Любава Горницкая
Теорема близнецов

© Горницкая Л. И., 2026

© Мордашева А. В., 2026

© ООО «Издательство «Абрикобукс», 2026

* * *

Часть первая. Тезис

Частота побегов из питомников-накопителей резерва значительно сократилась в последние годы благодаря успешной воспитательной работе педсостава. Желание увидеть семью всё ещё остаётся самой частой причиной самовольного ухода из накопителей.

Из ежегодного отчёта Комитета по охране детства

Глава первая

Акты вандализма, такие как порча общественного имущества, чаще всего осуществляются лицами из группы риска. Однако за последнюю неделю 30% правонарушений указанного характера совершали подростки из благополучных семей.

Из еженедельной сводки Центрального управления охраны правопорядка города Новосветьевска

Ника

Ненавижу третье число. Любого месяца. Просто ненавижу. Это день, когда мама долго стоит на балконе, запрокинув голову назад, и щурится. Подходить не стоит. Только наблюдать сквозь прозрачную пластиковую дверь, как вздрагивает мамина спина. Лучше вообще исчезнуть и не мешать. Но я не могу. Стою и смотрю на её затылок, на короткие каштановые кудряшки, на острый бугорок крупного шейного позвонка. Словно, если я отвернусь, с мамой случится плохое.

Папа третьего просто старается поменьше бывать дома. Много дел в офисе, пришлось задержаться, вернулся поздно, сразу лёг спать. Если выходной, то пригласили в гости. Или срочно нужно за продуктами на другой конец города. Враньё, конечно. Но ему так проще. Я понимаю. И не переспрашиваю.

Раньше, когда мы ездили к ней, было ещё хуже. Сначала бестолковые сборы с громким перешучиванием, магазин, где кидаешь в корзину вафли, шоколад, другую чепуху в яркой обёртке. Что обычно кладут на полки у касс. Необязательную вкусняшку. Тебе улыбаются. Положила много вкусностей – заботливая. Но для меня грести со стеллажей сладкие мелочи – просто игра. Я сама их не люблю. Яблоки вкуснее, правда.

– Ника, ну куда ты нарядилась в новые светлые штаны? Там же грязища во дворе, выбери что попроще!

Мама частит. Говорит так быстро, как может, проглатывая слова. Папа молча играет с брелоком на ключах. Радио громко поёт в машине. Музыку перебивают новости. Диктор медленно и отчётливо произносит хорошо заученный текст:

– Сегодня, в родительский день, питомники-накопители по всей стране открывают двери для посетителей…

Папа возится с приборной панелью. Переключить быстрее. Пока никто не застекленел. Другая станция врывается гитарными аккордами. Хриплый голос вокалиста кричит о лучшем городе на свете, и мы с мамой подпеваем, а папа за рулём иногда кивает в такт мелодии. Много суеты. Будто бы весело. Это заглушает нервное напряжение. Улыбайся, болтай, лови ритм. Всё хорошо. Всё отлично. Пережить сегодня. Просто пережить.

Какое счастье, что ездить больше не надо. Лучше эти несколько минут, когда я караулю балкон, чем целый день, скребущий ржавой тёркой не то мысли, не то память. А видео и фото можно стереть из памяти смартфона. Не знаю, оставляет ли мама снимки и ролики с ней после просмотра. Иногда хочется проверить.

Мама вообще-то редко грустит. Некогда. Много работы. В экспериментальном госпитале не попереживаешь, наверное. Загрустил – ошибся. И всё, что делал, насмарку. Но материал – не пробирки. Живые пациенты. И на работе мама всегда спокойная. Она обычно улыбается, когда выходит ко мне. Синий лабораторный халат, прямая спина, невозмутимое лицо. Мама в госпитале – ожившая фотография, человек с плаката «Они заботятся о вашем здоровье». Такие висят везде. Дань памяти эпидемии, такая же, как вялые гвоздики у порогов больниц. Но я знаю, что вечерами улыбка отклеивается от маминых губ и остаются только тонкие нити морщинок вокруг рта. Нити впиваются в кожу, усталость проступает тонкой вышивкой. И пусть. Всё равно мама красивая.

Я бывала только в приёмном покое госпиталя. Внутрь не просочишься. Дочь сотрудника? Ну и что? Пропуска нет? Сиди, девочка, к тебе выйдут. Девочка, блин. Имя бы хоть прочитали. На бейдже ведь написано. Дурацкий бейдж, который приходится каждый день прикалывать к куртке. Пластик мутноватый, но чёрные крупные буквы под ним не различит только слепой. Ника Ларцева, учащаяся. И в углу – маленький золотистый овал. «О». Основная. Вроде всё ясно. Но почему-то охранники, вахтёры и всякие там проверяющие из школьных комиссий не любят называть людей по именам. Девочка, мальчик, женщина, мужчина. По-моему, если к ним вынесет из океана огроменную акулу, то и с ней разговор будет короткий:

– Рыба, покиньте помещение! Вы слишком мокрая!

К маме, в лаборатории или палаты, мне нельзя, допустим. К тринадцати годам уже прекрасно понимаешь, что такое пропускной режим и «медицинская тайна». Но можно хотя бы говорить нормально, а не сквозь зубы? И не коситься так, словно я вот-вот запачкаю пол или вообще съем фикус?

Что подумал бы папа? Ну, если узнал бы, что я сейчас злюсь из-за того, что для него пустяк. Папа не считает чужие неприязненные взгляды чем-то ужасным. И всегда нервничает из-за меня. Словно боится: я окажусь при посторонних хуже, чем есть на самом деле. Неправильной дочерью, за которую стыдно. Если соседи говорят о слишком громкой музыке в нашем доме или мама приносит так себе новости о моём поведении с родительского собрания, меня зовут в гостиную на «серьёзный разговор». Больше занудный, чем серьёзный на самом-то деле.

Папа опускает голову, когда пытается ругать, и длинная чёлка падает на глаза. Словно он пытается скрыть, что думает на самом деле. Правда злится или делает как положено. А я и не грублю никому. Просто отвечаю иногда. Но в госпитале молчу. Мама весь день в делах и так устаёт, что от неё всё время пахнет мятой. Суспензия от мигрени воняет резко и горько. Мы заказываем в аптеке мятную гадость каждый месяц. Если маму начнут доставать ещё из-за меня, ей и на неделю флакона не хватит. Поэтому я просто стараюсь не замечать, как дежурная бросает косые взгляды на мои обкусанные ногти с грязной каёмкой и на вечно пыльные серые кеды, проглядывающие сквозь прозрачные бахилы. Не нравлюсь? Ну и страдайте. Будто я к вам пришла.

Дежурная меня помнит. Но словно надеется увидеть какую-то другую девочку. На которую можно накричать или выгнать за дверь. Вроде той, второй, что никогда не посмела бы сюда заявиться. И пока я думаю об этом, выходит мама.

Губы у мамы бледные, потрескавшиеся от сухости. Наверное, сегодня надолго надевала маску. Делала что-то важное, требующее стерильности. Лучше смотреть на них, не переводя взгляд выше. А то угадаю недоумение в глазах. Середина учебного дня. Кое-кто должен находиться в школе. Писать рейтинговую контрольную работу по праву. Но я сижу здесь, в приёмной госпиталя, ёрзаю по твёрдой лакированной скамейке. Читаю инвентарный номер на кадке с фикусом, запоминаю со скуки цифры. Прижимаю к груди сумку с учебниками, и на ней, между криво пришпиленных значков с лицами киноактёров, видны грязные следы подошв.

– Ника, что случилось? Почему не на уроках?

– Меня выгнали. Сказали, без тебя назад не пустят. Сначала – к директору. Так получилось.

Губы сходятся в узкую полоску. Минус улыбка.

– Ты помнишь, какое сегодня число?

– Ну третье, да… Ладно тебе, я не нарочно.

– Что опять? Дралась? Отказалась выполнять задание? Разбила стекло? Украла вещи одноклассницы?

Мама перечисляет сухо и отчётливо. Но тихо, почти шёпотом. Косясь в сторону дежурной. Стыдно, да, что я неправильная? Что люди скажут? Накатывает злость.

– Ты сегодня не успеешь. Директор занят. Интервью даёт, какая у нас хорошая школа. Порталу «Вечерний Новосветьевск». Надо завтра, до первого урока.

– Ника. Что. Ты. Натворила. Горе. Моё?

– Пошутила.

– Из тебя клещами слова тянуть?!

Мама всё же повышает голос. Дежурная отрывается от вязания, замирает по-совиному, сжимая вместо мыши спицы, и изучает нас, подслеповато щурясь.

