# В лабиринтах родства

Александр Кучаев

Старый Вонурт вёл одинокий замкнутый образ жизни и в общем-то был никому не нужен. Всё изменилось, когда он изобрёл уникальное лечебное средство, обеспечившее его многомиллиардными доходами.

© Кучаев А, текст, 2025

* * *

> Венец стариков – сыновья сыновей,

> и слава детей – родители их.

> Книга притчей Соломоновых.


## Глава первая. Белый невольник

Та-да-дах – простучала пулемётная очередь. Та-да-да-дах – простучало ещё раз.

Крупнокалиберные пули зацепили палубную надстройку яхты «Амфитрита» и обрушили вздымавшуюся мачту, которая с грохотом свалилась на крышу рулевой рубки; посыпались и разлетелись во все стороны металлические составляющире, куски дерева и стеклопластика.

Капитан яхты Герасимов перевёл работу двигателей на холостой режим. Гребные винты прекратили вращение, затем они были пущены в обратном направлении для замедления хода, и «Амфитрита» довольно быстро остановилась, плавно покачиваясь на пологих океанских волнах.

Минут через пять к борту её подошёл пиратский катер, с которого был открыт пулемётный огонь, и на палубу поднялись восемь темноликих джентльменов удачи, вооружённых автоматами с укороченными стволами.

– Вам, дуракам, ясно было сказано застопорить движение, – проговорил один из них на ломаном английском, пронзив капитана язвительным взглядом. Как позже выяснилось, это был главарь абордажной команды морских грабителей. – Если бы вы сразу встали, то ничего этого не было бы.

И он показал рукой на разрушения, оставленные пулемётными выстрелами.

Кроме Герасимова и одного матроса-моториста, весь экипаж и пассажиров яхты, включая женщин, загнали в кинозал и оставили под охраной двух пиратов. Ещё двое морских разбойников устроились в рулевой рубке, рассевшись на полу по задним её углам.

Главарь злодеев приказал мотористу спуститься в машинное отделение для обслуживания двигателей, а капитану – взять курс на запад, к берегам Африканского Рога.

Делать нечего; Герасимов встал к штурвалу и, повернув судно на сто восемьдесят градусов, взял направление на вест. Пиратский катер шёл впереди в шести-восьми кабельтовых. «Амфитрита» следовала за ним с небольшим левым уступом.

В первые часы пребывания на яхте пираты провели тщательный обыск в каютах и служебных помещениях; проверили капитанский сейф, рундуки, ящики столов, одежду и сумки и изъяли деньги и всё остальное, представлявшее хоть какую-то ценность.

С пленников и пленниц были сняты все ювелирные украшения: кольца, браслеты, запонки, цепочки, брошки, гребни… И было реквизировано содержимое карманов: документы, бумажники, телефоны, несколько золотых портсигаров и зажигалок. Не побрезгали заглянуть даже в рот и под нижнее бельё каждого захваченного человека – на глазах всего остального перепуганного честного народа. Некоторые женщины падали в обморок от этих непристойностей, разбойники же лишь смеялись и карикатурно гримасничали, изображая своих жертв.

Спустя двое суток рано утром оба судна достигли берегов Африки и вошли в длинную извилистую бухту, в самом конце которой была устроена крохотная деревянная пристань. Катер, а затем и яхта встали на некотором расстоянии от неё, ближе к середине залива.

От пристани к захваченному судну подошли четыре большие вёсельные шлюпки. Экипаж и пассажиров кое-как разместили в них и доставили к причалу.

Затем пленников посадили в три грузовичка, похожие на советские полуторки, с кузовами, крытыми брезентовыми тентами. Членов экипажа яхты, мужчин, – в грузовичок, стоявший первым, пассажиров – во второй, всех женщин – в третий. Людей набили, как селёдку в бочки, сидячих местне хватало, и многие вынуждены были стоять.

«Полуторки» одна за другой тронулись и, оставив пристань и примыкавшее к ней поселение из двух десятков глинобитных жилищ, взяли курс опять же на запад, в глубь континента.

