Следующая остановка – дача
Сборник рассказов

Авторы: Копосова Дарья, Журавлева Дарья, Косенок Александра, Харлова Марина, Полтараус Юлия, Мыслевцева Анастасия, Чуфистова Марина, Салтанова Надежда, Сазонова Гаянэ, Алексеева Евгения, Савостикова Екатерина, Нуссбаумер Мила, Ильина Ирина, Кирсанов Виталий

Редактор Дарья Копосова

Составитель Ольга Красильникова

Составитель Дарья Журавлева

Дизайнер обложки Мария Илларионова

Корректор Екатерина Гришаева

© Дарья Копосова, 2026

© Дарья Журавлева, 2026

© Александра Косенок, 2026

© Марина Харлова, 2026

© Юлия Полтараус, 2026

© Анастасия Мыслевцева, 2026

© Марина Чуфистова, 2026

© Надежда Салтанова, 2026

© Гаянэ Сазонова, 2026

© Евгения Алексеева, 2026

© Екатерина Савостикова, 2026

© Мила Нуссбаумер, 2026

© Ирина Ильина, 2026

© Виталий Кирсанов, 2026

© Ольга Красильникова, составитель, 2026

© Дарья Журавлева, составитель, 2026

© Мария Илларионова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-5556-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Письмо к читателям от составителя сборника

Представленные вашему вниманию рассказы попали ко мне необычным образом. Как случайный пляжник находит на песке бутылку с посланием жертв кораблекрушения, так и я обнаружила папку с этими рассказами на скамейке в полупустой пригородной электричке. Только что ее не было, и вот уже есть, точно внесло ветром в приоткрытое окно. Пролистав ее, сперва без интереса, отметила, что короткие рассказы смешаны с чем-то вроде расписания – перед каждым стояло название станции и время. Увлекшись чтением, не сразу увидела, что минуты, которые уходили у меня на один рассказ, в точности соответствовали промежутку между станциями в этом расписании. Дойдя же до последней страницы, я, наконец, заметила, что рассказы отпечатали на оборотной стороне официальных бумаг, а точнее – переписки управления пригородных железных дорог и дачников. Последние просили оставить в расписании необыкновенно удобную электричку, железнодорожники же хотели сэкономить, уступив убыточный маршрут автобусам.

Письма дачников были полны драматического накала, в ответах железнодорожников сквозь мутную завесу канцелярщины пробивалось угрюмое недовольство. Наконец, у фанатов приговоренной к отмене электрички возник бизнес-план: привлечь новых пассажиров уникальным бестселлером, который можно было прочитать в этой электричке и нигде более.

Тут только я соотнесла лицевую и оборотную сторону листов и сообразила, что прочитанные мною рассказы и были, по всей вероятности, тем бестселлером, который кто-то выкрал или прихватил по рассеянности из литературной электрички.

С новым интересом вчиталась я в расписание, где первая станция оказалась мне знакома. Это был разъезд N* на полпути до моей собственной дачи. Видимо, от него и отходила одноколейка, по которой сквозь березовую рощу и ромашковое поле бегал электровоз с двумя вагончиками.

Не знаю почему, но обладание попавшим ко мне сборником казалось чем-то неправильным и даже незаконным, точно это я подло умыкнула его из чужой электрички. Каждый раз, отправляясь на дачу, брала я папку с собой с твердым намерением выйти на разъезде N* и вернуть ее на законное место. Но то в расписании оказывались большие прорехи, то тяжелая поклажа останавливала меня от этой затеи. От дорожной скуки я перечитывала рассказы, каждый раз изумляясь их несхожести. Тут и мистика, и лирика, и юмор, и даже ужасы. Стоит ли говорить, что вскоре появились у меня любимчики, а один рассказ я пролистывала как можно скорее. Стоило зацепиться глазом за название, и все: по приезде на дачу сразу зарядит дождь.

Уже в конце дачного сезона вышла на разъезде N*, решив довести дело до конца и расстаться с папкой. К несчастью выяснилось, что я безнадежно опоздала: необыкновенно удобную электричку с двумя вагончиками отменили месяц назад. Тут только пришла мне в голову ужасная мысль, что рассказы были рукописью, существовавшей в единственном экземпляре. И теперь я, только я одна виновата в том, что они так и не стали приманкой для новых пассажиров, а крохотная электричка больше не тронется с разъезда N*, не нырнет резво в березовый колок, не расплещет коротким гудком уток с дачного пруда, не брызнет из-под ее колес ромашковое поле…

Все, до чего смогла я додуматься, – это привести в порядок рассказы и сделать их достоянием читающей общественности. Надеюсь, теперь они многим скрасят монотонный путь на дачу. А если во вселенной существует справедливость – а она существует, – то это непременно запустит цепь маловероятных событий и совпадений, которые вернут необыкновенно удобную электричку в расписание.

И быть посему!

Грибы пошли
Дарья Копосова

По осени на даче омерзительно пахнет. Кто-то скажет – сыростью. Я отвечу – грибами.

Грибами.

Да вовсе не теми, о каких вы подумали. Хрусткие грузди, пафосные белые, трухлявые подберёзовики, сопливые маслята, радужные шпионки-сыроежки – все повывелись, когда в дачном кооперативе «Красный Партизан» поселился он. Сальный и лощёный. Чьих он был – и не вспомню уже, скажу только, что сразу он мне как-то не понравился.

А все говорили, что он – за ЗОЖ: нужно следовать положительному примеру, стоит только попробовать разок, и жизнь изменится до неузнаваемости.

Не соврали.

Изменилась.

Вчера из «Красного партизана» мне пришла срочная телеграмма: «Приезжай тчк грибы пошли тчк твоя ба». И теперь я бесшумно пробиралась на старенькую бабушкину дачу не для того, чтобы голожопо рассекать по утренней росистой травке, кутаясь в прохладу жидкого тумана. Я шла к покосившемуся дому, в котором не горел свет, и молилась господу, чтобы бабушка была просто мертва.

Под ногой скрипнула и надломилась, дав воду, прогнившая насквозь доска. Крыльцо было пропитано смертью, и я видела, как по нижней части входной двери набухала влажная плесневелая полоса.

Натянув на нос повязанный вокруг шеи Павловский платок, чтобы не вдыхать лишнего, я скинула с плеча обрез и толкнула им дверь.

Не заперто.

Из дома доносилась покойная тишина. Я заглянула, не встретив привычного аромата рыбного пирога, и, готовая к худшему, вошла в бабушкину дачу.

Вонючая скверна, растёкшаяся по полу, облизывала подошвы опрометчиво белых кроссовок, причмокивая при каждом шаге. Обеденный стол, книжный шкаф, кровать, всё ещё бережно укрытая лоскутным одеялом, стены, чёрно-белая фотография покойного деда и даже закопчённые прабабкины иконы в красном углу – всё было покрыто хлюпкой серой слизью. Я тронула пальцами липкую дрянь, принюхалась.

Тухлятина.

Под подоконником, усеянным зелёными осколками, дохлой медузой расползался желеобразный вонючий труп. Точно такой же, только больше, вывернутый наизнанку, покоился в раковине, рядом со сгоревшим блендером. Два, насквозь проткнутые кухонными ножами, были прибиты к столу. Один плавал кверху пузом в стакане с бабкиной вставной челюстью. И ещё с десяток догнивали на полу, выпотрошенные точными выстрелами дробовика.

– Покойся с миром, бабуля. Наверняка, ты храбро сражалась, – я опустила ствол и уже собиралась валить из этого адского местечка навсегда, как услышала за спиной щелчок передёрнутого затвора.