– Один… дебил… играл моей сумкой в футбол на перемене. Я решила поиграть с его рюкзаком тоже. Кто знал, что там, в рюкзаке, фотоаппарат…

Мамины губы обмякают.

– Чудовище. Дома расскажешь подробнее. Я всегда на твоей стороне, но… Но потом, ладно? Сегодня третье. Дождёмся сообщения, а после поговорим.

На моей стороне. Интересно, какая сторона – моя? Вправо, влево, прямо? Но в этот момент я почти благодарна сестре. Потому что пронесло. Мама к вечеру умотается и не станет злиться. А папа вернётся, только когда я усну. Он тоже помнит, какое сегодня число.

– Ну я пойду?

– У тебя же сегодня ещё рисование?

– Занятия отменили, в художке нет воды. Отключили.

Вру я убедительно. Когда-нибудь мама узнает, что уже три месяца вместо художки и музыкалки я хожу в центральный парк. Надеюсь, мама узнает третьего числа.

Осталось продержаться вечер. Вздрагивать от каждого звука мессенджера. Вдруг пришло то самое сообщение? И очень хочется, чтобы скорее. Только бы мама потом не плакала.

Отчёты обязательно рассылают всем, у кого резервные дети в отдалённых накопителях. До которых не доехать в родительские дни. Ну или для тех, кто платит, но не ездит. Отчётами занимается куратор отряда. Рассылает каждый месяц фотографии и видеоролики. Уроки, отдых, личные достижения вроде участия во всяких там спектаклях и спортивных соревнованиях. Наша Лика, похоже, полная дура. Потому что достижений у неё нет. Иногда мама говорит таким тоном, будто хочет себя убедить:

– Как хорошо, Ника, что я выбрала тебя. Ты и рисуешь, и на фортепиано играешь. Есть увлечения.

Что она сделает, если узнает о моих прогулах? О том, куда я на самом деле хожу после уроков? О том, что теперь я рисую баллончиком на стенах у железнодорожной насыпи и поэтому научилась очень быстро бегать. Что мои пальцы, по которым больше не щёлкают линейкой, забыли сложные мелодии. Не поменяет же нас местами? В парке у госпиталя сегодня такая жарища, что асфальт кажется мягким. От старого страха знобит. Если я разочарую маму и папу, они ведь не отдадут в резерв меня? Как здорово, что Лика тупая и у неё нет достижений. Потому что я всю жизнь, сколько себя помню, боюсь занять её место. По закону об охране детства, который мы на уроках права учим, могут заменить до четырнадцати, последнего возраста сверки. Как «сиблинга, менее способного к наукам и искусству или менее здорового».

Это старшим детям нечего опасаться. У них всё железно. Первый ребёнок – основной. Основные остаются с родителями. Восемьдесят лет уже так, сразу после эпидемии. Нет, если старший – калека, а младший родился здоровым, то в резерв отправят того, кто дефектный. Но такое случается редко. Чаще со старшими всё в порядке. Ну и так всегда. Один ребёнок для себя, остальные – твой долг государству. И должен ты стране не меньше одного, а там как пойдёт, чем больше, тем лучше. Вроде у тех, кто сдал несколько детей в накопитель, налог на имущество меньше. Но это, кажется, должны рассказывать на экономике, и мы до этой темы пока не добрались. И я снова почему-то думаю не о праве, а о той, второй. Я хотела бы быть старшей. Это всё равно что единственная. Мы же близнецы. Когда так, родители сами выбирают, кого отправить в накопитель. Особенно если медосмотр показал, что оба младенца здоровы. Тринадцать лет назад, в родильном центре города Новосветьевска, в белом доме с окнами на океан мама выбрала меня. Я не знаю почему. Очень хочется верить: я особенная. Чем-то отличалась от Лики и тогда. В лучшую сторону, конечно. Только со мной всегда остаётся пугающее знание: я могла бы жить не дома, а в накопителе. В аккуратном таком интернате на много-много человек. Без родителей. Без собственной комнаты. И становится страшно. Конечно, там не бьют и не морят голодом. Я ведь ездила туда. Четыре года назад. Совсем не тюрьма. Яблоневый сад вокруг корпуса. Спортивная площадка с современным пружинистым покрытием. Даже кормят нормально. Но там я была бы словно ничья. Так, запасной вариант. Всё на свете лучше, чем это.

Когда я была маленькая, то часто плохо себя вела. Это так называется на языке мамы и папы. На самом деле все мелкие так делают. Но взрослым не нравилось. То потеряю шапку или варежки. То разобью или сломаю что-то. Как сейчас фотоаппарат Длинного. Родители кричали, злились. Будто я нарочно это. Папа сводил брови в одну полоску над переносицей. Сильно лоб морщил, чтобы так получилось. У него ужасно много волос на голове. Больше, чем у мамы с её вечной стрижкой под мальчишку. Больше, чем у меня. Мои-то немного ниже плеч, а у него хвост аж до пояса брюк. И бровей у него тоже с избытком. Злился он даже смешно. Во все брови.

– Ника! Накажу. Будешь плохой девочкой, отвезём в накопитель. Оставим там. Зачем нам плохая дочь? А себе Лику возьмём.

И я начинала плакать.

Тогда я верила ему. В три года разве можно не верить папе? Только я иногда и сейчас думаю, что нас могут поменять. Мы ведь правда на одно лицо. Близнецы. Если я окажусь неправильной. И тогда не будет ничего привычного уже: нашего дома, машины, моих игрушек. Так я думала тогда. Сейчас я понимаю: не будет и школы. И при мысли о резерве почему-то становится жаль терять даже самые скучные уроки. Вроде того же права.

На праве никто толком ничего не слушает. Его вечно пытаются вести практикантки с юридического, которые боятся нас больше, чем мы их. Очередная девчонка в строгом брючном костюме читает лекцию голосом, звенящим от отчаяния. Ей надо продержаться до звонка. Лён рисует на тетрадном клетчатом листке орнамент из геометрических фигур. Трижды обводит контуры ручкой. Мы сидели вместе с третьего класса, я привыкла, что он всё время выводит мелкие узоры. Я не вижу с моего нового места всё, что он делает. Но помню: он любит рисовать, когда скучно. Что же. Пусть теперь его новая соседка Сашка смотрит на это. Лён тихий. Уткнулся в свои почеркушки, не мешает. А на задних партах смеются уже в голос. Историчка бы шикнула, математик загрузил бы заданиями, этик провёл бы устный опрос. А практикантка только краснеет и читает старательно конспект:

– Последствия эпидемии и потери в каждой семье заставили задуматься о необходимости не привязываться…

Такие длинные предложения. Помрёшь, пока дослушаешь. Предлагаете записывать? Я смотрю в окно. Видно белые перила набережной. За перилами должен шуметь океан. Если бы не многослойные стеклопакеты, был бы слышен гул воды. Сегодня прибой слизал весь песок, трётся почти у самой береговой ограды. Играет с камнями, шепчет: «Беги ко мне, девочка, школа подождёт». Нельзя. Иначе будут ругать на классном часе. Сообщат родителям.

– Был принят закон о формировании резерва. Ребёнок, изначально старший, впоследствии именуемый как основной, остаётся в семье, все последующие дети, именуемые резервными, отправляются в питомники-накопители, где воспитываются за счёт денежных средств родителей, а также государственных субсидий, или, при нежелании и невозможности оплаты…

Бумажный комок бьёт меня по щеке. Гогот через проход, со среднего ряда. Опять эти. Скорее всего, целились не в меня. Им просто скучно. Так-то ко мне они пристают редко. Разве только Длинный усердствует постоянно, но я могу дать отпор. Не просто послать, а ударить или зашвырнуть их вещи на шкаф, когда они пытаются топить мои в ведре с грязной водой. Толку мало. Они по одному не ходят. Только толпой. Ото всех не отобьёшься. Но я не плачу, не прошу прекратить, не жалуюсь учителям (после такого можно отчисляться сразу, жизни не будет). В классе есть народ поинтереснее, который можно довести до истерики с икотой. И ещё я могу дать списать на контрольной, что важнее всего. На любой, кроме этики. Но вот сегодня им нечем заняться. Я запускаю комком в Длинного. И не промахиваюсь.

– Совсем страх потеряла?

– …Резервный ребёнок может быть взят в семью в случае неизлечимой болезни основного или смерти основного по любой причине, а также служить донором крови или органов, при необходимости медицинской помощи основному… В случае инвалидности основного ребёнка, выдающихся способностей резервного при низких способностях основного возможен перевод основного в статус резервного и наоборот… – лепечет практикантка, панически шмыгая носом.

Ясное дело, она слышала Длинного. И понимает, что ситуация паршивая. На электронных часах над доской мелькают размытые цифры секунд. Минуты меняются гораздо медленнее. Кажется, временная учительница ждёт спасительного звонка ещё сильнее, чем мы.