Вскоре море исчезло из глаз, и потянулась однообразная, разомлевшая под лучами тропического солнца африканская равнина, саванна по-местному, которая была видна в открытый задний проём и многочисленные прорехи в брезенте; горячий воздух, обдувавший пленников, был наполнен сладковатыми запахами высоких цветущих трав.

Часов через пять остановились в каком-то селении, расположенном посреди возделанных полей, за коими простиралась ровная же местность с редкими деревьями и кустарниками, видневшимися то здесь, то там.

Судя по скорости, с которой двигались машины, было преодолено километров двести, может быть, немного больше.

Какие-то черноликие сыны Адама в рваной одежде и грязных чалмах откинули задние борта, и пленникам велено было выходить.

Вышли. Точнее, спрыгнули из кузовов на землю. Огляделись.

Это была деревня, в которой насчитывалось около полусотни хижин с коническими соломенными крышами и стенами, сплетёнными из веток и обмазанными глиной; между ними выделялось несколько добротных кирпичных строений.

В одну из хижин, находившихся в центре селения, завели пассажиров, в другую, соседнюю – пассажирок и женщин из чис ла пассажирской службы, в третью, стоявшую несколько поодаль, – мужчин, входивших в состав экипажа судна.

Никакой мебели внутри этих халабудок – стульев или чего-то подобного – не было, и пленённые люди, постояв недолго, один за другим уселись на земляных полах по углам, противоположным входам.

Ближе к вечеру в хижину, в которой находились пассажиры «Амфитриты», вошёл мужчина лет двадцати восьми, в серо-зелёной камуфляжной униформе, опять же темноликий, коричнево-чернявистый, с непокрытой курчавой головой. В руках он держал сетчатую сумку с загранпаспортами пленных.

– Наши морские друзья взяли вас в полон, – сказал вошедший, бросив секундный взгляд на захваченных людей; он говорил на ужасном, едва понятном английском. – Сейчас вы находитесь на территории великого Сомали, а я – фактический ваш хозяин, настоящий властитель, и могу сделать с вами всё, что мне угодно: казнить или миловать, продать кому-нибудь или оставить у себя для выполнения тех или иных работ. Вам всё понятно, европеоиды?

– Понятно, что мы попали в хреновый переплёт, – раздался чей-то глухой унылый голос.

Раскрыв один из паспортов, «хозяин» – сомалиец, судя по всему, в том числе по сказанному им, – вгляделся в начальные его страницы и внимательно обвёл глазами пленников.

– Георгий Жалмаев – ты? – вопросительно произнёс он, уставившись на человека, который сидел ближе всех к выходу.

– Да, я, – ответил тот.

– Встать.

Пленник поднялся с пола.

– Значит, это ты сын известного промышленника Виталия Жалмаева, одного из главных в продовольственной сфере вашей страны. И тебе принадлежит яхта «Амфитрита».

– Всё правильно, это я, – ответил младший Жалмаев; он говорил на безупречном английском, так как постигал его с младенческих лет. – И я скорее всего уже бывший собственник яхты.

– Моё имя Джамак, – сказал сомалиец. – Я сын Нусратуддина Али, вождя, который владеет всем местным краем. Это просто к вашему сведению, – он гордо поднял голову, глаза его засверкали огнём. – Мы уже известили твоего отца, что ты у нас. За тебя назначен выкуп в размере сорока миллионов долларов. Это не такая уж большая сумма в сравнении с доходами, получаемыми вашим семейством Жалмаевых. Как только она будет выплачена, ты будешь освобождён. И снова вступишь во владение посудиной, которая пока в наших руках. Но её мы тоже отдадим за деньги, коих она стоит, разумеется.

Джамак посмотрел на остальных пленников, переводя взгляд с одного на другого, и продолжил:

– А со всеми вами будем разбираться. Кого вы собой представляете и насколько обеспечены, кто ваши папы и мамы, какие должности они занимают, что за бизнес у них и чем владеют. За каждого из вас тоже будет назначена мзда, исходя из возможностей ваших предков и вас самих. Надеюсь, что они немалые и мы хорошо «настрижём капусты»; ни один не будет выпущен без выкупа. Вы всё поняли?

