Путь карьериста
Разговор по душам с гештальт-терапевтом
Олег Чистяков
Галина Демидова

© Олег Чистяков, 2026

© Галина Демидова, 2026

ISBN 978-5-0069-7350-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Знаете, с чего иногда начинаются самые интересные знакомства? С первого впечатления. С той самой секунды, когда среди незнакомых людей вдруг замечаешь кого-то, кто притягивает взгляд. И совсем необязательно, чтобы это впечатление переживалось как мгновенный мэтч – иногда достаточно просто взять человека на заметку, присмотреться. А дальше интерес может привести сначала к несмелым, угловатым попыткам завязать контакт, а если повезёт – к разговору, который однажды оформится во что-то большее.

У Олега и Галины история знакомства началась там, где у таких людей это чаще всего и случается, – на учёбе. Они оба повышали квалификацию в области организационной терапии. В этом контексте и встретились топ-менеджер и психолог, чтобы через несколько месяцев обнаружить: им хочется найти форму для сотворчества, обмениваться, говорить – и этот разговор даже заслуживает отдельной книги.

Олег сразу выделил Галину среди ещё незнакомых людей. Яркая, сильная женщина. Опытный гештальт-терапевт в группе, где большинство были из бизнеса. Присматриваясь, он чувствовал в ней родственную душу. Колебался какое-то время, а когда услышал её рассказ о том, как она работала со своим стыдом – пела трезвая дурацкие песни в караоке, надев провокационный наряд, – сомнений не осталось: это тот человек, которого хочется узнать получше. (У самого Олега опыт был скромнее: однажды на перекрёстке Невского и Рубинштейна он громко произнёс: «Какой чудесный день сегодня!» – и огляделся, впитывая недоумённые взгляды прохожих.)

Галина вспоминает знакомство иначе. Олега было сложно не заметить. В первом же упражнении он вызвался к флипчарту и произнёс речь, которая сразу выдала человека с невероятно чётким, ясным мышлением, способного быстро ухватить суть и оформить мысли блестяще. Но приближаться к нему Галина не решалась: казалось, между ними длинный лакированный стол, за которым Олег восседает, а ей пришлось бы стоять перед ним, переминаясь с ноги на ногу и взвешивая каждое слово. Такая вот фантазия возникла в первом приближении. И она оказалась обманчивой: позже, присмотревшись, Галина поняла, что за серьёзным, даже хмурым лицом скрывается чувствительный, живой, в чём-то трогательный человек. А хмурость оказалась профессиональной маской – он потом, смеясь, объяснил, что в корпоративной среде безопаснее выглядеть сосредоточенным и озабоченным, чтобы никто не заподозрил в легкомысленности. Вот и приживается образ сурового директора, хотя за этим фасадом может быть мягкий и даже мечтательный человек.

Так, приглядываясь друг к другу, они потихоньку находили много общего. И поняли: обоим интересно делиться опытом, помогать людям и организациям, вносить свой вклад в их развитие. Так родилось несколько форм для сотрудничества, и одна из них перед вами – эта книга, в которой, отталкиваясь от личной истории Олега, двое людей, крепких экспертов, осмысляют детали пути и личную философию человека, который много чего достиг.

Но прежде чем мы перейдём к разговору, предлагаем вам чуть ближе познакомиться с людьми, чьи взгляды и «жизненные оптики» будут то сходиться, то расходиться на этих страницах. Чтобы вы слышали не просто два голоса, а понимали, кто за ними стоит.

Итак, кто же эти двое? Давайте присмотримся поближе

Олег Чистяков

Он мог бы написать блестящее резюме на несколько страниц. Но если присмотреться к его пути, станет ясно: главное в нём не должности, а то, как человек ищет себя – в профессии, в теле, в отношениях, в горах, в беге, в тишине.

Он вообще-то инженер-физик по первому образованию, выпускник МФТИ, специальность «аэрофизика и космические исследования». Потом было экономическое, MBA, десятки коротких программ – от социальной психологии до технологий фабрик будущего. А сегодня он осваивает организационную терапию и прикладывает свой накопленный багаж к иной роли в бизнесе – консалтинг, стратегические сессии в компаниях, сопровождение первых лиц. Такая вот эволюция: от космоса – к бизнесу, от директора – к помогающему специалисту. В планах – углубляться в эту сферу, развивать практику организационного консультирования и дальше, соединяя управленческий опыт с терапевтической оптикой.

В бизнесе он уже два десятилетия. Был руководителем в компаниях самых разных отраслей: от репродуктивной медицины и пивоварения до большой энергетики, деревообработки и ритейла. Прошёл путь от финансов и экономики до директора предприятий, директора по развитию бизнес-системы в Восточной Европе, руководителя корпоративного университета, операционного директора, дивизионного директора сети гипермаркетов. Но если спросить его, что он на самом деле делал все эти годы, ответит просто: помогал компаниям расти, а людям в них – чувствовать себя живыми.

В тридцать три года он весил сто десять килограммов, мучился от вегетососудистой дистонии, хронической боли в пояснице и раз в полгода ложился под капельницы, чтобы поддержать рабочее состояние. К сорока увлёкся йогой, интервальными тренировками, веганством, пробовал голодания – однодневные и пятидневные. Сбросил тридцать килограммов и теперь выглядит на десять лет моложе. Это не про диету – это про решение жить иначе.

Последние несколько лет он бегает. Длинные дистанции. Для него это активная медитация и проверка себя на прочность. Бегает всегда один, без шума и организационных рамок. Шестьдесят километров – его максимум на сегодня. За последний год набегал две тысячи и прослушал за это время пятьдесят книг – от глубокой классики до нон-фикшн. Движение и смысл одновременно.

А ещё горы. Они появились в 2010-м, когда Олег жил в Алматы. Всё начиналось с лестницы на Медео – восемьсот сорок две ступени по выходным. Потом были трёхтысячники в окрестностях культурной столицы Казахстана. А с 2018 года в горы с ним ходят старшие сыновья. В их общем активе – обе вершины Эльбруса и Казбек с севера. Это уже не про спорт. Это про то, как передаётся мужское, тихое родство, которое скрепляется не словами, а шагами в связке.

Стремление жить так, чтобы приносить пользу другим, – это, пожалуй, главный двигатель Олега. Помогать компаниям и людям в них становиться лучше, сильнее, живее.

Галина Демидова

Она посвятила психологии и психотерапии почти половину жизни. Начинала с психиатрии и наркологии – там, где нет места маскам и фасадам, остаётся только то, что внутри. Потом свой кабинет, частная практика в гештальт-подходе, годы работы с самыми разными людьми и самыми разными историями.

Со временем она заметила одну закономерность: среди её клиентов всегда было много людей из бизнеса. Предприниматели, управленцы, топ-менеджеры. Люди с властью, с высокой ответственностью, с сильным характером – или с желанием его укрепить. И при этом нередко – со сложностями в отношениях, с вопросами к себе, с тем, что не решается отчётами и KPI.

Галина задумалась: почему так? И поняла: дело, видимо, в ней самой. В её характере, где сила сочетается с деликатной эмпатией. В умении быть рядом с теми, кто привык нести груз, – и не мешать, но поддерживать. Ей захотелось сделать шаг навстречу сообществу, где её опыт и подход могут быть по-настоящему востребованы.

К тому же годами, сопровождая клиентов в терапии, она постоянно касалась их бизнес-запросов. Но влияла на компании опосредованно, через руководителей. И однажды пришла идея: а что, если помогать организациям напрямую? Видеть их как живые организмы – с метаболизмом, системами, ритмами, которые работают точно так же, как и во всех остальных сферах жизни. Так родилось решение получить подготовку в организационной терапии.

Идея оказалась верной. С первых же сессий в бизнесе она почувствовала: это то, что подходит, нравится, получается. Редкое счастье – находить своё место и своё призвание вовремя.

При этом привычная и важная часть профессиональной жизни никуда не уходит. Клиенты, супервизанты, обучающие программы и группы для коллег – это по-прежнему основа, то, без чего себя не мыслишь. Просто теперь добавилось новое измерение.

А ещё – книги. Галина некоторое время назад начала осваивать идентичность автора – и затянуло. Будучи человеком увлечённым, пишет сейчас несколько работ параллельно. Среди них, например, книга, которая поможет людям лучше понимать характеры. Но это уже совсем другая история.

Из личного – мама и жена, москвичка, которая мечтает однажды переехать на дачу, где тишина и пение птиц. Человек, для которого развитие и замедление – это два полюса, в которых она всегда ищет баланс. Она умеет не только бежать, но и останавливаться, чтобы сверяться с собой: «А не пора ли мне отпустить контроль, заботы и просто „потюленить“, набираясь сил?» И если понимает, что пора, – бессовестно организует себе такую возможность. Потому что без этого всё остальное теряет смысл.

Прежде чем мы начнём

А теперь, когда мы познакомились чуть ближе, нам кажется важным сказать ещё вот о чём. Эта книга родилась из живого разговора – не всегда гладкого, местами неожиданного даже для нас самих. Мы не стремились давать готовые ответы или учить жизни. Скорее хотели поделиться процессом: тем, как двое людей, у каждого за плечами свой опыт и своя «оптика», пытаются понять, из чего складывается путь – в профессии, в семье, в отношениях с самим собой. Нам было интересно наблюдать, где наши взгляды совпадают, а где – расходятся, потому что именно в точках расхождения часто рождается новое видение. И если, читая эту книгу, вы где-то узнаете себя, где-то задумаетесь, а где-то – не согласитесь и захотите поспорить, значит, наш разговор состоялся не зря. Приглашаем вас в него – не как сторонних наблюдателей, а как тех, у кого наверняка найдётся что сказать в ответ.

ЧАСТЬ 1. ДЕТСТВО

Глава 1. Первый фундамент: что закладывается в детстве

Я родился в 1975 году в посёлке Октябрьский Борского района Горьковской области в семье инженеров. Наш посёлок знаменит тем, что в нём зимует караван больших пассажирских теплоходов, которые раньше ходили от Петербурга и Москвы до Астрахани, а сейчас перемещают туристов на Валаам и к другим достопримечательностям русского Севера. Я был первым ребёнком. Мне достались заботливые, внимательные и любящие родители-интеллектуалы, которые очень многое могли и делали своими руками – от дел по хозяйству до ремонта телевизора и машины. Жили мы скромно, но всем, что способствовало развитию, я был обеспечен: журналы «Весёлые картинки», «Мурзилка», позднее «Юный натуралист», «Юный техник», «Моделист-конструктор» и «Техника молодёжи». У меня есть брат, который на пять лет младше. У нас теплые, дружеские отношения с самого раннего детства и по сей день. Привет, Бро!

Я имел широкую свободу перемещения – от двора нашей пятиэтажки до речки, леса, озёр. Главным условием было вернуться домой пообедать и к ужину. В раннем детстве часов у меня не было, но, как и всем моим товарищам, чутьё и обращение к подвернувшимся взрослым с вопросом: «Который час?» – помогали быть дома вовремя и избежать голодной смерти или наказания за непослушание.

Питательная среда

Именно эти детали – журналы, свобода, теплоходы у причала – стали теми красками, которыми Олег рисовал картину своего детства во время первой встречи, которая стала отправной точкой для разговора. Галина, слушая, задала мягкий, направляющий вопрос:

– Олег, мне интересно вот с чего начать. Ты описываешь детство, выделяешь интересные феномены. Для чего и какие из этого можно сделать выводы? Вот, например, ты упоминаешь про журналы. Интересно, как они повлияли на тебя сегодня?

Олег задумался на мгновение, ища наилучшие слова для своего внутреннего ландшафта.

– Давай начнём с вопроса, почему я предпочёл для описания детства отдельные случаи и подсветил лишь часть областей? – начал он. – Для меня это важные вспышки, из которых, мне кажется, сложилась формула того, кем я стал. И, в частности, про журналы… Сколько себя помню, у меня был большой интерес ко всему новому, особенно к технике в широком смысле. Родители выписывали себе «Науку и жизнь», «Радио». Там картинки были интересные, но тексты были вообще не для меня. А вот «Веселые картинки», «Мурзилку», затем «Юный техник», «Техника молодёжи» выбирал я сам. А потом появились детские энциклопедии, которые давали ответы на все «почему». Как устроена Земля? Что делают шахтеры? Что делается на предприятиях? Как погода устроена? В общем, океан открытий. И всё это, с одной стороны, давало информацию, которая постепенно заполняла меня, а с другой – развивался мозг: в процессе изучения у ребёнка развивалось и творческое мышление, и критическое, и сохранялся интерес, и усидчивость… В том числе идеологическая прошивка, энциклопедическое наполнение, которое потом использовалось для формирования более системных знаний в школе. Я не знаю почему, но у меня потребность всасывать в себя большое количество информации была всегда.

Он сделал паузу, словно проверяя логику своих мыслей.

– Я не знаю, что первично в рассматриваемом случае: формирующийся мозг или состав внешних стимулов, но вполне возможно, что от природы у меня был заложен зачаток системного мышления. И он помогал извлекать пользу из журнально-книжного формата. Если человек творческий и больше «настроен» не на то, чтобы загружать в себя, а что-то новое создавать, возможно, нужен иной подход к ребёнку. Нужны специфические источники, показывающие примеры, как выразить себя, в том числе, на бумаге, в вышивании, в приготовлении, в чем-то еще. Во всех случаях книги и журналы могут выступать подпиткой, катализатором формирования личности, развития тех способностей, которые заложены от природы. Я, похоже, от природы был преимущественно инженерного склада, и все эти журналы некий интерес к технической стороне жизни у меня усилили и сформировали. Хотя, возможно, если бы я рос в других условиях, я бы неплохим артистом или певцом мог стать. Потому что эта часть у меня тоже, как зачаток, была в пять-шесть лет не хуже развита. Во мне подкормили преимущественно инженерную сторону.

– Получается, эти журналы повлияли на развитие системного мышления? – уточнила Галина.

– Видишь, это тоже скорее гипотеза, – покачал головой Олег. – У меня был, как у всех, полный набор зачатков разных талантов. И через профильные журналы у меня активнее стали расти инженерные навыки. Если бы мне предлагали журналы по искусству, ещё что-то гуманитарное, я бы, возможно, инженерную сторону оставил на обывательском уровне, но у меня бы буйным цветом расцвела тема творческого потенциала.

– А я про другое думаю, – сказала Галина, её голос приобрёл лёгкий оттенок материнской озабоченности. – Вот ты знаешь, моего шестилетнего сына не усадишь ни за какие журналы.

– Это сейчас проблема не твоего сына, это проблема общества, – тут же откликнулся Олег. – Потому что конкуренция, борьба за внимание ребенка с ранних лет ведется осознанно, осмысленно и финансируется очень хорошо. И наша задача – противостоять этому, насколько мы способны. Но общество всё равно пытается вырвать внимание ребёнка у родителей. И чаще всего это удаётся. Вопрос в том, когда и в каком объёме. Вырывают всё равно.

– Я правда думаю о том, что современным детям повезло меньше, – продолжила Галина. – Потому что реальной жизни гораздо сложнее конкурировать с виртуальной. Для того чтобы смотреть планшеты, играть в игры, задействуется непроизвольное внимание. Ты просто сидишь и потребляешь. А когда ребенок предоставлен сам себе и своим увлечениям, тут нужно задействовать произвольное внимание. Нужно самому напрягаться, чтобы из банальной палки создать инструмент для игры. А в планшете оно двигается всё непроизвольно. В этом смысле, конечно, тебе со средой повезло больше.

– Да, и концентрация информации, вообще всей, которая поступает, была меньше, – согласился Олег. – И мозг испытывал дефицит, и любопытство возникало. И была определённая отфильтрованность. Не было мусорного изобилия бессмысленных «рилсов».

Распознать и поддержать

Галина мягко свела нити разговора в один узел.

– Мы затронули важную тему о том, как поддерживается развитие потенциала в ребёнке. И это не только про педагогику, но и про личный опыт любого человека. Иногда может быть полезно повспоминать, а в какие игры я любил играть, а какие темы интересовали, насколько они совпадают с тем, как сейчас организована моя жизнь?

Она перевела взгляд куда-то вдаль, вспоминая.

– Я часто у себя на приёме встречаю людей, которые в детстве были будто нарциссическими продолжениями своих родителей. Их растили с предопределённым вектором. За ребёнка всё решили, спланировали и поддерживали его в тех занятиях, которые позволят достигнуть чего-то, чего не смогли достичь сами родители. А если это не подходит ребёнку, то он должен это скрывать, быть не собой, чтобы не столкнуться с отвержением тех, кого ему важно не разочаровывать. Думаю, что тебе очень повезло, что те темы, в которых тебя поддержали родители, так удачно совпали с твоими интересами.

Олег кивнул, и Галина продолжила, оживляя в памяти знания:

– К слову вспомнилось, как нам в институте объясняли цепочку происхождения гениальности. Если у ребёнка верно распознаны задатки, и для него созданы подходящие условия, где он мог бы их развивать, то эти задатки могут превратиться в способности. Прикладывая усилия, набираясь опыта, человек может способности развить в мастерство, а мастерство – в талант. И уже талант способен дорасти до гениальности. Пожалуй, гениальность – это редкое явление, и оно часто соседствует с безумием, а вот стать талантливым человеком, который реализован и делает стоящие вещи, вполне возможно, если для задатков выбрано подходящее направление.

– Да, поддержка родителей играет очень большую роль, – сказал Олег. – Но я подумал ещё про пример, который они подают тем, как сами живут, какую среду создают.

– Да, действительно очень большое значение играет общий фон, который формирует почву для развития, – поддержала его Галина. – Простой пример: возьмём двух мальчишек, и если один растет среди мужиков в гараже, то у него может оформиться один культурный код. А если другой растет среди художников или учёных, то это будет иной код и потенциал. База будет разная, даже если у этих ребят задатки были схожими. Опять же, вернёмся к твоей истории: ты рос в полной семье, где были интеллигентные мама и папа, у которых ты получал опору. И наверняка твои потребности были во многом закрыты, что позволяло не отвлекаться на поиск авторитетов, любви, защиты – ты мог спокойно напитываться благоприятной средой.

Она привела яркую метафору:

– Вспомнила тренинг, где участников поставили в один ряд, а потом сказали сделать шаг вперед тех, кто вырос в полной семье. Ещё шаг – тех, у кого родители хорошо зарабатывали. Ещё шаг – тех, у кого была возможность посещать кружки, и так далее. В итоге шеренга растянулась. Потом ведущие достали купюру и сказали: «Кто первый добежит, тот может получить эти деньги». Понятно, кто добежал первым. Те, чей старт на социальном лифте был выше изначально благодаря среде.

– А можно ли тогда предположить, – оживился Олег, – что если мы, например, инженеры или экономисты, видим у ребёнка зачатки художника или музыканта, то у него в повседневности должна присутствовать соответствующая творческая среда? Это, к примеру, органичная музыкальная школа, не та, в которой дети ненавидят музыку, а та, где педагог увлекающий. Это может быть кружок или общение в организованной тусовке: какие-то вечеринки или студии. Люди творческих профессий приходят, дети приходят, и они общаются, а между делом «опыляются» через взаимодействие, игру, какие-то мастер-классы. Дети в этой среде параллельно слышат и наблюдают многих других увлечённых искусством, творчеством. Может, если мы видим, что ребенок тянется в среду, которую мы не можем дома воссоздать, то такую среду надо целенаправленно ребенку подбирать, чтобы он в нее регулярно окунался?