– Пароль!

Я обернулась. Бабушка, вместе с дулом дробовика, смотрела на меня в упор, но не могла разглядеть толком из-за катаракты и сумерек. Да и времена теперь были такие, что лучше перебдеть.

– «Почему у тебя такие большие зубы?» – проговорила я на автомате и приподняла лицо из-под шарфа.

– «Чтобы есть врагов твоих!» – ответила бабуля и растянулась в беззубой улыбке. – Нюрочка, солнышко, ты приехала!

С трудом, но ба смогла растопить печку – единственное место в доме, куда пока не добралась скверна. Мы залезли на лежанку: подышать сухим жаром и обкашлять дела насущные.

Замусолив между дёсен маковую цибарку, скрученную из моей первой пятёрошной тетрадки по русскому языку, бабуля дымила и рассказывала:

– У дряни этой имён – как у дьявола. Учёные зовут её, к примеру, Medusomyces gisevii – Медузомицет то бишь. Японцы называют «Ко тя киноко». У нас на Севере звать зверя Монджурой, так как пришёл он с Востока и распространился по всей Европе и Центральной России во времена Второй Мировой войны. О том, что эта дрянь разумна, можно судить хотя бы по тому, как она маскировалась под микстуру, чтобы захватить как можно больше территории. Ведь поначалу-то считалось, что она лечит всё – от запора до сифилиса. А вон оно как обернулось-то…

– Не зря мне эта идея всегда не нравилась. Как можно было добровольно пить эти сопли?

– Так поколение твоей матери ради здоровья даже мочу употребляло внутрь. Чего уж теперь.

Бабуля выдохнула маковую гарь, потрясла слабо светивший фонарик и ткнула им в тетрадку со своими записями:

– Я тут маненько понаблюдала за соседями, и могу сказать так: ваша эта комбуча совершенно распоясалась…

– Это ваша комбуча.

– Теперь и ваша тоже. Значит, слухай сюда: зомби-апокалипсис официально на старте. И лезет он из банки с чайным грибом.

Деревня наша захвачена была за одну ночь – вечером ещё бабка Шура, соседка, нормальная ходила, а уже утром на заборе запрещенные буквы нацарапала. Ты ей: «привет, старая!», а она тебе в ответ только улыбается. У меня гриб в банке трёхлитровой стоял для опытов – не принимала его сама никогда, ты же знаешь, меня от комбучи пучит. Ночью вскакиваю от звона страшенного, думаю: ну, всё, враг наступает, окна бьют. Смотрю – неееет, касатик из трёхлитрушечки выполз и распочковался, как слизень, по всему дому. Пока всех недругов заколбасила, пока на разведку сходила выяснить, чего это они опять активными сделались, тогда уж тебе телеграммку-то и пульнула. Так что, хватай, Нюрка, лопату. Пошли.

– Куда?

– Картошку копать…

Бабуля так говорила, когда нужно было… Ну, вы поняли.

К даче айтишника Семёна, купленной им по весне за бесценок, мы пробирались огородами. Неровно нарезанные участки с грядками и парниками не пестрели поднятыми кверху задницами в цветастых юбках, и это выглядело зловеще. На улице не было ни души, хотя тела соседей то тут, то там стояли в тенёчке крылечек и деревьев, безмолвно провожая отсутствующим взглядом меня, лопату, бабушку и её дробовичок.

– Гриб этот, если его много принимать, сперва поражает два самых важных для дачника органа: печень и руки, – продолжала ликбез бабуля. – Ты уже, вроде, и не можешь пить, а рука сама так и тянется. В итоге отмирает мозг и вытекает через поры. А всё свободное место в голове занимает чайный гриб, который прорастает мицелием в мышцы и управляет телом.

– Зачем гриб это делает? Какая у него конечная цель?

– Как и у всех нас – покорить мир.

– То есть люди с грибом в башке – совершенно безмозглые?

– Сейчас сама увидишь, – бабуля остановилась, высмотрела свою подружку-пенсионерку тётю Тоню и, сунув в рот пальцы, свистнула ей: – Эй, Коляновна! Как жизнь? А ко мне вот Анюточка приехала, навестить, ага!

Стеклянный взгляд тёти Тони остановился на мне, по её лицу из мятого пергамента растеклась щелью улыбка:

– Аааа… Нюточка… Как жизнь в городе? Замуж-то не вышла? Жениха-то не нашла ещё? Уж пора бы и деток рожать. Ты с этим не тяни. А то так в девках и засидишься. Кому нужна потом будет старородящая-то?…

– Гриб? – шепнула я бабуле.

– Гриб, – ответила бабуля. – Но эти не опасные. Они старые и медленные, сидят в своих грибницах, никуда не дёргаются. Здесь живут, здесь и помрут. Ты, главное, близко к ним не подходи, чтобы ненароком споры не вдохнуть. Помереть – не помрёшь, конечно, но на Соловьёва по телевизору подсядешь знатно.

– А какие тогда опасные?

– Такие, как наш клиент. Кто всякую дрянь безмозгло в рот тащит, а потом шарится туда-сюда, заразу разносит. Ведь было время, может, помнишь, бум чайного гриба на нет сошел. Природа, так сказать, очистилась. И тут – на тебе! – комбуча, етить вашу мать! Я ведь наш русский, православный, последний в «Красном Партизане» чайный гриб лично в кипятке сварила! Думала, конец войне. Но нет же, послал господь нам хипстера в испытание. В общем, спасать его надо, если ещё не поздно.

Бабуля выматерилась и перекрестилась.

Окна в доме айтишника Семёна были открыты настежь – он мучился от жары, и бабуля объяснила, что это первый признак атаки гриба на организм. Семён разговаривал с незримым собеседником, бродя по комнате и размахивая руками:

– …Инет – отстой. Вай-фай не тянет наглухо, а у меня сроки горят, мне прогу надо зарелизить, а по ней правки пришли, и теперь перепиливать до утра. Завтра дедлайн, а у меня полный факап со связью. Ты сможешь дэбажить код, если я скину? Сэнкую, бро! С меня комбуча. Тут местные на такой экологичный вариант подсадили. Привезу попробовать…

Модное название чайного гриба, слетевшее с уст Семёна, подействовало на бабулю как одеколон номер пять на покойного деда. С криком амазонки она ворвалась в дом айтишника, вырубая его прикладом дробовика и связывая выдернутыми с мясом проводами многочисленных гаджетов.

В лес бесчувственное тело мы тащили за ноги.

Могилу для устрашения Семёна копала я.

Когда пацан очнулся, бабуля на глазах очумевшей жертвы голыми руками разоравала пищащий и трепыхающийся чайных гриб со словами:

– Вот так выглядит твоя экологичная комбуча! Не знал, поди!?

От непереносимого зрелища Сеня выблевался и лишился чувств.

Бабуля сказала, что это хорошо – первые споры из несчастного хипстера вышли, не успев прорасти.

Когда Семён очнулся во второй раз, уже лёжа в пока ещё открытой могиле, бабушка доступно объяснила ему, чтобы впредь, окромя водицы кипячёной, ничего жидкого он в рот не брал. Да и в деревню их из города больше не совался.

Сеня клялся жизнью брата, которого у него никогда не было, и плакал, умоляя отпустить его к маме и программному коду.

В этот же вечер чумазый и перепуганный Семён уехал из «Красного Партизана» на попутках.

…Маковая самокрутка обжигала нитку сухих губ, но бабуля продолжала со смаком её посасывать. Я сидела рядом с ней на крыльце старенькой фамильной дачки, выковыривая из-под шеллака могильную глину.

