находилась недалеко от Патая. Работа не из приятных, но доверять истребление мальчишек наемникам он не хотел. Слишком важна задача. В этой войне для сострадания не осталось места.

В дверь тихо постучали. Вошел Юстин. В его одежде сочетались алый и синий – цвета командира. Баласар приветствовал его кивком.

– Третий легион уже прибыл?

– Нет, генерал. Они прислали гонца. Будут здесь в конце недели.

– Долго.

– Согласен, генерал. У нас есть еще одно затруднение.

Баласар поднялся и заложил руки за спину. Его так тянуло назад, к планам и картам, словно он был прикован к ним невидимой цепью, однако Баласар считал, что исход битвы решается задолго до боя. Если уж Юстин решил нарушить его уединение, значит вести того стоят.

– Продолжай, – сказал Баласар.

– Поэт. Он опять не заплатил шлюхе, генерал. Сказал, довольно будет и чести с ним переспать. Девчонка разозлилась и плеснула ему в пах горячим чаем. Ошпарила меньшого поэта, как сосиску.

Баласар и Юстин обменялись многозначительными взглядами, и все-таки ни один не улыбнулся.

– Он сможет ехать верхом? – спросил Баласар.

– Через несколько дней все пройдет, генерал. Но он требует казнить девчонку. Половина городских домов утех уже пригрозила поднять цены. А еще они подбивают против нас своих местных клиентов. Я получил сегодня два письма с намеками, что зерно может обойтись нам дороже.

Баласар едва сдерживал гнев.

– А знают ли они, что гальтские войска стоят у ворот города и скоро их станет еще больше?

– Да, генерал. Они еще не решили окончательно насчет цен. Но ведь они гордые. Поэт хочет казнить обычную шлюху, однако это шлюха западников, понимаете? Одна из них.

Задачка не из простых. Баласару не хотелось начинать кампанию ссорой со стражем Арена. Войско еще даже не собралось! Баласар невидящим взглядом уставился в окно.

– Надо поговорить с поэтом.

– Он у себя, генерал. Привести его?

– Нет. Поборемся со зверем в его логове.

– Слушаюсь.

Центральная часть Арена целиком состояла из невысоких построек с толстыми стенами, обмазанными глиной или известью. Из-за постоянных войн между западниками и гальтских набегов дома в крепости напоминали приземистые пни и никогда не поднимались выше четырех этажей. На улицах, даже по соседству с дворцами стража, пахло тухлятиной и нечистотами. Баласар вошел в дом, где находились покои командиров и его собственные комнаты, стряхнул дождевые капли с плаща и сделал Юстину знак подождать. Поднимаясь к поэту, он шагал через три ступеньки. Воины, охранявшие дверь, поклонились ему и отступили в стороны.

Риаан сидел на низкой кушетке. Халат, словно палатка, висел на подпорках-коленях, подол задрался. Лицо поэта горело праведным негодованием: зубы стиснуты, челюсть выпячена вперед. Баласар поклонился и, еще не глядя, понял, что Риаан все это время только и думал о том, что случилось, все больше распаляя свой гнев. Если бы так повел себя один из командиров, Баласар отправил бы его в конный дозор, и тот не вылезал бы из седла, пока не заживут раны. За дурость всегда приходится платить. Однако сейчас Баласар опустился на кушетку напротив поэта и заговорил мягким, сочувственным голосом.

– Я слышал о вашем несчастье, – сказал он на языке хайятских городов. – Сожалею, что это произошло. Могу ли я чем-то помочь?

– Принеси мне сердце этой подстилки! – прошипел Риаан. – Надо было самому ее зарезать прямо на месте. Она захлебнется в своем дерьме за то, что сделала.

Он возмущенно показал на промежность. На лице Баласара не дрогнул ни один мускул. Со всей серьезностью, на которую был способен, он кивнул.

– Но ведь ее казнь вызовет беспорядки. Местные жители и так насторожились. Я мог бы приказать, чтобы ее высекли…

– Нет! Пусть умрет!

– Если бы я мог вступиться за вашу честь иным способом…

Поэт отодвинулся и смерил его ледяным взглядом. «И это, – подумал Баласар, – человек, от которого зависят судьбы мира. Он с радостью ухватился за возможность предать свой народ. Он пожирал новизну Актона и любопытство его жителей, будто медовый хлеб. А теперь вымещает злобу на проститутках и слугах». Баласар еще никогда не видел такого неподходящего орудия. И все же поэт был ему необходим. Он вздохнул.

– Я обо всем позабочусь. И позвольте, высочайший, прислать вам моего личного лекаря. Я не допущу, чтобы такой почтенный человек, как вы, страдал.

– Нельзя было допускать изначально, – сказал Риаан. – Впредь будьте умнее.

– Непременно.

Баласар встал и принял позу, которая, как он надеялся, подойдет для прощания благородного человека с тем, кто выше по положению. Должно быть, он все сделал верно, потому что поэт жестом разрешил ему идти. Баласар с поклоном удалился. Теперь не спеша он спустился по лестнице, раздумывая, что делать. Юстин сидел в общей комнате вместе с тремя другими командирами. Они говорили о поэте. Баласар догадался об этом по внезапной тишине, которая наступила, когда он вошел, и по насмешливым искоркам в глазах воинов. Он приветствовал каждого по имени и, поманив Юстина за собой, вышел.

– Получилось, генерал?

– Нет. Опять себя накручивает. Но попробовать стоило. Надо послать к нему Карлсина с мазью для ожогов. Только пусть оденется прилично. Если придет, как всегда, в лохмотьях, поэт не поверит, что он мой лекарь.

– Я прослежу, чтобы ему напомнили, генерал.

Они вышли на улицу, мощенную серым камнем, и Баласар повернул налево, к дворцам стража, намереваясь вернуться в библиотеку, к своим планам и картам. Юстин шел рядом. Вдалеке заворчал гром. Баласар выругался, и Юстин его поддержал.

– А девчонка, генерал?

Баласар со вздохом кивнул:

– Передай домам утех, чтобы во всем угождали Риаану, а счета присылали мне. Я хорошо им заплачу. Но предупреди, что я все учитываю. Не собираюсь расплачиваться за каждого игрока в хет и каждую уличную девку в Западных землях.

– Выходит, серебра у нас хватает, генерал?

– Будет больше, когда доберемся до Нантани. Если ребята до тех пор немного проголодаются, нам это пойдет лишь на пользу.

Налетевший шквал ударил по ним волной ливня и мелких градин. Баласар как будто и не заметил этого, только слегка повысил голос:

– А девчонку придется убить. Скажи ее хозяину, что я хорошо заплачу за потерянный доход.

Юстин промолчал. Баласар повернул к нему голову и увидел, что лицо воина помрачнело. Генерал недовольно скривил рот:

– Говори.

– Не след это делать.

Баласар взял Юстина под локоть и свернул в крытую галерею. Там не было никого, кроме девочки-торговки, которая смотрела на серую пелену дождя и мутный коричневый ручей, бежавший по краю мостовой. В тележке у ее ног высилась горка зеленых яблок. Баласар выбрал два и бросил девчонке большую медную монету. Увидев низкую скамью, он опустился на нее, кивнул Юстину, чтобы тот сел рядом, и вручил ему яблоко.