– Мне кажется, что здесь более тонкие материи играют роль, – осторожно ответила Галина. – Допустим, родители отдадут его в кружки, где творческая среда, а она окажется токсичной. Тогда ребёнок может разочароваться и в среде, и в самой деятельности или деформировать себя, чтобы соответствовать. И если там культивируется эгоизм, эксплуатация других, нечестность, пренебрежение, то он может стать таким же. Среда повлияет на него и в культурном, и в эстетическом, и в этическом ключе. Может получиться ещё хуже. А дома ребёнок может вобрать в себя внимательное отношение своих родителей, которые хотят его распознать, и перенять эту атмосферу. И напитавшись в этой атмосфере любви и безопасности он сам себе организует всё, что ему подойдёт. В этом смысле важнее не чем и где ребёнок занимается, а как себя при этом чувствует и какие отношения учится строить с другими и собой.

Она привела личный пример:

– У меня среда была вообще неблагополучная. Я никогда не забуду свои мучения от прослушивания шансона вместе с родными. Меня от него воротило буквально. Но в какой-то момент я сдалась. Я сидела, слушала, я прямо работала над собой, чтобы мне он понравился. Я говорила себе: «Ну какая песня мне нравится? Ну хоть одна». И в итоге мне удалось побороть отвращение, что позволило примерно с 13 до 23 лет слушать разный шансон, чувствуя себя причастной к тем, под кого вынуждена была подстраиваться. Но когда я обзавелась новым, более подходящим кругом людей, то стала прислушиваться к их музыкальным предпочтениям, это дало совсем другой эффект. Я познакомилась ближе с классикой, хорошим роком, чиллаут направлениями. Мне не пришлось себя приспосабливать. Когда я нашла «своё», оно зашло аутентично и сразу. Так и бывает, когда выбираешь душой, а не потому что кто-то извне задал направление.

– Интересно получилось, – размышлял вслух Олег. – Я задал вопрос, сам того не ожидая, в некоторой степени провокационный. Типа, а что если вот прямо хотим, а давай туда отправим… А получается, что можно отправить, но помимо всего хорошего, ребёнок может вобрать много, чего не хотелось бы. Он впитывает всё. И в первую очередь тонкое, что как раз определяет Человека в дальнейшей жизни.

– Именно так, – подтвердила Галина. – Очень часты истории среди моих клиентов, в которых родители отдавали детей в музыкальную школу или в спорт. Основное впечатление, которое у них оставалось, – какой это был кошмар! Это было насилие, это было унижение. Они с горечью вспоминали: «Мне приходилось себя туда тащить, терпеть». Они оказались в среде, которая была неподходящей. Сложность в том, что чаще всего дети не способны сформулировать и сказать родителям прямо: «Мне не подходит». Особенно в таких семьях, где нет особой чувствительности к детям. Они потом попадают в среду каких-нибудь «эффективных эффективностей» и там продолжают мучиться, не понимая, где эта точка, где надо остановиться и сказать: «Я этого не хочу!»

Уроки семьи как маленькой корпорации

Разговор плавно перетек к другой важной теме – отношениям с братом.

– Ты про брата рассказал, – отметила Галина. – И смотри, как интересно: ты растёшь рядом с человеком, который с тобой находится в иерархической системе в равной плоскости. И ты на этих отношениях обучаешься равным отношениям. Если родители между детьми «ставят кол», например, одного любят больше, это влияет впоследствии на отношения человека в корпоративной среде. Он воспроизводит сценарий, похожий на тот, что был в своей семье. Или я тут звезда, и я тут номер один. А ты вот сказал о нём просто и тепло. Как родителям удалось сформировать между вами тёплые дружеские отношения? Как ты думаешь?

– Да, ты в процессе противопоставления отчасти ответила на вопрос, – улыбнулся Олег. – К нам относились, нас любили одинаково. Интересный момент, запомнившийся из детства. У нас с братом дни рождения в апреле и октябре. На каждый день рождения, когда у кого-то из нас он наступал, второму, как бы на «половинку», тоже дарили небольшой подарок. Я не знаю, чем руководствовались родители, но поводов для сожаления: «Ему подарили, а мне нет!» – у нас никогда не было. Единственное из конкуренции за внимание, что я помню, это когда он был совсем маленький, ему, безусловно, больше внимания уделяли. Он родился раньше срока и рос болезненным. Скорее всего, благодаря тому, что родители нас воспринимали как равных, мы с братом выросли в дружбе.

– Слушай, потрясающе, что ты про это говоришь, – голос Галины смягчился, в нём слышалось неподдельное уважение. – Как-то настолько до глубины души трогательно. Звучит так, что они в родительство вложили мудрость и желание вырастить двух братьев, а не объектов для реализации своих потребностей. Увы, часто дети становятся какими-то винтиками в семейной системе. А вот твой пример, когда детям дали прекрасную возможность выстраивать равные отношения. Интересно, кстати, как жизнь твоего брата сложилась?

– Он меня на пять лет моложе, – с теплотой начал рассказ Олег. – В юности он был пофигистом. Из института вылетел, пошел работать на силикатный завод, где отец трудился. Брату очень нравилось, что они иногда по полдня буквально спали на работе. Потом он всё-таки закончил институт заочно. Начал серьёзно работать и постепенно вышел на понимание, что надо себя развивать, лень ушла, и на сегодня он является очень сильным экспертом в современных системах автоматизации и работает еще как фрилансер, помогает «спасать» западающие проекты, на стадии «спасите-помогите». У него крепкая семья, свой дом построил, двое детей. Сейчас он очень интересный собеседник. В отличие от меня, он не любит руководить. Наверное, в этом смысле он в отца пошел. Говорит: «Мне нравится одному работать, потому что я люблю отвечать за свои слова и дела. И не терплю людей, которые сначала наобещают, а потом подводят. Их надо организовывать, их надо как-то собирать, заставлять». Ему проще самому.

– Я так понимаю, что в корпоративной среде он прекрасно уживается, – предположила Галина.

– Там бизнес, скорее, средний. Более живой, что ли, – уточнил Олег. – С большей свободой, чем, например, я себе могу позволить в большой компании.

– Таким образом, он для себя выбрал приятную, комфортную среду, – резюмировала Галина. – Предположу, что это заслуга, опять-таки, родителей и следствие опыта в ваших отношениях. Ещё вопрос. А как тебе было, когда у тебя родился брат? Ты не помнишь этого?

– Мне пять лет, – оживился Олег. – Для меня это было, в некоторой степени, даже подобно появлению домашнего питомца. Потому что мне доверяли его держать на руках. И при том, что маме с ним дольше пришлось в роддоме лежать, я ей писал письма, открытки. Со мной был папа. Я дефицита внимания не ощущал. Это может быть связано еще с тем, что я ходил в садик, полноценный советский садик, где у нас был коллектив, где я был до шести вечера, а в выходные родители гуляли вместе с нами: брат в коляске, я рядом. И у меня была орава друзей, товарищей, даже в эти пять лет, когда он родился. И я имел полную свободу, потому что в поселке было безопасно. Мы на велосипедах катались, на рыбалку ходили. И, может быть, вот это обилие занятий вокруг было таково, что я не почувствовал одиночества. У меня нет ни одного воспоминания, где бы мне не хватало родительского тепла и ласки из-за появления младшего брата.

– Знаешь, похоже, это правда так и работает, – сказала Галина. – Когда ребёнок имеет достаточно внимания, он наполнен и сыт, то появление нового члена семьи может восприниматься не как угроза. «Радость от получения домашнего питомца» звучит забавно, но это про любовь и заботу. Будучи досыта наполненным, можно передавать это дальше. И для отношений в коллективе это тоже имеет значение. Приходит новый человек, и стратегии у всех разные: кто-то настораживается, кто-то хочет позаботиться. Это действительно идёт из вот этой вот семейной системы.

Доверие родителей как фундамент

– Ещё ты говоришь, что имел свободу перемещения, – вернулась Галина к биографическому отрывку. – И тебя наделяли ответственностью вернуться домой. Расскажи, как это было устроено?

– Обязательно, – кивнул Олег. – В девять вечера я должен был быть дома, вплоть до одиннадцатого класса. Родители говорили: «Слушай, вот мы спать не можем лечь, пока тебя дома нет, а в четыре утра на работу вставать, ты подумай». И мне, действительно, становилось неловко. И даже если я вдруг слегка задержался, меня не упрекали и не ругали.

– А как родители реагировали?

– Они не ложились спать до моего возвращения и спрашивали, из-за чего произошло опоздание. То есть меня не упрекали, что вот ты нарушил границу, а скорее мы вместе разбирали, из-за чего так получилось.

– Вот это да, – в голосе Галины прозвучало восхищение. – Я такое вообще очень редко встречаю. Это яркий пример того, как родители формируют у человека здоровое функционирование психики в противовес тому, как из людей делают невротиков. Вот есть уровень базового функционирования. Человек, которого «кастрируют», угрожая лишениями, он живёт в страхе. А здоровый… это когда с ребёнком любую ситуацию уважительно проговаривают. Это вообще очень редко встречается. Твои родители наделяли тебя ответственностью, с которой ты справлялся. А если не справлялся, то это не было катастрофой для них.

В этом и видна настоящая зрелость – когда человек, который от тебя зависим, становится объектом твоих тревог или раздражения, а ты всё равно способен держать аффект. Не сорваться, а справиться с собой, следуя стандарту: раздражение не должно превышать уважение.

Олег слушал, и в его памяти всплыл собственный яркий случай.

– Пока тебя слушал, вспомнил. Мне, наверное, лет 10 было. Мы к дедушке с бабушкой ездили, и там был пруд – интересное место для детских приключений. Мы с товарищами ходили туда на головастиков и рыбу смотреть. И я со скользкого берега одной ногой однажды соскочил по колено в воду. Стояла осень, было холодно, и у меня всплыла мысль: «Домой пойду, заругают». Я стоял в подъезде у батарей час где-то, сушился. Потом пришёл домой. И меня растерли спиртом, дали горячего чая, укутали и сказали: «Дурачок, ты чего сразу не пришёл? Тебе ж бы ничего не было. Так ты еще больше подвергал себя риску заболеть. Впредь сразу беги домой». И, в общем-то, всё.

Он помолчал, а потом его лицо озарилось новой мыслью.

– Знаешь, такое отношение, наверное, аукнулось недавно. В декабре к нам старший ребёнок приехал. Он и в университете учится, и работает, и параллельно нейросети взялся изучать. В общем, перегрузил себя. Утром ему надо было рано уезжать обратно. Звонит мне с вокзала: «Папа, я паспорт забыл у вас на камине». Ну и тут были у меня разные способы поступить. Первая мысль: «Ты же уже взрослый, деньги зарабатываешь. Приезжай домой, бери паспорт, на следующий поезд за свой счет покупай билет…» А потом думаю, эх, а он же и так замученный. Я говорю: «Ладно, меняй билет, а я тебе паспорт привезу». Я приезжаю на вокзал, выхожу из машины, а сын с глазами округлёнными, напряжённый, что сейчас влетит… Я ему вручаю паспорт, обнимаю и говорю: «Антон, ты понимаешь, что довел себя до того, что такую простую вещь забыл. Посмотри, может быть, не надо так много на себя брать». И он прямо выдохнул. И мне кажется, что я так поступил, потому что сам в детстве испытывал подобное отношение. Я просто по-другому не мог. И мне так хорошо было и тепло, что я просто ребенку помог. А он урок извлек тот же самый, и не через страдание или наказание какое-то, а просто через сочувствие.

– Слушай, вот это круто, – с лёгким изумлением произнесла Галина. – Потому что вот такие жесты буквально моделируют психику. И это не громкие слова, это нейробиология. Вот так и терапия также работает: на контрасте с родительскими фигурами, которые стыдили, винили, терапевт реагирует иначе. И психика перестраивается, новые нейронные связи формируются, давая возможность усвоить новый опыт отношений.

Правда, тут важно проявлять осторожность и понимать, для кого ты это делаешь – проявляешь заботу и любовь, нивелируя последствия упущений. Если речь о психологически здоровом человеке, который просто устал, то действительно, доброта и помощь его поддержат и укрепят. А вот если личность, скажем так, развита неравномерно и имеет склонность к непоследовательности, зависимостям, социопатиям и т.д., то такое отношение будет усугублять его самые темные стороны характера. Лучше всего этот механизм показан в фильме «Заводной апельсин». Правда, его невероятно тяжело смотреть, но ближе к концу картины зрителю становится понятнее, как с помощью любви и сострадания создаётся опасный «паразит». Это не твой случай, но раз мы об этом заговорили, мне показалось важным достроить и этот полюс.

Глава 2. Угол как вселенная

До пяти лет мои воспоминания весьма смутные и содержат скорее сугубо личные темы умиления, радости, позора и страдания. Первая тема, которая кажется мне интересной, – это открывшаяся мне способность делать почти бесполезными наказания. Уточню, что меня наказывали чаще всего, ставя в угол или ограничивая удовольствия: мультики по телевизору или что-то вкусное. Обычно в углу я находил себе занятие, чтобы не заскучать – строил из сложенных пальцев рук и угла, в котором стоял, разные симметричные фигуры и представлял, на что они похожи. Кстати, позднее, когда я был вынужден бездействовать (например, во время тихого часа в больнице), придумалась другая техника – рисовать кучу контуров а-ля абракадабра и затем высматривать в них образы людей, животных, ситуаций и дорисовывать фломастерами.

Однажды я набедокурил и сбежал от «разбора полётов» в ванную, запершись там. Через дверь мне был вынесен приговор – вечером остаюсь без любимых передач, включая мультики. Мне стало грустно и немного обидно. И тут меня осенило! У меня же плохое зрение. Телевизор портит зрение. Значит, не буду смотреть телевизор – помогу своим глазам и стану видеть лучше! Эврика! Я наполнился радостью и гордостью, что перевёл наказание в свою пользу.

Творчество в условиях ограничений

Эта детская находчивость стала отличным поводом для углубления темы во время следующей встречи. Галина, выслушав историю, начала разговор:

– Какой хитрый ход, Олег! Страдание облечь в ресурс. Очень зрелая защита, кстати.

– Дополню, – начал Олег, уже понимая вектор её мысли. – Для меня наказание не было страданием. Это было просто скучное времяпрепровождение, которое долго тянулось, и с этим надо было что-то делать, справляться со скукой. Если меня ставили в угол, я находил развлечения: сравнивал рисунки на обоях, достраивал в воображении из них образы. Когда наказывали лишением, в голове возникала мысль: «Ну и ладно, зато…» – и я находил пользу в отсутствии мультиков или вкусняшек. Это происходило как-то само собой. И только сейчас я стал понимать, что это было замещением одного другим.

Он сделал паузу, переводя внутренний механизм на язык взрослой жизни.

– Если смотреть на последние двадцать лет, то, наверное, это сохраняется. Я в первую очередь полагаюсь на себя. У меня внутренняя опора очень мощная. И когда всё вокруг рушится, я эту точку нахожу в себе. Если меня не понимают, не слышат – ну и хрен с вами, разберусь сам. Отказывают в чём-то – ладно, это ваша проблема, я сам справлюсь. Если что-то не получается, нахожу силы внутри и начинаю, как из ямы, выкарабкиваться с подручными средствами.

– А что с переживаниями? – спросила Галина, копнув глубже. – Чувства какие-то, они же должны здесь возникнуть, по идее.

– Чаще всего возникает раздражение, злость, – признался Олег. – Которая трансформировалась в желание доказать, что я справлюсь и при этом сохраню себя такого, какой есть, свою идентичность.

– О, так это из чувства протеста и вообще из злости, – оживилась Галина, словно обнаружив ключевой элемент. – Получается, злость у тебя не аннигиляционная, когда хочется разрушать. А она созидательная, где ты возвращаешь себе власть над ситуацией и приспосабливаешься к ней творчески, чтобы в итоге выйти с выигрышем.

Когда злость становится двигателем

– Давай посмотрим пример, – предложил Олег. – Он и в книжке описан. Когда, работая в энергетике, я впервые испытал прилюдное унижение со стороны большого босса.

Он погрузился в неприятное, но поучительное воспоминание.

– Мне была поставлена задача, противоречащая принципам управления. Я должен был сформулировать годовые цели подчиненным генерального директора вместо него. Я записался на приём, пришёл ко времени. Топы сидели и обсуждали что-то. Я спокойно объяснил своё несогласие: «Цели должны ставить вы, в диалоге с каждым, чтобы люди чувствовали ответственность». А боссу было, видимо, не до этого. И он мне буквально сказал: «Олег, идите…, идите совсем!» Я фразу запомнил. Ощущение было, что об меня ноги вытерли.

Голос Олега на секунду стал тише, но тут же набрал силу.

– Сначала я почувствовал глубокое опустошение, а потом в ответ возникла прямо горячая злость. Я такое терпеть точно не стану, я из этой компании уйду. И вот эта злость заполнила пустоту, как тумблер внутри переключила, и дала силы, которые позволили продолжать двигаться.

– О да, ты сделал важную вещь – предотвратил погружение в болото бессилия. Если бы задержался в ощущении опустошения, не позволил себе вернуть здоровую агрессию, авторство и свободу, то мог остаться на годы в состоянии латентной (или даже острой) депрессии, где всё тяжелее и тяжелее. И уже даже готов был бы выбираться, а сил бы не было, потому что они все были бы истощены центральной задачей – удерживать возмущение и злость, которые к тому моменту так бы накопились, что уже даже страшно к ним подступиться бы было. А как у тебя вообще со злостью? – поинтересовалась Галина. – Ты злишься вообще по жизни?

– Да, конечно. Я довольно вспыльчивый человек, – без тени смущения ответил Олег. – Вспыльчивость в смысле реакции раздражения, досады. Подметил, начав наблюдать за собой осознанно, что я чувствую в различных ситуациях в течение дня. Причём у меня нет ухода в какой-то негатив, а злость позитивная, что ли. Я понимаю, почему я злюсь, и у меня есть выбор, куда двигаться дальше.

– Я, знаешь, почему спросила? – пояснила Галина. – Потому что при первом приближении эта история с избежанием чувств, связанных с наказанием выглядела как рационализация, как уход в голову от переживаний. Это хорошая защита, она помогает «подкрутить» восприятие, сделав ситуацию не такой драматичной. Но этот способ, если он закрепляется, несёт в себе угрозу потерять вообще контакт со злостью. А злость – это один из ведущих инструментов выстраивания границ, чувствительности к тому, что мне не подходит. У неё есть целая палитра от ярости до лёгкого раздражения. Это правда очень важный инструмент, с помощью которого мы можем сохранять свою личность, и право не терпеть. Не становиться «терпилами», – она на секунду задержалась на этом слове.