– Ба, а поехали в город? Со мной будешь жить. Там вода горячая есть, медицина, магазины, в конце концов.

– Да что ты, Нюрк? Как я дачу-то свою брошу? На кого дом оставлю? Да и что я в том городе делать буду? В четырёх стенах сидеть? Так и скопычусь к зиме. Я ведь здесь уж привыкла. Свежий воздух, соседи тихие. Бабки, они ведь в деревнях на кой?

– На кой?

– За городских молиться.

Я усмехнулась.

– Чего ха-ха? Я вот, давеча, в лесопосадке мухомор нашла. Первый живой гриб за столько лет. Стало быть, поживём ещё. Пободаемся. Ну, а сама-то ты как поживаешь в своём этом городе? Жениха-то не нашла ещё?…

Серенький волчок

Дарья Копосова

– Беда у нас, Ванюша, беда! Бабушку Ягу убивают! Не дай загубить старушку, спасай… – зачастил Леший и в ноги Ивану плюхнулся…

…Жёлтый Запорожец Ивана бодро громыхал по пыльным просёлочным дорогам, подпрыгивая на ямах да ухабах. До Нармы – села, в котором, как утверждал Леший, убивали Бабу Ягу – было километров сорок. И дед Лёша старался не упустить ни одной мало-мальски значимой детали надвигающейся трагедии.

– Серёга наш, он ведь, Ваня, как бы тебе объяснить… Не такой, как все. Волковы вообще семья хорошая, положительная. Что бы там про них не говорили, они давно уже с охотой завязали, лет двести как обзавелись овчарней и теперь валенки валяют да шашлыки на праздники для всего района вертят. А Серёжка, когда уродился, думали, помрёт вообще – такой был махонький, лежит, скулит… Мы его всем лесом выхаживали, Яга лично нянчилась, по ночам не спала, всё Серого зельями откапывала, да колыбельную пела: «Придёт Серенький Волчок, да укусит за бочок…» Знаешь, поди, такую? А он ей вон какой монетой отплатил. Палач!

Машина подпрыгнула на очередном ухабе. Участковый глянул на часы. Долго ехать. Только бы бабуля была жива!

– Серёга ещё подростком был, а уже стал на людские тела засматриваться. Ох и плакала его мать, когда нашла у него под кроватью книгу, а в ней люди в разрезе! И там всё в деталях – мясо, кости, потрошка… Отец тогда ремнём его выпорол. Говорил, мол, дед людей не драл, прадед – не драл, прапрадед не драл, а этот уродился семью позорить! Серый обиделся, книжки свои собрал и сказал, что в город уедет, раз природу его здесь никто понимать и принимать не хочет. Вы, говорит, как были колхоз, так колхозом и вымрете! А я, говорит, хочу жить в современном прогрессивном мире, где натуру свою скрывать не нужно.

Леший вздохнул и уставился в окно. Ваня сосредоточенно глядел на дорогу, иногда смахивая рукавом пот со лба. В такие моменты участковый мечтал о климат-контроле для своего «горбатого» друга.

– Лет семь его не было, и тут (батюшки!) воротился, кого не ждали, – проворчал старичок. – Говорили, что в городе Серёжа в институт поступил, грамотным стал. Да только сущность свою никуда не денешь, Ванюша! Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит… Я ведь, Ваня, как узнал, что он в Нарму приехал, сразу пошёл с ним поручкаться, спросить, надолго ли к нам. Подхожу к дому – оттуда крики! Да такие душераздирающие, что сердце в пятки. Дверь рванул, а там Яга! Прямо на столе обеденном распластана, верещит: «Ой, Серый, не губи! Нет мочи терпеть! Отпусти, умоляю! Пощади!» А Серёга её своими ручищами волосатыми за ляжки голые жмёт – свежесть мяса проверяет. А рядом уже котёл бурлит, в сковороде смола кипящая, щипцы, лезвия блестят – аж смотреть на них страшно, того и гляди порежешься. Я кинулся, было, Ягу спасать, а Серый меня за дверь – и заперся. Так что ты гони, Ванюша! Гони, родненький…

…Ваня, ещё учась в школе милиции, мечтал, что однажды ворвётся на задержание особо опасных преступников, как в кино показывают: «Всем лечь на пол, руки за голову!» И ему казалось, что текущая трагедия для такого появления весьма уместна. Но едва участковый переступил порог дома, слова застряли в горле. Перед Иваном предстала картина, увидеть которую он никак не ожидал.

За круглым кухонным столом сидели баба Яга и молодой хозяин дома Сергей Волков. Они пили чай с малиновым вареньем, смеялись над бабкиными байками и страшно удивились визиту милиционера.

– Ванюша, ты чаво это, будто смерть увидал? – Яга была в добром здравии и настроении. – Аль случилось чаво?

– Во как… Обознался, видать… – прошелестел Леший, и хотел было от стыда раствориться, да успел его участковый за шкирбон поймать.

– А ну-ка стоять! – строго гаркнул Ваня. В по-собачьи преданных глазах хозяина дома промелькнул интерес к происходящему. – Рассказывай, дед Лёша. Всё, как мне говорил, так и рассказывай.

Смех бабы Яги гремел на всю деревню, пока Леший излагал своё видение ситуации. На деле же оказалось, что Сергей Волков в городе поступил в медицинский институт, окончил интернатуру и вернулся в родное село, чтобы открыть здесь, на родине, салон красоты и массажа, в том числе – антицеллюлитного. Лапы у Серого – золотые, да практики маловато.

– В сковородке я воск для эпиляции разогревал, а в кастрюле банки вакуумные стерилизовал, – виновато улыбался Сергей.

– Бабуль, ну а тебе-то это зачем? – искренне поинтересовался Ваня, допивая свою порцию мятного чая.

– Так эть, у меня, касатик, завтра Международный слёт нечисти в Сумерках. Я ступу нову модну прикупила, а бёдры девичьи не лезут в её ни шиша! Серый слово дал, что поможет. И не набрехал, пёс. Уже чую, как похудела.

– А на помощь зачем звала?

– Армопластика, – Волков тактично вмешался в диалог. – Процедура болезненная, но с моментальным эффектом.

– Считай, Ванюша, что я себя в жертву красоте принесла… – подытожила Яга.

…Слёт на Ивана Купалу прошёл у бабушки хорошо. Ступа ей после массажа Сергея оказалась даже немного велика, что привело старушку в неописуемый восторг.

А ещё полгода спустя в Нарме открылся первый районный салон красоты и действенного массажа «Серенький Волчок».

«Серенький Волчок: Ваш бочок не будет прежним!»

Колобок
Дарья Копосова

– Серый, бабушка не просит, бабушка настоятельно рекомендует, – Яга мерила костяной ногой директорский кабинет клиники «Серенький волчок», навязчивым метрономом стуча по нервам Сергея Волкова. – Это случится: он вырвется на свободу, сбежит, его поймают и убьют, пройдёт время, и он вернётся, и всё повторится вновь. Это страшное проклятье, и нет ему конца и края…

– Проси Алису, это её забота, – буркнул Волков, наблюдая за ковыляниями Яги. – Или я похож на рыжего?

– Ты же знаешь, это бесполезная временная мера. Иначе с чего бы ему возвращаться? – Бабка как-то по-ведьмовски бодро приковыляла к столу и упёрлась в него морщинистыми когтистыми кулаками. – Пожалей хоть стариков… Избавь от мучений!

– У меня безглютеновый трип… – отмахнулся от назойливого давления Серый.

