Allen Antarex
Ересь Песков Времён: Сломанный Круг

Пролог

Далеко под песками пустыни, в толще породы, спала стела из золотистого металла. Некогда она возвышалась над барханами на десятки метров, но земля сместилась, и время её занесло. На отполированной грани была карта чужого звёздного неба: созвездия смещены, связи перепутаны, в ровных рядах тлели крошечные огни. Некоторые уже погасли. Ещё одна точка дрогнула и начала мерцать.

Далеко на юге, у края жарких ветров, древняя белокаменная башня стояла в одиночестве. Старец в ней медитировал так давно, что пыль научилась обходить его полукругом. Он не открывал глаз целую эпоху — но сегодня открыл. Вдохнул и шепнул:

— Судьба собирает долги.

И снова погрузился в тишину.

В Красных Горах, в сердце Секты Багрового Дракона, ночь разорвал рёв: птицы сорвались с насестов, собаки завыли, двое стариков не дожили до рассвета. Пополз слух: проснулся хранитель, Великий Багровый Дракон. Но ещё до рассвета слух подняли на смех.

Знамения прокатились по всем землям: одни — тихие, другие — явные. Но одно знамение оказалось иным. После него мир уже не вернулся к прежнему течению.

Год 2960 до Великого Греха. Столица одного из государств. На освящение собора прибыл Кардинал Священной Церкви Человечества Григорий XIX. Вечер застал его в королевской резиденции. Почти двух метров ростом, чуть полноватый, с кротким лицом, он вышел на балкон — подышать свежим воздухом и полюбоваться чистым небом. Красная сутана туго облегала его грудь. В это же время за тысячи миль точка на стеле всё мигала, но вдруг огонёк погас — воздух дрогнул. Небо пошло кругами. По звёздному своду побежала рябь, словно по воде от брошенного камня. Эпицентр явления висел прямо над площадью. Кардинал побледнел и испуганно прошептал:

— Нет… Не сейчас…

Кардинал схватился за голову. Он отшатнулся от перил балкона и поспешил в покои. Комната встретила пустотой.

— Где слуги? Где охрана?

На голос Кардинала сбежались.

— Ваше преосвященство, что-то случилось?

Кардинал ходил кругами и бормотал себе под нос — слишком тихо, чтобы слуги могли разобрать слова:

— Волны по небу... волны по небу... и демоны…

Кардинал сжал челюсти. Слова пророка, которые он знал с юности, сами поднялись в памяти: Разойдутся волны по небесному своду... Придут не рождённые в этом мире… Демоны. Конец эпохи… Кара за грехи… Покайтесь, дети — или сгорите. Наконец он остановился. Страх как будто отступил, осталась уверенность:

— Готовьте эскорт. И экстренный телепорт. Сейчас же! В Святой Град!

Через десять минут под сводами зала на каменном полу светился магический круг со сложными узорами. В центре — 12 фигур: Кардинал, монах в белой рясе с капюшоном — лицо скрыто тенями — и 10 бойцов личной стражи, стоящих кольцом. Копья подняты, щиты наготове. Вторым кольцом — 30 магов в чёрных рясах.

Их голоса сплелись в тягучий напев. Воздух загустел. Когда напев стих, маги как один подняли короткие ритуальные ножи. Один из магов дрогнул, его рука дёрнулась. Он осел на колени, но продолжал шептать сквозь стиснутые зубы. Глаза Кардинала уставились на него. Отказаться — навлечь беду хуже смерти. Лезвия блеснули — кровь потекла, жадно впитываясь в узоры пентаграммы. Глаза магов начали стекленеть, вокруг них забурлил едва заметный чёрный дым. Затем — вспышка. Свет ударил в глаза, и 12 фигур в центре разом исчезли.

Тишина рухнула на зал. Остался только запах металла, масла, крови — и странные завихрения едва заметного чёрного дыма.

Далеко под песком, в неподвижной темноте, стела будто прислушалась — и снова застыла, с пустым местом там, где недавно мигал слабый огонёк.

На другом краю континента, в шахте, где каждый вечер меняли свечи, никто не заметил, как одна из них дрогнула и погасла раньше срока. Тьма стала плотнее.

Прошло 8 лет.

Часть I Корни и пепел 1.1 Деревня Ржавая Кирка

Отец опять кашлял ночью. Арани слышала сквозь стену — глубокий, надрывный кашель. Она встала, натянула старый гномий китель и вышла во двор. Он был ей велик в плечах, хоть его и ушили под её 9-летнюю фигурку. Рукава пришлось подвернуть, а одна медная пуговица не подходила к остальным — её заменили после того, как старая оторвалась. Арани застёгивала ворот. Ткань пахла пылью, железом и чем-то старым, мужским. В нём она походила на маленького генерала — сердитого и решительного. Лицо у неё было совсем детское, и только изумрудные глаза казались слишком глубокими для маленькой девочки.

Октябрь. Первый снег лежал на крышах домов в деревне Ржавая Кирка. На востоке начали показываться первые лучи восходящего солнца. Шахты пока молчали. У их входов тонкие свечи уже давно догорели — так здесь благодарили землю за уголь. Дыхание проснувшихся животных едва заметным паром таяло в прохладном воздухе. Им хорошо, — подумала она. У крыльца скопилась опавшая жёлто-красная листва. Она шелестела под ногами, а над головой на ветру заунывно гудели сосны и ели — могучие, вековые, их густые кроны устремлялись ввысь.

Бригада уже шла к шахте. До Арани донеслись грубые, басистые голоса. Они складывались в нестройный хор:

Гор Уфальских осенний наряд, синее небо.

Красных рябин гроздья, как рубины, горят.

Пусть летит, как птица, песня вдаль эта,

К горным пикам, стылым рекам.

Угольная пыль не сойдет с нас до утра.

И неспроста наши руки грубы.

Кто не видел мрака, тот не ценит тепла,

Близких, что дома ждут у очага.

Она знала эту песню наизусть. Все в деревне знали. Пели её каждое утро, как молитву. Или как проклятие. «Угольная пыль не сойдёт» — не лирика. Это правда. Пыль въедалась в воротники, в ногти, в складки кожи. Даже после стирки рубахи пахли шахтой. А по ночам в домах кашляли. Арани поспешила обратно домой. Она посмотрела на ступеньки перед входом, на них темнели вчерашние следы — угольная пыль въелась и в дерево. Её отец уже опаздывал на работу. Войдя в дом и немного постояв в дверях, Арани нетерпеливо топнула ножкой. Её светло-русые волнистые волосы, до плеч, слегка колыхнулись. Она заговорила:

— Папа, бригада уже вышла из деревни и направляется в шахту. Поторопись, а то дедушка Бар тебя опять отчитает.

— Да-да, Ани, я уже бегу.

— Только не забудь, возьми обед с собой.

Густав на миг опёрся ладонью о косяк. После ночного кашля грудь всё ещё саднило, а во рту стоял железный привкус. Переведя дыхание, он вышел во двор и побежал в сторону шахты. Арани смотрела ему вслед. Крепкий, но седой — как первый снег. Ему было всего 45 лет.

Образ дочки не отпускал: эти волосы, эти изумрудные глаза. Кошмары ещё не отпустили его, и лицо дочери странно смешивалось в памяти с лицом жены. Он не выспался. Слишком похожа на мать, — думал он, но надо было торопиться на работу. Уголь кормил деревню — и душил её. Он уходил в кузни Беланкора, в гномьи литейные цеха. Гномам — процветание, а здесь оставалась пыль, кашель по ночам и ранняя смерть.

Бригада двигалась от деревни на запад в сторону гор, где находилась шахта. Она состояла из людей. Впереди же маячила широченная спина Бараздара, единственного гнома в их деревне, который являлся здесь управителем. На широком ремне висела связка ключей, размером с ладонь Арани, которая при ходьбе побрякивала. Широкоплечий даже по меркам своих родичей, пожилой, около полутора метров ростом, он имел густую и пышную рыжую шевелюру и длинную бороду.

Бараздар старался выглядеть под стать своему статусу. Сам он этот статус чертовски не любил и часто проклинал из-за того, что находился в этой дыре, вдалеке от своих собратьев и друзей. Вдруг он остановился, люди из бригады чуть не врезались друг в друга. И Бараздар заорал:

— Да сколько можно трезвонить с самого утра?! У меня уже голова раскалывается.

Белка, которая наблюдала с дерева, решила убежать от греха подальше, а бригада замолкла. Шахтёры знали, что гнома лучше не злить, когда он не в духе. А не в духе он был очень часто. Бараздар обернулся. Позади бежал Густав, тяжело хватая ртом воздух. Он работал заместителем управителя, хотя большую часть времени также добывал уголь в шахте, а часть времени тратил на ведение документов, помогая гному. Бараздар задумался: Единственный грамотный среди этих работяг — ведёт документы, считает. Удобно. Но странно. Откуда в шахтёрской дыре взялся человек, который пишет лучше иных гномьих клерков? Немного постояв, Бараздар откинул размышления: У всех свои тайны. Он двинулся, умолкнувшая бригада — за ним.

Арани же наметила себе следующую цель — Оскара, своего брата. Ему было 13 лет, волосы у него отливали чернью воронова крыла, как у своего отца в молодости. Но что больше всего их объединяло с сестрой, так это такие же зелёные глаза. Она вошла в комнату брата и сразу потянула одеяло на себя, приговаривая:

— Давай, вставай! Я же знаю, что ты не спишь.

— Ну, капитан, дай я ещё немного полежу, — ответил брат, так он прозвал свою сестру, которая носила китель.

— Раз я капитан, то подчиняйся мне, ведь я старший по званию. Тебе пора вставать и начинать работать, как делаю я. Папа же сказал тебе, что тебе надо сложить оставшиеся дрова во дворе. Уже выпал первый снег, и скоро зима. Я не хочу мёрзнуть зимой.

— Сестра, у нас же полно угля, который даёт намного больше тепла. Зачем нам эти дрова?

— Ну, всё, сейчас как оболью тебя водой из ушата! Не строй из себя дурочка, уголь идёт на продажу. А если папа зимой заболеет? Мы умрём с голоду и холоду, — уже сердито сказала Арани.

— Ладно, ладно — лениво ответил Оскар.

В небольшом доме проживало четыре человека, и все давно привыкли, что распоряжается Арани. Отец с рассвета до темноты был в шахте. Оскар постоянно возился со своим деревянным мечом и ремнём с дешёвой пряжкой, которую он начищал чаще, чем помогал по дому. Арани всякий раз сердилась, глядя на это. Старого слуги Уинстона почти всегда не было дома, он исчезал то с удочками, то с силками. Здоровье у него было ещё неплохое. Так что хозяйкой в доме поневоле стала Арани.

Матери у них не было. Умерла, когда Арани было 2 года. Арани не помнила её лица — только по вещам, по чужим интонациям и по тому, как отец замолкал всякий раз, когда речь заходила о ней. Но всегда добавлял, что мама её очень сильно любила. Уинстон тоже ничего не рассказывал и ссылался на Густава, который по его мнению и должен, когда придёт время, всё рассказать о семейных делах. От меня что-то скрывают. Что-то важное. Но я узнаю, — считала Арани.

Постояв немного у окна и поглядев на виднеющийся в нём осенний лес, она решила, что хватит прохлаждаться и пора браться за домашние дела. И первый пункт — стирка вещей. Вода в корыте быстро темнела, будто в неё вылили чернила. Арани полоскала рубаху, выжимала, снова полоскала, и всё равно по швам оставались серые следы. Пальцы ломило от холода, но она тёрла упрямо, пока вода не становилась светлее.

Работа на шахте была вредной для здоровья. Почти в каждом доме держали у печи травяные настойки от кашля, но по ночам всё равно сипело то за одной стеной, то за другой. Из-за этого переживания постоянно сопровождали Арани.

Пока она трудилась по дому, то мечтала, что заработает много денег и переедет с семьёй в хорошее место: «Без денег счастья не видать» — так говорят гномы, и они правы. От Оскара толку было меньше, чем хотелось бы. Он может полдня точить палку под копьё и назвать это важным делом. Дурак. Всё ему мечи да наёмники. А наёмники сегодня живы, а завтра нет. Нет, так нельзя. Нужна работа, где платят много и не умирают от кашля.

Потом она представила огромные богатства гномов и подумала, что неплохо было бы стать хранительницей золотых складов. Она улыбнулась, но знала, что чужаков, конечно, туда не пустят.

В голове всплыл услышанный пару дней назад отрывок разговора Бараздара с местным работягой у рыночного прилавка: «Счетовод получает 60 серебряных в месяц». Арани тогда поняла: Значит, важно не то, как лучше размахивать киркой. Важно то, чтобы уметь считать, как гномы. Один счетовод стоит 6 шахтёров — и не кашляет по ночам. Если хорошо себя зарекомендовать, то гномы могут взять на эту должность и человека. Для них главное — польза. Надо стать полезной. Брат же ей говорил, что ей надо выйти замуж за богатого принца.

— Но где взять этого богатого принца? — проговорила она уже вслух, немного помолчала, а затем дальше окунулась в свои мысли.

Лучше не надеяться на непонятных людей, которых не пойми, где искать. Пойти работать к гномам — более надёжный вариант. Однако количество будущих дел заставило её похолодеть: трудный гномий язык, счёт, законы, чужие слова, чужие книги. Но тут она вспомнила кашель отца по утрам. Вспомнила вечно уставшие глаза и седину в его волосах. Вспомнила пустое место матери за столом. Арани сжала маленькие кулачки и со злостью шлёпнула себя по щекам, прогоняя страх. Не для себя. Для них.

— Я выучусь, — прошептала она, глядя на своё отражение в оконном стекле. — Заработаю много денег, стану богатой. И увезу их отсюда. Всех.

Но мечты прервал чёрный дым со стороны шахты. Слишком густой, слишком чёрный, он поднимался ровным столбом, будто земля в одном месте вдруг начала гореть изнутри. Где-то взвыла собака. И сердце ёкнуло.

1.2 План Арани

Арани сидела у окна, теребила передник. Ждала.

Послышались шаги. Тяжёлые, шаркающие, но ровные. Не раненый. Живой. Отец появился в дверях, серый от пыли. С ним в дом ворвалась волна едкой кислой гари.

— Газ выбросило. Потом рвануло. Я в дальнем штреке был. — Он сел, обхватил кружку обеими руками. Пальцы дрожали. — Трое погибли...