– Люди, которых научили, что хорошие люди не злятся, утрачивают права на пользование этим инструментом, – продолжала она. – Думаю, что и эта защита иногда может быть формой протеста, если человек может позволить себе полагаться на своё чувствование, то он может обратить эти переживания в живой опыт: я не сдамся, не позволю себя унижать, я беру ситуацию в свои руки. Таким образом присваиваю себе власть и делаю что-то в рамках тех обстоятельств, которые мне предложены. Даже стоя в этом углу. Вот у меня есть целый угол, в котором я хозяин.

– Кстати, да, вот очень похоже ты описываешь, – согласился Олег, узнавая в её словах свой детский опыт.

– Да, и ты понимаешь, насколько это, правда, классный выбор не смириться и просто отлететь куда-то, а пользоваться этой ситуацией с опорой на себя. Принять решение: у меня есть целый угол и я сам со своим воображением, со своей фантазией, со своим творческим потенциалом, беру контроль над обстоятельствами. Ребёнку может быть сложно прямым образом бунтовать против родителей, поскольку он от них полностью зависит, но опыт непокорности можно получать разными способами, – подытожила Галина. – Например, учиться выбирать себя, поддерживать себя, быть на своей стороне, веря в способность опираться на доступные в данных обстоятельствах ресурсы. Я думаю, это очень важное качество для управленца.

Откуда растут крылья и панцири

– А вот что из твоего опыта первично – это врождённое качество психики или оно сформировалось под воздействием обстоятельств? – задал встречный вопрос Олег, обращаясь уже к эксперту в Галине.

– Родители – это те, кто закладывают фундамент личности, – начала свой импровизированный лекторий Галина. – Их отношение напрямую влияет на то, чем занята психическая жизнь ребёнка. Например, поиском безопасности или подтверждений «любят меня или не любят», а может попытками показать себя лучше, чем есть. А может ещё какие-то процессы им приходилось обрабатывать, порой, в ущерб сбалансированному развитию своих психических функций.

Она привела данные современных исследований:

– Я смотрю сейчас курс лекций нейробиолога Луи Козолино, и он, например, говорит, что дети, которые сталкивались с пренебрежением, они имели органические дефициты веществ в головном мозге. При этом если с ребёнком жестоко обращались, но не пренебрегали, мозг развивался сильнее – ведь такой ребёнок должен быть расчётливым, чтобы не попасть под горячую руку. Тогда этот уклон развивается больше в психопатическую сторону. А если родители стабильные, предсказуемые, это приводит к более здоровому, равномерному формированию.

– Если есть вот такая база, то ребёнок развивается благополучно, – сделала она вывод. – У него психика может быть занята созидательными делами. Я сейчас пишу книгу на тему контракта психолога с клиентом и считаю эту тему основополагающей. Она начинается с создания стабильного, безопасного сеттинга, где границы и условия – ясные правила. Это то, чего во многих семьях не хватало.

Олег кивнул и вернулся к своей взрослой реальности.

– Вернёмся к теме злости. Я вот что заметил: в повседневности крупного бизнеса я остро чувствую злость, когда надо готовить множество подробных отчётов, а при этом есть потребность в развитии людей в команде, в переосмыслении и перестройке процессов. Энергия расходуется «не туда».

Он задумался, а затем предложил яркую метафору.

– Ещё злость, но приправленная сочувствием, у меня вспыхивает при виде некоторых больших руководителей. Смотрю на них – топ-менеджеров гигантских корпораций – и представляю: человек, закованный в латы. Представь рыцаря в красивых тяжёлых доспехах. Много энергии уходит на то, чтобы держать осанку, казаться неприступным! А внутри – страдание из-за необходимости играть по правилам клана. Ресурса на проявление лидерства – вести, развивать – остаются крохи. Хотя заряд энергии в таких личностях огромный! Но в корпоративной среде нужны клыки и упорство, чтобы не выпасть из турнира власти. Вот тут-то и приходит на ум гештальт-подход как средство гармонизации, перераспределения ресурса, энергии на благие дела. Хотя организационная терапия для крупного бизнеса пока – как яркий свет для узника подземелья: слепит и пугает, хотя согревает и притягивает.

– Доспехи больших «акул бизнеса» – броня выживших, – ответила Галина. – Детство многих – испытание жестокости. Выжили, нарастив психопатические и нарциссические защиты: власть, контроль, фасад. Базового доверия к миру нет. Чувствительность? В латах не до чувств. Парадокс: они хотят заботиться, но не умеют! У меня, например, клиент-предприниматель, не первый год бьюсь с ним на тему того, чтобы он пробовал получать заботу. Если он не умеет это брать, не научен, отдавать ему нечего.

– Точно! Не знаешь, что такое забота – не отдашь. Циркуляция нарушена, – согласился Олег, и его мысль вышла на новый виток. – И точно есть масштабные, выдающиеся личности. Настоящая крепость духа рождается в испытаниях, но без надлома – начиная с искусства родителей в балансе поддержки и фрустрирования, заканчивая напряженностью атмосферы развития, концентрацией вызовов в зрелом возрасте.

– Дозированная трудность – закалка для лидера, – кивнула Галина и вернула его к личной теме. – Ты просто научился обходиться со стрессами, которые были не запредельными, что позволило сформировать устойчивость и гибкость. У других руководителей чаще всего степень защищенности выше – если их ломали с детства, заставляя терпеть жестокость и унижения. Они «универсальны», но ценой ожесточения. Выход за свой предел – вот настоящая свобода.

В конце встречи Олег, казалось, неожиданно для самого себя поделился сокровенным.

– Ты как-то упоминала, что сожалеешь, что не стала «большим начальником». А я, наоборот, порой завидую помогающим специалистам: их помощь – осязаема. Представь: тебе осталось три года жить. Будучи директором, за это время я принесу в сто раз меньше пользы, чем напрямую помогая другим людям! Настоящая Жизнь, на мой взгляд, – в плотности подлинного «помог». Твой путь – фантастика!

– Но и руководитель может исцелять! – возразила Галина. – Он – фигура родительская. Подчинённый ждёт: «Будет он жесток ко мне за ошибку?» А если проявит милосердие и предложит: «Давай разберём? Это отличная возможность получить ценный опыт» – это ломает шаблоны! Нейронные сети у человека перестраиваются. Руководитель способен быть целителем. Это – как добыча золота.

Потом подумала и добавила:

– Впрочем, наш с тобой тандем уже вполне себе реализует то, о чём ты говоришь. Когда мы с тобой в паре ведём стратегические сессии, мы как раз создаём терапевтическую среду, которая даёт ту самую фантастически питательную атмосферу. Она становится местом, где можно отдохнуть от защит, не чувствуя себя уязвимо. И даёт новый опыт, который влияет как на личность, так и на бизнес – когда высочайший уровень продуктивности достигается не за счёт нарциссического расширения или усилия, а благодаря возвращению себе собственной энергии. Это и есть терапевтический эффект, который можно достигать не только в кабинете психолога.

– Кстати, согласен. Когда я слышу отклики после группы, а потом вижу динамику процессов топ- команд, то очень заметно, что речь не о вау-эффекте, а о глубоком опыте, который способен сдвигать довольно мощные блоки. Тогда уточню – это наш путь фантастика! Очень рад, что занимаюсь этим.

– Ты сказал «этим», а мне пришла метафора. Помогать меньше пользоваться панцирями, давая больше свободы крыльям, а себе возвращая гибкость и творчество.

Глава 3. Справедливость в третьем классе

Мне, как и многим советским детям, родители и окружение натолкали кучу внутренних ограничителей: «а что люди скажут», «взрослых надо уважать и слушаться». Я эти интроекты на протяжении долгого времени с трудом выдавливал, как прыщи, а они выскакивали снова, пока, наконец, не исчезли.

В третьем классе физкультуру у нас временно вёл пожилой учитель, участник войны. Когда дети переходили допустимую, по его меркам, грань баловства, он бросал в кого-то самого бойкого связку ключей. Ни разу не попал, но она была большая и тяжёлая. И мы опасались. На очередном уроке он бросил связку в мальчика, тот увернулся, связка попала в стену и выбила большой кусок штукатурки. «Офигеть, а если бы он попал в голову», – подумал я.

Я от природы решительный и с обострённым чувством справедливости. Испытав лёгкий шок от яркого представления картины лежащего на полу одноклассника, я убедил нескольких товарищей пойти к директору школы. Мы, робко постучавшись, вошли и… увидели директора и физрука, пьющих чай в сопровождении весёлой беседы. На автопилоте я рассказал всё, как было, и прибавил, что это очень опасно. Была неловкая пауза, и мы стремглав удрали.

По счастью, вышла с больничного наша учительница физкультуры. Кстати, по рассказам, он перестал бросаться ключами. Нас же вскоре настигло возмездие. На обсуждении, кто достоин быть пионером, меня и всех, кто ходил со мной, попросили выйти к доске. Классная руководительница пристыдила нас за то, что мы обидели заслуженного человека и подставили её. Это отчитывание длилось почти урок, и домой я вернулся с тревогой и огорчением, что меня, отличника, могут и не принять в пионеры.

И на «показательной порке», и вечером дома в голове одновременно стучались две мысли: «Я поступил смело и правильно, поскольку спас от деспота других детей, и я герой! Вторая (сильнее) – ужас! Меня выгонят теперь из школы и жизнь на этом закончится!» Наутро я сидел в раздумьях в коридоре, бабушка спросила, почему я не одеваюсь, и я рассказал ей, что меня вчера сильно отругала классная и сказала, что я недостоин быть ни октябрёнком, ни пионером, и, наверное, меня выгонят из школы. Бабушка меня заверила, что если уж меня не примут в пионеры, то и остальных тоже: «Ты же и учишься на отлично, и поведение всегда примерное!» Вечером я поделился своими опасениями и переживаниями с родителями. Папа и мама также сказали, что я прав, а плохо поступила учительница, не разобравшись сначала как следует в ситуации, и они, если потребуется, мне помогут. Это приглушило переживания о моей никчемности и поддержало несколько последующих дней. А вскоре, конечно, меня приняли в пионеры, видимо, чтобы не портить статистику по району. И больше о той ситуации никто в школе никогда не вспоминал.

Голос против абсурда

Эта история из третьего класса стала на встрече иллюстрацией раннего формирования внутреннего компаса. Галина, прослушав рассказ, задала вопрос:

– Я вот подумала: а если бы сейчас руководитель бросил пепельницу в члена твоей команды, как бы ты поступил?

– Я бы ему в глаза сказал, что это неприемлемо, – без колебаний ответил Олег. – Но, конечно, наедине. Потому что если говорить о подобном при других, это сразу включает защитную реакцию, отстаивание репутации. Если бы он не принял обратную связь, я бы эскалировал вопрос наверх. Для этого в большинстве компаний есть комитет по этике.

– А можешь вспомнить пример подобной ситуации в твоей карьере? Как ты действовал?

– Был момент, – кивнул Олег. – В компании, где я давно работал, ушёл мой руководитель, и его место занял человек, сильно расходящийся со мной по ценностям, по вопросам этики. Он и его окружение начали форматировать среду, подтягивая подобных себе. Пытаться влиять на ситуацию было бесполезно. В какой-то момент я понял, что если останусь, невольно буду меняться под воздействием этой среды. Я в красках представил, кем стану через пару лет, если приму «правила игры», и сознательно принял решение уйти, хотя «на дворе» был кризис с рисками долгого поиска новой работы.

Искусство ухода с поднятой головой

– А у меня было совсем по-другому, – поделилась Галина. – Я работала тогда в реабилитационном центре, и там привыкли с наркоманами не церемониться. Как оказалось, и с сотрудниками считали такую же стратегию допустимой. Меня очень сильно унизили на планерке. Я поговорила наедине с руководительницей, попросила так не поступать. На что получила ответ: «Я буду с тобой разговаривать так, как ты этого заслуживаешь, и там, где захочу».

Она сделала паузу, давая осознать жестокость этих слов.

– Меня это тогда задело очень сильно. И я поступила иначе. Я взяла месяц на то, чтобы исправить все ошибки, показать лучшие результаты. И когда пришёл момент, и мне поступали восторженные отклики, я их благодарно приняла. После чего объявила, что испытательный срок, во время которого я присматривалась к работодателю, подошёл к концу, и я увольняюсь.

– А почему ты так поступила? – спросил Олег, заинтригованный.

– Не буду кокетничать и юлить – отомстила, да, – честно призналась Галина. – Но вариантов было не много. Можно было уйти, остаться с обидой и жгучим стыдом. Остаться и приспособиться к абьюзивным отношениям? Когда я работала в психиатрии ещё студенткой, наблюдала, как люди десятилетиями оставались в такой обстановке – каждую планерку «раздавали» почти всем, и почти никто не пытался противостоять. Я отношу этот феномен к мазохистическим защитам.

Почему мы молчим?

– Это я делаю отсылку к концепции Нэнси Мак-Вильямс, – продолжила Галина, переходя в аналитический регистр. – Описывая национальные характеры, она отнесла наш менталитет к мазохистическому типу, поскольку в коллективном самосознании большой упор делается на терпение, смирение, самопожертвование. Уважать себя, своё достоинство, заботиться о себе – не очень принято и даже порицается, этому даже есть название – эгоизм. В этом смысле система «я – начальник, ты – дурак» пронизывает многие сферы, где власть имущие занимают садистический полюс против мазохистического полюса подчинённых.

Она вернулась к своей истории.

– У меня было время подумать, и я выбрала такой путь – восстановить своё достоинство в глазах коллектива, а потом уйти. Ведь это большая иллюзия, что подчинённый зависит от начальника, который может обращаться с теми, кому платит, как хочет. Начальник не меньше зависим. Он вкладывается в обучение, адаптацию в расчёте обрести полезный элемент системы. И небрежное отношение с кадрами приводит к тому, что его вложения могут обнулиться.

– Думаю, людям не хватает доверия к важному чувству, которое во многих семьях пресекается с детства, – возмущению, – заключила Галина. – Вообще-то, его функция – оберег личности посредством самоуважения.

Она привела свежий, горький пример.

– В 2023 году в Москве я узнала, что в саду воспитатель бьёт некоторых детей. Для меня это стало точкой невозврата. Я написала об этом в родительский чат. Сначала была тишина, а потом пошли ответы: «Ну и что, зато она хорошо развивашками занимается», «Наверняка она так поступает с теми, кто по-другому не понимает». Ты, наверное, удивишься, но из тридцати мам только у двух или трёх информация вызвала возмущение. Остальных всё устроило. Как будто это защитный механизм отрицания: если признать проблему, придётся её решать, а то и стать автором перемен.

Её голос стал тише, но твёрже.

– Классика незрелой внутренней структуры – это избегание, приспосабливание к сомнительному качеству жизни и лишение себя права на изменения. Думаю, в той твоей истории не много ребят могли себе позволить такое же чувство, какое возникло у тебя. Скорее они испытали растерянность, страх и священный трепет перед авторитетом.

Глава 4. Не как все

С раннего возраста я приобщался к кормлению комаров на тихой охоте. Мы всей большой семьёй летом ездили в лес собирать ягоды. Сначала появлялась земляника, а позднее малина. Выходя на сбор, я получал кружку (а позднее, литровый бидон на шею) и участвовал в заготовке ягод почти в промышленных масштабах. Дома мы их ели с молоком, в пирогах, и ещё мама делала на зиму варенье. Собирать ягоды, особенно землянику, скучно и неудобно. Надо искать полянку, а затем ягодка за ягодкой, на корточках или на коленках вести сбор. Смотришь в кружку – вроде давно уже собираешь, а дно ещё не прикрыто. Ску-ко-ти-ща! И вот, натыкаешься на куст, где поспели первые ягоды малины! Они же такие красивые, большие, и до полноценного урожая малины ещё долго. Ура! Я быстренько обираю куст и начинаю поиски нового.

Через некоторое время моя кружка наполняется малиной, и я с гордостью иду показывать её взрослым. У всех земляника, а у меня – малина! Первая! Ну и что, что мало, что за это время можно было набрать два литра земляники. Зато так интереснее! У взрослых, конечно, был другой взгляд: я вместо пользы общему делу занимался ерундой. Но это ничуть не омрачало мою радость и чувство значимости, почти подвига!

Однажды на уроке музыки в начальной школе учительница предложила исполнить песни по желанию. Я немного помялся, а потом решился и спел в одиночку целиком «Крейсер „Аврора“», чем изумил и учительницу, и одноклассников. У меня просто вызывала восторг эта звонкая песня.

Став директором завода, я первым из топов, вместе с командой стал осваивать принципы бережливого производства компании Toyota. На протяжении всей жизни меня вдохновляет, заряжает и помогает разнообразить рутину возможность сделать что-то не как все или стать первопроходцем. Что ещё интересно и противоречиво – сначала, пока раздумываешь, страшно и волнительно, смутительно сделать первый шаг, решиться. Зато потом – награда – восторг от предъявления себя окружающему миру! Очень похоже на ощущения, возникающие во время томительного ожидания команды и, затем, решительного шага навстречу пустоте в открытый люк тарахтящего на высоте 800 м «АН-2» при прыжке с парашютом.

Когда задача – лишь точка отсчёта

Эта история про малину и «Аврору» стала на встрече прекрасной метафорой жизненной стратегии. Галина, выслушав, задала прямой вопрос:

– Тебе родители дали конкретную задачу – собрать конкретные ягоды. Ты пошёл и собрал другие. С одной стороны, это оригинально. А с другой – насколько для тебя это свойственная стратегия? В корпоративной культуре ведь ценят, когда человек получил задачу и сделал именно её, а не что-то другое.

– Наверное, тут две составляющие, – начал размышлять вслух Олег. – Первая – я же всё-таки потом ягоды дособирал и выполнил задачу. Просто меня увлекло другое. Я с гордостью делал что-то не как все. Хотел удивить, порадовать. И меня не бранили за отступление. Хвалили и напоминали о том, что нужно сделать.

Он попытался объяснить внутреннюю механику.

– Мне кажется, я в этом отступлении находил какую-то прелесть, удовольствие, даже источник сил, пополняющий «батарейку» во время нудного занятия. Вспомнилась похожая история из старших классов. Я иногда решал задачи по математике более сложным способом. Например, они должны были решаться через множество простых действий, а я уже применил интегралы. Для меня это был кайф – не как все или найти нестандартное решение.

– Если проводить параллели с бизнесом, – продолжил он, – то мне как раз нравится, когда ставят задачу, а как действовать – не предписывают. Поначалу, конечно, какие-то вещи были неизбежны в карьере, что-то нужно было строго по алгоритму выполнить. Но я, наверное, потому и сбежал из финансов и экономики, что креативность там (тем более в бухучете), как минимум, не приветствуется. А в производстве, в операционке, есть много способов решить одну задачу. И готовых ответов чаще нет. Потому что там люди, механизмы, процессы, кросс-функциональное взаимодействие – много сложности и неопределённости.

Глаза Олега загорелись азартом.

– А когда попадается вообще, казалось бы, нерешаемая задача – для меня это дополнительный драйв попробовать. Я в этом случае «троплю дорожку», как говорят альпинисты. Это сложно, это тяжело, но я первый, кто имеет право на ошибку больше, чем остальные. Вот есть бизнес-процесс, и ты не имеешь права на ошибку, надо ему четко следовать. Шаг влево, шаг вправо – это уже нарушение или оплошность. А ошибка при прокладывании пути – это возможность протестировать разные гипотезы, разные способы. Для меня подобный контекст – это творчество, которое даёт энергию, состояние потока.