– Чавой? – Яга, как и многие женщины её возраста, переходила в решительное наступление, когда не понимала нынешнюю молодёжь.

– Я завязал, ясно?! – оскалился Волков. – Хватит с меня убийств…

…Он приходит в себя в душной вонючей кухне, насквозь пропахшей трупами подобных ему пленников. Снова. В который раз он уже видит это? Обшарпанный подоконник, деревянное окно, стекло с трещиной. На облупившейся раме пятна от картофельного клестера – зимой из окон дует, они заклеивают щели.

Какие хозяйственные. Наверняка для соседей они прикидываются добропорядочными людьми. Вряд ли кто-то знает про их маленький секрет… Ему плевать, что они задумали. Он просто хочет поскорее выбраться отсюда. Сбежать, пока они спят. Сбежать снова. Стекло предательски искажает картинку, но за ним дремучий лес – вот он, рукой подать. Просто нужно бежать…

Он падает на пол. Голова раскалывается, словно по ней не один раз ударили кочергой. Да что там голова, всё тело ломило от боли. Во рту пересохло, жар – будто он побывал в аду – сводит с ума. Самое сложное – добраться до двери, не издавая звуков. Тело пока плохо слушается. Ничего, он это уже проходил. Сотню? Тысячу раз? Сейчас станет легче, ещё пару метров, и свобода.

Половица предательски скрипит, когда он уже почти добрался до порога. В комнате за стенкой слышится возня, и размеренные шаги отдают вибрацией по деревянному полу и становятся ближе. Но охотник не спешит, словно издеваясь над жертвой, растягивая удовольствие, созерцая панику. Наслаждается слабостью и страхом.

Мурашками на пересохшей коже он чувствует, как руки смерти тянутся к нему. За спиной раздаётся этот клокочущий звук – протяжное кряхтение монстра – пальцы цепляются за бок. Но проходят по касательной. Он вырывается из плена. Он свободен?

Лапы молодых ёлок хлещут по лицу, иглы впиваются в кожу. Сколько времени он бежит? Сколько раз он падает, если земля хрустит на зубах? Чтобы остаться в живых, ему нельзя попадаться на глаза никому. Никому. Ни зайцу, ни медведю. Никому. Но в особенности…

– Привет.

Он утыкается в хипстерские кеды. Оголённые щиколотки. Зауженные джинсы. Белоснежный оскал.

– Нет, – хрипит он, отползая от встречного. – Ты меня сейчас отпустишь. Ты должен меня отпустить! Это всё неправильно! Вы все должны отпустить меня!

– Кусь…

Это улыбка? Он не понимает. Клыки – последнее, что он видит прежде, чем весь мир гаснет. Снова…

– Как-то ты неправильно, бабусь, сказку про Колобка рассказываешь, – участковый Иван Телепеньев положил в чай ещё ложечку земляничного варенья. Только что он помог Яге поправить ограду возле избы, за что был награждён обедом и байками. – При чём тут волк? Его же лиса съесть должна.

– Это вы всё переврали в своём городу. А бабушка говорит, как было. Как должно быть. И никакая это не сказка. А наша – и ваша, прошу заметить, реальность. Дед с бабкой не всегда были стариками. По молодости, по глупости женщина понесла вне брака. Да сраму испужалась. Порешала сделать аборт. А какая в деревне медицина, ежели я тут главный аптекарь? Неудачно она от ребёнка избавилась. И навлекла на себя проклятье: до смерти без детей жить, а ежели захочет ребёночка завести – то родится он мертвяком. В отчаянии и с мужниного согласия слепила она Колобка. Без соли. Чтобы не разгневать силу нечистую. Колобок – он ведь хлеб, и зла людям не творит. Но и в мире живых остаться не может, потому всякий раз, появившись, в лес бежит. Однако же, мало сбежать от деда с бабкой. Чтобы попасть в мир мёртвых, ему проводник нужен. А пожрать демонов безвозвратно умеет только Серый Волк.

– Как же тогда лиса появилась в сказке? – Ваня мысленно прощался с привычным сюжетом детской истории.

– А мне почём знать? Это вы, неграмотные, её туды засунули. Мол, волк – глупый, лисица – хитрая. Вы поколениями сказку коверкали, и нам пришлось подчиниться, – проворчала Яга. – Вот только лиса Колобка хоть и жрёт, а провести в Замирье не может. И бабка с дедом снова его пекут. И он снова убегает. И лиса снова его жрёт. И так без конца и края. Пока не придёт Серый и не избавит нас от проклятья.

– Так… Ты уговорила Серого? И Колобок теперь насмерть съеден? – участковый траурно стянул фуражку с головы.

– Упокоен, – поправила Яга. – Всему-то тебя, Ваня, учить надо…

Полуденница
Дарья Копосова

Когда летний день становится адским пеклом. Когда тени исчезают, превращая мир в плоскость. Когда люди пропадают с улицы, а звуки жизни уступают мёртвой тишине. Когда кажется, что время остановилось и уже не продолжит свой ход. В эти долгие минуты небытия по земле ступает Полуденный Ужас. Попадаться ему на глаза не смей – закружит голову и убьёт на месте…

…Яше было четыре, когда он начал болеть. Стоило в летний день поиграть с мальчишками на солнце, как руки и лицо покрывались уродливыми волдырями, словно Яшку в крапиву уронили. Из Гаев, деревеньки, что стоит на речке Паника, до городу путь неблизкий, и родители мальчика, не со зла, тянули с визитом к доктору. То посевная, то сенокос, то уборочная страда – всё как-то не до того. Собрались, когда уже наступила белая осень, да и то бестолку – врач развёл руками и назвал слово, которое Яша тогда не запомнил. Мама много плакала, а потом сказала:

– На солнце выходить не смей. – И Яша слушался маму.

Яше было шесть, когда у него не осталось друзей. Ещё бы, кто захочет водиться с таким? Сидит себе целыми днями дома, в рубахи и портки кутается, носу на улицу не кажет. В жмурки не играет. В прятки не играет. В салки не играет. Странный. И хмурый. Ну его.

Яша сидел на крылечке под защитой резного козырька. Солнце было в зените, пробиваясь лучами сквозь ажурное кружево деревянной вязи, и малец внимательно следил, чтобы полоски света не коснулись босых ног. Такая у них с солнцем была игра.

– А как тебя зовут? – детский голос прозвучал неожиданно, напугав мальчика. Он поднял глаза и увидел на тропинке возле дома девочку лет шести. – Меня вот Полуша. Со мной никто не дружит. А ты? Будешь дружить?

– Яша, – запоздало ответил он, поднимаясь с полу на ноги.

– Поиграй со мной, Яша, – попросила девочка и склонила вихрастую золотую голову к острому голому плечику.

Мальчишка сделал было шаг навстречу, но замер.

– Нельзя мне, Полуша. Я болею… – Яша горько вздохнул, усевшись на верхнюю ступеньку крыльца.

Но Полуша всё равно приходила к нему и приносила подарки. Она дарила ему букеты ромашек, душицы и иван-чая, укладывая их на крылечке. Как жаль, что полуденный зной раз за разом убивал цветы, сминая их листья и соцветия ещё до того, как Яша успевал забрать девичий подарок. Но Полуше он всегда был благодарен и не обижался на неё.

Яше было тринадцать, когда отец впервые ударил мать за то, что та родила ни на что не способного сына. «Он только ест нашу еду и ничего не делает!», – услышал парень сразу после раскатистого шлепка батиной руки по мамкиной щеке. Яша кинулся на отца, но тот с легкостью вышвырнул щенка на крыльцо, захлопнув дверь. Он продолжал орать и ругаться, что Яша не сеет хлеб, не пашет землю, не косит сено, не выпасает скот. Парень, прильнув к замочной скважине и превратившись в слух, проворонил момент, когда солнечный луч раскаленным гвоздём впился в ногу, оставляя отметину.