Густав жадно, крупными глотками пил воду. Арани сделала шаг к нему и остановилась. Три шага левее, секунда задержки — и на этой лавке сидел бы не её отец, а… пустота. Надо что-то делать, — упрямо забилась в голове единственная мысль. Ждать больше нельзя.

***

Наступило воскресенье — выходной день. Он выдался холодным. Шахты молчали и приходили в себя после аварии. Почти всю неделю Арани обдумывала, как стать богатой и спасти близких. Но доступных вариантов почти не было, кроме как обратиться за помощью к старому гному Бараздару. Она надела потрёпанный китель и вышла на улицу. Воздух снаружи стоял стылый, колкий. Она посмотрела в сторону дома управителя, который находился на краю деревни, на возвышенности, и пошла.

Арани запыхалась, шагая вверх по дороге своими быстрыми детскими шагами. Путь лежал мимо кладбища на краю деревни. Она старалась не обращать на него внимания. Оно всегда нагоняло печаль. Краем глаза она заметила несколько свежих могил — последние для тех, кто ещё на прошлой неделе спускался в штольню. Земля на них была чистой, почти рыжей, без привычного тёмного налёта угольной пыли.

Вскоре Арани добралась до дома управителя. Бараздар сидел в кресле на террасе, укутавшись в плед. Он попивал чёрный эль и курил табак через длинную трубку. Она сморщила нос: воняло грибами и спиртом. Но местных работяг это не отпугивало, и почти каждые выходные кто-нибудь да напивался им до беспамятства. Отца несколько раз пьяного в стельку приволакивал домой Уинстон. Этот запах она запомнила навсегда.

По дороге Арани всё думала, как лучше начать разговор. И решила, что лучше ничего не скрывать и выложить всё начистоту. Дедушка Бар, так звала она гнома, не сильно любил людей, но у них сложились довольно неплохие отношения. Периодически он рассказывал различные истории о гномах, пару раз о великих исторических сражениях возле Уфальских гор. Он упоминал, что у него есть внуки, но он давно их не видел.

Арани подошла к гному и поприветствовала его. Некоторое время он не обращал на неё внимания, а затем спросил:

— Опять за историями припёрлась? Старика донимать?

— Нет, — Арани шагнула вперёд. — Дело есть — важное.

Гном поднял глаза. Она стояла перед ним с прямой спиной, сжав кулачки.

— Научи меня языку гномов.

Бараздар поперхнулся и начал кашлять — так долго, что Арани испугалась за него. Успокоившись, он отхлебнул эля, затем пристально посмотрел на неё.

— Ты? — прохрипел он, вытирая бороду. — Учить тебя? Мелочь такую? Да ты через месяц решишь, что книжки скучнее мальчишек.

— Не решу. Клянусь.

— Клятвы дешевле навоза. Для чего тебе это надо?

Арани всё рассказала. Бараздар выслушал и одобрительно кивнул: стремление к деньгам он считал достойным. Потом задумался на некоторое время, после чего начал говорить:

— Ладно. Посмотрим, хватит ли духу. Я тебе не учитель. Учить не стану. Но могу помогать — если не будешь лениться.

Арани обрадовалась. Такая возможность — уже шанс. Он продолжил:

— Во-первых, надо раздобыть учебники, по которым ты будешь учиться, а я тебе периодически буду помогать, что, конечно, не будет бесплатно. В этом мире всё стоит денег.

— Но где я возьму деньги? Мы живём бедно, — поникшим голосом ответила Арани.

— Ничего, ничего, я могу помогать учиться тебе в кредит, — сказал он и указал на дощечку с засечками, стоящую у входа в дом. — Видишь дощечку с зарубками? Это долг. Каждый год я буду добавлять одну короткую — десятую, то есть 10%. Вернёшь раньше — срежем ножом. Потянешь — дощечка станет длиннее тебя, тогда придется продать тебя в рабство вашим же людям, как других лентяев.

Арани кивнула. Всё было понятно и немного страшно. Она слышала, как несколько работяг спились: одного выдворили из королевства, а другого даже продали в рабство, потому что он задолжал приличную сумму денег. Гном же продолжил:

— Платежи начнешь выплачивать с первой своей зарплаты. Помощник счетовода, как я понял, получает у нас 30 серебряных эйре в месяц. За год выходит 360. Мы с тобой друзья, и поэтому я сделаю тебе скидку: оценю свою помощь в 300 монет, меньше годового жалования. А выучишься по-настоящему и станешь счетоводом — будешь получать 60. Отдать кредит тебе не составит труда, — объяснил Бараздар.

Арани не совсем всё поняла, но подумала, что одна десятая переплаты за всего один год работы, после которого она сможет зарабатывать полностью свои деньги, это не так много. Она согласилась на предложение гнома:

— Отец тебя учил?

— Да, папа в свободное время обучает меня, я хорошо считаю и знаю азы грамоты.

— Хорошо, хорошо, сейчас проверим. Хотя грамоту человеческого языка я проверять не буду.

Бараздар ушёл в дом, вернулся он уже со стулом, тетрадкой и специальным пишущим угольком. Предложил сесть, а то так бы она и дальше стояла как вкопанная. Бараздар склонился над столом и черканул в тетради: сначала счёт, потом простую ведомость выдачи пайков, а ниже — задания с незнакомыми буквами, острыми, как резы на камне.

— Рун не знаю, — призналась Арани, — но пайки я посчитаю правильно.

— Для начала сойдёт, — фыркнул гном. — Руны научим, если не убежишь после первого задания на дом.

Написав ещё несколько заданий, гном пододвинул к ней тетрадь.

— Вот, попробуй реши. Начни с простого.

Задания в начале были лёгкие — сложение и вычитание отец вбил в неё крепко. Арани скрипела угольком по тетради, чувствуя, как растёт уверенность. Но потом начались всё более и более сложные вычисления, некоторые со странными закорючками, похожими на переплетённых змей, и цифрами, заключёнными в скобки, будто в клетки. Она нахмурилась. Это было похоже на загадку, на шифр. Она попробовала подставить знакомые числа, угадать логику, но формулы не поддавались. Чувство азарта сменилось лёгкой паникой. Неужели я недостаточно умна? Неужели мечта так и останется мечтой? — промелькнула мысль.

Так прошёл с лишним час. За это время Бараздар успел приготовить чай и принести банку мёда. Мёд был густой, тёмный, с горчинкой горных трав. Пчёлы собирали его на высоких лугах над деревней.

— Ладно, ладно, хватит решать, давай я посмотрю, как у тебя успехи. А ты пока попей горячего чая и согрейся, — сказал гном и взялся проверять выданную ранее работу.

Арани ещё не успела допить чай, как Бараздар заговорил:

— Неплохо. Не совсем пустая голова. Я помогу тебе, что-то я да знаю, даже учился давно в Высшей Технической Академии Беланкора.

— А давно ты учился? — поинтересовалась Арани.

— Лет 200 назад. Может, чуть меньше.

От удивления у Арани открылся её маленький ротик. Для неё 200 лет казались чуть ли не вечностью.

— Что рот разинула, ворона залетит, — проговорил гном и рассмеялся. — Если заниматься особой магией или использовать специальные алхимические зелья, то и человек сможет столько прожить. Говорят даже, что есть великие маги, культивирующие особые техники, которые прожили более 1000 лет.

Затем Бараздар, кряхтя, поднялся и ушёл в дом. Он отсутствовал пару минут и вернулся с потёртой доской и большим листом бумаги, исписанным мелким почерком.

— А теперь первый урок делопроизводства. Любая сделка должна быть закреплена на бумаге. Вот здесь, — он ткнул толстым пальцем в конец рукописного документа, — ставят личную метку, когда заключают договор. Метка — это твой знак согласия соблюдать условия договора и нести всю ответственность. От неё потом не отвертишься. Но для начала это надо будет обсудить с твоим отцом и приобрести учебники.

Вскоре Бараздар выпроводил Арани от себя и сказал, что она может идти по своим делам. Довольная, она вернулась домой почти бегом, а вечером всё рассказала семье. Оскар только фыркнул, пробормотав что-то о занудных книжках. Но лицо отца, Густава, потемнело. Он медленно отставил кружку, и Арани увидела в его глазах тот же холодный блеск, что появлялся во время его ночных кошмаров.

— Он заставил тебя подписать договор? — тихо, почти беззвучно спросил он, вставая.

Арани с испуга даже не смогла сразу ответить. Густав сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Эти проклятые ростовщики, — прошипел он сквозь зубы. — Что гномы, что люди — все они одинаковы. Они даже с ребёнка готовы три шкуры содрать, загнать в долговую яму, из которой нет выхода.

Воздух в комнате, казалось, застыл. Прошипев последние слова, Густав так и остался стоять, сжав кулаки. Его тень, отброшенная пламенем очага, металась по стене, огромная и зловещая. Оскар, почувствовав недоброе, шмыгнул в свою комнату и прикрыл дверь. Арани осталась одна напротив отцовского гнева. Она съёжилась, втянула голову в плечи. От её утренней воинственности не осталось почти ничего — только испугавшийся ребёнок в слишком большом кителе.

Густав тяжело дышал. Он провёл рукой по лицу, по своим почти седым волосам, и сгорбился, словно на его плечи легла гора. Он молча вышел из дома на крыльцо, впуская в комнату облако холодного воздуха.

Арани осталась стоять посреди комнаты. Слёзы обиды и страха защипали глаза. Она не понимала: Я ведь старалась для них, для семьи. Почему отец так рассердился? Арани хотела было тоже спрятаться, убежать, но что-то её удержало. Она увидела его силуэт в дверном проёме — одинокий, сломленный. Преодолев страх, она накинула на плечи старый шерстяной платок и тихо вышла за ним.

Густав сидел на ступеньках, глядя в тёмное, усыпанное мириадами звёзд небо. Здесь, в горах, они сияли так ярко, что казалось, до них можно дотронуться.

— Папа? — тихо позвала Арани, садясь рядом, но не слишком близко.

Он не сразу ответил, продолжая смотреть на звёзды.

— Я видел такие глаза раньше, Ани, — наконец проговорил он хриплым, уставшим голосом. — Такие же, как у Бараздара — расчётливые, твёрдые. Глаза человека, который держит в руках твою судьбу и знает ей цену.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Мой отец... твой дед... — Густав долго молчал, глядя в звёзды. — У нас было имя. Не великое, нет. Не главная ветвь. Но земля была. Дом был.

Он потёр ладонью лоб.

— Отец решил, что сможет приумножить всё это. Мельница, караваны, торговля... Денег не хватило. Решил взять в долг, — голос Густава стал глуше. — Они улыбались. Обещали поддержку.

Густав усмехнулся без радости и сжал кулак.

— А потом пришла засуха. Потом война перекрыла дорогу. Отец не смог сделать второй платёж. И всё посыпалось.

Арани молчала, боясь пошевелиться.

— Сначала ушли лошади. Потом серебро, которое передавалось из поколения в поколение. Потом земля. Я помню, как межевые столбы с нашим гербом вырывали из земли, будто нас там никогда не было.

Густав перестал говорить, его взгляд стал пустым, устремлённым в прошлое.

— Улыбки исчезли. От нас отвернулись люди. Перестали здороваться. На нас смотрели как на живое предупреждение. Мы стали «теми, кто в долгах». Тогда я и понял, что долг умеет отнимать не только вещи.

— Как вы справились? — тихонько осмелилась спросить Арани.

— Через труд. Мне — сыну помещика — пришлось учиться чистить конюшни за кусок хлеба.

Густав остановился, сжал кулак.

— Я тогда слишком рано узнал, что такое стыд. Потом пришли управляющие из города и описали всё, что можно описать. Поместье забрали. Мы переехали в городишко. Мать мыла полы и стирала чужое бельё, я таскал воду, колол дрова. Отец пытался устроиться, но на него везде смотрели, как на проигравшего. Он не выдержал. Однажды ночью он просто ушёл. Больше мы его не видели.

Арани тихо ахнула. Она протянула руку и коснулась его плеча.

— Мы остались с матерью одни. Без денег, без имени, с огромным долгом. Я тогда поклялся себе: никогда больше. Ни тебе, ни Оскару, ни вашей матери — никому из вас я не дам влезть в такую яму.

Он замолчал. В груди у него глухо грохнуло — как откатившаяся тележка, весомая и тяжёлая.

— Я выбрался трудом. Учился при приходской школе, потом при конторе — за работу. Освоил счёт, книги, отчёты. Начал с малого склада. Потом дорос до заместителя управляющего в большой торговой палате. Всё сам, почти с нуля, без фамилии, без протекции, — он усмехнулся. — Хотя фамилия у меня была. Только она уже мало что значила.

Арани смотрела на профиль отца и впервые увидела в нём что-то иное, кроме усталости шахтёра. Увидела иную жизнь, которой он не делился. Её отец — не только угольная пыль под ногтями, но и цифры в книгах, и печати на документах, и чужие печальные взгляды.

— Потом… — в голосе Густава мелькнуло напряжение, — случились обстоятельства. Не сейчас, дочка. Не спрашивай. Одни люди решили, что нам нежелательно оставаться в живых. Пришлось бежать. Быстро, без оглядки, без права на ошибку. Поэтому — никаких бумаг с именами, никаких следов. Как говорят: тише воды, ниже травы. Мы живём здесь, в Ржавой Кирке, потому что камень хранит тайны лучше людей. Из-за этого я не люблю, когда кто-то пытается указать нас в бумажных записях. Понимаешь?

Он повернулся к ней, и в его глазах смешались страх и упрямая забота.

— Триста серебряных, — продолжил он уже ровнее, —а для нас это не просто цифра. Это месяцы еды, угля, соли, лекарств. Если я заболею, если будет обвал, если что-то пойдёт не так — долг не подождёт. И ещё эта учёба, она сделает тебя заметной. О тебе станут говорить. Поэтому я переживаю.

Он впервые посмотрел ей в глаза, и в его взгляде был страх.

Они долго сидели в тишине. Арани смотрела на свои маленькие руки. Она поняла, что его страх глубже, чем просто боязнь долга. Это страх быть найденным. Но её собственный страх был другим — страх прожить жизнь в этой серой, безнадёжной яме. Она думала о кашле отца, о вечной угольной пыли, о свежих могилах на кладбище. Да, она боялась. Но ещё больше она боялась остаться здесь навсегда.

— Но если ничего не делать, — её голос прозвучал на удивление твёрдо, — что тогда? Я вырасту, выйду замуж за шахтёра, буду стирать его пропитанную углём одежду, пока он не умрёт от кашля, как и все здесь? А потом мои дети будут делать то же самое? Это не жизнь, папа. Это та же долговая яма, только без ростовщика. Мы в ней уже сидим.