Источники смелости

– Я вот думаю, – сказала Галина, – многие люди, наоборот, пугаются, когда нет чёткой задачи, когда нужно принять решение, взять на себя ответственность, выйти за шаблоны. Что же тебе позволяет проявлять такую смелость? Как ты такой получился?

– Для меня рутинное, последовательное выполнение операции – это очень быстрая «разрядка батареек», – признался Олег. – Меня привлекает всё, что связано с неопределённостью, кризисы, ситуации цейтнота. Надо действовать, пробовать, тестировать гипотезы, а промедление недопустимо. Драйв-кайф, адреналин – я наполняюсь энергией.

Он тут же сделал важное уточнение.

– Хотя, знаешь, когда задерживают самолёт – это тоже неопределённость, но беспомощная. Для меня это сильное напряжение, потому что я не могу управлять ситуацией.

– А что на это повлияло? – не отступала Галина. – Тебя не ругали в детстве за то, что отклонялся от заданной траектории?

– Давай посмотрим, – Олег погрузился в анализ. – С одной стороны, я был очень самостоятельным ребёнком. У меня был огромный кредит доверия. Я с первого класса сам делал уроки, ходил за покупками, чинил велосипед, и только когда мне нужна была помощь, я обращался за ней к родителям. А когда в старших классах решал сложные задачи из заочной школы МФТИ, обращался за помощью и к своим учителям. Я получал помощь и поддержку по запросу, на нужном этапе и в необходимом объёме и снова переходил в «автономный режим».

Поступив в институт, переехав в другой город, я отделился от родителей. Там не было иных вариантов, кроме как самому налаживать свою жизнь, выстраивать отношения, адаптироваться в среде. И мои родители в этом случае выступали исключительно как моральная и финансовая поддержка. Я никогда не слышал от папы и мамы советов без запроса или фраз типа: «Нет, ну тут надо было вот так поступить».

Его голос стал теплее, когда он заговорил о родителях.

– Они меня всё детство и юность мягко поддерживали, давали широкую свободу действий и периодически только «вынимали камушки из ботинок» и «подставляли плечо», чтобы я оперся и на следующую ступеньку мог влезть. Наверное, это и сформировало во мне отношение, что в творчестве в неограниченном пространстве лучше чувствуется, чем в выполнении монотонных задач. Кстати, наверное, на это повлияла и учеба на Физтехе. Даже на уровне подкурсов было большое отличие от других ВУЗов: за верный ход мысли балл повышался, даже если я допустил ошибки в расчётах и получил неверный ответ. Во время обучения на Физтехе всегда поощрялся творческий настрой и создавались условия для развития способностей выделять значимое в море информации, действовать в условиях ограниченного времени и ресурсов. А дальше, в бизнесе, я уже просто, скорее, попадал в ситуации и сам выбирал те роли, на которых задерживался до момента, пока свобода творчества позволяла мне сохранять ресурсное состояние. Как только всё скатывалось к жизни в стиле «День сурка», я искал себе новое применение.

– А ты в Физтех своих детей отдашь? – спросила Галина.

– Я бы отдал, если бы они захотели, – без колебаний ответил Олег. – Старший сын выбрал Бауманку. Я стараюсь, в некоторой степени, повторять модель моих родителей и только помогаю. Если он спрашивает моего совета или поддержки, я её даю. Средний сын скорее пойдет в ИТМО или МИФИ осваивать информационную безопасность. Пока такой настрой у него. Я вижу, что он осознанно стремится туда, где ему интересно. Младшим детям пока до выбора ВУЗа далеко.

Жажда изумления

– Хочу вернуться к истории и спросить про крейсер «Аврора», – перевела разговор Галина. – Что тебя сподвигло спеть эту песню, да ещё а капелла? Тебе важно изумлять? Или ты шёл исключительно за своим интересом?

– Я думаю, здесь микс проявлялся, – улыбнулся Олег, вспоминая. – Мне действительно хотелось удивить. Но это было не основным двигателем. Песня действительно нравилась, и петь я умел. Наверное, я в некоторой степени даже себя преодолевал. Спеть себе, спеть родителям – это одно. А спеть перед классом, преодолев смущение, – это был вызов, проверка себя: смогу ли?

Он провёл параллель с настоящим.

– И сейчас есть нечто похожее – я бегаю длинные дистанции или хожу в горы. В первую очередь я делаю это для себя. Мне нравится преодолевать препятствия или достигать каких-то трудных целей. Это прямо внутренний драйв-кайф! Но ещё интереснее, если я этими достижениями поделился в группе какой-то, в своей истории в соцсетях. И иногда даже, скажем, я добегаю какой-нибудь, сороковой километр. Гложет мысль: «А может быть, бросить, хватит?» И в голове всплывает: «Так я же могу этим еще и поделиться. Это же будет круто! Это вдохновит кого-то еще!» В общем, иногда публичная демонстрация того, что я смог, меня подстегивает и является дополнительной поддержкой, но точно не ведущим стимулом.

– Знаешь, мне ещё вот что интересно, – сказала Галина с лёгким недоверием. – Неужели у тебя было настолько нетоксичное окружение, что никто не фрустрировал в моменты полёта? Одноклассники не рассмеялись, не подшучивали? Очень часто тех, кто проявляется, могут буллить. Из точки конкуренции, своего стыда.

– Меня фрустрировали, но за другое, – честно ответил Олег. – Я был толстый, и меня дразнили. На физкультуре ничего не мог: подтянуться нормально, прыгнуть. А тут получилось, что я вызвал реально восхищение. Ничего себе, этот толстый мальчик так офигенно спел! Мне кажется, в классе подонков, которые из зависти стали бы засмеивать, не было. Все были в советской парадигме адекватными. Мне, наверное, повезло.

Он сделал важное психологическое наблюдение.

– Хотя фрустрировали за разные другие вещи меня много. И я, возможно, восстанавливал внутреннюю самооценку тем, что показывал: «А я вот это зато могу!»

– Вот слышу, что всё равно дразнили, но не за предъявление себя миру. И компенсация – это правда хорошая мотивация, – заключила Галина. – Я не знаю, упоминала ли про психологию Альфреда Адлера? Он создал целый подход на теме того, что самая главная мотивация человека – это комплексы.

Она развила мысль.

– Когда человек весь такой классный, ему ничего не надо компенсировать. Зачем стремиться? Он и так достиг гармонии с собой. Но не всем это доступно, особенно в начале пути. Пока идентичность не отстроена, может быть нужен некий оптимальный уровень фрустрации, обеспечивающий интерес к реализации.

Её голос стал серьёзнее.

– Найти баланс этой умеренной фрустрации очень важно. Часто родители держат ребёнка в «ежовых рукавицах», фрустрируя постоянно. Ребёнок растёт в ощущении, что он один. Его поддержать, понять некому. Он ожесточается, наращивает базовую уверенность в собственной никчёмности, которую потом бесконечно компенсирует. Но это не делает его счастливым, потому что он вкладывается в следствия, а не разбирается с причиной.

Глава 5. Шрам как память

Однажды осенью, когда я учился в третьем классе, мы всей семьёй ехали на своём «Запорожце» в гости. На перекрёстке в бок, где я сидел, на приличной скорости врезалась «Волга». Я до сих пор помню всё, как в замедленном кино… Мы отделались в основном синяками. Больше всего досталось мне: боковое стекло, раскрошившись на мелкие осколки, превратило в кашу мою правую щёку.

На «скорой» меня отвезли в больницу, где, осколок за осколком, стекло из щеки вынули. Домой мы с мамой ехали на автобусе, и сочувствующие пассажиры спрашивали: «У мальчика зубки болят?» Это было странно – я был уверен, что всем видно и понятно, что у меня порвана щека.

Почти неделю я сидел дома, пока рана медленно затягивалась. Несколько перевязок в день, перекись… И прямо с первого дня у меня периодически возникала мысль: «Я вот сейчас проснусь, и всё хорошо, у меня нет никаких ран!» Оглядывался вокруг и понимал, что это не сон. Но вместо разочарования или грусти возникало какое-то обнадёживающее ощущение, лёгкая радость, что всё налаживается и жизнь продолжается.

Пойдя в школу, я, конечно, смущался своей повязки, но чувствовал некоторую гордость, что своим видом выбиваюсь из рядов одноклассников. Мало кому из моего окружения доводилось бывать в автомобильной аварии. Наверное, меня дополнительно поддерживали слова кого-то из взрослых, что шрамы украшают мужчину.

Из того случая я запомнил ещё одну мысль, которую мама несколько раз повторила папе: «Ну и что, что мы ехали по „главной“, надо делать поправку на дурака!»

В старших классах я успешно отучился на водителя «ЗиЛ-130» и получил права. Позднее, уже в институте, когда я решил подрабатывать водителем, меня «догнало прошлое». Я реально боялся ездить по Москве, в потоке машин. Первое время прямо сильно переживал и стрессовал с утра, ещё не дойдя до машины. Но кушать хотелось, машины мне нравились, и я приучал себя фокусироваться на маршруте и обстановке вокруг, а не на эмоциях. Помогала в этом и музыка из магнитолы, и громкое подпевание. Примерно через месяц осталась только небольшая тревога, особенно при поездках незнакомыми маршрутами.

Адаптация как выбор

Эта история, начавшаяся со звонкого хруста стекла, стала на встрече поводом поговорить о том, как человек встречается с внезапно изменившейся реальностью. Галина задала свой вопрос мягко, но по существу:

– Скажи, а почему ты решил поделиться этой историей? Чем она кажется тебе важной?

– Мне показалось это интересным феноменом, – начал Олег, подбирая слова. – С подобным, как мне кажется, сталкиваются многие. Если вдруг я оказываюсь в ситуации, когда чувствую себя сильно хуже или более ограниченным, чем остальные, мне кажется, что я живу в параллельной вселенной. Наблюдаю со стороны, как у всех всё хорошо, и думаю: «Как же так? У меня всё ужасно. Может, это сон?»

Он углубился в свои размышления.

– Я читал про это в художественной литературе, наблюдал за реальными людьми. Некоторые люди «залипают» в подобной ситуации и не принимают, что реальность другая. Например, разорвались близкие отношения, человек покалечился, заболел. И люди выбирают разные стратегии. Можно закрыться, страдать, опустошаться. А можно себе сказать: «Да, сейчас вот я такой. Это когда-нибудь пройдёт. А во-вторых, к этому можно адаптироваться». Люди, потерявшие ноги, адаптируются же. Кто-то дома остаётся, а кто-то продолжает активную жизнь.

– Одна из причин, для чего я своим опытом поделился, – заключил он, – это побудить людей действовать в трудной ситуации. Можно заморозить её и продолжать быть изолированным. А можно активно вступить в жизнь, приняв себя и разницу с другими, и в этом выстраивать новое взаимоотношение с миром. И это лучше. Потому что мир всегда для нас открыт. И насколько я активно в него возвращаюсь, зависит в первую очередь от меня!

Когда отличаться – невыносимо

– Знаешь, мне кажется, ты очень важную тему поднял, – поддержала Галина. – Многие сталкиваются с какими-то увечьями. Даже временными: рука сломалась, заживление после операции. Или у человека может быть инвалидность. И он может замыкаться в своём непринятии себя, стыде, горе.

Она привела пронзительный пример.

– Одному моему знакомому из-за онкологии пришлось вырезать гортань, он стал немым, в достаточно зрелом возрасте. Этот человек закрылся от всего мира. Общается только со своей дочкой, через неё всё взаимодействие выстраивает. Хотя есть огромные сообщества, которые могли бы его поддержать. Но человек, сталкиваясь с тем, что теперь он отличается, не справляется с токсическим стыдом своей инаковости. Возникает страх: «Я теперь сомнительный член общества, и оно меня может отвергнуть» и отвергает сам, срабатывая на опережение.

– И этот человек пристально наблюдает, как общество на него реагирует, – продолжала она. – А оно действительно реагирует, потому что отличия вызывают интерес и растерянность. Люди смотрят, изучают, кто-то отводит глаза от неловкости. И человек, не принимая себя, может проецировать это непринятие на других, думая, что они его тоже не принимают.

Галина сделала паузу, давая осознать важность следующего вывода.

– Эта ошибка мышления может быть причиной изоляции, в которой человек теряется, становится одиноким. Чтобы продолжить жить, очень важно найти смелость присмотреться к людям внимательнее. Тогда можно убедиться, что дело не в том, что они хотят отвергнуть. Возможно, они просто не знают, как правильно реагировать, и от этой неловкости реагируют как попало. Если заметить их неуклюжесть, смущение, то можно попробовать двинуться к ним навстречу, помочь им найти форму обойтись с этой неловкостью. Глядишь, так и случится живой контакт.

Она вспомнила свой опыт.

– А ещё, вспоминаю, как давно работала в приёмном покое психиатрической больницы. Туда иногда поступали пациенты-инвалиды-колясочники. Я поражалась, что практически все эти люди никогда не позволяли себе помочь. Вот у него рук нет, а он помоется и оденется сам. А бывает поступает физически здоровый человек, алкоголик, который демонстрирует показную немощь. Инвалиды же чаще доказывали, что могут всё сами. Это, опять-таки, возвращаясь к теме комплексов: они могут увести в изоляцию, а могут давать мотивацию обнаружить в себе силу духа.

– Да, здорово! – оживился Олег. – У меня сейчас даже родился второй ответ на вопрос, зачем я об этом рассказал. Я же строил историю как набор воспоминаний, которые сделали меня сегодняшним. И вот в очередной раз получается хороший пример, что, обсуждая с тобой тему под другим углом, я начинаю сам лучше понимать, какую ценность может дать этот маленький фрагмент в рассказе о том, как из ребёнка формируется взрослый человек с теми или иными положительными или отрицательными, сильными или слабыми сторонами, ограничениями или, наоборот, потенциалом.

Меня обижают или я обижаюсь?

– И ещё один вопрос, – продолжила Галина. – Твоя мама несколько раз повторяла папе: «Ну и что, что мы ехали по главной, надо делать поправку на дурака». Взял ли ты себе эту мысль? Помогла ли она тебе как-то?

– И да, и нет, – честно ответил Олег. – В первую очередь на дороге это срабатывает. Мой внутренний мир иногда подталкивает поступить принципиально, по правилам, по справедливости. А рядом сидящая супруга может сказать: «Слушай, а если он неадекватный, сейчас остановится и достанет биту или оружие? А в машине мы и наши дети. Ты соизмеряешь возможные последствия»? И у меня активируется режим: «Дай дорогу дураку». Я склонный к риску человек, но мне постоянно жизнь через близких, через какие-то происходящие рядом ситуации напоминает о том, что это важное правило.

– Слушаю тебя, и вспоминаю фильм с Расселом Кроу «Неистовый», где в пробке женщина погудела раздражённому мужику, потом ещё нахамила, и из этого получился целый фильм-триллер. А мужик просто ехал очень расстроенный и, в общем-то, уже чуть ли не суицид готовил, а тут она подвернулась с ребенком. А в бизнесе ты как-то это правило используешь?

– Приходит в голову ряд примеров. Вот идет какое-то значимое и эмоционально заряженное совещание топов, и кто-то из команды «заигрывается», то есть начинает входить в роль «Собственника» и жёстко давить, требовательным тоном задавать неудобные вопросы, хотя у самого «рыло в пуху». Я раньше в эту игру включался, раздражаясь, злясь, начиная эмоционально что-то оспаривать и отстаивать. И однажды мне мой шеф сказал, что, возможно, меня специально в такие ситуации втягивают, чтобы поразвлекаться или сбить с толку. Или люди так пытаются внимание получить, поэтому ты им не давай этого. И я стал сдерживаться и воспринимать поведение таких людей как причуду или неизбежное зло. Это, наверное, и есть вариация подхода «дай дорогу дураку» в бизнесе. Ну, хочешь повыпендриваться – повыпендривайся. Меня это не задевает.

– Слушай, здесь хочется ещё одну важную тему затронуть, – сказала Галина, её голос приобрёл лёгкий, почти игривый оттенок. – Про то, как не обижаться. Есть такая идея, что меня не могут обидеть, это я могу обидеться. У меня она всегда вызывала скепсис, но мне интересно, что ты об этом думаешь. Улыбаешься?

– Давай я тебе приведу метафору, – с улыбкой Олег. – Мы недавно с ребёнком на солнышке заигрались, и я сильно обгорел. Можно сердиться на солнце, что оно обожгло мою кожу. А можно кремом намазаться или надеть майку. Если на нашу ситуацию про совещание посмотреть, то участник, который ругается или наезжает на совещании – неважно, преследует он личные цели, манипулирует или просто такой по характеру – это жгучее солнце. И от него надо подбирать защиту.

– Ох, с рациональной точки зрения твоя метафора может выглядеть подходящей, – осторожно начала Галина, – но если присмотреться глубже… в мире отношений никаких кремов от обид нет. «Толщина кожи» у всех разная, но дело не в том, чтобы отучать её быть чувствительной.

Она привела тонкий, жизненный пример.

– Давай на примере. Разговорились двое сослуживцев про премии. Один говорит: «Меня уже второй квартал лишают премии. Начальник ведёт себя сомнительно». А второй отвечает: «А меня премии не лишают, я работаю хорошо». И, будто играючи, переводит тему. Согласись, фраза, отпущенная в проброс, явно оскорбительна. Послание: «Ты работаешь плохо и получаешь по заслугам». Это удар. И как здесь не почувствовать обиду?

– Мне помогает рационализация, – признался Олег. – Я рассуждаю: могу обидеться, а могу допустить, что человек сознательно или бессознательно обесценивает что-то важное для меня. И дальше у меня появляется прагматичный набор фактов для решений: по карьерному продвижению этого товарища, посвящению его в какие-то дела, приглашению на встречи или исключения его из этих событий.

– Ну и смотри, ты затаил обиду! – мягко, но настойчиво возразила Галина. – То есть ты её не почувствовал, а обдумал. И это ключевой момент для утраты чувствительности к себе и прерывании живого контакта.

Она показала альтернативный путь.

– Если бы ты искренне признался себе в своих чувствах, то, ощутив этот укол, можно было сказать коллеге наедине: «Слушай, сейчас мне было обидно. Ты так прокомментировал мою ситуацию, как будто ты молодец, а я работаю плохо. Мне важны объяснения и, вероятно, извинения». И теперь с этим можно разобраться, завершить гештальт. Если же переводить чувства в рациональную плоскость, ты затаишь обиду на годы. Будешь вежлив, но живое умрёт.

Её голос стал тёплым и убедительным.

– Рационализация, как и другие защитные механизмы, очень помогает. У них две задачи: избавить от тяжёлых переживаний и сохранить самооценку. Они блестяще справляются, но какой ценой? Ценой утраты живого, искреннего контакта в пользу обрастания бронёй якобы неуязвимого человека.

Олег слушал, и в его глазах читалось понимание.

– Ты очень ценную вещь подсветила, – сказал он наконец. – И я в очередной раз убеждаюсь, что вовремя решил пойти изучать гештальт-подход. Может возникать обида, разочарование. И через них я закладываю утечки энергии, которые будут происходить помимо моей воли. А предложенная тобой обратная связь предотвращает возникновение таких «потребителей» сил и, вдобавок, даёт человеку шанс увидеть себя со стороны и наладить контакт, взаимодействие с окружающими. Как минимум со мной.