– Яша, погуляй со мной! – голос Полуши звучал капризно и светло. Из девочки в жёлтом сарафане с бантиками на острых загорелых плечах она превратилась в юную девушку с бронзовой кожей. Яша всегда восхищался и немного завидовал, как она так не обгорает на солнце.

– Ты же знаешь, Полуша, я сейчас не могу, – раздражённо ответил Яша, плюхнувшись на ступеньку и активно дуя на ожог. – Я от солнца болею.

– А чего дуешься как мышь на крупу? – передразнила, тряхнула рыжей косой и сунула руки в безразмерные карманы оранжевого сарафана.

– Папка маму бьёт…

Полуша впервые видела, как Яша плачет. Но всё равно приходила к нему и приносила подарки. Практически каждый день, ровно в полдень, он забирал со ступенек крыльца то зайца, то утку, то куропатку. Как жаль, что полуденный зной раз за разом губил животину ещё до того, как Яша успевал найти девичий подарок. Но Полуше он всегда был благодарен и не обижался на неё.

Яше было девятнадцать, когда он пошёл деревенским гробовщиком. И если днём от него проку не было, то летние ночи как нельзя кстати подходили для рытья могил – светлые, туманные, прохладные. И хотя Яков научился жить в подсолнечном мире и носить одежду, которая берегла его от ожогов, с кладбища он старался возвращаться до зари.

Порой он мог часами сидеть на крыльце, прячась в тени козырька и наблюдая за рассветом. Он любил солнце. Как любил девушку, что оставалась его другом все эти годы.

– Потанцуй со мной, Яков! – звала Полуша, протягивая руки к юноше. Её рыжие локоны струились на солнце, а полевые цветы путались в волосах. Белая рубаха до колен ловила потоки ветра. Девица пританцовывала, словно не могла стоять на месте. И Яша вдруг ощутил страх, что она вот-вот улетит, исчезнет. – Ну, потанцуй со мной!

– Не могу, Полуша. Ты же знаешь, – Яков любовался ею, не в силах отвести глаз. И усталость от бесконечного рытья могил как рукой снимало.

Полуша кокетничала, стреляла лучистыми карамельными глазками, но всё равно приходила к нему и приносила подарки: во вторник, в час по полудню, от солнечного удара померла баба Нюра, в пятницу, в полдень, в поле от солнца помер дядя Гриша, в субботу, в полдень, в поле от жары задохнулся дед Аркадий…

Яков не был благодарен Полуше. Но не обижался на неё.

В тот день отец с мамой опять поругались, и батя ушёл из дома к соседу. В такие моменты единственное, чего хотелось Яше – навсегда сбежать из дома и больше не видеть этих ссор, не ощущать себя виновником всех семейных невзгод.

Жара надвигалась так неотвратимо, как движется по небу грозовая туча, сметая всё на своем пути. Не убежать от неё и не скрыться. И хочется побольше воздуха в лёгкие набрать прежде, чем нырнёшь с головой в душную пучину полудня. Да только всё это бестолку, всё равно задохнёшься.

– Потанцуй со мной, Яков! – Полуша плясала возле крыльца, притаптывая жухлую траву. Яша любовался ею и думал о том, что если бы он на ком и женился, то только на ней.

– Ты не носи мне больше подарков, Полуша. Ладно? – мягко попросил он, тщетно пытаясь сосчитать веснушки на курносом девичьем носу.

– Неужто тебе они не по нраву стали? – удивилась. Но Яков знал, что она просто играет с ним.

– Нехорошо это как-то. Не по-людски…

– Тогда потанцуй со мной! – Полуша остановилась и в сердцах притопнула ногой. – Потанцуй со мной, Яков!

– Ты же знаешь, я… – но не успел он договорить, как из соседского дома вывалился пьяным лебедем его горе-папаша. Тяжело дыша и вытирая со лба пот, шёл он по солнцепеку, заплетаясь в ногах, да песню пел.

Полуша обернулась и медленно начала пританцовывать, стараясь попасть в такт пьяной песни. Она хитро взглянула на Якова, улыбаясь почти зловеще:

– Потанцуй со мной. Иначе сам знаешь, что будет.

Яша смотрел то на отца, то на девицу, что смеялась и плясала вокруг пьяницы, протягивая к нему свои руки. Ещё секунда, ещё шаг, и она коснётся его, бросив в ноги Якову бездыханный щедрый подарок. Её пляска становилась всё злее и быстрее, и пьяница уже спотыкался, едва держась, чтобы не упасть.

– Полуша, стой! Я буду… Я хочу с тобой танцевать! – Яков спрыгнул с крыльца, жмурясь от беспощадного солнца. Он перехватил ладони любимой, ощутив в тот же миг, как горит его тело…

…Единственный бар на небольшой пешеходной улице открывался без десяти минут полдень. Ровно в это время в его двери входил единственный столь ранний посетитель – седовласый пожилой мужчина. За многие годы он стал частым гостем, и бармены обращались к нему по имени. Он был немногословен, но приветлив. Выпивал одну пинту светлого, дожидался полудня, и уходил, оставляя щедрые чаевые. Однако сегодня на улице стояла такая невыносимая жара, что бары и кафе с кондиционерами и килограммами льда в напитках были единственным спасением от адского пекла. Бармен Виталик надеялся, что посетитель задержится, но тот не собирался нарушать ритуал.

– Яков Семёныч, может, посидите ещё? Ну, жара же сумасшедшая. Того и гляди солнечным ударом пришибёт, – попытался вразумить старика сердобольный Виталий.

Непослушными пальцами рук, покрытых шрамами от ожогов, седой мужчина отсчитал чаевые. Улыбнулся по-отечески.

– Меня? Не пришибёт.

И вышел за двери. Усмирять свой Полуденный Ужас.

«Пуаро» на даче
Дарья Журавлева

Я только зашла на дачный участок, как стремглав побежала к соседке Ольке, внучке бабы Мани. Олька была весёлой девчонкой, с которой мы дружили всё лето, пока отбывали срок на дачах. Наши дачи находились по соседству, забора между ними не было – хватало пролеска и пруда, чтобы оставаться добрыми соседями. Пруд – гордость моего деда, он сам его создал. Выкапывал, выкорчёвывал, таскал камни – одним словом, делал всё, чтобы получить необходимую воду для полива. Я же выращивала в нём головастиков и мелких рыбёшек, за жизнью которых мы с Олей постоянно наблюдали. Очень оберегали нашу живность от дачников с их поливом и от мальчишек с их рыбалкой.

Вот возле пруда мы с Олькой и пересеклись. После радостных объятий и визгов обсудили все события вне дачи. А дальше Олька покосилась на мрачный дом наших соседей, что был через дорогу, и тихо прошептала:

– Как эти приехали, так окна у них занавешены. Мать моя правду говорит, ведьмы они, эти Кислявские, изводят людей… Ох, изводят…

Да, дом Кислявских, наших соседей с другой стороны дороги и пруда, гостеприимством не отличался. Всегда мрачный, нелюдимый дичок, как его хозяева и их дочь Олеся. Дружить с Олесей у нас не получалось, какая-то она колючая, неприятная, чуть что – сразу бежала «стучать» на нас родителям. Мать Олеси походила на медузу: тихая, плавная, постоянно подслушивающая. Отца Олеси видели пару раз со спины, он никогда не здоровался и к соседям не выходил. Вот такая компания проживала рядом с нашими дружными дачами. И, вроде, ничего, если не лезут к нам, но с недавних пор начали происходить изменения. В доме их перестал гореть свет по вечерам, хотя они абсолютно точно в нём были. Вместо светлых тюлей появились плотные тёмные шторы, на крыше сохла какая-то трава. Днём соседи практически не выходили из дома, а если и выходили, то были какие-то блёклые, как трупы. И это, на минуточку, летом на даче – с полным дел огородом. Хотя в этом году и огорода у них не было…

– Оль, а как это – изводят? Почему сразу ведьмы?