Густав медленно повернул к ней голову. Он вглядывался в её лицо в слабом свете. Он видел в её изумрудных глазах не детский каприз, а стальную решимость. И только теперь Густав понял, чего боялся все эти годы. Не её упрямства — а того, что она и вправду сможет вырваться. Что придётся отпустить её дальше, чем он сам когда-либо смел мечтать.

— У тебя есть твёрдость, — тихо проговорил он, скорее для себя, чем для неё. — Твёрдость, как у твоей мамы.

Он глубоко вздохнул, принимая одно из самых трудных решений в своей жизни.

— Хорошо, — голос его окреп. — Если ты решила по-настоящему, не на один день — учиться, тогда я рядом. Но без глупостей. Ты будешь заниматься каждый день. Писать, считать, учить руны, читать так, чтобы сама могла проверять всё, что тебе суют. Будешь понимать цифры лучше, чем любой гномий клерк.

Густав взял паузу.

— И ещё одно: никому, никому, ни слова о нашем прошлом и нашей фамилии. Это наша с тобой тайна. Поняла?

— Поняла, — еле слышно сказала Арани, и у неё перехватило горло. — Я буду учиться. Сколько скажешь. Сколько надо.

— Тогда ещё условие, — продолжил он, уже деловито, как человек, привыкший к бумагам. — Завтра я пойду к Бараздару с тобой. Я должен видеть договор. Я добьюсь, чтобы там не было никаких лишних сведений. Никаких скрытых пеней и залогов. Первый год — без штрафов, если заболеешь или случится иная беда. Если старый гном порядочен — согласится. Если начнёт юлить — уйдём и найдём другой путь. Понятно?

— Понятно, — кивнула она, вытирая тыльной стороной ладони глаза, чтобы он не заметил.

Отец положил мозолистую ладонь ей на голову и легко, с любовью, погладил.

— Ты целеустремлённее, чем я думал, дочка. И умнее. Это хорошо. Мир любит сильных — и ест слабых. Но сила — это ещё и умение вовремя отступить, если видишь ловушку. Научись этому тоже.

Он встал, и теперь в его фигуре не было прежней сломленности. Была лишь тяжёлая, отцовская решимость защищать своего ребёнка на пути, который она выбрала сама.

По крыше пробежал ветер — тот самый, что трепал свечи у входов в шахты. Утром Густав выпрямит спину, наденет лучшее из того, что у него осталось, и пойдёт к Бараздару — не просителем, а отцом. Где-то в горах глухо ухнул камень, и старая память снова шевельнулась в груди. На душе скребло от тревоги, но рядом с ней теплилось другое чувство — маленькое, упрямое, как свеча у штрека. Как его дочь.

Пусть у неё будет будущее. Если оно ещё есть.

1.3 Новогодние подарки

Пришла зима. Оскар постоянно чистил снег. Он падал большими пушистыми хлопьями почти постоянно. Учебников всё нет. Папа обещал к зиме, а зима уже везде. Если так и будет сыпать этот снег, к Новому году нас засыплет по самую крышу, — пробубнила про себя хмурая Арани, когда варила кашу. Уинстон к вечеру воткнул у двери еловую ветвь, перевязанную красной шерстяной ниткой. Сказал, чтобы мороз не кусал. Арани не знала, правда это или нет, но нитку затянула сама.

Договорённость с Бараздаром была достигнута, но учиться Арани до сих пор не начала. За это время пару раз досталось соседскому коту Ваське. Арани один раз кинула в него сосновую шишку, а другой раз снежком, который угодил прямо в лоб, что сильно его испугало. Правда, её проказы не укрылись от внимательного взгляда Уинстона, и дома ей пришлось выслушать строгий выговор.

Арани обула валенки, надела тёплую меховую шапку, кряхтя натянула на себя шубу из светло-серого зимнего меха бабра. Жёсткая, как панцирь — руки сгибались с трудом, до верхних пуговиц не дотянуться.

— Уинстон! — крикнула она. — Помоги, пожалуйста, застегнуться.

— Ты куда-то собралась?

— Да, пойду извинюсь перед Васькой, — немного виновато ответила Арани.

У шубы был несомненный плюс: она была очень тёплая. Но из этого вытекал и минус: если погода не слишком морозная, то в шубе становилось жарко, особенно, если в ней бегать. Арани любила играть с детворой, кататься на санках, кидаться снежками и заниматься другими зимними забавами. Она часто приходила домой вся вспотевшая. Её ругал отец — боялся, что заболеет.

День становился все короче, а ночи — длиннее, до Нового года оставалось две недели. Арани ждала Новый год, как и многие, потому что наступали праздничные гулянья. В деревне варили сладкую пастилу из ягод, а из ближайшего крупного поселения привозили орехи в сахарной глазури, их поставляли из южных человеческих земель. Арани всегда хотелось там побывать: увидеть большой город, шумный рынок, толпу людей и такие товары, какие в деревне бывают только в сказках.

Но больше всего сейчас ей хотелось новогоднего подарка. В прошлом году ей досталось зелёное платье в белый горошек. Она в нем проходила пол-лета и умудрилась порвать в нескольких местах, теперь оно уже было в заплатках. Вообще ей больше нравились обычные шорты. В них было удобнее, но они были не такие красивые. Летом Арани постоянно ломала голову, что надеть из них.

Наступил вечер. На улице уже было совсем темно. Уинстон готовил мясо дикого кабана, которое смог добыть вместе с другими охотниками из деревни. Уинстон заполучил целый окорок, так как его уважали за опыт и навыки. Арани, одетая в теплую светло-коричневую шерстяную кофту, сидела вместе с Оскаром на лавочке за столом, покачивая ножками.

Арани надоело сидеть, она спрыгнула со скамейки и подошла к окну. Дорога была вся заметена снегом. Ни огней, ни саней, ни звона бубенцов. Она уже начала злиться на себя за то, что всё ещё надеется, что у неё будут учебники. В небе висел почти полный диск белой луны Фаэтус. Рядом висела тёмная луна Эребус — вдвое меньше, с редкими светлыми вкраплениями.

У гномов Новый год только 26 января. Может до их праздника я получу учебники, — с грустью подумала Арани, но учуяв запах жареного мяса со специями, разлетающийся по дому, отбросила печальные мысли. Последнее время она больше ела всякие каши и рыбу, которые уже надоели. Скоро будет пир. Осталось подождать еще совсем немного до полной готовности мяса и дождаться отца, который вот-вот должен был вернуться с работы.

— Папа, папа! — радостно проговорила Арани, когда в дом вошел мужчина в шубе с чумазым лицом. — Ты наконец вернулся. Мы тебя совсем заждались. Поторопись, у нас сегодня на ужин мясо кабана, оно уже готово.

— Да, да, — подхватил Оскар, — а то мы все съедим.

— Сейчас только помою руки и умоюсь.

Уинстон поставил на стол большой чугунный казан с мясом кабана, оно было хорошо протушено. К мясу были добавлены лук, морковь, чеснок и несколько приправ. Пахло очень аппетитно.

— Уинстон, а ты того кабана как взял? В лоб из арбалета? — спросил Оскар.

— В лоб только хвастуны стреляют. Я — в лопатку, с ближней тропы. Тихо подошёл, чтобы снег хрустел реже, подождал — и выпустил болт. Нож потом — для работы.

— А если бабр? Ну вдруг вот… из-за сосны?

— Если бабр — глаза не прячь, шумом не дразни. Размером с большую собаку, но когти — как кинжалы. Зимой голодают — могут и на человека напасть. Если отпускает, то лучше уйти с миром.

— А с ножом если? — дальше допытывал Оскар.

— Он прыжком берёт. Не геройствуй с ножом, бабр хищник очень опасный.

Бабры жили в предгорьях Уфальских гор. Они относились к роду кошачьих, имели большой пушистый хвост. Летом мех у бабров был темно-серый, а к зиме становился светло-серым. В предгорьях они были одними из самых крупных хищников помимо саблезубых тигров, горных волков, медведей, и некоторых других таинственных хищников, про которых Арани слышала от Уинстона — ледяных крокодилов, горных троллей, драконьих ястребов.

Арани вслушивалась в разговор, затем взглянула на рядом стоящую кастрюлю со сваренным угулумбуром. Возможно, что он даже мой. Это был корнеплод, который рос в этих местах небольшими группами, с раскидистыми кустами около 1 метра в высоту. На нём росли вытянутые голубые ягоды, но ядовитые. Внутри он был розоватый и твёрдый. Угулумбур она знала с осени: выкопаешь мало — ругают, выкопаешь много — хвастаешься перед всей детворой. Варить его приходилось долго, зато зимой он спасал от голода не хуже картофеля.

Наконец Густав отмыл руки от угольной пыли и сел за стол. Все начали сытную трапезу. Арани наелась от пуза. Что ещё надо для счастья, если не сытно поесть? Ах, да, надо ещё много денег, — напомнила она сама себе о своем плане.

— Ну, что ребятня, хотите я расскажу вам историю про старика повелителя мороза? — сказал Густав.

— Папа, ты же уже рассказывал её, — ответил Оскар.

— Ты её даже еще не услышал, а уже вредничаешь. Оскар, у тебя есть своя история? — сказала Арани.

— Не ссорьтесь, возможно, что это будет другая история, — улыбнувшись, ответил их отец и начал рассказывать.

Ходит-бродит Карачун по лесной дороге,

В белой шубе он идет, голова седая.

Взял он златый посох, стукнул, сразу звон раздался!

Воздух сразу затрещал, треснул лед, сломался,

Карачун зверей стращал, уморить пытался!

Вечер, ночь… А где же день? Ничего не видно!

Солнце вышло из-за гор, но пока не греет,

Сколько лет прошло с тех пор! Мрак и холод — его владенья!

Лишь красавицы-Весны злой старик боится,

Но пока еще зима будет долго длиться…

Ходит-бродит Карачун – старый, злой, косматый.

Угости его конфетой сладкой и задобри старика,

Чтобы, встретив на своем пути, отпустил тебя.

— Папа, но где же взять конфеты, чтобы задобрить Карачуна? — спросила хитро Арани своего отца, она начала догадываться, что про конфеты было сказано неспроста.

— Погоди, сейчас я помогу решить эту проблему.

Густав встал и вышел в сенцы — неотапливаемую прихожую. Вернулся он с довольно большим мешком. Сначала он достал два небольших мешочка, и передал их Арани и Оскару, сказав, что это шоколадные конфеты. Они были очень рады, так как очень редко ели их, для них это был настоящий деликатес. Оскар тут же развернул одну конфету и положил в рот. Арани сжала одну в ладони и пересчитала остальные. Одну для Карачуна, остальные себе.

Затем из мешка Густав вынул несколько больших упаковок пастилы разных цветов. Пастила дома уже была, но, как считала Арани, сладостей много не бывает. Следом он достал трёхлитровую банку мёда. Праздничное настроение у всех уже было обеспечено. Потом из мешка показалась целая кипа книг.

— Ани, а это подарок специально для тебя.

Прежде чем протянуть Арани книги, Густав задержал на них руку чуть дольше, чем было нужно, будто отдавал не подарок, а что-то куда более важное.

— Папа, неужели это учебники? — с горящими глазами подбежала Арани и начала их рассматривать.

— Да. Дороги замело, поэтому долго пришлось ждать повозку. Бараздар пока что уехал и приедет только после празднования Нового года. Единственное — можешь пока сама попрактиковаться в написании гномьих рун. Вот, держи, — сказал Густав и передал дочке одну из книжек.

— Спасибо! — ответила счастливая Арани, и немного подумав, добавила — Завтра я угощу Карачуна конфетами, оставлю их на пеньке за домом, чтобы он нас сильно не морозил зимой.

— Хорошо, и учись прилежно, — сказал отец Ани и погладил её по голове, а затем обратился к сыну, — Оскар, для тебя тоже будет специальный подарок, не переживай.

Последним из почти пустого мешка показалась шкатулка, которую Густав вручил своему сыну. Внутри находился очень красивый и искусно сделанный охотничий нож. На лезвии ножа был выгравирован бабр, который держал в зубах зверя на фоне гор с солнцем в небе. На обухе ножа была выгравирована аббревиатура «ОЭ». Оскар Эрнер. Густав знал, что это безрассудство. Но ему хотелось, чтобы сын держал в руках хоть что-то, напоминающее о том, кем они были.

Оскар тоже был очень счастлив, так как получил красивый и очень практичный подарок.

— Только будь осторожен, нож очень острый. Но не махай им напоказ.

— Хорошо, папа.

Перед тем как лечь, Арани ещё раз раскрыла прописи и долго выводила перед свечой первую руну гномьего алфавита, пока та не перестала быть похожей на кривую ветку. Только после этого спрятала тетрадь под подушку — будто боялась, что к утру книги окажутся сном.

1.4 Соль на ладони

Густав проснулся в холодном поту. Кошмар. Той ночью 8 лет назад — снова Тоэльсгард. Его жена. 5-летний Оскар. Совсем маленькая Арани. Разгромленный дом, кровь на воротнике Уинстона, татуировка «Штормовых Птиц». Он почти не спал. За окном — январь, держащий Уфальские горы в ледяных ладонях. Сегодня был особый день, когда по поверьям граница между мирами истончается.

***

Вечер. Изба в деревне. При тусклом свете свечей сидели люди в звериных масках: зайцы, козлы, медведи, бабры, чёрные алинги — перелётные птицы с вытянутыми клювами. Маски были так искусны, что в пляске казались живыми. Некто в маске козла поднялся.

— Сегодня тьма и свет меряются силой.

За окном завыла метель, несколько свечей погасли, тени заплясали по стенам.

— В мир приходит дурная сила — духи и демоны. И начинают они веселиться — на смех, на страх, на беду.

Затем все в комнате встали и завели хоровод. Они сделали 3 круга — священное число завершённости и полноты мира. После чего звери разошлись в разные стороны, начали плясать, махая цветными ленточками, и запели:

Коляда, коляда,

Кто не даст пирога,

Мы корову за рога,

Кто не даст пышки,

Мы тому в лоб шишки.

В толпе плясал один небольшой волк, рядом, из стороны в сторону, переваливался крупный заяц — выше на голову и шире чуть ли не вдвое. Волку стало совсем тесно, а маска натерла лоб — она была неудобной. Он постарался переместиться в другой конец комнаты, где звери плясали не так тесно. Вскоре танец закончился. Запыхавшийся волк сел на скамейку, снял маску. Это была Арани. Она протянула руку ко лбу, на котором появилось покраснение.