– Конечно, – кивнула Галина. – Основной инструмент простраивания живых отношений – это разговаривать и говорить честно о своих чувствах, подбирая подходящую форму. Мы часто полагаемся на мозг, думая, что он подскажет, как лучше себя повести в непростой ситуации. Но в итоге мы просто стремимся всё скрыть, сохранить достоинство в уязвимости и используем для этого защиты, убивающие отношения.

Глава 6. Прививка одиночеством

Так сложилось, что мы с братом никогда не проводили время без близких родственников. Мы чудесно чувствовали себя и дома, и в Ростове у тёти. Если мы плохо себя вели, родители нам в шутку «угрожали» отправкой в пионерлагерь, и это, похоже, действовало. Быть вне семьи нам казалось дискомфортно, тревожно и немножко страшно.

Природа наградила меня близорукостью, и с первого класса я дважды в год по десять дней проводил в стационаре. Ежедневные уколы, физиопроцедуры и капли в глаза – это было «норм». Самым тяжёлым испытанием был отрыв от семьи! Первые дни тоска и одиночество буквально доводили меня до отчаяния, и я уходил в туалет, нажимал смыв и под шум воды рыдал в голос. За три-четыре дня я приходил в равновесие и адаптировался. Друзья-товарищи по палате, вкусные полдники, книжки и рисование помогали дотянуть до посещения родителей и выписки. Вот интересно, опыт уже был, было ясно, что всё будет хорошо, но каждый раз отрыв становился моей внутренней катастрофой.

У меня было опасение, что при отсутствии прогресса мне могут продлить пребывание в больнице. Чтобы сократить риск, я выучил наизусть почти все строчки таблицы проверки зрения и на контроле демонстрировал улучшение. Меня выписывали, и лайфхак я сохранял до следующего раза. Избежать очередной госпитализации я не мог, так как на приёме часто показывали таблицу, где вместо букв были кружки с разрезами. К счастью, на выписке была знакомая таблица с буквами! Как же я заблуждался. Похоже, мои улучшения только вдохновляли докторов снова и снова прописывать мне профилактические курсы и «прививки» отделения от семьи. Как знать, возможно, именно благодаря этому опыту я довольно легко перенёс переезд в Москву, в общежитие, когда поступил в институт.

Я очень неуютно чувствую себя в напряжённой, тягостной атмосфере. Прямо хочется остановить происходящее или сбежать. В детстве я не любил тревожные, нагнетающие атмосферу мультики и кино. Старался их избегать. Никакого кайфа от сгущающейся жути я не испытывал! А если сценарий был захватывающий, и я досматривал до конца, родителей ждала тревожная ночь с моими походами по квартире и разговорами во сне.

В драматической ситуации (и в кино, и в реальности) у меня всегда на глазах выступали слёзы, и внутри всё сжималось. Также я легко мог заразиться радостью и озорством, но помнятся лучше соприкосновения, принёсшие дискомфорт. Похоже, я был (и во многом остаюсь) остро восприимчивым к эмоциям других. Я буквально испытывал схожее состояние.

Не раз такая способность помогала мне избежать неприятностей. Однажды я прямо физически почувствовал агрессивный настрой против меня части одноклассников, несколько раз шёпотом обсуждавших на переменах что-то в другом конце класса. После уроков, по дороге домой, ко мне подбежал самый мелкий и начал «наезжать». Я от него отделался, ускорил шаг, и тут остальные, нагоняя, по очереди пнули или ударили меня в спину. Было обидно, но в драку вступать не хотелось.

Не знаю почему, но будучи крупным и сильным, я избегал драк даже один на один. Как-то, примерно в пятом классе, я подрался с одноклассником, вроде вышел победителем, но меня буквально накрыли чувства, я сел за парту и разрыдался. Возможно, как-то повлияло то, что бабушка мне строго говорила: «Не бей других, это нехорошо!» А, может, я просто миролюбивый от рождения?

А повод побить меня «толпой» оказался прост – девочка. В седьмом классе я влюбился в новенькую одноклассницу. Долго держал чувства в тайне. Как-то зимой она заболела. Для смелости я захватил с собой лучшего друга, и мы её навестили. Я был счастлив! Спустя несколько дней мы с ней пересеклись, она доброжелательно завела разговор, а меня как подменили. Я дико смутился, пробурчал в ответ какую-то фигню и ускорил шаг. Дурень-дурнем!

Через некоторое время мы с тем же другом встретили её с подружкой, и целый вечер вчетвером ходили по посёлку, слушали музыку и болтали. Вот за это меня и побили одноклассники. Своим индивидуализмом я нарушил негласное правило!

Глушить чувства, а потом восстанавливаться с помощью алкоголя

Этот рассказ о раннем одиночестве и обострённой чувствительности стала на встрече поводом для глубокого разговора о природе переживаний. Олег, описав свои детские воспоминания, задал прямой вопрос:

– А это вообще нормально – одиночество так остро переживать? Может, благодаря этим «прививкам одиночества» я потом проще адаптировался к учёбе в другом городе или к командировкам?

– Интересный вопрос, – начала Галина. – Но давай разберёмся. Скажи, когда ты переживал разлуку, была ли сначала злость?

– Нет, – покачал головой Олег. – Это была данность, что мне надо находиться в больнице. Меня ж не плохие родители туда запихнули. Это делалось для моего блага. Я это умом и сердцем понимал. Злости вообще не было. Была именно тоска и острое чувство одиночества.

– А отчаяние ты чувствовал? Или всегда была вера, надежда?

– Отчаяние скорее было некими пиками, – вспоминал он. – Я в какие-то моменты чувствовал, что ничего не могу сделать, мне так одиноко! И тихий плач навзрыд мне помогал с этим справляться. Меня как-то отпускало. Затем я смирялся и появлялась возможность чем-то заместить, отвлечься. Я начинал что-то рисовать, с кем-то разговаривать, читать.

– Интересно. А сейчас ты используешь этот способ? Если тебе очень плохо, проплакаться как следует, чтобы отпустило?

Олег задумался, и его ответ прозвучал честно и немного грустно.

– Скорее, нет. Дело в том, что длительное время я, чтобы не входить в это состояние, прибегал к тому, что пил пиво или вино. И тем самым уходил в другое состояние. Обезболивал.

Он привёл пронзительный пример.

– Знаешь, я могу привести один яркий случай. У меня в феврале 2016 года умерла бабушка. И я, как узнал, рыдал навзрыд, как тогда в детстве… Даже сейчас, пока говорю, слёзы наворачиваются. Я проревелся, и меня отпустило.

– Почему ты до этого пользовался алкоголем вместо проверенного способа? – мягко спросила Галина.

– Главное, наверное, установка – мужчины не плачут, – вздохнул Олег. – И ещё… такой эмоциональной глубины, мощи рабочие вопросы или кризисы в семье у меня не достигали. Я прибегал к простому варианту с алкоголем, как бы останавливая тление, не давая огню разгореться. Это стало привычным способом «обнуляться»: в пятницу вечером немного выпить и расслабиться. Но со временем я просто стал понимать, что законсервированные эмоции приглушаются на время и накапливаются. И они найдут способ выйти наружу. Поэтому я заменил «анестезию» на гештальт-терапию.

– Я тебя слушаю и думаю о том, – сказала Галина, – что мне приходилось работать в серьёзных реабилитационных центрах для алко- и наркозависимых. И меня там больше всего впечатлило, что основной контингент – это очень успешные люди, которые делают бизнес, управляют, выступают на эстраде, спортсмены. Как ты думаешь, какая самая популярная причина развития зависимости была у них?

– Похоже, порой хотелось отключиться от реальности, которая сложная, некомфортная, – предположил Олег. – Получить удовольствие, которое заместило бы дискомфорт, дало расслабление от очень напряжённой жизни.

– Самое главное слово, которое ты сказал, – «напряжённой», – подчеркнула Галина. – В основе подавляющего большинства причин – это напряжение, с которым человек не умеет справляться. А напряжение возникает, когда человек сталкивается с большой ответственностью или замыкает внутри себя переживания, с которыми не хочет иметь дело. Вот что даёт алкоголь? Мы расслабляемся, становимся глупенькими, не очень-то ответственными. Можно наконец выдохнуть. Это одна часть.

Она перешла к корню проблемы.

– А другая часть – нас же с детства обычно ругают за то, что мы чувствуем, и стараются не утешить и помочь переработать переживания, а просто их отменить: «не расстраивайся, не грусти, не злись». Вот любое чувство берёшь, подставляешь частицу «не» – и вроде помог. Но наша психика устроена так, что на какие-то ситуации мы реагируем соответственно. Если нас обижают, мы обижаемся. Если пугают – пугаемся. Это нормальные реакции, сигнальная система. Но чаще всего мы с детства теряем доступ к этой системе, не владеем лексиконом, чтобы маркировать состояние.

Галина вспомнила слова с одной из своих учёб.

– На одной моей учёбе курс начался со слов: «Ну что ж, впереди целый год, в течение которого мы будем учить вас, взрослых и опытных людей, тому, что умеет любой двухлетний ребёнок – доверять своим чувствам и реакциям в теле». Простая фраза, а какой глубокий смысл! Если ребёнок разучится выражать эмоции и обращаться за помощью, то будет искать альтернативу. Например, обращаться со своим напряжением через алкоголь. Это быстро, недорого, просто. Он становится другом, опорой, палочкой-выручалочкой. И совсем незаметно, как он становится врагом.

– Классно! – оживился Олег. – Сейчас интересная вещь вспомнилась. Мы недавно в горах были, и младший сын впервые ощутил, как под ногами поползли вниз камни. Вот представь, мимо тебя на склоне в 45 градусов массово ползут камни разных размеров, поднимая пыль. Он испугался и начал плакать и орать. Всё уже остановилось, а он продолжал. Я ему тоже кричу: «Всё прошло, да, страшно, конечно, поплачь, покричи, это тебе поможет!» И он довольно быстро сам пришёл в равновесие. Я вспомнил, что встречал много ситуаций, в которых родитель начинает кричать на ребёнка: «Что ты орёшь, всё нормально, успокойся!» Потому что сам в напряжении и больно видеть и слышать, как твой ребёнок кричит.

– Да, – согласилась Галина. – И за что я люблю терапию и гештальт-подход, так это за то, что в терапевтическом пространстве человек может развернуть свою чувствительность в уважительной атмосфере. Постепенно учиться давать место и искать подходящую форму для выражения своих процессов, называть точно: «мне страшно, я разозлился», а не «мне некомфортно». Такой опыт может обернуться освобождением. Это как вернуть в себе того ребёнка, который может поплакать, поорать, выдохнуть и побежать дальше весело играть.

Её голос стал чуть печальнее.

– Но большинство людей, которые обращаются к психологу, приходят с первичным запросом: «Помогите мне избавиться от чувств». К алкоголю и наркотикам они обращаются с тем же запросом. Хочется анестезию, а не возвращения естественных способов саморегуляции. Вот только, если эту анестезию себе удаётся обеспечить, то ценой будет потеря вкуса к жизни. Поскольку наша эмоциональная сфера целостна, не получится одни чувства отключить, а другие оставить.

– А ещё, знаешь Олег, хочу вернуться к началу разговора. Ты меня спросил, нормально ли остро переживать. Я не случайно стала спрашивать про злость и отчаяние. Когда ребёнок чувствует себя покинутым или испуганным, он переживает горе. И у горя, как у любого глубокого процесса, есть свои стадии. Первая – часто злость. Потом тоска, грусть. А если опоры нет и боль невыносима, человек может провалиться в отчаяние. Это самая острая, пиковая точка. И вот здесь происходит важный поворот. Если ребёнок – или уже взрослый – не доходит до отчаяния, не ожесточается в нём, а проживает своё горе и выходит, то он сохраняет главное: способность привязываться, надеяться, доверять, полагаться на других. Ты тогда, в больнице, смог это сделать. И когда плакал по бабушке, – тоже. Всё таки, способность чувствовать и горевать – это очень важная опора, чтобы оставаться в живых отношениях с другими и не деревенеть.

Границы: между добренькостью и добротой

– Вот что я ещё заметила, – перевела разговор Галина. – Ты говоришь, что остаёшься остро восприимчивым к эмоциям других. А как ты с этим справляешься в корпоративной среде, когда, например, человека надо уволить? Как ты справляешься со своей чувствительностью?

– Я рационализирую ситуацию и ухожу от эмоций, – ответил Олег. – Например, есть правила и нормы морали. Если человек их нарушает неоднократно, я с ним расстаюсь, даже если в остальном он хорош. Я всё равно внутри сочувствую. И это может проявиться в том, что я постараюсь расстаться максимально мягко, человечно. Но всё остальное – рационализирую. Бизнес есть бизнес. И скорее у меня в этом случае чувствительность притупляется, и я могу перейти в холодный рассудок и видеть объект, а не человека.

– То есть ты неукоснительно следуешь правилам? – уточнила Галина. – А как ты поступаешь, если нужно уволить человека, а ты про него знаешь: дети, ипотека, жена в декрете? Ты всё равно будешь действовать по регламенту?

– Всё верно, – твёрдо сказал Олег. – Мне когда-то очень хороший пример дал один мудрый человек. Он сказал: когда ты как-то помогаешь человеку за счёт компании, снижаешь требования, терпишь что-то, но компания от этого несёт убытки, ты действуешь добренько, а не по-доброму. А вот когда ты берёшь на себя лично ответственность по смягчению ситуации – ему деньгами помогаешь, берёшь на поруки, рискуя личной репутацией, – это проявление заботы и доброты. Я этому следую. Если человек для меня близок и важен, то я растягиваю и подвергаю проверке на прочность наши личные отношения. А если этого нет, я спокойно принимаю решение с позиции руководителя, как представителя компании.

– Спасибо за этот опыт, – сказала Галина. – Мои клиенты-управленцы очень часто сталкиваются с подобным моральным конфликтом. Часто правила ими рассматриваются как динамический процесс, зависящий от того, у кого власть. И для управленца это большая нагрузка – каждый раз решать, будут ли последствия. «Сейчас поступить как положено или простить» – это дополнительная работа.

Она поддержала его позицию метафорой.

– Мне очень нравится твой пример, где точкой сверки является компания и её интересы. А можно держать границы через метафору дорожных камер. Если превысил скорость, будешь договариваться с камерой? Штрафа не избежать, человек это понимает и не тратит энергию на надежду, борьбу, – улыбнувшись, Галина добавила, – можно с кем-то обняться, поплакать, а потом спокойно оплатить и дальше ездить аккуратнее. Так и в отлаженной дисциплине – если нарушение совершено, можно посочувствовать, поддержать, но не путём пересмотра контракта на ходу.

– Да, – кивнул Олег. – Причём я ещё через себя чувствую, что как с ребёнком: когда спускаешь с рук нарушение важного правила, какой-то договорённости, то границы расширяются, стандарты становятся гибкими. И тогда другой сотрудник может проверить систему на прочность, потому что уже есть прецедент. Возникает тема двойных стандартов, гибких границ. Это втягивает руководителя в более сложные рамки, в которых уже нет чёткого выбора, а возникает зыбкое поле «а что если, а может быть»…

– Да, – согласилась Галина. – В психологии есть постулат о том, что у родителя две основных задачи: заботиться и держать дисциплину. Под дисциплиной подразумеваются в каких-то сферах жёсткие рамки, правила, на которые ребёнок может опереться. Людям спокойнее живётся, если они знают, что атаковать границы бессмысленно.

Сила уязвимости

– Слушай, и ещё хочу коснуться деликатной темы, – снова начала Галина. – Ты пишешь, что одноклассница завела разговор, а ты дико смутился, пробурчал что-то и ускорил шаг. Часто с тобой такое бывало?

– Ну, наверное, именно так было пару-тройку раз, – улыбнулся Олег. – А в большинстве случаев я себя заставлял заговорить, продолжить контакт, потому что понимал, что потом будут пустота и сожаление.

– А как ты справлялся со смущением? Технически.

– Пытался просто заговорить. Опять же, скорее, переходил в рациональное. Говорил себе: «А чего такого? Просто поговорить. Ну, пошлёт и пошлёт». Это сложно. Не всегда срабатывало. Кстати, если я с кем-то встречался длительно, общаться с другими интересными девушками было легко, потому что, кажется, я их не воспринимал как возможных близких партнёров.

– То есть, через обесценивание: «Не так уж ты мне и важна, я тебя не особо-то и рассматриваю»? – предположила Галина.

– Знаешь, больше скажу. У меня достаточно долго в принципе в отношении к людям обесценивание было рабочим инструментом. Я перестал замечать, что это как одна из доминант работает, наверное, уже после сорока. Пример – начальник, очень уважаемый человек, перед которым я чувствую робость. Я как-то параллельным образом обнаруживаю в нём какую-то слабую сторону, какой-то дефект, условно говоря. И как только это обнаружено, я обретаю уверенность и лёгкость общения.

– Да, это похоже на защитный механизм идеализации и обесценивания, – предположила Галина. – Сначала объект кажется идеальным, ты им очаровываешься. Но есть другой полюс – разочарование. Я ещё, когда читала, подумала: очень часто мы, воспитанные в том, что надо быть устойчивыми, пугаемся своего смущения и хотим его срочно куда-то деть. И в этом стремлении можно становиться циничными, равнодушными.

Она раскрыла парадоксальную ценность уязвимости.

– В итоге комплекс невротических переживаний, среди которых смущение, волнение, становятся недоступны, а в них на самом деле заключается очень большой ресурс для возбуждения и настоящей близости. В романтических отношениях, когда нет ни смущения, ни волнения, существенного уровня возбуждения тоже не будет. Стратегия занять какой-то полюс может стать ограничивающей. Можно уйти в социофобический полюс стыда, а можно перескочить в полюс бесстыдства с помощью обесценивания. И всё это ради одной цели – не встречаться со своей уязвимостью.

Галина поделилась личным опытом.

– Кстати, очень часто люди стремятся избавиться от волнения. А ведь оно пытается нам сообщить, что происходящее нам важно. У меня был случай, когда меня позвали в сибирский город выступить с лекцией. Я волновалась так, что за двое суток похудела на три килограмма, и они не вернулись потом. Но вместо того чтобы отменить переживания, я положилась на них и даже поделилась с аудиторией. Любопытно, передо мной выступал очень опытный спикер – блестяще, всё очень четко и профессонально. Люди слушали спокойно, залипали в телефонах. А потом вышла я, смущённая, и поделилась своим волнением. Я честно им сказала, что сильно волнуюсь, потому что, похоже, хочу им понравится. Знаешь, совсем другая энергия возникла в зале, они откликнулись на мои тонкие переживания. Получилась настоящая, живая встреча и подлинный контакт. Ни у кого в руках я не увидела телефонов, их глаза горели интересом и участием. А если бы я поборола смущение, получилась бы просто лекция.