– Как да как? Легко! Сама посуди, как дикари живут в своём доме: окна закрыты, двери тоже, из дома не выходят. Приедут в пятницу вечером, шмыг в дом и сидят молчком: ни шашлыка, ни полива… – многозначительно протянула Олька.

– Ну сидят! Имеют право – дом их. Никто на дачах не пропал, все живы, никого не извели, – меня эта тема не зацепила поначалу, но вдруг: – Слушай, Ольк, а ты слышала, что из тюрьмы ещё весной сбежали пять заключённых? Может, они там сидят и Кислявских в заложниках держат? А? Ты прикинь, если так… Что делать-то будем?

– Ой, блин, страшно, Даха. Давай родакам скажем, пока нас в заложники не взяли? – Олька явно пыталась соскочить с темы, которую сама же и завела.

– Ты что, Оль? Что скажем-то? Нам тут показалось, что соседи наши – ведьмы, а потом, что их в заложники зеки взяли? Так, например? А пойдем-ка, Олька, поближе подойдём. Поедим киш-мыш в кустах, рядом там, – я решительно двинулась в сторону кустов киш-мыша. Олька сопротивлялась поначалу, но под угрозой быть скинутой в пруд пошла.

Дом Кислявских был в нескольких метрах от нас. Мы тихо ели ягоду и посматривали на дом, как вдруг Олька взвизгнула и сильно сжала мне руку. Из окна дома на нас смотрел отец Олеси. Вид у него был жуткий: белое лицо, чёрные круги вокруг глаз, седые волосы. Взгляд раздражённый, как будто мы помешали ему спать. Посмотрев на нас, он резко задёрнул штору.

Мы ещё немного поели ягоду, чтобы не выглядеть странно, и пошли по дороге, вглубь дач, тихо переговариваясь.

– Даха, точно заложники. Ты видела его лицо? Надо идти к родакам, – Ольга гнула свою линию. Вид у неё до сих пор был перепуганный, по цвету лица она сильно походила на отца Олеси.

– Оля, ну что ты заладила: к родакам, к родакам. С чем мы пойдём-то? Нет, нам надо в дом Кислявских попасть, – моя субличность Эркюль Пуаро решительно была настроена на разоблачение преступников.

На том и порешили, хоть Олька и сопротивлялась знатно, но пруд решает многое. Действовать решили через Олесю, она в обед приходила к пруду. Вот её мы и ждали. Завели слабый разговор ни о чём, Олеся говорила с нами через губу. Выглядела она, кстати, тоже не очень – пожухшая, бледно-серая. Чтобы завлечь её ближе к краю пруда, мы рассказали, что глупые мальчишки притащили в наш пруд щуку, и она всех других рыб в пруду пожрала и теперь мучается там одна.

– Вон Олеся, она возле дерева сидит! Глянь только! – орала Олька-завлекалочка.

Олеся, конечно, повелась и аккуратно, чтобы не упасть, стала перемещаться к краю пруда. Но мы подстраховались на все случаи жизни – полили берег пруда водой, так что у Олеси не было шансов, и она упала в пруд. Визгов тоже не было – Олеся знала, вломят всем, и поэтому молча стояла в пруду, мокрая и злая. Пора действовать – решила я.

– Олеся, давай мы тебя до дома проводим и всё родакам объясним, пусть нас ругают, – предложила я.

– Пойдём, – буркнула Олеся и стала выбираться на сушу.

Шли к дому Кислявских молча, постепенно понимая, чем может закончиться эта история для нас. Отмечали всё новые подробности: грязные окна, поросший травой до груди огород, полные кусты несобранной дикой земляники и куча обуви при входе. К этому моменту стало потрясывать и меня, Олька же от страха уже легонько подвывала.

Вдруг Олеся остановилась, посмотрела на Ольку и сказала:

– Идите, сама разберусь, а то щас эта ссыкуха совсем завоет как зверь.

– Неа, Олеся, я пойду с тобой, а Олька пусть тут будет. Если чё, то побежит к родакам! – героически ответила я и выразительно, с намёком, посмотрела на Ольку. Всё-таки она была моей последней надеждой на спасение.

Дальше пошли вдвоём, слушая, как уже в голос воет Олька. Олеся шла обречённо, меня же пугала эта куча обуви при входе. «Изводят, ох, изводят они людей», – вспомнила я фразу Ольки и фото обуви из концлагерей.

В окне я увидела маму Олеси, которая быстро скрылась в глубине дома и вот уже открывала нам дверь. Лицо у неё было измождённое, как будто припорошённое чем-то, взгляд бегал от меня к Олесе, словно что-то скрывая. Она вышла во двор, не давая мне зайти в дом.

– Олесенька, доченька, что случилось?

– В пруд упала, мам, – лаконично ответила Олеся.

– Это мы виноваты, пригласили Олесю посмотреть щуку, а берег скользкий был, вот она и … – я не успела договорить, дверь открыл отец Олеси, весь то ли в муке, то ли ещё в чём.

– Доделывать надо комнату и идти к Кружковым, пока не стемнело, а не лясы точить! – злобно прокричал он.

– Да-да, идём, Петенька, – залепетала мама Олеси. – Всё, Олеся, иди переодевайся, потом поговорим, – строго обратилась к Олесе её мать. – А ты иди, всё бабке передам, – это уже мне.

Я пошла к рыдающей Ольке, развернула её и повела к пруду.

– Ремонт у них в доме, Оля, никаких ведьм и заложников. Просто ремонт, а ночуют они у Кружковых в начале поселка. Завтра мать Олеси бабке всё расскажет, готовься.

Оля громко засопела и стала сморкаться в платье, от жалости к себе и такой банальной тайне.

Кислявские продали дом в конце сезона задорого, предварительно отремонтировав его, да так, что все соседи обзавидовались. Мы с Олькой ещё пару лет встречались на дачах летом, а потом выросли вдруг.

Ледяной полдень
Дарья Журавлева

Дача – это всегда выходы в лес с дедушкой. Весной – за папоротником, летом – за ягодами и грибами, осенью – за листьями для укрывания кустов клубники. Зимы мы пропускали обычно – нет жизни на дачах зимой.

Я походы в лес любила, хоть и не подавала вида. Наоборот, ныла постоянно деду, что опять идти по жаре, комаров полно – кусают, клещей полно – ползают и прочее, прочее. Но дедушка, как упорный человек с крепкой психикой, всё равно вёл меня в горы (зачёркнуто) в лес.

Он брал с собой мачете – огромный клинок, тонкий и загнутый на конце. Перед выходом он всегда проверял его остроту, срубая пару кустиков возле пруда. Дедушка считал, что без мачете в лесу делать нечего – всё равно, что голым пойти.

Вот и сейчас, он уже всё порубал, и ждал меня на выходе с дачи. Время было довольно раннее для меня, где-то около десяти утра, но июльское солнце уже вовсю припекало. Я шла налегке, всё волок на себе дедушка, как зачинщик мероприятия. В детстве абсолютно не понимаешь ни чужой возраст, ни усталость – я была абсолютным эгоистом.