В доме собрались девчонки со всей деревни, почти всех Арани знала. В такие вечера, когда ночь понемногу начинала отступать, девушки гадали на суженого. Арани присутствовала на подобном мероприятии впервые, она была одной из самых маленьких. Её уговорили подруги, а она подумала, что вдруг увидит того самого богатого принца с сундуком золота, про которого постоянно трындел Оскар.

Всё было очень необычно и таинственно. Девушки поставили у стены зеркало, одну тарелку с зерном, другую с водой. Курицу привязали поодаль. Арани шепнули:

— Петуха под подол, надо покрутиться и выпустить. Куда пойдёт — такой и жених. К зерну — богач, к воде — пьяница, к курице — охотник за юбками.

Четыре девушки уже погадали. Петух упорно лез к зерну. Одна из девушек прыснула со смеху:

— У нас, похоже, все невесты принцев да купцов будут. Чей это петух? Будто год голодом морили — всё к зерну липнет.

Вышла Ксения, соседка напротив — 15-летняя, стройная, с длинной каштановой косой и голубыми глазами. Ксения сделала несколько оборотов с петухом под подолом, затем выпустила его. В этот раз петух подошёл к курице. Толпа загомонила:

— Петух досыта наелся, решил к курам податься.

Ксения немного надулась, потому что жениха с такими пристрастиями она точно не хотела. Ворожба пошла живее: петух уже метался — кому зерно, кому вода, кому курица. Последней осталась Арани.

— Арани, не хочешь погадать? — спросили рядом.

— Но я… Какие мне ещё женихи?

— Кто знает, вон моей 10-летней сестре родители уже подобрали.

Арани испугалась такой истории, но всё-таки решилась. Вышла в центр комнаты, и ей пустили петуха под подол. Только бы петух не клюнул, — подумала она и осторожно сделала вокруг себя несколько оборотов. Затем подняла подол, петух, уже полностью измотанный, подался к курице. Арани подошла к тем, кому судьба тоже напророчила гуляку.

Следующим шло гадание на вызывание образа жениха в зеркале. Проходило оно медленно: одни принялись играть в карты, другие — петь и танцевать.

— А-а-а! — раздался испуганный крик из соседней комнаты.

Все умолкли. Арани стало немного не по себе, и она спросила:

— Можно ли разглядеть чудище в зеркале, как это бывает в сказках?

На её вопрос рассмеялись и сказали, что девушка, которая гадала, слишком впечатлительная. Она просто испугалась мыши или паука на столе. Но Арани не совсем поверила, так как не могут же сказания со всякими монстрами быть просто выдумкой. На чём-то они ведь основаны, — решила она.

Веселье продолжалось дальше. Принесли пирожки с творогом, угулумбуром, угощения разлетались по рукам. Досталось и Арани: она довольная сидела на скамье у печки и уплетала пирожок, запивая брусничным морсом. Девчонки пели, танцевали. Она оставила свои думы, хоровод веселья подхватил её.

Через какое-то время к ней опять пристали — погадать на зеркале. Её проводили в комнату с тусклым светом.

— Садись со свечой напротив зеркала и повторяй: «Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать». Пока горит свеча, в нём может показаться образ твоего будущего жениха, — сказали и оставили одну.

Надоели со своими сужеными, какой будет, такой будет. Сидеть просто так перед зеркалом ей быстро наскучило. Она решила всё таки посмотреть в него. Ничего не было.

— Зеркало, как ты можешь что‑то показать? Ты лишь отражаешь.

Свеча оседала, воск пах горячим мёдом и прополисом. Тишина сгустилась — по ту сторону стен перестали петь. Стало слишком тихо, будто дом задержал дыхание. Вдруг в глубине отражения что-то дрогнуло. Веки. Они распахнулись — на Арани уставился огромный жёлтый глаз. Узкий чёрный зрачок, как у змеи. По краю — тёмно-зелёная чешуя. Глаз смотрел. На неё.

Холодный страх ударил в грудь. Половица скрипнула. Она отпрянула, споткнулась и упала. Свеча брызнула искрой. Фитиль зашипел и почти погас.

— Папа! — закричала Арани, показались слёзы от испуга.

В комнату вбежали несколько человек.

— Что случилось?

Она показала в сторону зеркала, но там уже ничего не было.

— Успокойся, не плачь, там ничего нет.

— Но там был большой глаз.

— Глаз? — удивлённо переглянулись вошедшие. — Тебе просто привиделось. Не плачь. Давай вставай и пошли ко всем.

Ксения протянула ладонь с солью и проговорила:

— Вот возьми щепотку соли. Чтобы зло не липло.

Затем Арани проводили в большой зал, попытались отвлечь и развеселить. Но её настроение окончательно испортилось, она хотела домой. Больше никаких гаданий! На сегодня точно, — решила она. Что это было? Дух? Змей? Добрый или злой дракон? Но вскоре она отбросила эти мысли, они пугали её. Вернувшись домой, она плохо спала. На следующий вечер Арани рассказала всё отцу.

— Дочка, не переживай, — сказал Густав и обнял её. — Мало ли что могло показаться в зеркале. Вы с подругами наслушались сказаний.

— Папа, но я отчётливо видела глаз.

— Я думаю, это воображение. К тому же не только с тобой приключилось подобное. Просто вы себя накрутили.

Оскар, услышав эту историю, только захихикал.

— Точно ничего не будет?

— Конечно, к тому же этот день нечистой силы уже прошёл. Я посыплю солью у входа и никакая нечистая сила нас не тронет.

— Ладно, — сказала Арани и улыбнулась.

Густав сделал, как обещал, погасил свечу и лёг. Но ещё долго смотрел в тёмное окно и думал: Есть ли они в этом мире? Столь могущественные существа? Церковь твердит о демонах и знамениях… Всё это чепуха. Он перевернулся и посмотрел в потолок. Или нет?

1.5 Первые уроки

Наступил февраль. Зима была тёплой. Бараздар наконец вернулся из столицы. Арани собиралась на свои первые занятия. Стопка книг лежала на столе. Она искала сумку. Перерыла весь шкаф с вещами — там она должна была быть, — но так и не нашла. Ну, я и растяпа! Лезу, как медведь в дупло за мёдом, — подумала Арани. Уже точно опаздывая, она наконец нашла её сбоку на вешалке под куртками. И, выбежав из дома, понеслась по дороге, оставив небольшой разгром позади.

Бараздар был у себя: он сидел в кресле и читал газету «Вестник Беланкора».

— Опять у людей войны, — буркнул гном, не отрываясь от газеты. — Одни 10 лет платили контрибуцию и вдруг передумали. Другие сцепились из‑за одного слова за ужином: принц соседнего королевства обозвал тамошнюю даму.

Он скомкал газетный лист и швырнул в угол. В это же время послышался стук в дверь.

— Да, входите, — сказал Бараздар.

В дом ввалился серый меховой ком. Бараздар даже не поднял глаз — конечно, это была Арани. Щёки у неё пылали с мороза, сама она пыхтела, а из-под шапки выбились волосы.

— Негоже опаздывать на свои первые занятия, — строго сказал гном.

— Извините, — замялась Арани. — Я искала сумку, но она будто спряталась. Вот и задержалась.

— Понятно. Раздевайся. А я пока подумаю, дарить ли тебе подарок. Из‑за опоздания теперь это спорное дело.

Арани удивилась. Ей стало интересно и немного волнительно. Если опаздывать, то можно упустить что-то важное, — решила она. Дом управителя был небольшой, почти квадратный, разделённый на четыре помещения: кухню, спальню и две комнаты. Сруб из толстых сосновых брёвен — некоторые Арани не обхватила бы и двумя руками. Внутри пахло воском, было тепло — будто летом. Ей здесь нравилось.

Дедушка Бар вручил ей завёрнутую коробку. Арани не сразу решилась открыть её. Что же там? — подумала она. Она была совсем не тяжёлой.

— Что замерла? Дети какие-то пошли нерешительные, я вот в свои годы… — сказал гном и осёкся, не став продолжать. — В общем, давай открывай подарок, да займёмся делом.

Арани развязала ленту. Внутри лежал розовый рюкзак.

— Это тебе от меня, — произнёс Бараздар. — В нём удобно таскать учебники и всё такое. Гномы в походах носят подобные — в них и еда, и топор, и инструменты. Это, конечно, не походный, а ученический. Но пусть служит верой и правдой.

— Я очень благодарна, — сказала Арани. — Он мне очень нравится!

Ей выделили стол в одной из комнат на солнечной стороне дома. Мебель у гномов была поменьше человеческой, но по её росту — в самый раз. Так начались занятия. По выходным Арани ходила к Бараздару, а в будни грызла уроки дома, чаще всего по вечерам. Гномий язык давался тяжело, математика давила формулами, а сам Бараздар объяснял скупо и ругался щедро. Но Арани радовалась и этому: другого учителя у неё не было.

— Посчитай-ка, — Бараздар начал говорить очередное задание. — Склад 8 метров в длину и 6 метров в ширину. Надо его заполнить мешками с мукой. Класть будем в 6 слоев в высоту, выше нельзя — нижние мешки лопнут, да и сырость от пола пойдет. Посчитай, сколько муки тут схороним, если в каждом мешке по 50 килограмм.

— Так, локоть 40 сантиметров, а сколько локтей мешок занимает? — спросила Арани.

— Ничего не знаешь, — буркнул гном. — Мешок около 1.4 локтя в ширину и чуть более 2.5 локтя в длину. Но при наполнении станет «пузатым», поэтому для расчётов бери ширину в 1.25 локтя, длину оставь в 2.5.

Арани кивнула и начала считать. Сначала посчитаю площадь. Она написала в тетради простую строчку умножения 6 на 8 и получила 48. Дальше рассчитаю площадь мешка. Арани вывела в тетради «2.5 * 1.25». Если умножать 2.5 на 1.25, то это будет сложно, лучше переведу в метры. Длина локтя 40 сантиметров. Она написала «2.5 * 0.4 * 1.25 * 0.4 = 1 * 0.5 = 0.5». Теперь рассчитаю сколько влезет. «48 / 0.5». Или это в 2 раза больше, то есть 96. Она перешла к следующему расчёту: «96 * 6 * 50 = 96 * 300». Проведя умножение в столбик, она получила 28800.

— Дедушка Бар, я рассчитала, — довольно сказала Арани. — 28 тонн и 800 килограмм влезет в склад.

Гном посмотрел на расчёты, его палец стучал по столу.

— Я вижу здесь серьёзную ошибку.

— Но где? — непонимающе спросила Арани.

Она начала быстро бегать глазами и перепроверять свои расчёты.

— Ошибка не в расчётах. Надо понимать природу самих материалов, веществ и товаров. Без вентиляции мука просто заплесневеет и испортится. Надо обязательно оставить отступ от стен в локоть и сделать центральный проход, чтобы удобно проверять и брать мешки. Для движения воздуха он тоже пригодится. Поняла?

Арани кивнула.

— А теперь пересчитай.

Она поудобнее перехватила карандаш и открыла чистую страницу тетради. Наверху размашисто вывела: «Склад 6 на 8. Вход по короткой стороне»

— Сначала — воздух, — прошептала она, рисуя прямоугольник.

От боковых стен, что тянулись на 8 метров, она отступила по полметра. Из 6 метров ширины у входа осталось 5. Затем она провела жирную линию прямо по центру. Метр на проход. Значит, по 2 метра на каждый ряд. А мешки у нас метровые... Она на мгновение задумалась: Отлично. По 2 мешка в глубину с каждой стороны прохода. Теперь она взялась за длину. Из 8 метров она вычла 1 метр у входа. Рабочему надо где-то развернуться. И полметра в самом дальнем конце для сквозняка. Под мешки остаётся 6.5 метров вдоль стен.

Она быстро прикинула: Если наполненный мешок в ширину ровно полметра, то вдоль стены их выстроится 13 штук. Её рука быстро залетала по бумаге, выводя расчёты: «13 * 2 *2 = 52; 52 * 6 = 312 мешков; 312 * 50 = 15 600 кг». Она подала тетрадку Бараздару.

— Вот теперь считаешь почти как гном, который не только в цифры смотрит. Запомни: товар живёт по своим законам, — сказал он. — На сегодня, думаю, можно закончить.

Арани довольная пошла собираться и уже на выходе из дома задала вопрос, который её давно интересовал:

— Дедушка Бар, а почему наша деревня называется Ржавая Кирка?

— Арани, ты опять за старое: лезешь со своими расспросами, — проворчал гном. — Я тебе только вчера рассказывал, как мой дед сражался в великой битве на южном перевале.

— Ну, пожалуйста, — сказала Арани и сделала милое лицо, но в просящих глазах промелькнула хитрость.

— Ладно. Слушай. Когда гномы пришли сюда искать уголь, здесь уже было небольшое поселение людей. Но представь, в канаве валялась ржавая кирка. Для человека — хлам. Для гнома — позор. Для нас кирка — не железка, а знак ремесла, славы и достатка. Так и прилипло название Ржавая Кирка.

— Понятно, — удовлетворённо сказала Арани, попрощалась и вышла.

Время летело очень быстро. К марту тетради у неё уже пухли от расчётов и кривоватых рун, а пальцы по вечерам ныли от карандаша. К апрелю Арани уже привыкла к постоянным нагрузкам. Свободного времени совсем не оставалось. По утрам Арани открывала окно — и слышала, как журчит талая вода. Этот шорох день за днём становился громче, словно гора просыпалась и говорила голосом реки. С южных склонов сходил снег. Ручьи бежали, сливались и впадали в могучую реку Алдазаир, которая текла через всё королевство гномов и уносила воду в Великий Лес Джура. Но расслабляться было некогда: днём — работа по дому, вечером — уроки.

По выходным Арани ходила к Бараздару. Последние недели деревенские мальчишки всё чаще косились на её рюкзак и книги. Одни хихикали, другие шептались, будто она уже вообразила себя кем-то важным. Наступил очередной воскресный вечер, погода была ясной. Солнце медленно опускалось, уже начиная задевать высокие пики гор. Птицы радостно чирикали, ожидая скорого прихода лета.

Шлёпая по лужам, Арани остановилась у одной большой, чтобы отдышаться. Вода в ней была почти зеркальной. Она наклонилась к луже — и на миг вместо своего лица увидела полосатые паруса и длинные лодки, скользящие сквозь туман. Вода дрогнула, картина распалась. Арани выпрямилась слишком резко, будто лужа могла втянуть её взглядом. Воображение? Сначала глаз в зеркале, теперь корабли. Что со мной? Странное возбуждение шевельнулось в груди — словно зов к чему-то большему, чем деревенские уроки. Может, я стану воительницей? С мечом и... даже на драконе? — подумала она и усмехнулась. Но тревога полностью не отпустила.