– Знаешь, я давно наблюдаю за собой и коллегами во время отчётов перед собственником, – откликнулся Олег. – Когда мы говорим из позиции человека, а не подчинённого, ошибаясь, где-то оговариваясь, заводясь немножко и при этом находя возможность рассказать какую-то историю, анекдот, владелец бизнеса тоже становится более открытым и человечным. Это прямо заметно! Стоит переключиться в режим «хозяин и топ-менеджер», магия теряется и быстрее наступает усталость и даже какое-то опустошение.

– А как ты думаешь, – задала провокационный вопрос Галина, – собственник отреагирует, если ты скажешь: «Вы знаете, я сейчас волнуюсь, и похоже, я вас побаиваюсь, и хочу вам понравиться»?

– Я предполагаю, что он будет тронут, – не колеблясь ответил Олег. – Он может не продемонстрировать, но в контакте чувствуется, что он очень мудрый и ценящий человеческие взаимоотношения.

– Я думаю, это может относиться к любому человеку, – заключила Галина. – Вопрос в форме. Если это будет в виде манипуляций, например, сесть и расплакаться, чтобы другой сжалился и придумал как помочь, то такая мазозистическая стратегия может обернуться тем, что другой займёт садистический полюс и потеряет всё уважение, защищаясь от предложенной роли спасителя. А вот если чувствительность преподнесена в форме, адекватной контексту, и не нарушает ничьих границ, то почти любой человек с удовольствием откликнется на это живое предъявление. И именно оно может дать чувство расслабления и той самой уверенности в себе, к которой многие стремятся, потому что больше не нужно бояться разоблачения и деревенеть, скрывая свою робость. Напряжение уходит и можно получать обоюдное удовольствие от общения. Если человек всё же выбирает скрыть свои чувства, то ему придётся проделывать большую работу по удержанию фасада, за которым буря страстей. А его собеседник будет на уровне ощущений понимать, что что-то не так, и либо ему будет скучно (свою энергию приглушит), либо отнесется с подозрением, поскольку ему не понятен контекст, либо он может испытывать фоновое раздражение, которое часто сопровождает неискренний контакт. Другое дело, когда начинаешь общение честно: «Я с вами чувствую некоторую робость и смущение, но интереса точно больше. Думаю, что мне нужно некоторое время, чтобы разговориться, и станет полегче». Такая обезоруживающая искренность может здорово к себе расположить, и станет не нужно прилагать усилия к тому, чтобы что-то скрывать.

Глава 7. Сила желания. Когда мечта становится вектором

За все пятьдесят лет у меня было три случая, которые я отчётливо помню, когда реально сбылось определённое желание. Во всех этих ситуациях было нечто общее – желания были мощно эмоционально заряжены. То есть я очень-очень, нет, даже страстно желал воплощения мыслей в жизнь.

В младших классах я был «упитанным колобком», и меня, конечно же, периодически дразнили. Но самым неприятным было издевательство некоторых старшеклассников. Один тип, встретив меня в коридоре или на лестнице, обязательно больно толкал, ударял или замахивался с садистской ухмылкой. Это происходило нечасто, но на протяжении года или двух. И в эти моменты я ненавидел его и школу и очень хотел вообще оказаться вне нашего посёлка, где-нибудь подальше!

Конфликт с одноклассниками, травля со стороны старшеклассников и «воспитательная работа» банды старшего брата одной нашей знакомой – всё это складывалось в моей голове в одно острое желание сбежать. Я мечтал оказаться там, где меня никто не станет обижать и унижать. Именно несправедливость и постоянные обиды заставляли чувствовать себя беспомощным и одиноким. Мы с другом всего лишь высказали своё мнение, а получили жестокий урок физической расправы. Такие моменты укрепили моё стремление покинуть родной посёлок навсегда.

После окончания школы я поступил в институт и уехал в Москву. Тоска от разрыва с семьёй была с лихвой перекрыта радостью оставления места, где я испытал много огорчений из-за окружения. Конечно, новые испытания тоже не заставили себя долго ждать, но это был уже другой, во всех смыслах, опыт. Кстати, всё это время, где бы ни жил, я с теплотой и лёгкой ностальгией приезжаю в гости на малую родину.

Эмоция как катализатор

Эта история о побеге от травли стала на встрече отправной точкой для разговора о более глубоких закономерностях. Олег, описав своё детское страстное желание уехать, перешёл к волнующей его теории.

– Мне кажется, что самое время поговорить про Поле, про то, что ты знаешь об этом как гештальт-терапевт, – предложил он. – Я уже не от одного человека слышу, что полевой эффект пытаются совершенно серьёзно связать с квантовой теорией, возникает тема ноосферы Вернадского… Мне это интересно. Может быть, ты привела бы свои примеры, чтобы мои три истории стали менее мистическими.

– Я теорию Поля Курта Левина понимаю не с мистической точки зрения, а с более приземлённой, – начала Галина, мягко направляя разговор в практическое русло.

Она привела простой и понятный пример.

– Давай на примере. Человек, у которого есть мечта и энергия в этом направлении, может быть чувствительным, внимательным к возможностям, которые сопоставимы с этой энергией. То есть он в своём «поле» это может замечать, считывать. Он будет осознанно или неосознанно выискивать «знаки» и даже следовать за ними. И тут нет мистики. Одно и то же объявление о наборе в ВУЗ могут прочитать два человека. Тот, кто не хочет учиться, пробежит глазами и забудет. А для того, кому важно получить доступ к социальному лифту, это объявление будет обладать притягательностью, и он скорее всего ухватится, объясняя себе, что это «знак», и начнёт готовиться. Для него «поле» сработало, потому что у него были внутренние ориентиры. А для другого это будет фоновым шумом.

Энергия группы

– Действительно, не так мистически звучит, – согласился Олег. – А ещё я знаю, что полевой эффект играет роль в группах и компаниях. Можешь про это рассказать?

– Здесь больше про совокупность тех энергий, которые несут в себе участники группы, – продолжила Галина. – Каждый создаёт атмосферу. Это особенно заметно, когда в коллективе отсутствует какой-то участник или присутствует новый. Меняется ощущение у всех. А если смотреть в более тонкие слои, то может быть так: все в сборе, внешне всё в порядке, но что-то висит в воздухе. Это может быть какая-то тайна или личный контекст, о котором большинство не знает. Например, коллеги закрутили роман и скрывают, кто-то ищет другую работу, у кого-то кризис в семье… Невидимые материи меняют общее поле, к которому чувствительны все.

Она подчеркнула важность открытости.

– Всё меняется, если причина фонового эффекта становится ясна. Если ты разговариваешь с хмурым человеком и справляешься с ощущением, что ты ему не нравишься, а потом он признаётся, что у него болит живот, то всё поле вашего пространства преображается. Только что у тебя было тягостное чувство отвержения, и вот оно меняется на облегчение и сочувствие. Поэтому очень важно говорить не только по делу, но и предъявляться своим состоянием.

– И вот этим всем создаётся некая питательная среда, где многое возможно, – подытожил Олег.

– Да, – кивнула Галина. – Когда вместо хаоса неоформленных процессов возникает ясность, она даёт безопасность и энергию выстраивать живой контакт.

Как мы притягиваем что-то в свою жизнь

– А ещё есть тема, что подобное притягивается подобным, – продолжил Олег, – и она проходит канвой и у философов, и в религиях. «Готов человек, готов ему учитель». Мы притягиваем в жизнь то, к чему больше настраиваемся. «Хочешь спасти других – спасись сам…» Много таких примеров, которые говорят о том, что надо самому сначала подготовиться, ответить себе на вопрос «А что я хочу?», сонастроиться с внутренним состоянием, и тогда желание начинает воплощаться. А, в общем-то, в этой ситуации, если понятно, какие для этого нужны обстоятельства, отвечать на вопрос: «А как это физически происходит?» – в общем-то, и неважно.

– Да, – согласилась Галина. – На самом деле у меня даже такой случай был с клиенткой. Мы долго исследовали, какая у неё потребность. В итоге пришли к тому, что она готова получить повышение, стать главным бухгалтером. Она это проговорила, у неё энергия пошла, звёздочка зажглась. Она придала форму своей чистой потребности. Каково же было моё удивление, когда она приходит ко мне на следующую сессию и говорит: я просыпаюсь в выходной от звонка, мне звонит руководитель и говорит: «Слушай, у нас такая ситуация… нам срочно надо было поставить кого-то своего на место главного бухгалтера. Не было времени с тобой связываться, в общем, ты уже оформлена…» Вот, так «случайно» вышло. Фантастика!

Её голос стал серьёзнее, когда она заговорила об обратной стороне.

– Таких случаев много. Но это работает и в обратном направлении. Когда человек не осознаёт свою деструктивную потребность, например, не закрыл гештальты с родителями, он может неосознанно искать руководителей, которые будут чем-то их напоминать. Он может ходить по собеседованиям, и больше всего ему понравится компания с токсичным руководителем, с которым он будет страдать, чувствовать себя непонятым. Повторять сценарий семейной системы, от которого очень хотел бы избавиться. И это тоже будет откликом Поля. А с другой – он же сам себе это всё организовал, просто неосознанно.

Почему мне это снова достаётся?

– Знаешь, ты меня сейчас натолкнула на интересную мысль, – задумчиво сказал Олег. – Мне как раз с персоналиями, с руководителями очень везёт. Я как-то не задумывался, но мне всегда встречались развивающие. Я отношу это в категории «готов человек, готов ему учитель» или «подобное притягивает подобное». Но вот что интересно: если посмотреть мою карьеру, то раз за разом я попадаю в компании, которые надо вытаскивать из неэффективного состояния, помогать развивать. С одной стороны, это интересно – «отмывать, прокачивать». Но с другой стороны, душа просит другого развития, хочется куда-то «в космос рваться» и инновациями заниматься, а достаётся раз за разом расчистка «Авгиевых конюшен». И, наверное, в этом есть закономерность, что пока я не переключусь, мне и будет доставаться нечто подобное прежним контекстам.

– Да, и смотри, – подхватила Галина, – получается, что в качестве руководителей ты ищешь людей, которые будут тебя развивать, на которых можно опираться. У тебя родители были именно такими. А вот феномен «Авгиевых конюшен» любопытный. И ты интересно сформулировал: «Хочется в космос рваться, инновациями заниматься, а достаётся расчистка конюшен». Я на это обратила внимание, потому что твой путь как раз начинался с космоса. Ты ведь учился именно в этом направлении, но потом зачем-то выбрал бизнес, – произнеся эти слова она улыбнулась. – Вот от этой развилки я бы отталкивалась, если бы у нас был иной формат, и мы бы исследовали этот феномен твоей практики в широком разрезе. Но, зная о том, как искусно бессознательное укрывает от нас суть наших проблем, я даже не буду сейчас пытаться расспрашивать. Если хочешь это изменить, понадобится время и аккуратное исследование.

– Это придётся, я думаю, исследовать, – с лёгкой улыбкой признался Олег. – Это будет хорошим поводом для личной терапии. Я вскоре пойду на обучение первой ступени гештальт-подхода. Меня на собеседовании спросили: «А ты уже в личной терапии?» Я говорю: «Немножко походил, вопросы порешал, и всё». «А ты понимаешь, что это точно потребуется?» Тут анекдот вспомнился про инструктаж для туристов в заповеднике, как спасаться от медведя. Инструктор говорит: «Если вам встретился медведь, лезьте на дерево, а если медведь полезет за вами, вы ему тогда замазываете глаза дерьмом». И вопрос из аудитории: «Простите, а где дерьмо брать?» Инструктор отвечает: «Не переживайте, оно у вас точно будет!» Когда я в группу приду, потребность на «личку» появится, а у меня вот уже и тема вырисовывается.

Олег сделал паузу, подводя итог важному инсайту.

– Получается, незаметно мы с тобой очень хороший вывод из детства сделали. Помимо того, что всякие интересные наблюдения спроецировали на будущее, ещё сделали вывод, что полезно посмотреть на своё детство и на взаимоотношения с родителями, потому что это с большой долей вероятности определит, каких руководителей я буду выбирать и каких людей буду к себе притягивать.

– Одновременно с этим, – добавила Галина, – в зависимости от того, какие у тебя были отношения с братьями и сёстрами, ты будешь для себя выбирать коллектив. В зависимости от того, какая семья была в целом, ты будешь выбирать компанию или нишу. У меня есть клиенты, которые в одной большой организации работают в разных подразделениях, и у одного человека одно поле, а у другого – совсем другое. Поэтому каждый человек правда себе воссоздаёт модель, которая для него привычна, не проработана и несёт в себе сценарную составляющую, нереализованную потребность, незавершённый гештальт.

Глава 8. Школа как тренажёр

Учёба в школе мне давалась легко. Например, на математике я часто успевал сделать и классную, и домашнюю работу, и порешать дополнительные примеры. В десятом классе я поступил в Заочную физико-техническую школу МФТИ, а также на подготовительный курс в Московский институт электронной техники. Надо было изучать методички и решать кучу задач по физике и математике. К физтеховским задачкам иногда приходилось подключать не только папу, но и классного руководителя и даже директора школы (они обе преподавали физику). И всё равно часть задач оставалась решённой лишь частично. Я уже тогда отметил особенность проверки заданий и отношения к работам в МФТИ. Если в «подготовишке» МИЭТа мне нещадно снижали баллы за неаккуратное оформление работ, то в МФТИ вообще не обращали внимание на красоту оформления и ставили часть баллов за верный ход рассуждений, даже если я ошибся в расчётах и получил неверный ответ. Это, кстати, и определило мой выбор ВУЗа!

В одиннадцатом классе я, за компанию с одноклассниками, пошёл ещё и на подкурсы в Нижегородский институт инженеров водного транспорта. Сейчас удивляюсь, как на всё это хватало времени и сил. Я и погулять успевал, и в гости к девушке, и в секцию У-Шу сходить (и даже вёл занятия для малышей, чем зарабатывал первые деньги). Без интенсивной учебной нагрузки в дополнение к школе я бы, наверное, вылетел с первого курса или сошёл с ума в родном МФТИ. А так, пусть и с мучениями, но осилил резкий переход от школьного «расслабона» к очень сложной и интенсивной программе института.

Немного забегая вперёд, скажу, что основная польза института была как раз в «прокачке» способности много работать с большими массивами информации, анализировать, структурировать и делать выводы. Это, я уверен, напрямую сказалось на моей последующей карьере.

Моему предвузовскому развитию очень помогло не только разнообразие доступных технических журналов, но и наличие дома компьютера. Мне родители купили штуковину «Сура-ПК8000», и я с её помощью изучал азы программирования. В моей сегодняшней семье мы придерживаемся подобной практики – всё, к чему у детей есть живой интерес, по возможности, стараемся им обеспечить. Но при этом смартфон у каждого ребёнка появлялся с двенадцати лет и с ограничениями использования.

Что мы на самом деле передаём детям?

Этот рассказ об учебной закалке стал на встрече переходом от личных историй к обобщениям. Олег, обобщив свой опыт, задал Галине прямой вопрос о закономерностях.

– На моём примере мы с тобой обсудили, как связаны свобода, поддержка и определённые рамки в детстве с последующей взрослой жизнью. А было бы интересно узнать ещё какие-то явные закономерности, которые десятилетиями практики и исследований подтверждены. Что показывают эти исследования: если будете вот так поступать с детьми или сами себя будете так вести, скорее всего, вы вырастите вот такого человека, а если будете иначе – будет другой репертуар возможностей.

– А мне кажется, – начала Галина, – что твой рассказ просто изумительно иллюстрирует то, что ведущие паттерны вырабатываются в детстве. Ребёнок либо принимает ту модель, которую родители ему показывают как пример собственного поведения, либо ту, как они с ним обращаются: что позволительно, что не позволительно.

Она привела контрастный, тревожный пример из своей практики.

– Многие родители очень обеспокоены благополучием собственного ребёнка. Недавно я консультировала подростка, которого родители очень мощно давят на тему того, что из него что-то обязательно должно получиться толковое. И они целыми днями ему что-то советуют, за каждую ошибку его критикуют. Если он что-то не доделал – это катастрофа. Например, отца человек видит раз в неделю, и каждую встречу отцу передаются только промахи этого парня. Соответственно, какая у него будет картина себя и как ему свою идентичность и опору выстраивать?

Голос Галины стал мягче.

– В этом случае у человека вырабатываются нарциссические защиты. То есть он всё время будет вкладываться в фасад, будет бояться совершить ошибку, ему может быть страшно брать на себя ответственность. Причём он наверняка будет пытаться, и даже, может быть, что-то из этого будет получаться. Но вот тот фундамент, который ему заложили… ему будет очень трудно. Как ему опираться на себя?

Когда забота калечит

– По сути, почти каждый случай уникален, – продолжила она. – И тот опыт, который ребёнок получает в детстве, пример родителей и отношение к себе – он будет к этому как-то приспосабливаться. Если всё экологично и благополучно (хотя, так не бывает), то будет делать своё дело в своё удовольствие. Но иногда родители, даже очень любящие, очень старательные и заботливые, могут так настараться, что в итоге это приведёт к тому, что ребёнку придётся справляться с фоновой угрозой потери их уважения.

Немного подумав, она обозначила некоторые возможные сценарии развития, возникающие как ответ на токсичное давление.

– Это могут быть нарциссические защиты, где очень много стыда и необходимости его преодолевать, всё время стараясь каким-то грандиозным фасадом скомпенсировать ощущение внутренней ущербности. Это могут быть психопатические защиты, где человек отключает стыд и вину, где ему вообще на всех становится наплевать, вытесняет эмпатию, и он просто идёт к своим целям, несмотря ни на что, вопреки всему. Или это могут быть обсессивно-компульсивные защиты, где человек просто всё время старается очень много делать и очень много думать. И ему кажется, что он так может поддержать свою самооценку.

Галина сделала небольшую, но важную паузу, прежде чем произнести ключевой вывод.

– Только это утопия. Ведь в этом случае вложения происходят в обхождение со следствиями, а не причинами.

ЧАСТЬ 2. ИНСТИТУТ

Глава 9. Закалка разума

Мифы и реальность «физтеха»

– Знаешь, такое ощущение, что мы с тобой как будто про это говорили, но не в этом контексте, – продолжила Галина, возвращаясь к теме высшего образования. – Так вышло, что у меня были в терапии в разное время несколько студентов одного из сильнейших технических университетов, у которых… развились психические аномалии на фоне учебы. То, что они мне рассказывали, впечатляет до ужаса. Как я поняла, там нагрузка такая, что остаться в здравом уме довольно сложно. Я помню их истории про сокурсников, шагающих в ночнушке босиком по коридорам, суициды парней, прыгающих из окон, факты изменений в психическом статусе… Страшные истории, если честно. Какая-то безумная атмосфера. Скажи, ты с этим сталкивался в своём ВУЗе?

Олег задумался, вспоминая свою альма-матер.

– Во-первых, жизнь на Физтехе, наверное, как во многих ВУЗах, овеяна большим количеством легенд, – начал он. – И, действительно, там были странноватые обычаи. Например, в ночь на первое апреля в Долгопрудненской милиции всегда объявлялся режим усиленного контроля за порядком, потому что студенты то памятник на километр перетащат, то машину чью-нибудь на крыльцо учебного корпуса поставят, то на деревьях развешивают соломой набитые чучела… Вот такая веселуха была распространена.