– Отстань от неё, – вмешивается Лён.

Ты ещё куда? Молодец, защитил, сейчас и к тебе прицепятся. И почему ты вступаешься за меня? Не отворачиваешься, как последние месяцы. Потому что мы оба из «Стены»? Или…

– Тебя спросить забыли! – В Лёна летит пенал.

Разумеется, не кого-то из них, а схваченный у соседа сзади. Своё они берегут. Пенал шлёпается на край стола, Лён спихивает его в проход между рядами. Сашка что-то шепчет ему на ухо, косясь в мою сторону. Наверное, отговаривает защищать меня.

Я берусь за корешок толстенного учебника права. На обложке – фото стены госпиталя. У подножия её – ржавые гвоздики. Новое право возникло после эпидемии, картинка напоминает об этом. Надо вмазать по макушке Длинному как раз стороной с фоткой. Обложка твёрдая, из плотного картона. Не промахнуться бы. Если он увернётся и перехватит руку…

– Более одного основного ребёнка в семье может быть, только если она готова отказаться от всех льгот и помощи государства, платить налоги на второго ребёнка…

– Это что тут за базар? – Наш куратор, Виктория Павловна, врывается в кабинет, выбивая каблуками отрывистую дробь.

Как она ходит на шпильках такой высоты? Не покачнётся, не запнётся.

– Антон, что за цирк!

Длинный поднимается неохотно. Едва не скребёт макушкой потолок.

– Что сразу я?! Это Ларцева!

– Имей совесть! Я всё видела. Камеры в классе зачем, по-твоему?

Почему куратор приходит, чтобы разнимать наши тёрки, но никогда не пытается спасти очередную практикантку? Я кладу учебник на стол, госпиталем и гвоздиками вниз. Гремит звонок. Народ вскакивает и несётся в столовую, чудом не сметая возмущённую Викторию Павловну. Мы очередной раз не померли на уроке права. Радость-то какая.

Я догадываюсь, почему плачет мама. И эта догадка мне не нравится. Потому что маме… не всё равно, что Лика в накопителе? Она, наверное, хотела бы забрать её к нам. Но только… мама тогда уже не будет образцовым гражданином… У неё самая важная профессия. Не просто врач, а исследователь в лучшем экспериментальном госпитале. Эпидемий больше не будет благодаря и ей тоже. Врачи не допустят. Так пишут в учебниках и говорят в школе на торжественных линейках. Всё это, конечно, правда. Но можно меньше пафоса, ну, на самом-то деле? Моя героическая мама – обычный человек. Она работает. Много. Она родила основную замечательную меня. И резервную Лику, которая станет рабочей на заводе или ещё кем полезным и поможет стране. Мама никогда не нарушает закон. Паркуется и то всегда правильно. Не пьёт, не курит. Идеальная мама. Только она не хочет получать сообщения третьего числа. Не хочет помнить о Лике. И на самом деле это значит, что мама привязана к ней. Боится заскучать или типа того. А быть привязанной к резервному ребёнку незаконно. Он уже не твой, он принадлежит государству. Первый – себе, второй – стране. Мне кажется, что это начало считалки. Раз-два-три… Но только хорошо, что я в этой считалке – раз. Потому что два – резерв. Потому что тянуться к резервному – всё равно что пытаться присвоить чужую вещь. Убери руки и не кради у страны. Резервные – долг перед ней. Попытаешься выкрасть или испортить государственную собственность – сядешь в тюрьму. Проявишь излишнюю привязанность – совершишь «психологическую ошибку». Резервные как весовой товар в магазине. Или покупай, или не трогай руками. Хочешь нянчиться, как с основным? Плати сумму выкупа – и вперёд. Не можешь заплатить, не порти чужое. Потому что, как в эпидемию, которую мы никогда не видели, а только читали о ней книги и смотрели кино, надо помнить: ты можешь потерять близких в любой момент. Ни-ко-го не надо любить слишком уж сильно. А резервных любить нельзя, просто нельзя… Но, может, дело в том, что мы близнецы? Что мама так переживает за Лику просто потому, что она похожа на меня? Но я ведь её Ника! Мы всегда были вместе, а к Лике ездили по родительским дням. А сейчас приходят только сообщения. Иногда мне хочется, чтобы не было и их. Чтобы не существовало моей копии. Чтобы вечера вроде сегодняшнего меня не пугали.

Но до вечера я успею в парк. И это спасает всё. Мой день точно спасает. После госпиталя стоило бы пойти домой. Вернее, поехать. Будь я с мамой или папой, подвезли бы на машине. А одной надо толкаться в душном автобусе, ползущем, как неспешная черепаха, вдоль побережья. Тут уже нет набережной. Если встать на средней площадке, опереться ладонями о горизонтальный поручень и чуть наклониться вперёд, может показаться, что стекла не существует. Просто внизу, под прибрежной насыпью, плещется буро-зелёный океан. Ещё чуть-чуть, и брызги умоют моё лицо. Только обычно к окну не протолкнёшься. Автобусы забиты резервными. Теми, у кого есть работа. Спешат на свои заводы и фабрики, занимают все места: и сидячие, и стоячие. Ехать на одной ноге почти до конечной – плохой план. Мы живём на западной окраине. В центре – вперемешку офисы и предприятия. Никаких жилых домов. По Первому городскому кольцу – однотипные серые многоэтажки – общежития для резервных. Второе кольцо, с коттеджными посёлками, – для нас, основных. Сюда редко ездят на общественном транспорте. Только если любят, как я, кататься вдоль береговой линии. Автобус подождёт. До Первого городского кольца от экспериментального госпиталя можно добраться и пешком.

Я иду по прямой. Заасфальтированные улицы-радиусы скоро превратятся в неряшливую грунтовку, петляющую между тёмных островков – одинаковых кварталов-гнёзд. Накрапывает мелкий дождь. День без сырости и влаги – редкость. Когда-то столицу, город Новосветьевск, где я живу, построили у океана. Порт, все дела. Торговля и транспортные штуки важнее вечной омерзительной погоды. Зонт лежит в сумке, но вынимать его лень. Тем более что он некрасивый. Серого нейтрального цвета государственного флага. Этичная вещь. Такие не вызывают у окружающих сильных эмоций. Правильный типовой зонт из школьного подарка на день защиты детства. Будь моя воля, я бы его разукрасила. Хотя бы самыми простыми цветами, а лучше звёздами. Вышло бы наше обычное городское предгрозовое небо с металлическими тучами. Или космос, подпираемый блестящими спицами. На такой зонт наверняка оглядывались бы. Слишком много чужого внимания. И считали бы бунтаркой. Вот выбрала что-то пёстрое, беспокоящее других. Но дело совсем не в том, что хочется выделиться. Или в том, что не нравится серый. Я просто люблю рисовать. Всегда, везде… Хотя нет, не везде! Мне и в художке нравилось сначала. Но вышло как вышло. И с самого ухода из художки я начала стесняться показывать плохо знакомым рисунки. Осторожничаю. Вдруг позавидуют или засмеют? И мой зонт остаётся серым, этичным и скучным. Я бреду с ним под противной моросью с неба в центральный парк. Потому что там есть кое-что получше художки.

Парк находится между Первым и Вторым городскими кольцами. Вроде бы он для всех. Но не секрет, что гуляют там всё больше резервные. Основным хватает зелени во дворах коттеджей. Иногда, правда, из школ привозят классы кататься на аттракционах. В такие дни для остальных посетителей вход закрыт. Я тут так впервые и оказалась. Лет в восемь. Помню, нам всем купили по целому облаку розовой сахарной ваты. И выдали по значку с буквами «ЦП» (центральный парк, понятное дело), сплетающимися в кудрявый вензель. Мы с Лёном попали в одну кабинку колеса обозрения. И смотрели вместе, как уходят под ноги лохматые верхушки тополей.

– Страшно? – спросила я у него.

Будто невзначай. Чтобы не догадался, как я сама боюсь глубокой пустоты вокруг. Вдруг механизм заест и мы застрянем на верхотуре?

– Нет. Люблю высоту.

Тогда я впервые подумала, что Лён классный. Бесстрашный. Никогда не выделывается, не кричит громче других. Не толкнёт, не поставит подножку, как Длинный. Здорово, если Лён станет моим другом. Но вслух не сказала. Ещё чего. И не пододвинулась ближе, прилипнув к стеклу смотровой кабинки. И потом, когда нас в школе посадили за одну парту, не показала, что рада. Но сейчас сомневаюсь, что это правильно. Ну, что я всегда молчала, не давая понять, как хочу сидеть рядом. А потом возникло общее. Наша тайна, которую на самом деле знают ещё человек десять. Только эти десять – чужие. А мы одноклассники. Мы можем сдать друг друга, если что-то случится. Если одного из нас раскроют. Пусть это, пожалуйста, буду не я. Лён надёжный. Он продержится. А я… я даже музыкалку не смогла вытерпеть, не то что допрос! А ещё мы с Лёном не сядем больше вместе ни за одну парту, ни в одну кабинку колеса обозрения. Мы и видимся только в «Стене».