Сейчас Арани больше волновало, как дойти до дома и завалиться на кровать, чтобы немного забыться и отдохнуть. Она совсем не представляла, что учиться будет так тяжело. Казалось, что в голове постоянно перемешиваются слова, правила, цифры, формулы. Она боялась, что скоро совсем в них запутается.

— Эй, капитан! — окликнули Арани пять местных мальчишек. — Что, опять от гнома топаешь?

— В невесты к нему? — хмыкнул другой.

Арани сжала ремни рюкзака, её разозлили эти слова.

— Вы дурачьё. Всё кораблики в лужах запускаете, а я — учусь. И вообще вам‑то что? — дерзко в ответ бросила Арани.

Мальчишки окружили её, хихикая. Арани крепче сжала ремни. Удар в спину. Она плашмя упала в лужу. Холодная жижа хлынула в рот — горькая, земляная. Толпа расхохоталась.

— Правильно моя мама говорит, что ваша семья — подлизы. Всё трётесь возле этого старого толстого гнома‑эксплуататора, который постоянно за всеми следит и налоги дерёт, — сказал недобро один из мальчишек.

Арани начала вставать. Грязная вода стекала с лица, смешиваясь со слезами. За что? Я только учусь. Тут она заметила Оскара, брат бежал в её сторону, она хотела сказать, что не надо вмешиваться, но было уже поздно. Он подбежал и ударил в лицо одного из мальчишек, завязалась потасовка, но силы были неравны. Оскар получал тумак за тумаком. Где-то рядом раздался крик:

— Эй, прекратите!

Подбежал ещё один подросток и встал между хулиганами и Арани.

— Кто это обижает здесь девочек?! — прокричал он.

Все прекратили драку. Это был Оливер Бажич — 13-летний, широкоплечий, светловолосый мальчишка со шрамами на лице. Для своих лет он выглядел слишком уверенно и жёстко. В деревне Оливер был ещё тот задира, заварушки почти не обходились без него. Но главное, что у него было ещё двое старших братьев со взрывными характерами, с которыми никто не хотел связываться.

Арани кивнула Оливеру и сказала:

— Спасибо.

Затем она потащила брата в сторону дома, по пути протирая лицо чистой стороной рукава. Брат поступил безрассудно, затеяв драку с превосходящим числом противников. Но в глубине сердца Арани гордилась им: он не струсил и пытался защитить её, хоть и толку было немного.

Дома их встретил Густав. Увидел грязь на Арани, синяки на лице Оскара — и побледнел.

— Что случилось?

Арани рассказала. Густав слушал молча, сжав кулаки. Потом глубоко вздохнул. Он отругал своих детей и в первую очередь за то, что они не смогли избежать серьёзного конфликта и не рассчитали свои силы.

— А ты, Оскар, в угол. На горох.

— Но, папа...

Прошёл час. Арани, успокоившись, отправилась стирать одежду. Оскар сидел в углу. Голые колени упирались на рассыпанный сухой горох. Лицо искажено гримасой, зубы сцеплены. Он старался не шевелиться. Каждое движение отзывалось острой, режущей болью. Желтые крупинки больно впивались в кожу, оставляя глубокие красные вмятины. Густав обратился к сыну:

— Ну, так что, Оскар? Как стоило поступить?

— Перед тем как лезть, надо было дубину взять.

Густав отхлебнул чай и кивнул:

— Ты прав. Но следующий раз — сначала думай, потом бей. Потому что от драки — синяки, а от мысли — толк, а иногда и победа без кулаков.

***

Наступила ночь. По крыше стучал дождь. Густав долго не ложился и всё смотрел в темноту, будто ждал, что прошлое однажды найдёт их и здесь, как в его кошмарах.

1.6 Эдикт Церкви (Отголоски прошлого)

8 лет назад. Алийская Империя.

Замок главной ветви графского рода Эрнеров. Род был одним из пяти самых могущественных в Империи и тянулся с древних времён. Кабинет главы. Стор Матиас фон Эрнер, крепкий мужчина около 50 лет, сидел в кресле, сложив руки перед собой на столе. За окном сгущались тучи, надвигалась гроза.

Поодаль, в тени, стоял Эрик Стрейгор, глава тайных операций. Его взгляд то и дело срывался на третью фигуру — стройную женщину в фиолетовом платье. Даже вуаль не скрывала её соблазнительности.

— Глава великого рода, Стор Матиас фон Эрнер, я в последний раз вас спрашиваю, вы хорошо всё обдумали и решили? Пути назад не будет.

— Да, — ровно ответил Матиас, не отрывая взгляда от окна. — Будущее рода стоит любой цены. Любой. Приказ в силе.

— Я вас понял, — уже твёрдо, без тени сомнения, ответил глава тайных операций.

— Если возникнут сложности, обратись к госпоже Ориане, — добавил Матиас.

— Мы справимся сами, — отрезал Эрик.

Женщина в фиолетовом тихо хихикнула. Её пальцы, длинные и бледные, медленно постукивали по подлокотнику кресла — ритмично, как удары сердца.

— Не стоит быть таким упрямым, господин Стрейгор, — её голос был точно мёд, пропитанный ядом. — Гордость хороша, пока не мешает делу. А потом...

Она замолчала, и улыбка на губах увяла, а в глазах под вуалью вспыхнул холодный, недобрый огонь. Эрик почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

— Довольно! — жёстко произнёс Матиас. — Эрик, ты должен провести операцию чисто. Без лишнего шума. Используй все ресурсы. И если потребуется, помощь Орианы и её секты. Это приказ.

— Я понял, глава рода, — кивнул Эрик Стрейгор и вышел из кабинета.

***

В это же время. Восточная часть, прилегающая к Уфальским горам. Центральный город одной из губерний Тоэльсгард. Утро. Небольшой уютный особняк с пожилой кухаркой, двумя служанками и дворецким. Это был дом Густава фон Эрнера. Он ещё не знал, что этот день станет началом кошмара, который будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Густав проснулся в своей постели, рядом его жена — Иветта. Она не спала, от неё исходило чувство тревоги. Он протянул руку и коснулся её плеча — ледяное. Она дрожала.

Это был сон. В нём всё вернулось снова — уже не со стороны, а изнутри, будто он снова был там:

***

— Иви, что-то случилось? — спросил я.

Она медленно повернула ко мне голову.

— Снова снился сон. Про луну, — её голос был испуганным. — Густав, я боюсь. Сначала та ночь. Помнишь? Мы любовались звездным небом, оно пошло волнами и рябью.

— Дорогая, мы же обсуждали. Это редкое явление, но оно описано в хрониках, случается редко: то раз в 100 лет, то раз в 1000. Церковь назвала это благословением. Помнишь эдикт о божественной милости детям, рождённым в этом году?

— Церковь может называть это как угодно, — перебила она. — Но я видела Эребус. Огромный зал под поверхностью, такой, что в нём могла бы пройти целая процессия. Тьма и тишина, нерушимая тысячи лет. На стенах древние надписи на каком-то древнем языке. Отделка выполнена из материала, напоминающего чёрный мрамор. По бокам статуи величественных воинов с эмблемами, похожими на человеческие черепа. По чёрному материалу этого древнего места тянутся паутины чуть более светлых прожилок, которые иногда слегка поблескивали. Статуи воинов от этого казались способными ожить в любой момент, момент, который до сих пор не наступил, который, возможно, и не может наступить.

Я нахмурился. Иветта продолжила:

— Я летала там, и мне казалось, прошли века.

— Похоже на какую-то древнюю легенду.

— А потом... — она сглотнула. — В темноте вспыхнули 2 зелёных огня. И раздался голос, словно скрежетал металл. Он произнёс: «Интересно, гости издалека...» А потом — крики. Такие страшные крики... И я проснулась.

Я притянул её к себе, обнял.

— Это просто дурной сон. Всего лишь сон.

— Нет, — твёрдо ответила она, уткнувшись мне в грудь. — Это не к добру. Пожалуйста, будь осторожен.

Я лежал, глядя в потолок, и ощущал, как дрожит жена. Я задумался. Вот так ты строишь жизнь с нуля — побочная ветвь графского рода, никаких привилегий, всё сам. Заместитель управляющего крупнейшей торговой палаты Тоэльсгарда, собственный особняк, слуги на заработанные трудом деньги. А теперь жена видит эти кошмары, небо идёт рябью, и Церковь издаёт подозрительные эдикты.

Хотелось верить книгам и официальным указам, но страх, исходящий от слов Иветты, отдавался в сердце. Я бы и хотел остаться со своей женой, но надо было отправляться на работу. Поцеловав жену в лоб, я пообещал быть осторожным, хотя не до конца понимал, чего именно стоит опасаться. Сон есть сон. А эдикт… эдикт — это всего лишь бумага.

Я вышел на улицу. Несмотря на ранний час, Тоэльсгард уже гудел, как растревоженный улей. Воздух был наполнен необычным, почти лихорадочным возбуждением. Ждала карета, запряжённая парой гнедых. Старый кучер Якоб, служивший семье уже лет 5, с улыбкой открыл дверцу.

— Доброго утра, господин Эрнер! Куда сегодня прикажете? В торговую палату, как обычно?

— Да, Якоб, как обычно, — ответил я, устраиваясь на мягком сиденье. Карета тронулась, колёса застучали по брусчатке.

— Ну, и денёк сегодня, — весело проговорил Якоб, обернувшись. Его лицо, испещрённое морщинами, светилось неподдельной радостью. — Народу-то, народу! Все к собору тянутся. Моя Марта тоже с утра пораньше убежала, нашего Патрика понесла.

Я нахмурился.

— Вашего сына? Зачем?

— Как же! — удивился кучер. — Эдикт же! Говорят, деток, что в этом году родились, у которых обнаружат дар. Церковь их проверит, и если дар подтвердится — заберут на обучение, дадут всё лучшее. Для нас, простых людей, это же какой шанс!

Якоб снова отвернулся к лошадям, не замечая, как помрачнело моё лицо.

Вскоре мы приблизились к центральному собору. То, что я увидел, поразило. Вся площадь перед величественным зданием была забита людьми. Огромная, гудящая, пёстрая толпа, состоявшая в основном из бедно одетых ремесленников, крестьян из ближайших деревень и городской голытьбы. Все они держали на руках или вели за руку детей — младенцев в пелёнках, годовалых малышей, что-то лепечущих на своём языке. Их лица выражали смесь надежды, жадности и суеверного трепета. Они толкались, ругались, пытались пробиться ближе к массивным дубовым дверям, которые охраняли суровые стражники в цветах церкви.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает неприятный комок. Эта картина не имела ничего общего с «божественной милостью». Она походила на отчаянный торг за будущее своих детей. Вспомнился тревожный сон Иветты, её слова «это не к добру», и уверенность в официальной версии событий начала таять.

— Проезжай, Якоб. Давай через Рыночную Площадь, здесь не протолкнуться, — скомандовал я.

Карета свернула в боковой переулок. Там было не менее людно. В центре, на специально возведённом помосте, стоял глашатай в ливрее с гербом города и зычным голосом зачитывал тот самый эдикт.

— «Именем Его Святейшества, кардинала Григория XIX, и волею Священной Церкви Человечества! — гремел голос глашатая. — Всем детям, рождённым в Год 2960 до Великого Греха — благословенное, оставшееся нам время, — даруется божественная милость! Каждый младенец сего года должен быть представлен служителям церкви для проверки на наличие священного дара! Семьи, в коих дар будет обнаружен, получат щедрое вознаграждение и вечный почёт!»

Толпа внизу восторженно гудела. Я слушал, и кожу обдало, как холодом из погреба. Я попытался успокоить себя. Эдикт касался только детей, рождённых в этом году. Ани родилась в прошлом. Ей уже вот-вот исполнится 2 года. Формально её это никак не затрагивало. Она в безопасности. Успокаивал я сам себя.

Но почему тогда сердце защемило от дурного предчувствия? Почему в гуле толпы слышались не радость и надежда, а отголоски тех самых душераздирающих криков из сна Иветты? Я смотрел на возбуждённые лица людей и видел лишь слепцов, радостно шагающих к пропасти, о которой они ещё даже не подозревали. Город продолжал кипеть, как котёл. И утро, вроде бы ясное, уже пахло грозой.

В торговой палате рабочий процесс не клеился. В ящике стола лежало письмо Леона — неровный почерк, ещё детский: «Папа, я сдал экзамен в академию. Меня приняли! Учитель говорит, у меня талант к магии огня. Скоро приеду на каникулы, покажу, чему научился». Я улыбнулся краешком губ. Леон. Ему 12 лет, а уже маг. Как давно были маги в нашем роду? Может во времена основания?

Я открыл отчёты, но цифры расплывались перед глазами, вместо колонок дебета и кредита я увидел тревожное лицо Иветты. Вокруг все только и говорили, что об эдикте. Не в силах сосредоточиться, я покинул контору раньше времени.

Обратная дорога в наёмной повозке казалась вечностью. Когда она свернула на тихую улочку, ведущую к усадьбе, я услышал впереди отчаянный стук копыт. Сердце ухнуло вниз. Из-за поворота, на взмыленной лошади, мчался наш дворецкий Уинстон. Без шляпы, с растрепанными седыми волосами, он выглядел как призрак из ночного кошмара.

— Стой! — крикнул я кучеру.

Повозка резко остановилась. Уинстон подлетел к нам. И тогда я увидел кровь. На белоснежном воротнике его рубашки и на рукаве алели тёмные капли.

— Уинстон?! Что случилось?! — выкрикнул я, выпрыгивая на мостовую.

— Господин, не беспокойтесь! — выдохнул он. — Ваши родные целы и невредимы. Но… нужно спешить!

Я больше не задавал вопросов. Посмотрел на медлительную повозку, затем на мощную лошадь дворецкого. Времени не было.

— Подвинься! — скомандовал я и, одним резким движением оттолкнувшись от колеса, перемахнул в седло позади Уинстона.

Мы вдвоём понеслись вперёд.

Входная дверь их дома была приоткрыта. На белом дереве — кровавый отпечаток ладони. Я слетел с лошади и ворвался внутрь. Холл был разгромлен. Трое в чёрном лежали мертвыми: один под буфетом, лицо закрыто маской, кровь растеклась под ним. Второй — у лестницы, рука ещё сжимала нож. Третий — у проломленного окна, шея вывернута под неестественным углом. Уинстон работал быстро и жёстко.