– Как тут не понять, – ответил за всех один из пленников, сидевший позади.

Через две недели назначенные суммы были внесены за большинство незадачливых любителей морских путешествий, после чего их доставили на ту самую пристаньку, к которой была отконвоирована захваченная яхта. В тот же день выкупленных людей забрало специально присланное за ними судно.

Только Георгий Жалмаев и Марк Вонурт, друг сына знаменитого промышленника ещё со студенческих времён, оставались в хижине.

– За тебя взнос готовится, – сказал как-то Джамак, обращаясь к Георгию; время от времени сомалиец проведывал пленников. – Твой папа собирает необходимую сумму. Уже недолго осталось терпеть.

– А что с командой яхты? – спросил Георгий.

– Мы отпустим их, – сказал сомалиец. – После того, как за каждого из них будет внесено по миллиону баксов.

– Ну и аппетиты у вас! А если денег на освобождение моряков не найдётся, тогда как?

– Они будут убиты. Мы уже объявили твоему отцу, что ежели он откажется выполнить наши требования, то каждый день мы будем отрезать головы двум членам экипажа «Амфитриты». Как тем, кто непосредственно управлял судном, так и обслуживающему персоналу: поварам, стюардам, барменам, музыкантам и прочим.

– Неужели вы пойдёте на такое зверство?! Среди них же и женщины!

– Конечно. А что делать, Георгий?! Бизнес есть бизнес, и его условия надо выполнять. Иначе над нами будут просто смеяться и ни во что не ставить нас; тогда мы гроша ломаного не будем стоить.

Джамак повернулся к Марку, сидевшему в противоположном углу хибарки.

– С тобой только не знаем, что делать. Ты безродный. Мы так и не узнали, кто твой отец и что он представляет собой на социальной лестнице; видимо, он где-то в самом её низу. Потому что, как нам стало понятно, у него нет ни собственности, ни денег, и платить ему за тебя нечем. Попросту говоря, он никто.

Сын местного вождя говорил правду. У Глеба Захаровича Вонурта, отца Марка, действительно мало что можно было вытребовать. Это был одинокий старик, влачивший жалкое существование на копеечную пенсию. Поэтому Марк стыдился такого родства и никогда не распространялся о нём.

У всех других пассажиров «Амфитриты» родители были обеспеченными людьми, владевшими многочисленной недвижимостью: промышленными и торговыми предприятиями, виллами, усадьбами, дорогими столичными квартирами большой площади. И обладавшие банковскими счетами, на которых находились бесчисленные миллионы рублей, долларов и евро.

Отец же Марка был человеком, который, окончив химико-технологический институт, ничего не добился в жизни. Одно время был на инженерной должности на заводе ферросплавов, но и ту оставил по причине неспособности руководить подчинёнными людьми. Перешёл в разряд простых работяг, выпахивая на кусок хлеба арматурщиком. Эту специальность он освоил ещё во время учёбы в институте, на практических занятиях. И ещё огородничеством занимался, добавляя кое-что в семейный бюджет выращиванием и продажей овощей. А потом, отказавшись от заводской работы, окончательно превратил себя в огородника; сделался равным старым бабулькам, промышлявшим овощным товаром.

Как такого человека можно было уважать?! «Ужас, да и только! – говаривали знакомые, увидев Глеба Захаровича за базарным прилавком. – Надо же, как опустился человек!» Многие презрительно топырили нижнюю губу при встрече с ним на улице или просто перестали узнавать.

Ещё больше его презирала жена. За низкий социальный статус и неспособность обеспечивать более достойное существование семейства.

Своё пренебрежение к мужу она демонстрировала ежедневно и ежеминутно. Всяческими способами, в том числе фырканьем и поворачиванием к нему задненижней частью тела при каждом его появлении в помещении, где она находилась.