Его тон стал более серьёзным.

– В бытность моего обучения, действительно, были ребята со стороны выглядящие странноватыми. Они были как будто не от мира сего и глубоко погружены в себя. Но большинство студентов были самыми обычными, разносторонне развитыми и общительными ребятами. Я учился на факультете аэрофизики и космических исследований, и некоторые воспринимали наш факультет как место для троечников в сравнении с общей физикой или прикладной математикой. Что интересно, довольно много будущих крупных российских бизнесменов заканчивали наш факультет.

– Не удивительно, – усмехнулась Галина, – больше всех зарабатывают троечники, это известный факт.

Олег высказал предположение о современных реалиях.

– Могу предположить, что сегодня в сильнейших технических университетах усиливается подход: «Хочешь в бизнес? Иди в профильный ВУЗ. А тут мы с тебя спрашиваем как с будущего учёного, инженера, исследователя, и только сильнейшие удержатся и затем станут в авангард науки и технического прогресса». Полагаю, что и сейчас в топовых ВУЗах нагрузка очень высокая и немногим удаётся строго следовать учебному плану. Большинство же стремится совместить учёбу с работой, чтобы к выпуску иметь практический трудовой опыт. И в этом случае ребятам приходится кооперироваться, действовать «наскоками», чтобы освоить на допустимом уровне множество предметов.

– Ты хорошо сказал, что те, кто искренне пытались учиться, тем приходилось плохо, – откликнулась Галина. – Вот, похоже, ко мне попадали ребята, которые искренне пытались учиться и рассказывали мне истории про тех, кто пытался делать то же самое. Спасибо, что делишься, потому что у меня есть некоторое предубеждение на тему физвузов. И ты интересным лайфхаком поделился на тему того, что не стоит в таком месте рассчитывать только на себя. Если сразу создавать команду, разделять ответственность, то учиться легче. Думаю, ко мне действительно попадали те, кто поддержкой пренебрегали или не умеют её брать.

Побочный эффект гипернагрузки

– Отмечу ещё важное наблюдение, как трудная учёба формирует успешных бизнесменов, – продолжил Олег. – Огромная нагрузка, требующая внимания и переработки массивов информации, может быть выдержана только если находишь системные подходы. Коллективный труд – это один из способов. Умение вычленять главное, за короткое время перерабатывать большой объем информации, понимать смыслы и ими делиться с экзаменующим преподавателем.

Его голос стал задумчивым, когда он перешёл к тревожному побочному эффекту.

– Но вот что, Галя, я хочу попросить тебя прокомментировать. Побочный эффект гипернагрузки и «выживания» как на учёбе, так и в бизнесе – это дефицит времени и энергии на что-то человеческое, на осознанность, на эмоции. И личность формируется однобокая. Она прекрасна в момент роста бизнеса, развития, предпринимательства с точки зрения коротких рывков, подвигов. Но когда вдолгую надо взаимодействовать с людьми, в какие-то тонкие, глубокие материи заходить, начинается пробуксовка.

– Да, это напоминает воспитание ребёнка, – сразу провела параллель Галина, – когда родители излишне усердно вкладываются в развитие каких-то областей, например, требуют от шестилетки всегда быть дома в девять, несмотря на то, что у него нет часов и лобные доли недооформлены. И если он опаздывает, то получает жёсткое наказание. Тогда ребёнку приходится все силы вкладывать в свою саморегуляцию и контроль. Таким образом, страдает творчество, спонтанность, расслабленность, игровой компонент. Если грубо сказать, левое полушарие тогда формируется сильнее, а правое остаётся недоразвитым. То есть лобные доли, которые должны получать нагрузку равномерно, из-за того, что какие-то области излишне поддержаны, берут на себя больше.

Она перенесла эту логику на студенческий опыт.

– А потом дальше в ВУЗе мы можем видеть, что студент учится отлично, но при этом он замкнут, не тратит время на тусовки, ему сложно выстраивать межличностные контакты, понимать себя и других. Это потому что он все силы бросил только в труд, а лимбическая система оказалась недостаточно развита. Похоже, ты как раз сейчас об этом говоришь.

– Да, да, – согласился Олег. – И твои наблюдения и выводы из общения с этими студентами как раз подтверждают сказанное?

– Конечно, – кивнула Галина. – Там всё время вот непомерная нагрузка, которая не учитывает объёмность задач формирующегося человека. Она приводит к тому, что некоторые психические функции могут сбоить, и очень сильно. И от этого могут страдать разные сферы жизни. То есть, когда культивируется только одна сфера и родители хотят, чтобы всё внимание и усилия были направлены на неё, тогда другие сферы будут, конечно же, страдать. И потом родители спохватываются, направляют своего подросшего ребёнка к психологу.

Она с теплотой добавила:

– Здорово, что ты поделился своими лайфхаками, которые действительно могут помочь распределять усилия, а не просто зубрить, полагаясь только на себя, в ущерб остальным сферам.

Гаджеты. Ограничения как осознанный выбор

– А можешь про ограничения использования смартфона рассказать? – перевела разговор Галина. – Как ты их понимаешь и как в твоей семье это организовано?

– Да, это интересная тема, – охотно откликнулся Олег. – Мы с супругой когда-то где-то прочитали, что дети крутых айтишников, вроде Джеффа Безоса или Стива Джобса, не имели доступ к смартфону до двенадцати-тринадцати лет. То есть, телефон-то у них был, но кнопочный. И сейчас в Сети есть довольно много выступлений психологов и психиатров о негативном воздействии гаджетов на развитие детей. Поэтому мы для всех детей ввели единые правила: до двенадцати лет – ничего, до шестнадцати – с ограничениями по времени и приложениям. И у нас эти границы без скандалов работают.

Олег привёл данные, подкрепляющие их решение.

– Кстати, недавно вышло большое исследование на стотысячной выборке, какие отрицательные последствия наступают, когда детям дают смартфон с раннего детства и до тринадцати лет. Вот некоторые: потеря способности концентрировать внимание, блокировка эмоционального развития, способности рассуждать… Я ещё вот что заметил: дети, у которых ограничен доступ к гаджетам, реже скучают и могут сами занять себя чем-то, когда у них появляется пустота, свобода в графике.

– А я думаю, что как раз напротив, без гаджетов они чаще скучают и это важное состояние, в процессе которого может подсобраться энергия для поиска своего интереса. Если ребёнок всегда имеет доступ к лёгким и занимательным развлечениям, у него не остаётся места для задействования собственной поисковой активности. А планшеты и компьютеры у вас также под запретом? – уточнила Галина.

– Именно так. Но без фанатизма, – пояснил Олег. – У нас есть семейный планшет, в котором, например, младший сын занимается почти ежедневно по программе, развивающей концентрацию внимания, память, гибкость мышления. Но это пятнадцать-двадцать минут.

– А как они мультики смотрят?

– Мультики смотрят через телевизор или планшет и в определённое время. Старшие дети ни мультики, ни фильмы не смотрят, а предпочитают электронные или аудиокниги и другие развлечения. Младший сын любит мультфильмы, но ему их надо заработать – почитать, сделать уроки. Он понимает, что мультики для него это привилегия, а не просто свобода, вот пошёл, включил и начал смотреть.

– Ого! – искренне удивилась Галина. – Ты знаешь, такая редкость сейчас среди родителей вот такую устойчивость проявлять. Интересно, как вы это организовываете, когда у одних детей подросших уже есть доступ, а у других ещё нет?

– Есть общее правило, – просто ответил Олег. – Тебе двенадцать лет исполнилось, у тебя появляется смартфон, а если до этого хочется быть на связи, можем часы умные купить.

– А если брат-сестра играют в телефоне или смотрят то, что им нравится?

– Игры у всех заблокированы, – улыбнулся Олег. – Нам вроде удалось объяснить детям, что, конечно, классно, можно играть в игры, но это ресурс психики и интеллекта направляет в ненужное русло. Если ты хочешь поступить в крутой ВУЗ или как-то развиваться, есть множество альтернатив: онлайн-курсы, интенсивы, программы, где не только интересно, но при этом формируется фундамент будущего успеха и широких возможностей выбора.

– Удивительный опыт, – призналась Галина.

– И знаешь, поскольку мы живём в частном доме, дружеских отношений у детей с соседскими как-то не сложилось, – добавил Олег. – И отсутствуют ситуации, в которых дети бы часто сталкивались с неудобством, что у их товарищей по компашке, с которыми гуляют, гаджет есть, а у наших – нет.

– Получается, жена берёт на себя весь «удар»? – предположила Галина. – Я сама мама, и понимаю, какая это нагрузка – скучающий ребёнок, который хочет мультиков, игр, и донимает этим родителей.

– У нас был довольно короткий период, когда супруге пришлось нелегко, – согласился Олег. – Мы, переехав в Петербург, один год со старшими детьми протестировали домашнее обучение. Очень трудно совмещать роли любящей мамы и требовательной учительницы… Затем парни пошли в очную школу и почти до шести вечера были загружены учёбой и кружками. А вечером какие-то мелкие домашние дела, ужин, семейное общение. У младших детей тоже день насыщен учёбой, домашними заданиями и личными увлечениями. Получается, что пауз, в которых дети страдают от скуки и возникает потребность их чем-то занять, мы в жизни не наблюдаем.

Заполненная реальность

– Твоя жена всё это время работает? – поинтересовалась Галина.

– Нет, она с первого ребёнка домохозяйкой работает, – ответил Олег. – Я считаю, это по-своему интересная, но не менее тяжелая роль, чем директор предприятия.

– О, да! – горячо согласилась Галина. – Домохозяйка – это супертяжёлая работа, причём она не особо видна. И при этом столько сил требует, и, конечно, это в некотором смысле геройство. Столько людей вырастить, ещё и без гаджетов! Мне тоже кажется, это актуальная тема, потому что сейчас тенденции такие, что мало кто из родителей хочет или может себе позволить ставить такие ограничения и обеспечивать детям естественное созревание. Потому что действительно, реальной жизни довольно сложно конкурировать с гаджетами. Реальная жизнь требует произвольного внимания, где нужно сосредотачиваться самому и искать себе занятия, включать мозги, чтобы придумать какую-то игру или чем-то увлечься. А гаджет рассчитан на непроизвольное внимание. Там то и дело какие-то стимулы, которые сами вовлекают, и можно просто сидеть и никак не участвовать в том, чтобы самому быть включённым. Хотя некоторые игры подразумевают сосредоточение и преодоление трудностей.

– Ты знаешь, всё-таки мы, наверное, как-то противостояли возникновению вакуума и поводов начать просить или испытывать потребность в гаджетах, – пояснил Олег. – У нас у всех детей была возможность что-то попробовать. Троих с раннего детства увлекали пазлы и конструкторы «Лего» самых разных видов – от домиков до сложной техники. У всех был широкий выбор ярких книжек с увлекательными картинками. Как раз благодаря тому, что супруга дома находится, у неё было время, чтобы с детьми рассматривать, читать, проживать эти книжки. Ну и, конечно, у нас в избытке всякие творческие штуки: краски, фломастеры, пластилин, бисер и прочее. Затем старших увлекло онлайн-обучение программированию: сначала Scratch. Он очень прикольный, подходит деткам с семи лет. Потом стали изучать Python и C++. Старший ходил ещё в кружок 3D-моделирования. И в школе у детей было много интересных кружков, которые они осознанно выбирали. Ходили попробовать, выбирали что по душе. Так места пустоте и не оставалось.

– Слушай, как здорово, – восхитилась Галина. – Особенно мне понравилось, что дети сами выбирали для себя кружки, имея возможность походить и попробовать. Так мало родители делают на самом деле, потому что часто за детей решают.

– «Ты будешь балериной!» – с иронией произнёс Олег.

– «А ты будешь певцом в хоре!» – подхватила Галина. – Да, так и есть. Конечно, потом эти люди годами на психотерапии разбираются со следствиями этого насилия, организованного из точки любви и заботы.

– Я бы здесь расширил аналогию пагубных действий и на последствия выбора ВУЗа родителями за ребёнка, и на требование во что бы то ни стало быть отличником, – развил мысль Олег. – Остановлюсь на втором. Сейчас во многих ВУЗах программы устарели и часть предметов никак не сказывается на качестве будущего специалиста. Зато работодатели внимательно смотрят на практический опыт выпускников. Совмещать же глубокое погружение во все учебные дисциплины с профессиональным развитием через реальные проекты в компаниях практически невозможно.

Чему на самом деле учит высшая школа

– Я вообще, закончив институт, пришла к выводу о том, что самое большое, чему меня научил институт, это способность мыслить, – поделилась своим опытом Галина. – Мыслить, искать решения какие-то, подчас нестандартные, выкручиваться где-то, проявлять гибкость, разбираться в литературе довольно сложной, осваивать язык. Другой, не тот, на котором я до этого всегда разговаривала, а более профессиональный, углублённый. Я помню, что я весь первый и второй курс ходила под мышкой со словарём. На сегодняшний момент я даже не могу представить себе, какое там слово мне могло вообще быть непонятным. А на первом-втором курсе мне были непонятны почти все слова. И вот такое расширение, это очень важно. И это точно не про зубрёжку, а про какое-то понимание, способность сформулировать свои мысли, внятно их излагать. Это то, чему институт точно учит.

– Галя, напомни, пожалуйста, у тебя было психологическое или медицинское, психиатрическое образование? – уточнил Олег.

– Психологическое, – ответила Галина. – Я до этого, где только не училась. До девятнадцати лет я во многом себя пробовала. А потом пошла в институт, на первую попавшуюся дисциплину. Это был платный ВУЗ, и на психолога было учиться дешевле всего. А это было важно, потому что я сама себе учёбу оплачивала. И внезапно я так втянулась, что, будучи довольно жёстко травмированной школой, считая себя непригодной к обучению, я довольно быстро оказалась одной из самых способных студенток на курсе.

Её голос стал тёплым, когда она вспоминала о студенчестве.

– Я тогда ещё заметила, удивительно, какое большое значение имеет атмосфера заведения, отношение педагогов и отсутствие давления, чужой воли. Когда человек двигается из точки собственного выбора и интереса, энергия циркулирует проще. А вот если среда, где человек пытается получать знания, неблагоприятная в широком смысле этого слова, и не понятно, как к ней приноровиться, то может случиться «комбо» из феноменов, которые могут привести к ощущению своей ущербности, неспособности, даже кретинизму в тех или иных областях. Уж не говоря о сопротивлениях в тех или иных формах.

– Кстати, ко мне бывало, обращались студенты, которые сталкиваются с какими-то состояниями, мешающими учиться, – заметила она. – За всем этим непременно открывается история, что учиться пошли туда, куда велели родители и всё из этого вытекающее…

– В бизнесе мы можем встречать такие же феномены, – Галина задумалась, и подсобрала впечатления из корпоративной практики. – Когда человек работает не потому что ему важна компания, он разделяет её ценности и смыслы, включён душой и сердцем, а потому что надо делать карьеру, надо зарабатывать суммы, не меньше, чем у людей своего круга и так далее. В этом смысле, те собственники, которые проводят в своих компаниях стратегические сессии, имеют больше шансов продиагностировать атмосферу, которая в первую очередь состоит из личного отношения каждого её участника.

– Я бы здесь уточнил, – улыбнулся Олег. – Сессии в гештальт-подходе, где один из ведущих имеет продолжительную терапевтическую практику и глубокий опыт применения различных направлений психологии. И сессии могут быть разнообразными: по выстраиванию или корректировке стратегий, системный обзор предыдущего опыта (ретроспективы), совместное решение актуальных бизнес-кейсов, синхронизация планов и взаимодействия смежных подразделений и другие. Главное, чтобы в сессиях было как можно больше взаимодействия, где участники смогут проявиться.

Глава 10. Общежитие как школа жизни

Я уже упоминал, что в детстве тяжело переносил «отрыв» от семьи. Три недели в период вступительных экзаменов и последующий переезд из дома родителей в общежитие в Долгопрудном оказались совсем другими! Я ощутил свободу и с интересом переключился на освоение нового для себя мира. Замечу, дома у нас с родителями была договорённость, что я до 21:00 всегда возвращаюсь домой. Почти всегда это стесняло, особенно если надо было оторваться от дружеской вечерней посиделки с песнями под гитару.

Я достаточно легко сошёлся с новыми товарищами. В комнате нас поселили четверых. Кроме меня были Стас из Курска, Олег из Усть-Каменогорска и Юра из Черкасс. Все мы имели некоторый опыт обустройства быта. Шкафом и досками разделили комнату на импровизированные жилую зону и кухню, навешали самодельных полок – и жизнь заиграла уютом.

Это был довольно «голодный» период начала 1990-х. Питались мы кашами, макаронами, картошкой, тушёнкой и вареньем, которые нам поставляли родители. Немногое мы докупали, а также периодически, по очереди, «отъедались» за две недели по путёвке в профилактории института. Однако воспоминания о периоде институтской жизни остались очень тёплые и душевные.

Уроки скромного быта

Этот переход к самостоятельной жизни стал на встрече поводом обсудить принципы воспитания и поддержки. Галина задала уточняющий вопрос:

– Ты говоришь про голодный период начала девяностых, где ты питался кашами, макаронами и довольствовался довольно скудным содержанием. Я так понимаю, тебя родители не поддерживали финансово?

– В основном поддерживали продуктами питания и вещами первой необходимости, – пояснил Олег.

– А сейчас времена такие, что родители наоборот стараются обеспечить детей всем на свете, чтобы дети ни в чем не знали нужды, очень вкладываются, – отметила Галина. – Интересно узнать твоё мнение на эту тему. У тебя четверо детей, насколько ты считаешь правильно ограждать детей от голодного студенческого периода, обеспечивая их всем необходимым? Или наоборот, им нужна поддержка, чтобы они не думали о хлебе насущном и занимались учебой?

– Классный вопрос! – оживился Олег. – У меня настрой и отношение где-то посередине. То есть, начиная с раннего детства, мы детей приучали и приучаем ценить то, что имеешь. Бережно относиться к вещам. Относиться разумно и бережно к еде. Если мы ездили куда-то отдыхать, то сами подавали пример и приучали детей брать со «шведского стола» столько еды, сколько точно съешь. Мало будет, еще возьмёшь. Неприятно, когда люди жадно сразу набирают огромные тарелки и потом большую часть оставляют несъеденной.

Он привёл примеры из семейной практики.

– Если ребёнок варварски, небрежно относился к своей одежде или обуви, подарком на ближайший праздник (день рождения или Новый год, например) был определён – новая вещь взамен испорченной. Ты бы хотел конструктор или машинку, а мы тебе дарим набор носков или новую пару кроссовок. И я предполагаю, наблюдая за поведением старших детей, что это всё-таки возымело действие. Например, старший сын живёт сейчас отдельно, и он достаточно бережно и аккуратно относится ко всему, что вокруг него.

Олег вернулся к своему студенческому опыту, чтобы проиллюстрировать философию «разумной достаточности».

– Если говорить про деньги, например, в институте, так у меня и моих соседей просто выбора не было. Нас преимущественно обеспечивали натурпродуктами. Нам привозили консервы, крупы, всё, что удавалось добывать нашим родителям. Совсем немного деньгами помогали, и из всего этого собирался бюджет, который позволял нам, в общем-то, не шиковать, но и не голодать. И для нас это было нормально.