— Иветта! — в ужасе закричал я.

Из подвала донёсся приглушенный голос. Я бросился туда — в темноте, прижав к себе Ани, сидела моя Иви. Рядом с ней, с перевязанной рукой, стоял плачущий 5-летний сын Оскар. Повязка лишь чуть пропиталась кровью — неглубокий порез. Увидев меня, Иветта бросилась ко мне.

Тем временем Уинстон, в котором не осталось и следа от учтивого дворецкого, действовал как на поле боя. Он спокойно позвал и подошёл к одному из тел, задрал рукав нападавшего и указал на предплечье. На коже виднелась татуировка — стилизованная хищная птица в круге.

— Я видел такие знаки во время службы в военной разведке, — ледяным тоном произнес Уинстон. — Это клеймо Штормовых Птиц. Личный отряд тайных операций рода Эрнеров.

Я ощутил, как мир проваливается. Мой собственный род. Холод прошёл по спине, куда более страшный, чем от сна Иветты.

— Зачем? За что? Ошибка? Чужая интрига? Или исполнение чьей-то воли, до которой не дотянуться?

— Я не знаю, — ответил Уинстон, выпрямляясь. — Но я знаю, что они не проваливают задание дважды. Они вернутся, и в следующий раз их будет больше. Мы не можем здесь оставаться.

Мой взгляд прояснился. Замешательство сменилось решимостью. В этом городе, в этой губернии власть рода была почти абсолютна. Никто не станет расследовать нападение. Никто не поможет. Нужно бежать.

— Ты прав, Уинстон, — твёрдо сказал я, обнимая жену. — Собираем только самое необходимое. Деньги, документы, тёплые вещи. У нас десять минут.

— Я знала, — прошептала она, крепче прижимаясь. — Сон... он был предупреждением. Куда мы поедем, Густав?

— Далеко, Иви, — твёрдо ответил я, глядя ей в глаза. — Туда, где фамилия Эрнер — лишь пустое слово. Я не знаю, куда именно. Но клянусь, я вас защищу. А теперь — за дело!

Началась суматоха. Пока жена спешно собирала сумки и еду, я выгреб из тайника все деньги и фамильные драгоценности. Из ящика стола достал свою дуэльную рапиру — узкий, смертоносный клинок в простых кожаных ножнах. Оружие дворянина, которым я не пользовался много лет, но которое сейчас казалось единственной гарантией.

В последний раз я оглядел свой дом. Свой уютный, безопасный мир — залитый кровью, разрушенный по приказу собственного рода. Мы уселись в повозку и я тихо скомандовал Уинстону:

— Прочь из города. На юг. И не останавливайся.

Повозка покатилась в сумерки. Мы бежали. Бежали от своего имени, от своего рода, от кошмара, который только начинался. Когда огни Тоэльсгарда скрылись позади, я ощутил, как немного отпускает. Мы вырвались. На время. Но тут же накрыла новая, ещё более холодная волна ужаса.

Леон. Наш старший сын, наш первенец, был далеко. И он только в этом году поступил в Императорскую Академию в самой столице далеко на востоке. Он был защищён от этого нападения, но всё равно оставался в самом центре паутины — один, ничего не подозревающий. Покровительство императора утешало, но не гарантировало безопасности.

— Мы должны его предупредить, — прошептала рядом Иветта, словно прочитав его мысли. В её голосе звучало отчаяние.

Но как? — беззвучно спросил я себя, глядя в темноту впереди. Как предупредить сына, не выдав при этом себя тем, кто уже расставлял силки? — этот вопрос был страшнее любого клинка.

1.7 Трудный выбор (Отголоски прошлого)

Прошла неделя после нашего побега из Тоэльсгарда. Мы затаились на юго-востоке Алийской империи, недалеко от Уфальских гор и южных границ, в маленьком городке. Стоял тёплый весенний день. В саду под цветущей вишней Иветта держала Ани на руках. Подул ветер, и розовые лепестки посыпались, как снег. Ани сморщила нос и расплакалась.

— Ну что ты, Ани? Лето не кусается. Скоро тебе исполнится 2 годика.

Голос сорвался, и она сама закрыла мокрое лицо ладонью. Мир вокруг трещал по швам. Иветта подняла дочь на руки, пытаясь успокоить её и себя, и пошла обратно к дому. Навстречу ей вышел я, недавно вернувшийся с городской площади. Я был мрачнее тучи.

— Что-то ещё? — тихо спросила она.

Я молча протянул ей помятый листок — официальный вестник, сорванный с доски объявлений.

— Они издали новый указ, — глухо сказал я, пока Иветта бегала глазами по строчкам. — На основе того самого «священного эдикта».

«Весь люд, независимо от статуса, обязан предоставить инквизиции церкви на проверку детей, рожденных в Год 2960 Д.В.Г., для проверки демонического заражения их душ. Все действия совершаются во благо людей. Те, кто откажется содействовать инквизиции, будут признаны еретиками и могут быть казнены на месте без суда и следствия. На кону стоит спасение человечества».

— Они даже не пытаются это скрыть, — прошептала Иветта, прижимая к себе Ани.

— Хуже, — вмешался подошедший Уинстон, он тоже был в городе. — Дела плохи. Церковь проводит полную мобилизацию. Они отзывают из запаса старых ветеранов-инквизиторов, и, кроме того, я видел новобранцев. Церковь гребёт деньги из казны, нанимает любой сброд: бандиты, головорезы... Вчерашние разбойники с большой дороги сегодня носят знак Инквизиции и получают неограниченную власть. Я говорил с людьми — армейские части в соседних провинциях уже перешли под их прямое командование.

Я прошёлся по комнате и спросил:

— Как Оскар?

— Он уснул в соседней комнате, прижимая к себе деревянного коня, — ответила Иветта.

Я остановился у двери в соседнюю комнату, как будто прислушиваясь к дыханию сына, а затем продолжил размышлять вслух:

— Все границы перекрыты, на всех дорогах — кордоны. Это даже не военное положение. Это хуже. Это охота. И мы — дичь.

— Но что нам делать, бежать на юг? И… — промолвила Иветта в отчаянии и чуть не зарыдала, — Леон, он в Императорской Академии, в столице, далеко на востоке. Жив ли он?

На мучительный вопрос Иветты повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита. Я подошёл и крепко обнял её, вглядываясь в стену за плечом, и тихо произнёс:

— Я отправил ему весточку, Иви, зашифрованную, через купеческую артель под видом ценового листа. Книжный шифр, который он знает по Торговому Кодексу, пятому изданию. Но… не знаю, доберётся ли. В этом хаосе ни в чём нельзя быть уверенным.

Я сделал паузу, подбирая слова, которые обжигали язык:

— Мы сделали всё, что могли. Сейчас его жизнь в руках судьбы. Это жестоко, но это факт. Наша первая задача — выжить самим. Ради него. И ради Ани с Оскаром. Если мы погибнем, им уже никто не поможет.

Иветта не ответила, лишь крепче вцепилась в мою рубашку.

— Господин, это ещё не всё, — начал Уинстон, в его голосе звучали другие, пугающие нотки. — Боюсь, всё ещё сложнее, чем мы думали.

— Что ещё?

— Я использовал свои старые каналы, связался с надёжным человеком в Тоэльсгарде. Информация, которую я получил… она не укладывается в голове. Почти все, господин…

Уинстон прервался, сглотнул.

— Почти все побочные ветви рода — уничтожены. В одну ночь. Кого не нашли — значит, сожгли, утопили…

Я тогда похолодел, отстранился от Иветты и шагнул к Уинстону.

— Все? Но... кто?

— Те же, кто приходили к нам. Штормовые Птицы.

— Но… зачем? Политическая чистка? Матиас решил избавиться от всех возможных конкурентов?

— Слишком тотально для простой чистки, — покачал головой Уинстон. — Так не укрепляют власть. У меня есть лишь одно предположение, сколь бы безумным оно ни прозвучало, но за годы службы я видел всякое. Это похоже на ритуал чёрной магии. Кровавый. Масштабный. Иначе зачем столько жертв? Я не вижу другого объяснения.

Иветта ахнула и прижала руку ко рту. Я посмотрел в глаза своему дворецкому и начал понимать настоящий ужас происходящего. Детали мозаики начали складываться в чудовищную картину.

— А эдикт? — прошептала Иветта.

— Идеальное прикрытие, — закончил за Уинстон я. — Пока вся империя стоит на ушах, а инквизиция гоняется за младенцами, кто обратит внимание на то, что одна знатная семья творит в своей далёкой провинции? Они укрыли свою резню общим безумием. Пока все смотрят на младенцев и инквизицию, никто не станет считать мёртвых в одном роду.

В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим плачем Ани. Теперь я понял: за нами шли не просто убийцы, а жрецы. Нас вели к чему-то, о чём лучше было бы никогда не знать. Я отошёл к окну и, вглядываясь в обманчиво мирный сад, заговорил, скорее размышляя вслух, чем обращаясь к кому-то конкретно:

— Они загоняют нас в угол. С каждым днём становится всё сложнее.

Я повернулся, обводя взглядом свою семью.

— Ани… она слишком заметна. Скрыть младенца невозможно. Каждый кордон, каждая застава — это риск. И этот риск становится всё дороже. Взятки растут. Наши сбережения, всё, что мы копили годами, тают на глазах. Скоро у нас не останется ничего.

Иветта слушала, бледная как полотно.

— Бежать через границу на юг? — продолжил я, качая головой. — Что нас там ждёт? В южных королевствах позиции Церкви ещё прочнее, чем здесь. Там творится такой же беспредел, я уверен. Мы просто попадём из одной ловушки в другую.

Я подошёл к столу, на котором лежала карта губернии, и решительно провёл пальцем по массивной горной цепи на востоке.

— Остаётся только один путь — через Уфальские горы в королевство гномов Беланкор.

Уинстон, до этого молча стоявший в тени, кивнул, соглашаясь, и шагнул вперёд.

— В Беланкоре ни законы империи, ни Церкви ничего не значат. Гномы не терпят чужаков, но и не выдают беглецов. Это хороший план, господин. Однако есть сложности.

Он указал на карту.

— Северный перевал будет непроходим до середины лета, он всё ещё завален снегом. А южный… его перекроют так же плотно, как и всю границу. Если не сильнее. Отправлять туда патрули проще, чем контролировать сотни миль равнин. Без документов церкви или высших указов пройти будет практически невозможно.

Надежда в глазах у меня начала угасать, но Уинстон продолжил, и в его голосе появились новые нотки.

— Но это не единственные пути. Я сам вырос недалеко от тех мест. Я знаю, что есть и другие: старые тропы контрабандистов, пастушьи стежки, давно забытые проходы. Они опасны. Камнепады, дикие звери, погода… Без хорошего проводника, который знает горы, как свои пять пальцев, нам там не выжить.

Я посмотрел на своего верного дворецкого, в его взгляде блеснула искра решимости. Ужас последних минут сменился ясной, холодной целью.

— Сможешь найти? — коротко спросил.

— Попробую, — твёрдо ответил Уинстон. — У меня остались контакты. Люди, которые ведут караваны вне главных дорог и не задают лишних вопросов. Но за их молчание и риск придётся заплатить.

— Мы и так платим всем и за всё. Пусть лучше серебро исчезнет на тропе, чем наша кровь — на алтаре. Готовь всё необходимое — лёгкую поклажу, тёплые вещи, верёвки, крюки, запас воды и соли.

— Понял, — коротко ответил Уинстон.

— Тогда решено, — подвёл я итог. — Мы отправляемся в Беланкор через Уфальские горы.

Пока Уинстон искал проводника, мы немного выдохнули, гуляли в саду возле дома. Оскар играл с жуками. Мы с Иветтой, пока она держала Арани на руках, обсуждали, как впервые встретились, смеялись. На какой-то миг показалось, что всё вернулось в обычное русло, когда мы жили мирно и растили детей.

Прошло 2 дня, и Уинстон нашёл проводника по имени Торк. Времени расслабляться больше не было. Я был благодарен за этот миг, хоть и короткий. Торк был угрюмым горцем, который занимался контрабандой, щуплый, жилистый, с руками как корни. Через глаз у него проходил шрам, голос, как скрежет камней. «Поведу, если идёте легко и молча», — передал он через Уинстона. И цену назвал такую, что у меня зубы свело. Заплатили половину сразу, не торгуясь.

Мы выбрали путь через Змеиную Тропу — это узкий проход, где скалы смыкались, как челюсти зверя, но который уже был открыт после зимы. Встретиться должны были через 10 дней — место чуть за последним промысловым посёлком Очаг у Гор.

— 10 дней? Слишком долго. Каждые сутки на виду — это риск, — сказал я тогда.

— Сейчас каждые сутки на виду — вдвойне больший риск, — ответил Уинстон спокойно. — Дороги забиты: беженцы, реквизиционные обозы, патрули. На заставах меняют караулы, вводят новые списки. Сегодня ты «обговорил», завтра на воротах уже другой сержант с другими аппетитами. Поторопимся — нарвёмся на временную проверку, простои и лишнее внимание. И ещё — талая вода. Ко всему прочему добавились дожди. Речки вздулись, броды непроходимы. Через пару дней вода спадёт.

Я стиснул зубы — он был прав. Мы решили двигаться медленно.

День провели в кропотливых сборах, оставив в поклаже только необходимое: тёплые вещи, сухари, соль, бинты, верёвку, крюки, кремень и пузырёк с мятной настойкой. Уинстон прошил в подкладках тайники для серебра. Я обмотал железные обручи колёс толстой мешковиной, чтобы они не звенели по камням, и смазал оси салом, чтобы повозка шла тихо.

Пару дней мы жили, как крысы: по ночам собирали вещи, днём притворялись обычными торговцами. Каждый стук в дверь — как удар в грудь. Наконец пришло утро выдвигаться. И — злая насмешка судьбы — это был день рождения Ани.

Я вошёл в комнату, остановился у порога. На подоконнике — ломоть хлеба и капля мёда: так в их роду благодарили богов за судьбу. Иветта прижала к себе дочь, уткнулась носом в волосы — пахнут молоком и печкой.

— Моя ласточка… — прошептала она. — Прости, что дарю тебе дорогу вместо пирога. Пусть хотя бы дорога будет доброй.