Я поправляю свою ветровку, того же цвета, что и спрятанный в сумке зонт. Нарочно так, чтобы уголок с буквой «О» на бейдже прикрыли складки ткани. Ажурная литая решётка парковых ворот уже видна через дорогу. И там, за воротами, лучше не привлекать к себе внимание.

Почти бегу мимо аттракционов. Сейчас, в разгар учебного и рабочего дня, они пустуют. Отдыхающих почти нет. Не видно и патрулей охраны правопорядка. В такое время обычно спокойно. Ни скандалов с громкой руганью, ни драк, ни карманных воришек, слоняющихся в толпе отдыхающих. За аттракционами, сразу после карусели с белыми неуклюжими лошадками, похожими на замаскированных крокодилов, парковые тропинки ведут вниз, в полулесную прогулочную часть. Здесь можно бродить часами, лениво считая выныривающие из-за деревьев белые облупившиеся статуи врачей времён эпидемии. В темноте они выглядят жутковато, словно вот-вот спрыгнут с постаментов и утащат в сумрак. Но сейчас я не обращаю на них внимания и перехожу на бег. Лечу по наклонной тропке, раскинув в стороны руки, и сумка больно бьёт меня по бедру. И попадаю куда хотела. За безлюдной опушкой сереет железнодорожная насыпь. Первая кольцевая железная дорога. Пассажирские поезда не ходят по этому пути. Только медленные пригородные электрички. И редкая городская, которая дотащит и до нашего коттеджа на Втором кольце. В электричке ехать посвободнее, чем в автобусе, но скучно. За окнами нет океана, одни бетонные серые плиты ограды. Плиты, которые должны быть одинаковыми. Без рисунков. А-ха-ха. Ну конечно.

Наши уже собрались у насыпи. Ясное дело, не все. Тот же Лён на уроках. У многих не закончилась заводская или фабричная смена. Нас тут только двое основных. Забредших из интереса. Членов секретного чатика «Стена». На бревне под насыпью сидят четверо. Машут мне руками.

– Копия, давай сюда!

Имена у нас не приняты. Только ники. Вернее, клички. Также не принято распространяться, кто ты есть вне игры с рисунками. Чтобы если кто-то попался, то случайно не сдал других. Я призналась однажды, что близнец. Так и стала Копией. Всем, кроме нас с Лёном, больше восемнадцати лет. Логично. Резервные мелкие по питомникам-накопителям сидят. Как она. Лика. Но до вечера ещё долго. Не хочу о ней помнить.

По кругу идёт пачка овсяных галет. Самые дешёвые из магазинных. Отдаёт химией, но я забираю свою долю и грызу, как ребята. Разницы-то: вкусно или невкусно? Надо быть своей и не выделываться. Когда пачка заканчивается, тощий темноволосый Галь выуживает баллончики.

– Погнали, пока тихо?

На стенах рисовать запрещено. И не только тут, у дороги, а везде. Для основных за это штраф или исправительные работы. Для резервных – что-то похуже, не уточняла. Потому что вандализм и порча общественного имущества. Не понимаю. Почему унылый серый бетон портят картины? И кому они мешают? Это даже не жилые дома. Иногда мне кажется, что я ввязалась в чатик «Стена» и эту беготню наперегонки с патрульными не потому, что люблю рисовать. Мне нравится риск. Нравится сама возможность попасться и тот момент, когда всё-таки не попалась. Сердце часто колотится и немного болит. Галь не рисует. Пишет. Он единственный из нас делает надписи. Скучные лозунги. Всякие там «отменить резерв» и типа того. Старается, выводит, украшает завитушками. Это его письмо тем, кто выглянет в окно электрички. Я не заморачиваюсь. Распыляю цветные кляксы, из которых потом сложится космический узор звёздного неба. Надо не забыть оставить свою метку – угловатую крупную «К».

– Валим!!!

Патрульные. Вот откуда они в это время тут, а? Принесло же! Влево или вправо? Вдоль рельсов или через забор махнуть? Я подтягиваюсь на руках. Бетон под ладонями холодный и шершавый. Мешает мотающаяся сбоку сумка. И не бросить её. Тетради-то подписаны. Имя, фамилия, школа, класс. Из-за сумки я падаю по ту стороны стены неловко, проезжаю ладонями и коленями по земле, обдирая кожу. По колготкам тут же расползаются уродливые дырки. Больно. Но повезло, что не на кирпичи и не в колючий кустарник. Бежать. Петлять по лесу. Сзади топот, свист и крики «Стоять!». Вроде оторвалась. Тихо. На автотрассу я выбираюсь прихрамывая. Царапины кровоточат. Края колготочных дырищ прилипают к ранкам. В ушах шумит, щёки горят. Но хочется смеяться. Я опять их обманула. Ушла от погони. И успела скинуть баллончик с краской у стены. Никаких улик.

В павильоне автобусной остановки я сажусь на узкую неудобную металлическую лавочку и вытаскиваю из сумки смартфон. Захожу в чатик «Стены» и маякую: «Нормально, оторвалась». Судя по сообщениям, нам сегодня повезло. Никого не поймали. Подходит автобус. Внутри полно народа, сейчас это только радует. В толпе никто не заметит мои рваные колготки, следы лесной земли на юбке и ветровке, прилипшую к кедам траву. Остаётся трястись до самого дома, цепляясь одной рукой за поручень. И успеть переодеться до того, как вернётся мама. И крышку фортепиано оставить открытой. Будто бы играла.

К окну не пробраться. Да и на среднюю площадку вообще не вылезти. Я повисаю в проходе над хмурым парнем в мышиной рабочей куртке с эмблемой «ФПО» – «Фабрика по переработке отходов». Такие есть в каждом городе. Потому что мусор – переносчик заразы. Мусор отправляют из контейнеров на свалки три раза в сутки. В выходные дни – пять раз и больше. За любое отклонение от графика – штраф. Город должен быть стерильно чистым. Иначе опять эпидемия, которая никому не нужна. На загородных свалках отходы сортируют. А потом отправляют на фабрики переработки. Фабрики занимают по кварталу, а то и больше. Громадные тёмные ангары сортировочных цехов кажутся со стороны местом, где живут чудовища. Мусорные мутанты, совсем как из страшилок для младшеклашек. У одной женщины умер основной сын, а резервного не было. Она пробралась в цех сортировки и упросила бригадира участка сделать ей ребёнка из отходов. Из старого заразного хлама бригадир собрал женщине мальчишку. Странного мальчишку с пустыми глазами, пахнущего ветошью и гнилью. А потом женщина пропала, а мальчишка остался жить. Однажды он прикоснётся к тебе в автобусе, заденет на улице плечом, и на твоей коже появятся медленно растущие синюшные пятна – предвестье заразы… На самом деле на фабриках людей из мусора не производят, конечно. Но ходят слухи, что там делают удобрения из трупов, которые находят в помойных контейнерах. Трупы в контейнерах – это почти как мусорный мальчик. Страшная сказка. Будто бы есть мелкие дурные резервные, которые бегут из накопителей. И на них охотятся, отстреливают, а трупы оставляют в мусорных баках. Но бред же! Кто будет убивать резервных? Воровство у государства! Только о трупах в мусорке, отданных на переработку, болтают всё время в школе, добавляя, что это не точно. Всё, что мы обсуждаем на переменах в женском туалете, не точно. Точно только то, что есть фабрики, на них работают резервные и сейчас они едут со смены домой. Парень с фабрики смотрит в окно. От него удушающе тянет потом и крепкими сигаретами. Спасибо, что не гнилым сырьём. Очень хочется отойти, но не получится. До самого Второго городского кольца в салоне будет давка. Я стараюсь не прижиматься к сидящему, хотя сзади упираются под колени чьи-то хозяйственные сумки. Рыхловатая пожилая контролёрша пробирается к нам и, когда я неловко прижимаю к терминалу оплаты ученическую карту, замечает мой бейдж.

– Уступите девочке место. Задавят её тут, – обращается она к парню.

Пока ещё вежливо.

В этот момент я хочу исчезнуть. Ненавижу скандалы. Легко угадать, что будет дальше. Парень смотрит на меня с явной неприязнью. Возможно, он уже заметил мой бейдж. Но не сдаётся.