Дорога к лесу шла через дачи и была каменистой, острой. Из-за отсутствия дождей она вся выгорела, стала белой, как песок. Уже эта часть пути вымотала меня, но я не ныла, надеялась, что в лесу станет лучше. Дедушка тоже выглядел утомлённым, просто по советской привычке не подавал вида, крепко держал себя в руках.

Дачи находились на возвышенности, и к лесу вёл крутой спуск, перед которым мы остановились. Дедушка достал воду, сделал пару глотков, передал мне. Баклажка показалась мне наполненной частично. Обычно дедушка брал полную, чтобы освежиться в лесу.

– Дедушка, а баклажка пустая практически, – решила я сообщить ему.

– Да, знаю, забыл набрать. Вернёмся, может? – дед был озабочен.

– Неееее, деда, не пойду назад, давай сразу к роднику. Воды наберём и за грибами, – заныла я.

Он согласился и начал спуск в лес. Спуск резкий, и тоже каменистый. Шли аккуратно, переступая корни и острые камни. Пару раз я споткнулась, но легко удержалась на ногах. Благодаря спотыканию я заметила на склонах грузди. Как же я их обожала! Бабушка божественно их солила: остро, пряно, солёно и сочно-хрустко. Я могла съесть тысячи тонн их.

Ничего не сказав дедушке, я двинула в сторону добычи. Дальше я только срезала-складывала-срезала-складывала и радовалась каждому грибочку. Когда мне надоело, я отправилась искать дедушку: он был рядом, тоже собирал грузди. Я присела рядом, ожидая. Дед заметил меня чуть погодя, полез за баклажкой. И тут мы вспомнили, что баклажка-то пустая. Пить хотелось сильно.

Мы положили добычу в рюкзак и отправились к роднику. Путь до родника был недолгий, примерно минут двадцать. Но в июльский полдень лес давил жаркой влагой, в нос врывался неприятно горячий воздух, который пах грибами, прелыми прошлогодними листьями, и вырывался обратно раскалёнными.

Голова от жары и жажды разрывалась, пульсировала во всех частях. В глаза лезла взвесь, из-за чего они болели и чесались. Язык был настолько тяжёлым, что и говорить не получалось. Пот стекал по лицу, бокам и животу, казалось, что он уже разъедает кожу. Со временем тяжелым стало всё тело. Я с трудом передвигала ноги, ботинки весили тонну. Бесконечная усталость навалилась на меня, и чтобы дойти я решила двигаться не по тропинке, а сойти и идти рядом.

И, когда до родника оставалось минут десять, под ногами я почувствовала движение и выпад в мою сторону. Одновременно с этим дедушка схватил меня, и мы отпрыгнули в бок. Змея длиной чуть больше метра отползала в кусты. Я орала, прыгала из стороны в сторону и стряхивала с себя страх. Дедушка рыкнул, чтобы я замолчала – в лесу кричать нельзя. Я так резко захлопнула рот, что чуть не сломала челюсть. Страх и отвращение мне пришлось проглотить. Дедушка осмотрел меня, потом усадил нас на пенёк. Силы стремительно выливались из нас, как в чёрную дыру.

Жажда, жара, выброс адреналина…

– Надо идти к ручью, – тихо сказал дедушка. Он сжался, вдох-задержка-выдох, поднялся. Скинул рюкзак с грибами, подал мне руку.

– Я не могу, – заныла я. Сил встать не было. Меня стало мутить от жаркого воздуха и боли.

– Надо, – сказал дедушка, схватил меня за шкирку и поволок.

Я не могла сопротивляться, я просто шла. Правая нога – левая нога – правая нога – левая нога. Вдох – выдох – вдох – выдох. Я сосредоточилась на ходьбе и дыхании. Я знала: родник рядом, осталось немного. Мы вышли на полянку и пошли в угол, где всегда шумел родник. Но родника не было. Это была просто похожая полянка. Мы пошли не туда, не в ту сторону. Правая нога – левая нога – правая нога – левая нога. Вдох – выдох – вдох – выдох. Следующая полянка. Опять без родника. Мир сузился до глотка воды, до пульсирующей боли отчаяния. Дедушка медленно и настойчиво вёл меня на следующую полянку. Я тихо рыдала, переставляя ноги, тяжёло и надрывно дыша. Мне стало казаться, мы в лесу навсегда, это наша жаркая, обезвоженная, обессиленная, полная змей и клещей могила. Беспощадная к людям.

– Даченька!!! Даченька!!! Ручей, вода! – закричал дедушка.

Я взлетела, сил стало так много – дойти к воде, выжить. Родник бил ключом, я хлебала воду с ладошки. Это было так вкусно: ледяная вода со сладким привкусом. Прошло уже много лет, а я до сих пор ее помню, лучший вкус в моей жизни. Я пила воду, обливалась ей, смеялась. Дедушка сидел на земле и плакал.

Мы набрали полную баклажку и ведро. Пока шли к грибам, поливались водой и пили её вдоволь.

Грибов набрали мало в тот день. Бабушка ругалась, что из-за такого мизера пропустили обед. А мы просто выпили лучшую воду в своей жизни.

Дом на даче
Александра Косенок

Прежде дом любил долгие летние дни. Хозяин приезжал с семьёй – красавицей-женой с добрыми глазами и двумя сыновьями. Ребята с гиканием носились по участку. Хозяин ругал их, конечно, уважая спокойствие дома, построенного ещё дедом. Но ругал несильно, для порядка.

Дому нравились эти мальчишеские крики, игры, в чём-то даже жестокие.

Но больше нравился хозяин, с присутствием которого становилось уютно. Хозяин ласковой рукой прикасался к перилам, осматривал стены внутри и снаружи, разыскивал плесень и доблестно сражался с нею. Только после тщательного осмотра ставил на распахнутое окно приёмник и ловил единственную волну, чтоб веселее было работать на грядках.

Дому нравилась та музыка, что играла в приёмнике. Нравилось, как хозяин, переодевшись в вытянутые на коленях штаны и драную футболку, лез в криво сколоченный сарай за инструментами, рыкал на сыновей, чтоб помогли ему по хозяйству.

Часы работы на огороде сменялись наспех сооружённым обедом из бутербродов и крепкого чая. Хозяин сидел на ступенях дома, задумчиво смотрел вдаль, курил дурно пахнущие папиросы, окурки складывая в жестяную банку из-под кофе.

Как же ругалась его жена за эту банку! Считала, будто от банки пропахло крыльцо и стены, да и весь дом. Хозяин отмахивался, не прекращая курить. Дому не нравился запах и дым. Но нравились эти молчаливые минуты спокойствия – за них дом готов был терпеть прочие неудобства.

Дом чувствовал родство с хозяином. Когда хозяин сам был ребёнком, у дома был один этаж без крыльца. Когда хозяин вырос и завёл семью, появился второй этаж. К дому провели электричество и газ. Деятельный хозяин, называвший дом ласково «дачей», на участке построил ещё и маленькую баню. Ох, как ругался хозяин со своей матерью, выгрызая метры из будущих посадок картофеля! Но вот, добился своего.

С баней к хозяину стали чаще приезжать гости. Дом любил те вечера – затопленная баня, распаренные мужики, ровесники хозяина, смеющиеся жены, бегающие вокруг дети. Даже зимой они умудрялись приезжать, парились, жгли электричество, пели под гитару, сидя на улице в огромных ватниках или в жарко натопленных комнатах.