Иветта опустилась на колени у окна и прошептала, глядя в небо:

— Дажьбог, Бог благодати, тепла, благополучия и светлой защиты. Жива, что даёшь сок молодому. Защитите мою ласточку. Пусть дорога будет доброй. Пусть враги пройдут мимо. Пусть она вырастет под твоим светом, Дажьбог, и твоей любовью, Жива. Она сняла с шеи тонкий шнурок с резной дощечкой — символ Коловрата, вырезанный её бабкой, — и повесила на шею Ани.

— Это теперь твоё. Береги.

Я смотрел молча. Я не верил в старых богов — но сейчас готов был молиться кому угодно, лишь бы выжить.

— Пора, — коротко сказал я.

Она кивнула, поднялась, вытерла слёзы. И будто оправдываясь, шепнула:

— Я пыталась верить в их новую Церковь, Густав. Пыталась. Но она снова принесла горе. Сначала они уничтожили мой род, запретили веру, а теперь творят это с нами, с этими несчастными детьми и всем народом. Я не буду просить их святого. Я прошу у тех, кто был с нашими предками.

Я не спорил — только кивнул. Забежал Уинстон.

— Поторопитесь, всадники куда-то уехали с заставы. Чем меньше людей, тем лучше. На всякий случай.

Я взял Ани на руки. Мы вышли без лишних слов. Всё небо было затянуто тучами. Мы уселись в повозку. На козлах — Уинстон, рядом со мной — Оскар, губы сжаты в тонкую полоску; с другой стороны — Иветта с Ани, укрытой плащом. Уинстон дёрнул вожжи. Я взглянул последний раз на дом, в котором мы скрывались. Повозка поехала по дороге.

Недалеко за городом виднелись столбы с повешенными — тени в сером свете, тела качались на ветру. Запах разлагающихся трупов достиг нас: сладковатый, тошнотворный — как напоминание о том, что ждёт ослушников. Но страшно было то, что мы уже привыкали к этому запаху смерти вокруг, как привыкаешь к дождю. Или пыли.

У ворот стояла хибара заставы — низкая, тёмная, с дощатым настилом. На перекладине — табличка с новыми печатями. Рядом стояли два стражника в кожаных безрукавках, третий с копьём у шлагбаума. Уинстон придержал лошадёнку, я поднялся на ступеньку.

— Документы, — лениво протянул ладонь усатый.

— Всё в порядке, — сказал я ровно и положил на стол кожаную папку. — Согласовано с капитаном вахты вчера вечером.

Второй стражник, костлявый, с желтоватыми глазами, переглянулся с усатым. Пальцами поиграл на столешнице.

— Ситуация сложная, — протянул он. — Приказы меняются. Нужна дополнительная проверка. Сверка. Для вашей же безопасности, разумеется.

Я услышал, как Уинстон чуть тяжелее выдохнул — знак. Я вынул небольшой мешочек, положил рядом. Монеты глухо звякнули. Усатый взял мешок, привычно подбросил на ладони, прикинул вес, заглянул внутрь. Губы скривились.

— Недостаточно.

Иветта молча сняла с волос заколку — тонкая серебряная заколка с рубинами в оправе. Её подарок от матери. Взгляд стражника прилип к блеску, как муха к мёду. Она положила её на стол.

— Это стоит в несколько раз дороже, — сказала она тихо. — Этого хватит вам надолго.

Они переглянулись — в дверь, в окно, — и кивнули.

— Проезжайте, — сказал усатый, уже пряча заколку в рукав.

Уинстон щёлкнул вожжами. Мы выкатились с настила, колёса слетели на песчаную дорогу. И тут дверь хибары распахнулась, вывалился ещё один — молодой, с красными ушами, держащий в руке розыскной лист с изображением. Он взвизгнул:

— Стой! Остановите их! Это они! Опасные разыскиваемые! За них награда!

— По коням! — взревел изнутри чей-то голос — старший, с тяжестью приказа. — Отряд — в погоню!

Уинстон ударил по вожжам, что есть мочи. Лошадь рванула, повозку качнуло, нас швырнуло к бортам. Я обернулся: из хибары выскочил начальник заставы в кольчужной накидке, лицо багровое.

— Где всадники?! — заорал он на стражников.

— Э-э… — костлявый замялся, опустив глаза. — Они… ускакали… за выпивкой… сейчас будут…

— Колокол! — рявкнул командир, но мы уже срывались вниз по колее, уносясь. Позади загремел тревожный колокол, кто‑то закричал, кто‑то засвистел.

Мы неслись. Иветта прижала Ани, я — Оскара; он не выпускал из рук своего деревянного коня. Я взглянул назад. Позади показался всадник, летел уверенно, на лице — злость и решимость. Медленно, но верно нагонял. Уинстон скомандовал:

— Густав! возьми вожжи.

Я, пытаясь не вывалиться на ходу, перескочил на козлы. Мы поменялись местами. Он был готов к смертельной схватке. Я выжимал всю скорость, повозка подпрыгивала и дребезжала. Воздух обжигал лёгкие. Но всадник догонял, неумолимо сокращая дистанцию.

Уинстон схватился за тяжёлый ящик с провизией, и когда всадник был уже совсем рядом, то с громким треском он вывалил его за борт повозки. Ящик упал прямо на дорогу, развернувшись торцом к преследователю. Лошадь преследователя заметила его в последний момент. Испуганно фыркнув, она резко сбилась с хода. Она могла либо прыгнуть, либо взбрыкнуть и уйти в сторону — лошадь выбрала второе. Рывок получился слишком резким, всадника едва не сорвало из седла. Повозка тем временем ушла вперёд на добрые десятки метров.

— Держит темп! — запыхавшийся Уинстон прокричал мне. — Сейчас снова пойдёт за нами! Задержать — задержали, но не факт, что надолго.

Всадник уже медленно обходил ящик. Лицо у него стало ещё злее, но в глазах появился едва заметный блеск — раздражение смешалось с азартом.

— Ладно, — сказал Уинстон.

Он вытащил горсть серебряных монет. На мгновение сжал кулак — затем, стиснув зубы, швырнул их назад. Серебро рассыпалось веером, ударяясь о камни сухим цоканьем.

Гнев на лице всадника сменился мгновенной жадностью. Он не стал останавливаться полностью, но скорость сбросил ещё — просто чтобы посмотреть, что именно там блеснуло. Лошадь, и без того встревоженная, почти остановилась. Всадник — или полубандит — приподнялся в седле, пытаясь глазами выцепить серебро среди пыли.

Повозка в это время уходила вперёд, наращивая дистанцию почти без риска. Жадность сделала то, что ящик начал. Мы неслись дальше. В какой-то миг я понял, что погони уже нет, чуть‑чуть сбавил ход, бережно, чтобы не сломать ось.

Кто бы ни слышал… спасибо, — поблагодарил я кого-то про себя. Может быть, тех самых, кому молилась Иветта. Может быть, пустое небо. Я не верующий, но в тот момент я шепнул это.

***

В Ржавой Кирке показались первые лучи солнца. Сон развеялся, чувства — нет.

1.8 Прощание с домом и дорога

На утёсе стояла 14-летняя Арани в простом сером платье. Волосы трепал прохладный горный ветер, изумрудные глаза щурились от солнца. Стояла середина июня. Перед ней расстилался пейзаж наступившего лета: зелёные деревья, травы, цветы на опушках и горных лугах. Справа текла небольшая река, её воды направлялись на юго-восток и вдалеке, на границе горизонта, вливались в большую и полноводную реку Алдазаир. Слева — горы. Их белоснежные склоны отражали падающие лучи яркого солнца. Время близилось к 9 часам утра.

Арани уже была не тем ребёнком. Учёба продлилась годы, и где-то внутри была уверенность, что она добьётся того, чего желает, потому что это была уже не просто мечта — за ней стояли знания. Она ждала грузовой поезд, который вот-вот должен был показаться из-за холмов. Примерно раз в месяц он приезжал за каменным углем, добываемым в шахте.

Перестав всматриваться вдаль, Арани опустила взгляд: там лежала её родная деревня — Ржавая Кирка, где хватало и радости, и боли, где она выросла среди деревенских забот и учёбы. Её родной дом. Сегодня она его покинет. В сердце перемешивались разные чувства: страх перед новым, грусть от скорого расставания с родными, чьё тепло окружало её, воодушевление перед открывающимися возможностями — и другие, не все из которых она могла понять. Но одно она знала точно: эта картина навсегда останется с ней. Так выглядит её родина.

Размышления прервал гудок рунического поезда. Арани подняла взгляд: из-за холмов показался грузовой поезд примерно из 50 вагонов, напоминавший длинную гусеницу. По прибытии начнётся погрузка угля, а к вечеру поезд двинется, везя топливо для крупных литейных и кузнечных цехов гномов, расположенных в центральной части королевства Беланкор, недалеко от одноимённой столицы. В которую она и поедет на поезде, чтобы сдать экзамены, а затем поступить в академию на счетовода.

— Стоит поторопиться домой, чтобы ещё раз проверить собранные вещи и ничего не забыть, — проговорила Арани.

Она повернулась и начала спускаться по узкой тропинке, петляющей между камнями и кустами ежевики. Солнце пробивалось сквозь листву, отбрасывая золотистые блики на землю. Ветерок, что только что играл с волосами, теперь шептал в кронах, напоминая о лете. Арани спешила, вдыхая знакомый запах трав и земли — запах дома. С утёса тропа вывела её к окраине деревни, и вот уже показались первые избы с соломенными крышами.

Ещё ниже — колодец и широкая лужа, теперь заросшая травой. Тут её однажды толкнули в спину деревенские мальчишки: холодная вода, горькая грязь во рту, смех за спиной. Тогда Оскар влетел, махнул кулаком — и получил в 10 раз больше. А потом появился Оливер, встал между ними и Арани, и все затихли. «Дубину надо было взять», — сказал тогда Оскар вечером у печи, стоя на распухших коленях. А отец велел сначала думать головой. Арани улыбнулась краешком губ: всё это теперь будто из другой жизни, но оттого не менее живое.

От кузницы тянуло углём и горячим железом; в открытых дверях мелькал огонь горна. На лавке у забегаловки кто‑то спорил о цене на репу; из окошек пекарни пахло пирожками, и желудок предательски напомнил, что завтрак был ранним. Она прошла мимо двора, где когда‑то жила Ксения: колодец, крыльцо, те же скрипучие ступеньки — только косы на воротах уже чужие. Она вспомнила, как весело играла здесь с детворой в салки — звон детских голосов. Собаки, заметив её, лениво подняли головы и снова уткнулись мордами в лапы.

Ржавая Кирка шумела по‑летнему. Наконец, дорога вывела к её родному дому — скромной избе с резными ставнями. Арани замерла у калитки, вспомнив ту январскую ночь гаданий: свечи, зеркало, и вдруг — жёлтый глаз с чёрным зрачком, уставившийся на неё из глубины стекла. Испуг был таким сильным, что она закричала «Папа!», а отец потом успокаивал: «Это воображение». Но с тех пор в снах иногда мелькал тот взгляд — как напоминание о чём-то большем, тёмном, что таится в мире. Теперь, уезжая, Арани гадала: Был ли это настоящий дракон или просто детский страх? И почему воспоминание всплыло именно сегодня?

У своего дома она привычно толкнула калитку — та отозвалась знакомым скрипом. На пороге, по старой примете, коснулась косяка — «чтобы вернуться». Внутри пахло тёплым деревом и чистым бельём. На лавке ждал чёрный чемодан. Ремни были туго затянуты, но она всё равно раскрыла крышку и быстро пробежалась глазами по вещам: рубашки, тёплая кофта, тетради в обвязке, ножик в кожаном чехле, мешочек с монетами, завёрнутый в носовой платок. На самом дне — высохшая шишка из Уфальских гор, та самая, что когда‑то подарил Оскар «на удачу». Арани достала её, посмотрела, задумалась — а затем убрала обратно. Она сгладила ладонью складку на платье и глубоко вдохнула.

Солнце начинало клониться на запад к горным пикам, вечерело, небольшой прохладный ветерок колыхал листву. Состав был загружен углём, шли последние проверки. На перроне пахло гарью и горячим маслом, по бокам локомотива тлели руны. Семья стояла на перроне. Возле Арани стоял увесистый чёрный чемодан, плотно набитый разными вещами. Время к отправлению подходило, пора уже было садиться в поезд. Первым заговорил старый Уинстон:

— Арани, будь сильной. Хорошо питайся.

— Да, не давай себя в обиду, а то брату вмешиваться придётся, — добавил Оскар, постоянно ввязывающийся в драки.

Густав крепко обнял дочь — ей стало трудно дышать.

— Папа, задушишь! — выдохнула она.

— Будь осторожна в столице, прилежно учись и слушайся мастера Томера Сандалгира, — сказал отец, отпуская. По щеке скатилась слеза. — Никогда не забывай об опасности.

— Ну, распустили нюни. Арани, пошли, нам пора! — буркнул Бараздар и добавил: — Томер опозданий не любит.

Гном взошёл на ступеньку ко входу в вагон и с огромным рюкзаком на спине еле пролез внутрь. От этой картины все улыбнулись. Густав помог занести чемодан дочери, затем вышел.

Вскоре руны на поезде стали светиться всё ярче и ярче, состав тронулся, начал медленно проезжать мимо прощающихся родных, знакомых ей рабочих, строений и даже деревьев. Она заметила Ксению и соседа-печника.

Как ни старалась Арани, но по её щеке скатилась первая слеза. Стук колёс становился всё отчётливее; мощный двигатель гудел всё громче, набирая обороты и выпуская в небо целые облака дыма от сжигаемого в печи угля. Поезд вошёл в свой первый поворот. Арани увидела вдали папу, брата и Уинстона — они махали ей; она помахала в ответ. Сердце сжалось, но впереди ждало новое.

В этот момент на том самом утёсе, на котором утром была Арани, на невысокой столетней сосне, растущей наперекор ветрам, сидела чёрная ворона. Она немного помотала головой, её глаза блеснули холодным синим. Ворона взмахнула крыльями и, улетая к далёким пикам, истошно прокричала на своём языке:

— Кар! Кар!

Поезд карабкался по гористой местности, вздыхая на крутых подъёмах и набирая скорость на спусках. Мосты через бурные ручьи мелькали под железными колёсами, а из окна открывался завораживающий вид: густые леса, цветущие луга и снежные пики Уфальских гор. Только густой дым от сожжённого угля иногда заволакивал пейзаж. Арани прижалась к стеклу, пытаясь уловить каждую деталь — это была её первая поездка на поезде, о которой она мечтала с детства. Но реальность оказалась... тряской. Вагоны скрипели и раскачивались, как в бурю, и каждый толчок отзывался лёгким страхом: А вдруг слетим с рельсов?