– Видела, куда лезла. Постоит. Со смены еду, уступать ещё всяким соплячкам…

Мне неловко. Лучше пусть толкаются и давят, чем шушукаются и косятся.

– Она основная, – с резким нажимом произносит контролёр.

Я стараюсь смотреть прямо перед собой. На приклеенный к стеклу типовой плакат: «Пожертвуйте посильную сумму благотворительному фонду “Путь надежды” на содержание питомников-накопителей» – и десятизначный специальный номер для сообщений-переводов. Не оглядываться по сторонам. Не видеть, как злятся люди вокруг.

– Не надо. Я… хочу стоять! Выходить скоро, – вру, чтобы отстали, но уже поздно.

Я ненавижу подпрыгивать от каждого резкого рывка автобуса. Но и заставлять других уступать мне не хочу. Хоть и имею право. Даже должна. Но это всегда делают с такими лицами, будто мысленно проклинают. Резервные должны пропускать основных в очереди, уступать место в транспорте, должны ещё много чего. Обычно их не заставляют. У основных свои машины, они ходят в места поприличнее и не стоят в очередях. Но случаются исключения. Привет. Исключение сегодня я, очень приятно. Забыла перед входом переложить бейдж в карман, как обычно делаю в транспорте. Вот и влипла.

Парень поднимается. Ему, ясное дело, неохота платить штраф или загреметь в камеру на пару недель за оскорбление основной. Пассажиры молчат. Вокруг меня расчищается небольшой островок. Сейчас, в час пик, свободное место. Радует одно: нам с парнем наверняка выходить на разных остановках. На поворотах он рушится на меня всем весом, бурча извинения, и чудом не вдавливает в сиденье. И очень внимательно смотрит вниз. На мои исцарапанные колени, выглядывающие в дырки на колготках. У меня горят уши, и я не выдерживаю. Закрываю глаза. Когда не видишь плохого, его будто и нет. Почему меня накрыло? Ведь всё правильно. Я – основная. Плевать, что мне тринадцать, я лучше их всех, это моё место, могла бы и сама подойти к кому хочу и выбрать самое удобное в салоне – не возразили бы. Я лучше их, ясно! Лучше! Галь что-то пишет у железной дороги. Очередной дурацкий лозунг. Он обиделся бы, узнай, что я веду себя как основная? Почему «как»? Я и есть основная! Я лучше Галя? Лучше наших из «Стены»? Какая разница! В автобусе все чужие. Нечего заморачиваться! Не вовремя вмешивается сигнал сообщения – ожил смартфон. А то и дальше сидела бы зажмурившись.

Всё хорошо? Ты цела?

Лён пишет в личку. Переживает, правда! Пишет впервые за несколько месяцев с тех пор, как от меня отсел. И снова становится легко и весело, и я улыбаюсь, и плевать на тех, кого я не устраиваю. Тем более что ко Второму кольцу автобус пустеет и можно глядеть в окно на океан. Он сегодня удивительно спокойный.

Дома догоняет адреналин. Я лихорадочно перебираю вещи. Бейдж, сумка, значки на ней. Все тетради, учебники с наклейками, на которых моё имя. Ничего не потеряла? Я представляю, как к маме в госпиталь приходят патрульные. Как осуждающе качает головой старушка-вахтёр и в её глазах читается: «Так и знала!» Как мама спрашивает:

– Зачем на стенах?! Почему не в альбоме? Не на мольберте? В художественной школе?

И придётся рассказать правду о художке. И мама начнёт методично выбрасывать из шкафов на линолеум мои вещи, а потом аккуратно складывать их в дорожную сумку. Однажды она уже так делала. Когда её вызывали к директору рассказать о том, что я натворила на классном часе. Классный час я хочу забыть так же сильно, как и художку. Не важно. Мама закроет сумку и скучно проговорит:

– Собирайся. Едем в накопитель. Я забираю Лику из резерва. У меня теперь будет нормальная дочь.

Тогда я не выдержала. Зажала руками уши, мотала головой, просила прощения. Меня так трясло, что мама испугалась. Потом я лежала на диване, лицом к спинке, запив отвратительно терпкую мятную суспензию холодной водой. А мама возилась в соседней комнате. Старательно делала вид, что меня не существует. Наверное, она волновалась. Может, и жалела. Дала же лекарство. Но с тех пор я перестала рассказывать ей о своих делах. Вообще стала как-то меньше с ней разговаривать. Зачем? Она приходит с работы усталая. Не беспокоить.

Я всегда на твоей стороне.
У меня теперь будет нормальная дочь.
Что правда: первое или второе?

Но я знаю вот что. Если меня снова начнут выгонять из дома, я не буду сопротивляться. Хотите жить с Ликой – ну и пожалуйста. Может, оно и неплохо в вашем накопителе. Не надо учить право и этику, у резервных упрощённая программа, говорят. Там нет Длинного и его компашки. И врать о художке с музыкалкой не придётся. Вдруг мне там вообще понравится! И идите все куда подальше! Только бы никто не узнал о нашей «Стене». Только бы не вычислили, что я рисую у железной дороги. Только бы мама не стояла на балконе, глубоко вдыхая и выдыхая. Только бы не…

Колготки выбрасываю в мусорное ведро. Они умерли без шансов на воскрешение. Нет одежды хуже, чем тонкие весенне-осенние колготки. Они, считай, одноразовые. Даже если в них не кататься по земле. Чуть прикоснулась – ползёт «стрелка». Хорошо мальчишкам, их не заставляют носить в школу юбки, и колготки им не нужны. Когда думаешь о такой чепухе, успокаиваешься. Кажется, мне безразлично сообщение из накопителя. Закрытая балконная дверь. Мамина мелко вздрагивающая спина. Я даже к патрульным на пороге и сбору сумки готова. И, когда мама открывает дверь моей комнаты, я спокойно сижу у компьютера в наушниках. Смотрю новую серию про приключения на необитаемом острове. Вечерами, когда некуда себя деть, уроки сделаны, а чатик «Стены» молчит, я часто залипаю в сериалы. Всё равно, что смотреть. Лишь бы длинное и побольше всякого волшебства. И обязательно весёлое. Без магии и грустное у меня и так каждый день есть. Школа называется. А сериалы должны быть про то, чего у меня нет.

Мама кладёт лёгкую тонкую руку на моё плечо. Намекает, что хочет поговорить. Её почему-то злят мои наушники. Дома я часто в них. Смотрю кино, слушаю музыку. Иногда не снимаю их, даже когда выключаю плеер. Пусть все думают, что занята. Не расспрашивают про музыкалку и художку. Но сейчас приходится снять.

– Да, мам?

Мама молчит. И пальцы её на моём плече нервно вздрагивают.

– Мам, ты чего?

Узнала про стены у железной дороги?

– Ника, мне пришло сообщение из накопителя.

Я прижимаюсь к её запястью щекой. Мне всегда сложно утешать людей. Толком не знаю как. Хочется просто дать шоколадку или яблоко. Чтобы ели и не грустили. А что говорить? Непонятно. Странно. Лучше просто показать, что я рядом.

– Ника, ты уже взрослая. Ты должна узнать… Всё ещё может обойтись, но… Лика…

Маме будто воздуха не хватает.

– Заболела? – наугад ляпаю я.

– Исчезла. Возможно, убежала. Её объявили в розыск. Буду писать жалобу на их воспитателей. Совсем не следят за детьми.

Я не соображаю, как реагировать. Да и до конца ещё не понимаю, что произошло. Ощущаю щекой твёрдые, узкие мамины пальцы. На экране компьютера по неестественно яркой лазурной воде плывёт лодка. Пережившие кораблекрушение пытаются добраться до острова.

Глава вторая

Ну, когда меня в питомник резервный-то привезли, я всё надеялась, это ненадолго. Не могут же в самом деле тут оставить. И каждый час сообщения проверяла. Вот сейчас придёт: доченька, вещи собирай, нам домой! Экран был ярко-зелёный. С фото травы. И посреди неё – белый цветок. Фон такой. Дурацкий. Сама выбирала. Очень хорошо помню: на каждом лепестке по три крапинки. Ровно три. Я считала. Рассматривала всё время. За тот месяц, пока ещё верила, что связь плохо ловит или на счету денег нет. Вот только поэтому и не пишут. А потом смартфон отобрали.

Из воспоминаний выпускницы питомника-накопителя третьего типа Юлии С.