Он высказал своё отношение к современной тенденции гиперопеки.

– Понятно, что у многих родителей сегодня возникает потребность или желание удовлетворить свой прошлый голод и испытать ощущение достатка через детей. Пусть они себе ни в чем не отказывают. Я считаю это неправильно, и мне очень нравится изречение, которое все чаще сейчас звучит: «Тяжёлые времена рождают сильных людей, а сытые и лёгкие времена рождают слабых».

Олег описал их подход с сыном-студентом.

– Вот сейчас старший сын у нас студент, мы с ним договорились, что я полностью оплачиваю его жилье, одежду, питание, причём хорошее, полноценное, чтобы у него не было потребности работать ради того, чтобы жить. При этом он параллельно с учёбой устроился на работу, и мы договорились, что заработанное там – это его фонд развития. На мой взгляд, вполне нормально обеспечить гигиенический минимум ребёнку, чтобы он доучился в институте, а потом уже пошёл в свободное плавание с полным самообеспечением.

– А вот если, допустим, есть у него базовый ограниченный бюджет, нет никакого другого дохода, но тут он решил, что хочет обратиться к психологу, причём опытному, сессии у которого стоят дорого, – задала Галина гипотетический, но важный вопрос. – Будет ли расширяться бюджет до этой суммы?

– Очень хороший вопрос, – сразу ответил Олег. – Думаю, да, потому что мы вообще не раздумывая инвестируем в развитие детей. Всё, что поможет им расширить репертуар возможностей в будущем и сейчас сформировать более мощную «стартовую платформу». Именно поэтому любые кружки по программированию, по рисованию, актёрскому мастерству и онлайн, и оффлайн, если есть на это спрос, мы им с удовольствием оплачиваем.

– Очень разделяю твоё видение, – поддержала Галина. – Оно выглядит как очень сбалансированное. Не распущенность, которая делает из детей мажоров. А по сути, кто такой мажор? Это тот ребёнок, которому родители эмоциональную близость, внимание, заинтересованность им подменяли какими-то материальными благами. И в итоге это может приводить к расстройствам характера. Им может казаться, что всё можно купить. Такая позиция помогает многого добиваться в жизни, но вот искренний контакт может страдать, потому что другие воспринимаются, как объекты, которые можно эксплуатировать.

Прежде чем учить ребёнка, исцели своего внутреннего

– Знаешь, Галь, мне кажется, вот здесь было бы интересно услышать твои размышления и твой опыт, – перешёл к более глубокой теме Олег. – Мы затрагивали тему преемственности поколений. Вроде как родители вели себя со мной, и у меня сформировался какой-то сценарий поведения… И если человек не переосмыслил эти сценарии, заложенные в него, то большинство людей, как я слышал, их воспроизводят. То есть начинают относиться к своим детям точно так же, как обращались с ним.

– Либо точно так же, либо занимают другой полюс, – добавила Галина.

– Вот, – кивнул Олег. – И взрослый человек вдруг понял, что не всё потеряно и есть гештальт-терапевты, которые могут помочь увидеть себя со стороны и что-то с этим сделать. Порассуждай, пожалуйста, в эту сторону. Вопрос такой: «Если я хочу дать возможность своим детям стать самостоятельными личностями, способными делать выбор и имеющими широкий репертуар возможностей, что мне следует делать, и чего мне следует избегать?»

– Знаешь, есть такая шутка: лучшее вложение в детей – пойти на личную терапию за два года до их зачатия, – с лёгкой улыбкой начала Галина. – И это правда! Я сама так сделала и подтверждаю: это работает. Потому что так ты наращиваешь ключевую способность – осознавать себя: «Что я сейчас делаю и зачем?».

Она обратилась к книге, которую они обсуждали.

– В книге «Эго, голод и агрессия», которую ты сейчас читаешь, есть Глава «Параноидный псевдометаболизм». Если в двух словах, мы часто «поглощаем» из мира идеи, не «пережевывая» их. Они минуют наш эмоционально-осознающий «желудок» и возвращаются обратно такими же грубыми, непереваренными кусками. Мы даже не понимаем: что я делаю? почему именно так? что со мной происходит?

– В основе этого «параноидного псевдометаболизма» как раз и лежат сценарии, в которых я не задаюсь вопросом: «А почему я считаю, что ребёнка надо воспитывать именно так? Откуда это у меня?» – продолжила она. – Люди часто наполнены интроектами и предубеждениями, не проделывая работу по осознанию себя. А в воспитании как раз критически важно себя замечать.

Галина объяснила, как терапия помогает справляться с родительскими ошибками без катастрофы.

– И здесь терапия помогает ещё в одном – не катастрофизировать свои ошибки. Например, если психика устроена по пограничному типу, то любое «я ошиблась» в черно-белой картине мира означает «я ужасная». Как в том фильме: «мать дура, мать плохая» – и всё, фиаско. Но если с этим поработать в терапии, всё меняется.

Она привела простой, житейский пример из своей практики материнства.

– Недавно у меня был показательный случай. Разрешаю сыну смотреть планшет, пока готовлю, и прошу: «Макс, сделай потише». Он убавляет звук, а я в этот момент включаю воду, которая шумит, заглушая звуки. И сама смеюсь – ведь я так часто делаю! Заметить эту мелочь – уже результат. Но чтобы такое замечать и посмеяться над собой, извиниться, нужны «доработанные» психические функции.

– Эту «доработку» лучше всего делать в кабинете психолога, – сделала вывод Галина. – Потому что без человека, который бережно и доброжелательно сопроводит в осознании какой-то неправоты, такой опыт в одиночестве или с тем, кто будет восприниматься осуждающим, может переживаться как катастрофа. Есть хорошая поговорка: «Проще обмануть человека, чем убедить его, что он обманут». Самостоятельно пересмотреть свои убеждения, проявить гибкость – бывает невозможно.

Она описала терапевтический процесс как бережный и постепенный.

– Терапия же действует медленно, аккуратно, маленькими вкраплениями. Я, например, могу «к слову» вернуть человеку какую-то мысль в безопасной обстановке. Сначала, для формирования альянса, терапевт даёт поддержку, подмечая, сколько всего у человека в порядке (только без слащавости и лицемерия, всё равно не сработает, люди все чувствуют). А когда нарабатывается доверие и достаточный ресурс, тогда можно с осторожностью и уважением присматриваться к другим сторонам характера, защитам, убеждениям и пробовать их постепенно пересматривать.

– Мне кажется, да, – сказал Олег, подводя итог. – Я вот сейчас слышу, когда начал думать, что в моём вопросе звучала, между прочим, тема, а не стоит ли родителю себя сначала очистить от всякого рода программ или перекосов, прежде чем начать чему-то учить ребёнка. Потому что, когда есть такие наслоения и искажения, очень легко можно все эти наслоения и искажения с благими намерениями по эстафете передать.

Когда борьба с родителем управляет жизнью

– Я думаю, что в основе всего лежит удачное приспособление к тем вводным, которые у человека были с детства, – продолжила Галина и привела яркий пример из своей практики.

– Проиллюстрирую на примере из недавней сессии. У меня была гипотеза, что проблемы клиентки связаны с тем, что она так и не смогла принять и простить мать за её выборы. На что она сначала уверенно заявила: «Нет, я точно знаю, что простила и приняла». К середине сессии её позиция смягчилась: «Похоже, я маму простила, но, наверное, не приняла». А к концу она добралась до осознания: «Нет, я её не приняла и не простила».

Галина показала, как это непроработанное отношение влияло на всю жизнь женщины.

– А ведь свою жизнь она выстраивала, исходя из опыта первой привязанности, который её сформировал. Получается, она жила, думая, что в основе её выборов отношения с мужчинами, а на деле продолжала внутреннюю борьбу с материнской фигурой. И все её сценарные решения были подчинены этой борьбе, что стало очень заметно, когда мы подробно исследовали взаимосвязи.

– Галя, расскажи подробнее, в чём ещё «борьба с мамой» может проявляться? – попросил Олег, глубоко заинтересованный темой.

– Это может проявляться в чём угодно, – ответила Галина. – Например, в тотальном «не делать, как мама». Или делать наоборот – точно не как мама, но ничего не получается. Голова хочет одного, а эмоционально человек тянется к совершенно другому.

Она поделилась историей, сохраняя конфиденциальность.

– Если брать этот кейс: клиентка страстно хотела семью и детей, но постоянно выбирала неподходящих партнёров. Спустя пару лет терапии ей удалось построить отношения с хорошим, стабильным мужчиной. И тут она столкнулась с тем, что жить с ним невыносимо, и её снова тянет к неподходящим. Мы вернулись к фигуре матери, которая для самой клиентки была «неподходящим партнёром»: пренебрегала ею, выбирала мужчин, карьеру. Эмоционально клиентка тяготеет к знакомому типу отношений – таким же, как с матерью. А умом хочет стабильности.

Галина подчеркнула коварство подобных непроработанных сценариев.

– Этот феномен непроработанных отношений с родителями часто маскируется под благополучие. Человек мог убедить себя, что всё простил и понял, что родители были замечательными, несмотря ни на что. «Ничего, я справлюсь». Но стоит копнуть глубже в терапии – и выясняется, что всё не так. Одна моя клиентка шесть лет берегла эту зону, убеждая и себя, и меня, что её родители идеальны. А когда наконец подпустила, мы столкнулись с такой мощной волной отвращения и злости, что обе едва не захлебнулись.

– И всё это можно игнорировать, приспосабливаться, а можно с этим разобраться и жить действительно свою жизнь.

Глава 11. Уверенность как невидимость

Традиционно для приезжих, мы конфликтовали с местной молодёжью. Это выражалось чаще в нападениях на студентов, возвращавшихся вечерами с электрички или передвигавшихся в окрестностях институтов. У нас для защиты товарищей даже была организована дружина из жителей студгородка, преимущественно из участников секции тхэквондо. Иногда стычки случались на массовых мероприятиях – концертах агитбригад перед выборами или на Дне города в парке.

Предполагаю, что я не попадал в категорию пострадавших, когда в одиночку возвращался вечером через «предместья» студгородка, по нескольким причинам. Во-первых, я был рослый, широкий в плечах и коротко стригся. В дополнение, в межсезонье я носил чёрные плащ и шляпу, а также белое кашне. В другое время я просто старался уверенно и быстро проходить сквозь группу столпившихся ребят. Как правило, даже закурить не просили. Я думаю, что с таким внешним видом и настроем я превращался в «слепое пятно» в картине мира местных. Но каждый раз мне точно было не по себе, реально страшно.

Добавлю, что с детства меня преследовал ещё один страх – если вдруг во время драки я сильно ударюсь головой (или меня ударят чем-то), я могу ослепнуть или стать инвалидом и на этом жизнь закончится. А так хотелось жить полноценно! Поэтому перспективы стычек для меня всегда были сильным стрессом. И на первых курсах института тоже.

Выбор стороны

Этот эпизод о студенческих «разборках» и личной стратегии выживания вызвал у Галины интерес. Она задала вопрос, копнув в возможную альтернативу.

– В твоём окружении была возможность примкнуть к благополучным ребятам, а была возможность попробовать примкнуть к ребятам сильным, агрессивным, крутым. Не стоял ли у тебя вообще вопрос такой, чтобы всё-таки выбрать вторых и как-то заслужить у них авторитет? Получить их признание и почувствовать себя от этого увереннее.

– Ты знаешь, вообще никогда не возникало сомнений, к кому примкнуть, – без колебаний ответил Олег. – У меня с раннего детства гнездилась установка, что тех, кто слабее тебя, обижать нехорошо, первым ударить неправильно и вообще драка, насилие – это последний вариант, когда уже другие способы договориться исчерпаны.

Он задумался, как будто мысленно заново проживал то время.

– Такой пацифистский взгляд… В рассказе я сделал лишь маленький набросок того, в какой среде мне пришлось оказаться. И я точно не видел какого-то преимущества, крутизны, привлекательности в «ребятах с улицы».

Его объяснение стало глубже, почти философским.

– Зато мне припоминается, что я как-то интуитивно ощущал: если я играл на языке этой среды, то есть если я выглядел сильным, выделяющимся, не подпадающим под стереотип «вот это жертва», я вообще выпадал из поля зрения этой группы. Я осознавал, что мне всё равно придётся пересечься с их «туннелем восприятия». И физически мы пересекались, но не пересекались в воспринимаемой реальности. На меня не было наездов. Как будто я, проходя сквозь толпу, для них не существовал, был лишь тенью или образом из параллельной реальности.

Из чего сделана смелость

– А что ты чувствовал внутри себя, когда проходил через эту толпу? – спросила Галина, стремясь к самому ядру переживания.

– Безусловно, я чувствовал страх, – честно признался Олег. – Лёгкий или средний страх и, одновременно с этим, некий кураж, не знаю, как это точнее назвать. Азарт? Волнение, азарт, да.

Он попытался разделить слои своего страха.

– И мне кажется, у меня страх был не про то, что мне придётся столкнуться с ними, а как бы страх последствий, что я ослепну, стану инвалидом и буду ограничен в жизни. И больше всё-таки, мне кажется, я чувствовал уверенность, что до драки дело не дойдёт.

– Я вот думаю, на чём тогда, правда, базировалась эта уверенность в себе?

– Ну, я немного занимался восточными единоборствами, – начал перечислять Олег. – Я был высокий. Плащ и кашне в то время были атрибутами ребят из тусовки повыше, ведущих более серьёзные дела.

– То есть ты внутри себя ощущал образ крутого парня, который может опираться на свой рост, на свою могучесть, умелость? – уточнила Галина. – Не было ли это похоже на какое-то ощущение внутреннего хищника, который всё-таки внутри тебя немножко есть?

– Думаю, да, – согласился Олег после паузы. – Я просто чувствовал внутреннюю силу, что я справлюсь даже с группой из нескольких человек. Не знаю как, но справлюсь.

– Это называется смелость, – сказала Галина, и в её голосе прозвучало уважение. – Это то, что, мне кажется, доступно большинству людей, насколько они решаются в себе эту энергию пробудить и опереться на неё. Когда решительности становится больше, чем страха, и когда можно опереться на свои ресурсы, пускай ограниченные, но точно на имеющиеся. Это по жизни очень важное качество. Для того чтобы пойти на собеседование, на свидание, чтобы претендовать на что-то в этом мире.

Она углубилась в размышления, найдя яркую метафору.

– Для того чтобы рискнуть где-то появиться и предстать уверенным в себе человеком, эта уверенность в стрессовой ситуации должна носить абсолютный характер. Когда нет сомнений, если ситуация сложилась таким образом, что сомневаться уже поздно. Потому что тревога за свою безопасность оттягивает на себя те силы, которые в такой ситуации нужно направить в более практичное русло.

Галина вспомнила историю, которая поразила её.

– Вспоминаю спектакль Гришковца «Дредноуты». Он там рассказывал о том, что одному адмиралу было приказано на его маленьких корабликах, совершенно не готовых к бою, идти на немцев. И он долго переписывался с начальством, объясняя, что это верная смерть. Начальство было непреклонно. Ему пришлось подчиниться. Он своим морякам сказал: «Всё, ребята, прощайтесь с жизнью. Те, кто ступит на этот корабль, скорее всего, на сушу больше не вернутся». Моряки как-то побыли в этой обречённости, проделали внутреннюю работу, расстались с идеей сохранить свою жизнь. А потом взошли на корабль и восемь месяцев бомбили немецкий флот, а после все вернулись на берег. Их спасло то, что они думали не о выживании, а делали своё дело, потому что отпустили этот страх.

– Я думаю, что очень многим людям в некоторых ситуациях может не хватать вот этой способности отпускать свой страх, сомнения, надежду на безопасность и просто жить, делать то, что необходимо.

Решительность как инструмент

– Интересно, я с этой стороны вообще не смотрел и не думал, а сразу такая линия, – оживился Олег, словно увидел свою жизнь в новом свете. – И ниточка протягивается ко многим поступкам, где нужна была именно решительность. Взять и попробовать. И это прямо иногда определяющим было. Начиная от карьерных шагов, заканчивая размером зарплаты. Прийти и попросить. Очень многие не решаются и в другой категории остаются. Офигеть!

– Совершенно точно, – подтвердила Галина. – И то, о чём мы сейчас говорим, это оттенки психопатической акцентуации, называется.

Она произнесла этот клинический термин спокойно, как инструмент, а не диагноз.

– Потому что именно нащупывание этой акцентуации в себе позволяет отключать страх, стыд, вину. Вот эти социальные чувства, которые ситуативно может иметь смысл действительно произвольно отключать для того, чтобы набраться смелости и сделать то, что сейчас важно сделать.

И сразу же сделала важнейшее уточнение, разделяя здоровую адаптацию и патологию.

– Другой вопрос, что при этом социальный интеллект не стоит отключать, конечно же, подбирая дипломатичную форму для реализации задуманного. Но, собственно, если брать за прообраз криминальных авторитетов, у них социальный интеллект хорошо работает. Они очень деликатно формулируют свои интервенции. Они не орут, руками не машут. Они мягко, вкрадчиво говорят о том, что им сейчас необходимо. Но так, что отказать невозможно.

Глава 12. Первая работа

Особенно на первых курсах плотность учёбы была крайне высокая. Начинали мы в восемь—девять часов утра, а заканчивали в шесть—восемь вечера. Учились, конечно, с перерывами, но такой режим был в тягость. На все лекции и семинары мы старались ходить. Всё было интересно и казалось важным. Нам всем очень нравились лабораторные работы, особенно по физике – ведь мы их выполняли на настоящих исследовательских установках. Большие объёмы домашних заданий мы делали по-разному: кто-то регулярно, а кто-то «набегами». Часто я и несколько товарищей объединялись и устраивали незадолго до сдачи марафон: вечер и ночь напролёт решали задания, разделив их между собой. К экзаменам готовились традиционно – за несколько дней до. А там – как повезёт.

Такой режим учёбы, конечно, обернулся знаниями, постепенно или сразу покидавшими головы. Но метанавыки – работа с большим объёмом информации, анализ и синтез, умение найти и выделить необходимую суть, да и просто длительная нагрузка на интеллект – очень пригодились мне в последующей профессиональной жизни (не научной, как и у большинства из моих однокурсников). В 1996 году Николай Васильевич Карлов, ректор МФТИ, выступая на пятидесятилетии института, очень метко высказался: «В хорошем ВУЗе те, кто учился хорошо, – поступают и работают хорошо, а те, кто плохо – и работают так же. В выдающемся же ВУЗе (таком, как наш) даже те, кто учился плохо, и не слушал своих учителей, всё равно затем поступают и работают хорошо!»

На первых курсах подработка, особенно летняя, была для нас источником средств на более изысканную еду и притягательные вещи. Летом после второго курса мы с товарищами, при поддержке старшекурсников, освоили работу по укреплению дверей в квартирах. Объехали ближнее Подмосковье, часть Владимирской области и побывали даже в Рыбинске и Липецке. В Рыбинске мы заработали по первому миллиону рублей. Я на свой заработок купил чёрно-белый телевизор и видеомагнитофон. В следующий раз ценным приобретением стала раритетная электрогитара.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.