— Что, Арани, успокоилась? — спросил Бараздар, отрываясь от потрёпанной карты маршрута.

— Да, — ответила она, не отрываясь от окна. Сердце всё ещё колотилось от недавнего прощания, но пейзаж немного успокаивал.

— Скоро тебе некогда будет думать и переживать. Будешь зубрить материал у Томера.

Арани кивнула, но внутри кольнуло. Мастер рун Томер Сандалгир — о нём Бараздар рассказывал у печи в Ржавой Кирке: «Он строгий, с глазами, что видят сквозь металл. Не просто учитель счёта и законов — он учит воле, говорит, что воля гнома в каждой руне, и только она делает мастера из ученика». Если выдержу его испытания, долг окупится сторицей. Если нет... Эх, Томер не прощает слабости, — она сглотнула, пытаясь отогнать тревогу.

— Не говорите, учитель, — ответила Арани, искоса глянув на гнома. — Мне ещё долг возвращать. Изначально 300 серебряных эйре — за уроки, переезд, всё. А проценты... десять в год, как вы объяснили. В детстве думала, пустяк, но теперь вижу: скорость бешеная. Начнёт тикать сразу после академии — диплом или отчисление. Если не выплачивать вовремя, взлетит до небес.

Она мысленно прикинула и продолжила говорить:

— Через пять лет будет уже 483, а с задержками... Брр.

Бараздар, почёсывая бороду, хохотнул и ответил:

— Но это выгодно нам обоим, не так ли? Ты учишься, я инвестирую в будущее.

Арани промолчала. Раньше Бараздар казался просто вредным, но добродушным. Но первое впечатление часто обманчиво, — решила она. В то же время он был её спасителем: без его уроков гномьего языка и связей, она бы так и гнила в шахтёрской деревне.

— Может, перекусим? — предложил он вдруг, хлопнув в ладоши.

— Но мы же едем всего несколько часов? — ответила Арани, отводя взгляд от окна.

— Арани, ты молодая, растущий организм. Должна хорошо питаться, — сказал гном, улыбнувшись. — Выглядишь совсем тощей.

Тощей? — фыркнула про себя Арани. Она ела много мяса, бегала по горам, работала по дому — и в теле у неё уже появилась крепкая, живая сила, не хуже, чем у деревенских мальчишек. И тело у меня совсем не тощее, — отметила она про себя, чуть не покраснев. Бараздар же тем временем нырнул в свой огромный рюкзак.

— Что дуешься? Держи, лучше пожуй, — сказал он, протягивая кусок вяленого мяса. Аппетитный аромат ударил в нос.

— Дают — бери, бьют — беги, — ответила Арани. Затем взяла и откусила кусочек. Мясо было жёстким, но вкусным — с нотками дыма и трав.

— Ха-ха! А это по-нашему.

Бараздар начал выкладывать из рюкзака продукты: хлеб, сыр, жареного фазана, сушёную рыбу, мёд. Стол ломился. Венцом стала чёрная походная кастрюля.

— Ну, Арани, для начала — бухлер, — довольно сказал гном. — Простой суп на баранине с луком и вермишелью. Для желудка полезен.

Арани опешила. Это был не перекус, а банкет. Почему рюкзак такой огромный? Я думала, что там важные бумаги или инструменты, а тут... еда. Легко не отделаюсь, — отметила она. Время тянулось медленно, а продукты со стола будто не убывали. Бараздар уплетал, как за двоих, с аппетитом старого шахтёра.

— Дедушка Бар...

— Что это ты меня так мило зовёшь?

— Я больше не могу, — с жалобным видом промолвила Арани, отодвигая тарелку.

— Ну, ты даёшь! Ешь меньше меня, старика.

— Куда ученику до вашего мастерства, — она усмехнулась и начала вытирать рот.

Поезд тем временем вползал в туннель: вагоны задрожали, руны по боку локомотива — тонкие серебристые линии, выгравированные на металле — вспыхнули мягким голубым светом. Арани замерла, вглядываясь в окно.

— Гномы — мастера рун, — сказал Бараздар, заметив её взгляд. — Это наша сталь и наша воля. Они эффективно превращают жар угля в чистую магическую энергию, питающую сложный мотор — гибрид механики и чар. Без них состав был бы просто кучей железа, а так он мчится быстрее ветра, не тратя ни куска угля впустую.

Тряска усилилась. Поезд вырвался из туннеля и влетел в крутой поворот. Вагоны качнулись, Арани ахнула и вцепилась в край стола — сердце заколотилось. А если обвал? Или рельсы сломаются? Она всегда мечтала о поезде, но реальность пугала: шум, вибрация, ощущение, что весь мир несётся в пропасть. Бараздар только рассмеялся:

— Руны не подведут!

В вагон вошёл другой гном — коренастый, с масляными руками и угольной пылью на бороде. Машинист или его помощник, — взглянув на него, подумала Арани. Он зыркнул неприветливо, но для Арани оказался почти спасителем: с его приходом «пир» наконец закончился.

— Ладно, иди отдохни, — проворчал Бараздар, кивая на койки в конце вагона.

— Спасибо... г-господин, за угощение, — выдавила она.

Господин — непривычное обращение, но в королевстве гномов Беланкор оно требовалось. Люди вроде неё не были гражданами и не имели полных прав — лишь наёмная рабочая сила, которую могли выгнать в любой миг. Бараздар в Ржавой Кирке был их господином, отвечал за судьбы. Ей казалось это несправедливым, но отец строго наказал: «Веди себя почтительно, слушайся».

Арани, переваливаясь с боку на бок — живот был набит под завязку, — доковыляла до койки. Матрас был жёстким, набитым сеном, но выбирать не приходилось. Гномы зашептались, посмеиваясь.

За окном уже темнело. Леса сменились скалами, а небо усыпали звёзды. Она пыталась вслушиваться в их разговор — гномий язык она зубрила годами, Бараздар хвалил за старания, — но шум поезда мешал. Уловить удалось обрывки: о погоде, рунах, ремонте, поставках угля. Вскоре наскучило.

Поезд снова тряхнуло — сильнее прежнего. Арани сжалась, пока толчки не улеглись, и сама себе фыркнула: Хотела ехать — вот и ехай. Постепенно шум колёс стал убаюкивать.

Лёжа на койке, Арани уставилась в потолок, а потом — в окно. Звёзды мерцали холодно, как далёкие огни. Она думала: Что они такое? Бараздар рассказывал: «Гномы верят: звёзды — души великих мастеров, вознёсшиеся на небеса; их свет — вечные руны в небе». Но могут ли они двигаться? Гаснуть, как свечи? Умирать, как люди?

Поезд мчался в ночь, мысли кружили. Арани вспомнился разговор с отцом пару дней назад — о прошлом, о матери, о побеге из Алийской империи, о том, как они, измученные, переходили заснеженные Уфальские горы и наконец достигли границ Беланкора. «Мы не просто беженцы, дочка. У нас тайна, которая может нас уничтожить...»

1.9 Дорога беженцев (Отголоски прошлого)

Поезд гудел в ночи, руны на перегородке ровно светились голубым. Арани закрыла глаза — и воспоминание ожило. Два дня назад, в их доме в Ржавой Кирке. Вечер. На потрескивающей печи закипал чайник. На улице стоял июнь, но было не жарко: через открытую дверь в дом тянуло прохладным горным воздухом.

Вся семья собралась за столом: Арани, Оскар, Густав и Уинстон. Почти месяц назад, 23 мая, ей исполнилось уже 14 лет. Через два дня она отправится с Бараздаром в столицу на экзамен в Техническую Академию гномов. Отец собрал их на важный разговор.

Уинстон положил на стол чёрный хлеб, поставил кувшин с ароматным мёдом. Вскоре чайник засвистел. По кружкам разлили кипяток. Густав заговорил, Арани слышала только отца — его ровный, тихий голос.

— Ты спрашивала, почему мы не возвращаемся. Пора рассказать всё, как было, — начал он негромко. — Тогда, после Тоэльсгарда… мы поняли: нас гонят, как зверей. За нами шли не солдаты, а те, кто собирает жертвы, хладнокровные убийцы, одни из лучших в империи.

Он перевёл взгляд к окну, за которым темнели горы. Вот что он им рассказал, слово в слово:

***

Наша поимка и убийство перестали быть тайной — стало только сложнее. Розыскные листы с нашими описаниями и наградой — как те, что на заставе — разлетелись, словно вороны. Оскар шептал по ночам: «Они найдут нас, папа». Иветта сжимала Ани крепче, а Уинстон только качал головой: «Движемся быстрее. Но незаметно».

Пару дней мы двигались на северо-восток, в сторону главной дороги к перевалам. Мы петляли просёлками, избегая деревень. Ночи были холодными; мы жались в куче под плащами, Ани спала на груди Иветты, Оскар дежурил с деревянной палкой в руке, пока не засыпал — мальчишка, а уже воин.

На закате второго дня показался тракт — и наши сердца сразу замерли. От весенней слякоти и недавних дождей дорога превратилась в жидкую грязь, которую месили тысячи ног и колёс. Не мы одни решили, что Беланкор безопаснее. Тракт к перевалу был забит. Тысячи беженцев тащились на восток — грязные, голодные, отчаянные.

У самого тракта, чуть в стороне от колеи, сидела женщина в разорванном синем платке. Перед ней на расстеленной тряпице лежали две серебряные ложки, детский шерстяной чулок и медный образок без цепочки. Рядом стоял мальчик 7 лет, босой, с опухшими от грязи ногами, и держал на руках девочку, совсем маленькую, почти кукольную. Она не плакала — только смотрела мутными глазами в пустоту.

К женщине подошёл торговец с осликом. Присел, повертел в пальцах одну ложку, попробовал зубом край и поморщился.

— За всё — полкаравая, — сказал он.

Женщина глядела на него так, будто не поняла слов.

— Это серебро, — вздохнула она, — настоящее. От матери осталось.

— Тогда и жри серебро, — пожал плечами торговец. — Хлеб дорожает каждый час.

Мальчик не вмешивался. Только крепче прижал сестру и смотрел не на торговца, а на каравай в его сумке. Так смотрят собаки, которых давно не кормили. Женщина опустила голову и кивнула. Торговец бросил ей половину чёрствого каравая, собрал ложки и ушёл. Она долго не двигалась. Потом отломила крошечный кусок, вложила девочке в рот, второй — мальчику. Себе не взяла ничего.

Иветта отвернулась. Я видел, как у неё дрогнули губы.

— Не смотри, — сказал я.

Она ответила не сразу:

— Тут слишком много горя. Я не могу не смотреть.

У кого ещё оставалось золото, выменивали его за скудную еду у торговцев, что слонялись по обочине. Большинство, скорее всего, так и останутся в лагерях перед южным перевалом — их не пропустят — они будут там умирать.

По краям валялись те, кто уже не дошёл — их оттаскивали, чтобы не мешались. Над дорогой кружили стервятники. Стаи диких псов потеряли страх — рычали, вырывали мешки из рук ослабевших. То и дело двигались конвои — телеги с припасами. Однажды мы встретили армейскую часть, быстрым темпом обгонявшую всех волочащихся. Солдаты в кольчугах сидели верхом, лица каменные, копья наготове; они не смотрели на нас, но их присутствие висело, как занесённый топор.

Но самое ужасное в этой процессии было не движение, а воздух. Антисанитария жила в каждой луже. Запах испражнений, разложения и смерти — густой, как туман, обволакивал нас. Я видел, как один пёс оторвал и утащил руку от мертвеца — и никто не остановился, только Иветта отвернулась, прижимая Ани к груди. Каждые десять шагов слышался кашель — глубокий, рвущий грудь. Это было вопросом времени, когда вспыхнет зараза.

Периодически сновали проверяющие — люди в плащах с церковными инсигниями или просто разбойники под маской закона. Они то и дело выдергивали кого-то из толпы: по приказу, если замечали «еретика», или ради наживы, хватая за мешок. Хорошо, что мы, как могли, поменяли внешность. Я побрился налысо, надел старые очки Уинстона — теперь выглядел, как городской клерк. Иветта перекрасила волосы в каштановый цвет отваром из коры, убрала их под платок. Уинстон так вообще помолодел, сбрив бороду. Лица мы вымазали копотью и грязью, одежда — сплошные лохмотья. В толпе нас было не отличить — не от прежних, а от сотен таких же, серых от пути.

Проверяющие дважды цеплялись к нам. Первый раз я кивнул на Уинстона и на наши бумажки, загодя измазанные в грязи и пахнущие овечьим жиром. Второй проверяющий оказался более приставучим. Он был в сером плаще с нашитым знаком церкви — не инквизитор, но из тех, кто слишком любит власть, когда она чужая и безнаказанная. Нос длинный, глаза водянистые, пальцы в перстнях. Он шёл вдоль телег, заглядывал под пологи, щупал мешки носком сапога.

— Младенец есть? — спросил он резко, остановившись у нашей повозки.

Иветта прижала Ани к груди так, что та пискнула. Я уже открыл рот, но Уинстон кашлянул раньше — сухо, с надсадом, как старик на холоде.

— Нет младенец уже, милсударь, — буркнул он и плюнул в грязь. — Третий год уже пошёл. Только толку-то? Второй день жар. Вся в пятнах была ночью. Не знаем, что уже делать.

Человек в плаще брезгливо отшатнулся, но всё же шагнул ближе и дёрнул край одеяла. Иветта не вздрогнула — только опустила глаза и сипло прошептала:

— Святой милостью, не трогайте. С утра и у старшего горло свистит. Боимся и за него.

Оскар, смышлёный малый, закашлялся так, будто лёгкие выворачивало наизнанку. Согнулся, схватившись за грудь. Получилось у него страшно, слишком по-настоящему. Человек выругался, прикрыл нос рукавом и сделал шаг назад.

— Чтоб вас, — процедил он. — Езжайте. Мой вам совет: бросьте её в ров, а то туда всех закатают.

Он ушёл дальше, к другой повозке. Мы молчали, пока его спина не растворилась в толпе. Только тогда Иветта отняла ладонь от головы Ани — вся мокрая от пота. Его совет звучал ужасно.

— Молодец, — шепнул я Оскару.

На пятый день, к полудню, на горизонте показалась развилка. Узкая, почти чистая дорога уходила на север к перевалу — туда нам и надо. Там не было ни людей, ни псов.