Лика

Хочется пить. Во рту пересохло, язык скребёт по нёбу. Уговариваю себя терпеть. Когда-нибудь я доберусь до реки, ручейка, уличного питьевого фонтанчика. Чего угодно. Или пойдёт дождь. И никаких магазинов. Никакой воды в пластиковых бутылках-полторашках. Дело не в том, что денег нет. Там наверняка уже висят распечатки. Ориентировки. «Разыскивается». Уж трое суток, наши, накопительские, зашевелились. Поняли, что своими силами не обойтись. Я сбежала и уж точно не вернусь добровольно. По их инструкциям, конечно, положено сообщать о побеге сразу. Ленка так говорила. Но всегда тянут до последнего. Не хотят скандала. Вдруг найдут сами? Я-то знаю. Опыт. Это мой шестой накопитель. И пятый, из которого сбегаю.

Сколько себя помню, твердят одно и то же: вы должны быть счастливы. Счастливы, что вас вообще оставили. Многим семьям резервные – обуза. Они решают проблему, не доводя до рождения. Счастливы, что находитесь в накопителе, а не живёте на улице. Ваши родные согласились быть кураторами. Оплачивать пребывание здесь. А вы могли бы скитаться по подвалам и надеяться, что попадёте в госпиталь – работать, а не на опыты. Счастливы, что вас курируют родные, а не фонд. И вы живёте в накопителе, а не в колонии для тех, на кого и тратиться-то некому.

«Благотворительный фонд “Путь надежды” объявляет сбор для девочку Олю пяти лет. Оля – слабый ребёнок, который не выживет в трудовой колонии. Помогите маленькой Оле обрести дом, перечислив средства на номер карты…»

Мы смеёмся над такими объявлениями, когда слушаем их в «отрядные» часы. Когда нам включают новостные передачи. Хохочем наперебой. И надеемся никогда не услышать своё имя после слова «маленькая» или «маленький». Те, кто живут на пожертвования фондов, – всегда изгои. Чаще срываются на них. Ведь фонду в любой момент могут перестать подавать. Или они решат, что из подопечных ты – самое неудачное их вложение. В накопителе с такими можно делать что угодно. Хоть заставляй вскапывать весь сад или мыть полы и стены, когда остальные отдыхают, хоть голодом мори, экономя паёк, продукты из которого и так воруют повара. Лишь бы оставался жив и улыбался на видео.

Но и кураторские должны улыбаться. Радоваться, что нам позволяют жить просто так, не материалом при больницах. Счастливы, что накопители вообще существуют: на налоги основных, пожертвования фондов и кураторов. Будьте счастливы, счастливы, счастливы…

Нафига мне такое счастье?!

Идти трудно. Щиколотки ноют, колени наливаются тяжестью. Не останавливаться. Двигаться, пока есть силы. Новосветьевск далеко-далеко. На юге, у океана. За горами и лесами. Как в сказке про дальние странствия. Ты же любишь сказки, Лика? Вот и странствуй. Шесть пар железных башмаков заменяют одни громоздкие форменные ботинки. Нашу обувь не делят на женскую и мужскую. Высокие голенища, плотная шнуровка. Будто созданы для долгого пути. В сказке были бы кисельные реки и молочные берега. Но вокруг так себе сказка. Скорее страшная, чем добрая. Кисель варят из слякоти и асфальта. Молоком пенятся реки возле ФПО. В старых библиотечных книжках картинки поприятнее будут.

Попасть бы на автобус или в поезд… Но это сложно. Где взять деньги на билет? Если и добуду, то там же проверка документов! Которых нет. А пешком тут, наверное, несколько месяцев. Если вообще дойду. От голода желудок сводит тупой болью. Решать с едой. Иначе упаду в обморок по дороге. В лучшем случае найдут, отправят в больницу, а оттуда – в новый накопитель. В худшем… В худшем в Новосветьевск идти станет некому. Поэтому не ныть. Действовать, Лика. Действовать. Погрущу потом. Асфальт кажется бесконечным. Хочется упасть, остаться под налившимися светлым зноем облаками. Но всё же я иду. Всё получится. Правда. Обычно меня ловили раньше. Едва не в первую ночь. А сейчас уже три дня, как на свободе. И я сжимаю в кармане брюк тёплый стеклянный шарик. Пальцы скользят по гладкому боку. Шарик-шарик, помоги!!!

Шарик удалось забрать из тайника в последний вечер. Дураков нет бросать талисман! Кто предаёт волшебные штуки, тому счастья в жизни не видать! В этом накопителе я устроила тайник под сухим горбатым деревом у самой ограды. Там лежали: коллекция ярких конфетных фантиков, пышный синий бант на сломанной заколке, спичечный коробок с рыжей собакой на этикетке, складной ножик с тупыми лезвиями в форме рыбки и серебристая серёжка-висюлька из металлических ниточек. Находки. Так-то у нас все вещи одинаковые. Казённые. Сероватые вафельные полотенца, жёсткие зубные щётки, мешковатые чёрные рубашки и брюки в тон, общая алюминиевая посуда в столовой. И поэтому ужасно хочется чего-то своего, необычного. Пусть бесполезного и сломанного. Какая разница! Когда выводят на прогулки за территорию, не зевай – смотри под ноги. И успей схватить первой. Пока не отняли старшие или те, кто сильнее и наглее. Находка твоя. Главное, спрячь её как следует.

Воспитатели выбрасывают находки. Считают хламом. Потому наши и заводят тайники. Если случайно обнаружишь чужой, грабить его – последнее дело. За такое бьют. Свои, отрядские. Не по лицу, конечно, и не по рукам. Только там, где закрыто одеждой. Воспитатели и волонтёры следят, чтобы ты нормально выглядел на видео. Никаких ссадин и синяков. А то кураторы начнут задавать вопросы. Подозревать всякое. И пожалуются. Или перестанут деньги перечислять. Поэтому за драки можно огрести по полной программе. Каждый накопительский знает простые правила. Не признавайся, что хочешь к основным, – засмеют. Не ври своим – один останешься. Не стучи воспитателям и не воруй из тайников – поколотят. Не убегай – вернут, и станет только хуже. Я тоже знаю эти правила. И регулярно нарушаю одно. Последнее. А уходя, забираю всё из тайника. Словно правда верю, что не вернусь.

С тайником у дерева переживала, что в дождь или снег спичечный коробок размокнет, нож проржавеет, а остальные сокровища испортит земля. Выпросила у Ленки целлофановый пакет, сложила в него всю свою добычу. И туда же спрятала его. Шарик. Лучшее из того, что у меня было. Талисман, доставшийся в подарок. Моя тайна.

Талисман ещё попробуй найди. Не у всех водятся. Такие штуковины от любой беды хранят. Боль и страх снимают, удачу притягивают. У нас ходят слухи: есть особенные вещи. Они приманивают новых хозяев и жизнь им меняют. Мол, был мальчишка, достался ему кусочек лунного камня. Просто на скамейке нашёл, в городском саду, когда их на экскурсию возили. Будто сам в руки прыгнул. Будто того мальчишку ждал. И всё – через неделю за ним приехали. Старший брат умер, теперь его, резервного, забирают в семью! Ну чем не чудо? А другая девочка будто бы уже готовилась к выпуску в старшем отряде. И выменяла себе карманное зеркальце. А в нём отражались не люди, какие они есть на самом деле, а вроде как их мысли. Словно кино или представление. И ту девочку больше ни за что не наказывали (даже за песни после отбоя!), а после выпуска распределили не на фабрику или разнорабочей на стройку, а аж судьёй в городской суд. Потому что зеркальце ей обо всех обвиняемых правду говорило! Талисман сам в руки придёт. Находка. Подарок. Всегда чудо. Шарик достался мне от Ленки. Ленка – нормальный волонтёр. Не из книжников и не из пожалеек.

Всё делится на виды. Швы, которые мы учимся делать на уроках труда («Привыкайте, вам работать руками!»). Животные («Пишем классификацию позвоночных! Пи-ишем, не спим!»). На виды делятся накопители. Первый – самый приличный. Там не держат никого из фондов. Только кураторских. Фонды всегда платят мизер, им на всех просто не хватит. Первый вид – на частные деньги. В первом кормят четыре раза в день (даже полдник!), выдают одежду из натуральной ткани, к обязательной программе для резервных добавляют дополнительные занятия, многие как у основных. Там никогда не бьют воспитатели и строго запрещено драться между собой. Во втором похуже. Там народ вперемешку. Кураторские и фондовские. Он частично на налоги, частично на благотворительные пожертвования, частично на деньги кураторов. Для самих кураторов второй вид вроде подешевле. Здесь форма из синтетики, еда трижды в день, сладости только по праздникам, дополнительных предметов один-два сверх минимума и кроме учёбы каждый день пара часов «обязательного труда». А ещё там тебя могут бить. Так, чтобы не покалечить государственное имущество, но так, чтобы ты понял. Третий – самый адский, там кураторских очень мало. И кроме фондовских живут «временные». Те, кого отловили на улице, бродяги или мелкие подкидыши, найденные на пороге или у ворот, а теперь местное начальство ждёт: удастся ли фонду и волонтёрам что-то собрать на временную передержку, или новичков отправят в трудовую колонию пахать от заката до рассвета после месяца, оплаченного государством? Тут синтетика формы плохая и кормят, лишь бы ноги не протянули, уроки по минимальной программе безо всякой углублёнки, «обязательного труда» побольше будет. Но всё же не колония. Ты учишься и даже иногда отдыхаешь. Я была в накопителях всех трёх видов. Хорошо в них разбираюсь. Как и в волонтёрах. Да-да, волонтёры тоже делятся на виды.