Постепенно хозяин посветлел головой, сгорбился, стал реже приезжать, не так строго осматривал дом внутри и снаружи и теперь только в очках. Но курил, иногда прерывая курение сухим кашлем. Только наблюдая за хозяином, дом понял, что и сам стареет. Ступени лестницы, ещё недавно новой, сухо скрипели, в оконные щели задували ветра, в дожди внутри дома капала вода.

Сменились вечера. Исчезла куда-то гитара. Баню стали топить сыновья хозяина. За домом они следить не умели, да и не хотели. Друзья их вели себя иначе: орали непристойные песни, напивались так, что не могли подняться на второй этаж по крутым ступеням. Дом скрипел от натуги, выражая недовольство, хлопал тяжёлой дверью, мстил за безбожно распахнутые окна и мечтал, что хозяин вернётся и наведёт порядок.

Хозяин возвращался, чаще с женой, уже без сыновей. Хмурился, наводя порядок, гладил перила, садился на крыльце и курил, по-прежнему задумчиво глядя вдаль. Теперь затяжки его часто прерывались кашлем. Лицо хозяина краснело, порой синело, будто он не мог дышать. Кашель будил редкими ночами дом и жену хозяина. Жена требовала идти к врачу, дом настаивал на том же сухим треском пола и стен.

Позже жена хозяина стала приезжать с сыновьями. Оставалась на ночь и плакала на крыльце, держа старую банку из-под кофе, всю заполненную окурками. Ей по-прежнему не нравился запах, но теперь она была готова этот запах терпеть. Дом беззвучно плакал вместе с ней. Да и после того, как она уезжала, плакал.

Сыновья постепенно меняли окна, ремонтировали лестницу, привозили новую мебель, новую старую технику из далёких квартир. Их дети цеплялись за перила и орали ночами, но дом уже не мог, да и не пытался успокоить их завыванием ветра на крыше. Дому не нужны были новые окна и мебель, новая техника и обогреватели, без устали работавшие холодными ночами. Дом хирел и гнил, не чувствуя больше хозяйской любви.

Шутка
Александра Косенок

Василёк любит шутки. Было время, когда он любил маму, кататься со страшной горки на детской площадке и рассказывать стишки новым незнакомым людям. Но прошло много времени, Василёк вырос. Любить маму стало как-то глупо, страшная горка перестала казаться страшной, а новые незнакомые люди не умилялись тем, с каким выражением Василек читает стихи.

Поэтому он полюбил шутки.

Выключать в туалете свет, когда там папа – всегда часами и с телефоном. Говорить маме страшные слова, каким его научил дядя Егор. Прятать очки Ба или не говорить, где они, даже если они – у Ба на голове.

Папа над шутками смеётся, потому что в туалете можно сидеть с телефоном и без света. Мама краснеет пятнами и звонит дяде Егору. Ба всплёскивает руками и просит так не делать.

Но Василёк делает. А после пересказывает дяде Егору. Тот смеётся, как конь, хлопает по плечу, иногда не рассчитав силы. Говорит, что маме так и надо, потому что она как-то напоила его просроченным молоком, и он потом два дня не слезал с толчка. А бате нужно в туалет продавать абонементы. А Ба… он и сам не признаётся, что очки, которые она ищет, у неё на голове.

Все, кроме дяди Егора, просят Василька перестать шутить. Но, когда сам Василёк просит не называть его Васильком, никто не слушает.

Поэтому Василёк продолжает.

Когда грустно. Когда весело. Когда мама разозлила, спрятав планшет. Когда папа забыл про матч и не вернулся домой вовремя. Когда Ба заставила съесть тарелку супа с хлебом.

Когда его тащат на дачу в разгар летних каникул без его на то желания.

А он ведь достаточно взрослый, чтобы остаться дома, не спать всю ночь и ужинать мороженым. Конечно, пытаясь уговорить взрослых, Василёк обещает, что съест овощи с мясом, ляжет спать в десять и прочитает как минимум три главы из заданной на каникулы книги.

Но родители не слушают. Отец перемешивает мясо в кастрюле руками, повторяет, что его шашлык – лучшее, что они когда-либо ели.

Василёк не любит шашлык. Да и мясо в целом. Он любит чипсы и сладкую газировку, резинки, которые можно жевать сутками и из которых можно выдувать огромные пузыри. Городскую квартиру с сотней доступных каналов в телевизоре и всегда полным показателем сети в телефоне, без пауков, комаров, шмелей и прочей летающей гадости, сквозняка.

На даче нет даже тёплого туалета.

На даче и деда больше нет.

Есть баня, которую папа любит топить. Мангал, где он жарит шашлыки. Свежий воздух, который, по мнению мамы, полезен Васильку. И дядя Егор обещал приехать с гитарой. Василёк уже устал комбинировать новые матные слова с прошлого раза и уверен, что, хорошенько выпив, дядя Егор опять начнёт говорить сложными конструкциями, от которых ребята на дворе вновь посчитают Василька крутым.

Но дача… Дача Васильку не нравится. Даже Искре, большой вислоухой собаке, которую Василёк любит почти так же, как и шутки, дача не нравится.

Большая часть участка отдана под грядки Ба. Искре запрещено на них бегать. Двухэтажный старый дом с крыльцом и крохотный сарай занимают остальное пространство. А за домом – дорога и тёмный лес, в котором однажды Василёк потерялся с дедом. Искра их вытащить не смогла – ориентировались на громкую музыку и плутали добрых полчаса. Дед говорил, что потерялись в трёх соснах, а Ба злилась, потому что в берёзах.

Тогда Василёк не испугался. С дедом он ничего не боялся. Но в лес больше не ходит, даже в ту сторону не смотрит.

На даче нечем заняться. Разве что друзья папы и мамы приедут с детьми, но те – совсем малыши, не понимают ни шуток, ни взрослых плохих слов.

Узнав утром, что родители собираются ехать на дачу и тащить его с собой, Василёк задумал особенную шутку.

Мама ушла после завтрака делать ноготки.

Василек представлял, как её длинные, напоминающие птичьи когти, ногти окрасят в кислотно-яркий цвет. Василёк не любил ни форму, ни цвета, которые выбирала мама, а ведь она ещё и добавляла царапающиеся стразы и странные рисунки. Ни разу Василёк не отозвался о маникюре хорошо, хотя мама буквально требовала этого, стуча ногтями по горизонтальным поверхностям и спрашивая, как им. В отместку за молчание царапала папин подбородок или Василька, хотя на Васильке, конечно, сдерживалась, а на папе – нет. Папа ворчал и обещал не переводить на эту мерзость денег; и, конечно, переводил, потому что мама могла дуться на него месяцами.

Мама шутила, что выбирает форму и длину ногтей тоже в отместку – когда Василёк был крохой, ей приходилось делать ногти практичнее, чтобы подтирать ему зад. Василёк, понятное дело, эти истории не любил. Звучали они не мило, а мама косилась на него с прищуром – мол, знай, как я из-за тебя страдала.

Василёк подозревал, что мама и из-за его шуток страдает. Но остановиться не мог.

Предвкушал родительское собрание на кухне, когда и мама, и папа, будут смотреть исключительно на него, придумывая наказания. Ну и пусть.

Ожидая маму с ноготков, Василёк валяется в комнате, папа сидит в туалете. И что ему там так удобно? Василёк не понимает. Не понимает и Искра, развалившись вместе с Васильком на кровати, на которой валяться ей запрещено. Но Василёк так приятно чешет нежное брюхо, придумывая шутку, что она почти пропускает момент, когда мама открывает входную дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.