Книжники хотят пометку в книжке волонтёра. Коллекционируют «точки помощи», чтобы подаваться на конкурсы. Эти очередные соревнования дадут им повышенную стипендию, если они учатся, или премию, если работают. Но у любого конкурса есть условия подачи, анкета с графой «общественная деятельность». Книжники её легко заполняют. Нами. Они отбывают повинность и сбегают к делам поинтереснее через пару месяцев, как только получат нужную запись. Книжников легко отличить по выражению лица «чтояздесьблинделаю». Они косячат. Много. Часто. Путают наши имена, дают неправильные задания. Если улыбаются, то напряжённо и фальшиво. Могут наорать или стукнуть. Если, конечно, не брезгуют прикасаться. Книжников никто не любит.

Пожалейкам нас ужасно жалко. Будто мы смертельно больные. Или калеки. Нет, у нас всякие попадаются. Только пожалейки сочувствуют всем. Так сильно и напоказ, что начинаешь ощущать себя дефективной. Пожалейки краснеют и бледнеют, если огрызнуться в ответ на их ахи и вздохи. По-моему, они считают себя мучениками. Или героями. Раз абсолютно добровольно пришли помогать резервным «бедным дитачкам». Эти обязательно угостят тебя парой пустеньких дорогих конфет, когда ты голодна и съела бы огромный бутерброд. Подарят бесполезную штуку вроде игрушки на батарейках (где, где, блин, брать потом новые, когда сядут?). На самом деле пожалейки добрые. Только не очень умные. Маленьким с ними даже хорошо. Это со старшими они плохо ладят. Ну серьёзно, вы бы стали водиться с тем, кто считает вас дном? И дико сочувствует по этому поводу? Большую часть времени пожалейки страдают. И потому, что видят, как нам «не очень». И потому, что мы не ценим их заботу.

Самыми опасными волонтёрами я считаю изменяторов. Их, конечно, быстро выгоняют, но нам их подвиги возвращаются ещё долго. Эти всегда горят. Видно, что своё «надопоменять» они думают совершенно искренне. И начинают убеждать всех. Нас, воспитателей, директора, разве что до кураторов не добираются (кто им, котикам тупым, контакты даст?). Дети не должны убирать во дворе и вскапывать огороды! Это принуждение! Дети, давайте протестовать! Детей нельзя сажать в изолятор! Рисуйте в изоляторе на стенах! Ну и другое, что надо поменять (они у разных изменяторов обычно не совпадают). Кто-нибудь из наших вёлся, начинал делать, как научил волонтёр, и случался дикий скандал. Волонтёр потом приходил к нам, белел, краснел, извинялся, говорил, что неправ. Потому что не хотел вылететь с учёбы или работы. А то пожалуются в охрану правопорядка, что портит государственное имущество, то есть нас, – и привет, проблемы! Иногда вместо него приходил директор и обещал, что всех нас выкинут из накопителя в трудовую колонию, если мы будем слушать всякий бред волонтёров. И после изменяторов нас гоняли вдвойне. Поэтому их все опасаются. И, кто поопытнее, стараются держаться от них подальше.

А ещё есть нормальные. Такие, как Ленка. Мало, но есть. Они не похожи друг на друга. Надо подумать: что у них общего? Пока не знаю. Мне чаще всего попадались книжники.

Ларочка была книжницей из моего первого накопителя. Из моего единственного накопителя, откуда я не пыталась сбежать. Отличного. Первого типа. До девяти лет я считала его домом. В каждый родительский день туда приезжали трое. Мужчина, женщина и девочка. Мои кураторы. Мама, папа, сестра. Тогда я ждала их. Смотрела в окно. Верила, что когда-нибудь заберут. Но книжница Ларочка сказала мне правду.

Плюсом Ларочки было то, что она не умела врать. Многие книжники притворяются. Хотят казаться хорошими. Ларочка же ляпала что думала. Мол, поскорее бы от нас смотаться на побережье. Там молодёжный форум с палатками, там кормят-поят и звёзды с концертами приезжают. Правда, нужен «общественно-полезный опыт». Ларочка решила: лучше возиться с резервными детьми, чем сортировать отходы или мыть полы в госпитале. Не такая грязная работа. Мы слушали об этом вместо сказок перед отбоем, в Ларочкины дежурства. Ставлю что угодно, сказок она просто не знала. Мне Ларочка не нравилась, но я любила её разглядывать. Она казалась красивой. Две русые косы едва не до колен, тонкая талия, подчёркнутая серой футболкой, голубые глазищи на пол-лица. Ларочка напоминала ведущую утренней телепередачи. Она, кажется, замечала, что я залипаю. Стою тихонько у окна и рассматриваю её издали, а если пытается подойти – убегаю. Она смущалась. Не умела возиться с маленькими вроде меня тогдашней. А к старшим её не подпускали. Сожрут же. Воспитатели не совсем идиоты, у них нюх на всяких Ларочек.

С этой-то книжницей Ларочкой я сцепилась в девять лет. После родительского дня. Я очень редко с кем-то ругалась или спорила. Любую ссору считала за событие. Так себе событие.

Вообще я, наверное, не люблю разговаривать. Слова – это мысли вслух. Только за мысли на тебя не накричат. И не засмеют. Чем меньше говоришь, тем реже тебя замечают. Я-то знала: лучше всего быть незаметной! Когда тебя не видят и не слышат, то не нагрузят лишней работой. Главное, не попасться на глаза взрослым. Иначе тебе сразу найдут чем заняться. А ещё если ты незаметная, то все считают, что ты ничего плохого не делаешь. Не нарушаешь правила. И тебя не оставляют без еды, не отправляют в изолятор, не ругают. Вообще никак не наказывают. И если кто-то вылезал в дырку в заборе и бегал вдоль автодороги или бродил по саду после отбоя, то это точно не ты! Даже если один в один похожа на нарушительницу. Незаметных не заставляют учиться, участвовать во всяких там соревнованиях, о которых пишут в новостях. Для отчётов их фотографируют и снимают на видео быстро. И ты не тратишь время на неинтересное. Как видите, это отлично – быть самой-самой незаметной! Разве сложно для этого молчать, притворяться глупой, прятаться от взрослых и совсем ни с кем не ссориться?

До девяти лет у меня получалось быть невидимкой. Воспитатели и волонтёры даже путали имя. Как тебя там, ну, мелкая? Лика? Вика? Лина? Лиза? Я откликалась на всё. Какая разница, как тебя зовут? Если зовут есть печенье или смотреть кино в общем зале, надо идти! А если чтобы шлёпнуть или обругать, то любое имя плохое. Наши называли меня Немой. Кличка не хуже других. И необидная. Куда лучше Свиньи или Вонючки. Молчишь всё время, немая, что ли? Кивок вместо ответа. А потом всё испортила книжница Ларочка. После того, что я наговорила ей, меня запомнили. Выяснилось: говорить Немая умеет. А вот следить за языком – нет.

Во время встреч с кураторами в комнате должен присутствовать наблюдатель. На всякий случай. Ходили слухи: один из старших мальчишек пытался напасть на своих кураторов. Мол, вы меня сюда запихнули, а теперь ездите в гости как хорошие. Он был из тех, кого долго держали в семье. Ну, так бывает. Оставляют резервного, чтобы сравнить с основным ребёнком. Мол, какой у нас лучше получился. Поспособнее и поперспективнее. Наблюдают. Выбирают. А другого потом отправляют в накопитель. Хватит, наигрались, ты хуже, шагай в резерв. Такие, пожившие в семье, обычно самые злые. Никому не верят. Вот и тот мальчишка спрятал гвоздь. Поцарапал куратора. Отца, кажется. Тот и отказался дальше заботиться. Девайте этого придурка куда хотите. На один спонсорский взнос меньше. Фигню нельзя допускать. Ввели наблюдателей.

Наблюдателем в день, когда я поняла, что меня не заберут в семью, была книжница Ларочка. В комнате для встреч она со сдержанной тоской смотрела, как я сижу с кураторами. Ждала, когда же это закончится.

Мои кураторы. Мама и папа. Я легко выучила эти слова. Но не поверила в них до конца. Воспитатели внушают изо дня в день: вы должны нравиться кураторам. Быть ласковыми. Улыбаться. Смеяться. Никаких слёз и жалоб. Показывать, что в восторге от их подарков. Даже самых глупых и бесполезных. Разрешать обнимать и целовать себя. К вам ездят, цените. Могли бы просто отчёты просматривать. Резервных детей вообще заводят потому, что должны. Это нормальный основной ребёнок у семьи – маленькая радость. А вы – долг. Вас бы не было, если бы не он. Так что будьте благодарны стране. И родителям за то, что они хорошие граждане. Вот и будьте сплошным счастьем на ножках. Радуйте их хоть чем-то. Иначе за вас откажутся платить. Долг и в трудовой колонии проживёт, а твои кураторы подарили тебе накопитель. Будь благодарна.

Мама и папа. Наверное, я всё же недостаточно хорошая для них. На вопросы отвечаю коротко, чтобы не ляпнуть лишнее. Вздрагиваю, если ко мне прикасаются. Не смеюсь и не хлопаю в ладоши при виде вафель. Я люблю пряники, а не вафли. Меня не спрашивали. Мне привозят то, что любят они. Ничего, угощу девчонок в спальне.

Мама, папа, почему я? Думаю об этом каждый вечер с тех пор, когда поняла, что хуже той, второй. Потому что в резерве я, а не она. Мы же близнецы, мы одинаковые! Почему я для вас плохая? Вы приезжаете даже не каждый родительский день. И привозите её. Она стоит в стороне. Смотрит на меня, как я – на книжницу Ларочку. Интересно. Но интересно издали.

– Ника, ты можешь посмотреть на сестру! Похожа на тебя, правда?

Я ненавижу её. Ненавижу. Улыбаюсь и ненавижу. Девочку, которая выглядит как я. Девочку, которая могла бы попросить: возьмите Лику к нам! Ну хоть на время. Но она молчит. И мои кураторы… Мама и папа… снова уезжают.

В день, когда всё меняется, мне девять лет. Встреча затянулась. Пора прощаться. Мама целует меня в щёку. От мамы пахнет мятой. Еле уловимый лекарственный дух идёт от кожи. В её присутствии меня часто подташнивает от мяты. И от странного ощущения: маме тоже плохо. Только бы не вырвало при ней, только не это! Папа стискивает мою ладонь. Неловко. Сильно и осторожно одновременно. Будто пальцы переломать боится. Его длинный волнистый хвост – чуть короче Ларочкиных кос – перекинут на грудь. Волосы слегка растрёпаны. Мне хочется дёрнуть папу за хвост, как иногда дёргают меня мальчишки. Но страшно, и я нарочно прячу после рукопожатия за спину руки. Чтобы не прикасаться к чужим волосам. Папа морщит лоб. Наверное, обижается. Ника сидит на подоконнике. Ко мне затылком. Теребит карман серой блестящей ветровки. Кажется, ей плевать, что пора прощаться. Когда они уходят, книжница Ларочка с облегчением высовывается из дальнего угла.

– Лена… Ой, Лика… Лика, пора в спальню!

Я смотрю в окно. Трое идут вместе к синей маленькой машине-капсуле. Кураторы… папа и мама… держат Нику за руки. Она смеётся, упирается. Скребёт подошвами по траве. Не ходить по газону. Строжайше запрещено. Нотация. Лишний час мыть полы. А кураторам можно.

Я торможу. Задерживаю Ларочку. Она морщит лоб. Она может толкнуть. Уволочь за руку. Прикрикнуть. Ускорить шлепком. Но Ларочка – просто книжница. Так-то она незлая. И сейчас мнётся. Думает, как выжить меня из комнаты для встреч.

– Ты чего ждёшь? – спрашивает она.

В голосе легко угадать: «Шла бы ты отсюда, мелкая».

Я пожимаю плечами. Отвечать не хочется. Ларочка вздыхает и выдаёт выразительно:

– Ты это… меньше наблюдай за ними. Чтобы не привязаться. Проще будет отвыкать.

– А надо отвыкать? Почему?

Я не понимаю Ларочку. И честно уточняю.

– Ну… Не всегда же они будут к тебе ездить. Девочке ты вот не нравишься… А потом ещё и подрастёшь…

Я смотрю на Ларочку. И не верю, что она говорит правду. Меня бросят? Совсем бросят? Даже в родительские дни бросят? И я кричу на неё почему-то:

– Ты врёшь! Врёшь! Ты сама никому не нравишься! Ты дура! Основная, но дура!

Ларочка даже не пытается меня остановить. Моргает, испуганно жмётся к стене. А я кричу, что она врёт, снова и снова. Отлично понимая, что на взрослых не повышают голос. И не говорят им «ты». И продолжаю кричать тогда, когда на шум в комнату входит воспитательница…

В изоляторе спокойно и пусто. В другое время мне могло бы там понравиться. Сиди себе на матрасе, на полу – больше ничего в комнате нет. Придумывай что хочешь. Смысл наказания в том, что ты тут одна. Вроде это должно огорчать. Но я люблю бывать одна. Люблю, когда меня не достают. Только сейчас я лежу на этом дурацком матрасе клубочком. И понимаю, что Ларочка говорила правду. Потому что я слышала много раз: однажды к тебе перестанут ездить. Когда сидишь незаметно в своём углу, часто невольно подслушиваешь чужие разговоры.

Девочке ты вот не нравишься…

Она, только она виновата! Ни-ка. Ни-и-ика! Ненавижу её! Не. На. Ви. Жу!!!

И тогда, на потёртом полосатом матрасе, в аккуратной пустой комнате с чисто выбеленными стенами, я впервые придумываю свою цель. Похожую на сказку из библиотечных книг. То, ради чего стоит терпеть и ждать, когда меня бросят.

Я хочу пожить её жизнью. Ники, которая почему-то лучше меня. Мы же одинаковые. Совсем одинаковые. Я заменю её. Не знаю как. Притворюсь ею. Заменю. Главное, поймать шанс. И, когда меня через час выпускают и заставляют извиниться перед книжницей Ларочкой, я улыбаюсь. Спокойно и безразлично прошу прощения, глядя в её подбородок. Я верю, что всё правильно придумала.

Через неделю меня впервые переводят в другой накопитель. Уже второго вида. Наверное, кураторы хотят сэкономить. И с тех пор они больше не приезжают ко мне, те трое. Мама. Папа. Ника. Сколько я их ни жду. Ни в один из пяти следующих накопителей не приезжают. Даже когда я заболеваю воспалением лёгких. Неудачно бежала по зиме из пятого накопителя. Без тёплой одежды. Впрочем, я хочу забыть все мои неудачные побеги. Важно лишь, куда я иду сейчас. В столицу, в далёкий город Новосветьевск. Город из учебников географии. Центр лёгкой промышленности, порт, пересечение торговых путей. Шестьдесят пятая страница, седьмой параграф. Точка на потёртой клеёнчатой карте в классе. Место, где живёт моя основная, правильная сестра, которую я хочу заменить.

Шарик катается между пальцев. Шарик-шарик, дай удачи! Дай мне сил добраться до цели. Никто не огорчится, если я исчезну. Я резервная. Никому не нужная. Так казалось раньше. Но теперь надо продержаться хотя бы ради Ленки. Ленка в меня верит. Это она подарила тебя. Она не пожалейка, не изменятор, не книжница. Ленка нор-маль-ная! Ленку надо было называть Еленой Владимировной. Но между собой мы клеим волонтёрам клички или сокращаем полные имена до обычных. Так что Ленка. Не пренебрежительно Леночка. А как подружку.

Я помню, как она вечерами садится у нас в спальне на тумбочку. Подол длинной юбки достаёт до пола. Ленка перебирает пальцами струны гитары и поёт совсем тихо, чуть громче музыки. Какие-то старые песни о путешествиях на парусных кораблях по океану, кладах у стен городов из белого камня, влюблённых птицах. Песни Ленки пахнут костром и отражаются клубящимися тенями в оконном стекле. Днём Ленка выводит нас на работу в теплицы или в огород и молча помогает полоть сорняки, доделывая дневную норму за тех, кто слабее. Во время обеда она не хитрит с супом, экономя для любимчиков, и раздаёт всем одинаковые порции. Ленка не ссорится с воспитателями, но, если кому-то из наших несправедливо досталось, приходит и садится рядом, даёт выговориться.

Ленка провалила экзамены в педагогический.

– Баллов не хватило. В следующем году попробую, – объясняет она, сидя между грядок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.