И дети их, сыновья Марк и Артур, относились к нему в определённой степени скептически. Правда, открыто не демонстрируя свой негативизм. Но между собой они не единожды шушукались насчёт его «выдающихся коммерческо-хозяйственных способностей». И произносили не совсем лестные слова, касавшиеся папаши как кормильца. При том, что он изо всех сил старался обеспечить их материально. Небезуспешно, по его мнению, которое он не раз выражал.

– По крайней мере, вы всегда сыты, одеты, обуты, – назидательно говаривал он в присутствии чад.

– Гм, сыты! А вот Кузькины новый палас купили, – возражали отпрыски.

– Палас – это всего лишь половик, тряпка, – глубокомысленно изрекал отец. – Зато вы ходите в секцию рукопашного боя и школу «Айкьюнес», что развивает вас физически и умственно, интеллектуально. Дети же Кузькиных болтаются без толку на улице. В итоге вы будете людьми, занимающими достойное место в обществе, а они – белоручками, не способными к чему-либо стоящему.

– Но, может быть, мы ошибаемся, – продолжал разглагольствовать Джамак, – и твой родитель состоятельный человек, ловко скрывающий накопленные капиталы. А мы, «глупые несчастные африканцы», просто не смогли разведать, что у него к чему. Просвети нас в таком случае.

– Нет, вы не ошибаетесь, – процедил сквозь зубы Марк Вонурт. – Мой отец действительно не богат, и ему нечем платить за меня.


Наконец наступил день, когда был внесён выкуп за Георгия Жалмаева, весь экипаж «Амфитриты» и само судно.

Когда Георгию сказали выходить и он, улыбаясь, покинул халупу, в которой пленники были заточены больше месяца, Марк, потеряв самообладание из-за неудержимого страха оказаться навсегда забытым в страшной чужой стране, рванулся вслед за ним. Джамак, стоявший у двери, машинально преградил ему дорогу, но тот, не помня себя, с силой оттолкнул его и выскочил наружу.

Лучше бы пленнику не прикасаться к гордому сомалийцу. При толчке он отросшим ногтем зацепил ему кожу возле ярёмной ямочки и оставил на ней неглубокую царапину.

В нескольких шагах от входа его задержали слуги Джамака.

Спустя пару секунд из хижины вышел и их начальник. Он дотронулся кончиками пальцев до красноватого следа, оставленного ногтем, и посмотрел, нет ли крови. Затем коротко произнёс что-то на языке, непонятном пленнику.

После этого слуги свалили Марка на землю и, удерживая за голову, руки и ноги, нанесли ему не менее двадцати ударов кнутом, карбаашем по-сомалийски. Почти все они пришлись по туловищу начиная от лопаток и до ягодичной области.

– Хватит ему пока, – сказал Джамак, удовлетворившись зрелищем совершённого наказания. Он снова потрогал царапину. – А то как бы не искалечить; почки ещё отобьёте или печень. Что тогда он будет стоить?! Ничего, за него не дадут ни шиллинга.

Вся спина пленника горела огнём, в глазах вспыхивали разноцветные искры, изо рта текла обильная слюна, которую не было сил удержать, и он стыдился своей слабости.

– Подымайся, хватит валяться! – раздался повелительный голос сына вождя. – Или ещё хочешь испробовать карбааша?

Вдохнув воздух, Марк кое-как встал на дрожащие ноги и отёр ладонями слюни с губ и подбородка; глаза его были опущены долу.

– Ещё дотронешься до меня или до кого из наших, тебя зарежут, – сказал Джамак. Он провёл ребром ладони по горлу. – А пока иди и жди там. И веди себя – руки по швам.

Он показал в сторону жалкого строения, в котором пленники находились до этого.

Перед тем как зайти в халупку, Марк успел заметить, как Георгия Жалмаева посадили в легковую машину и как она тронулась и, оставив клубы пыли, исчезла за склоном невысокого пригорка, вокруг коего проходила наезженная грунтовая дорога.

Устраиваясь в салоне автомобиля, младший Жалмаев даже не обернулся на своего несчастного друга. Глаза его светились задором, лицо, окрашенное ярким весёлым румянцем, приняло прежнее самодовольное выражение. По всему было видно, что он уже живёт предвкушением полной свободы и неисчислимыми радостями, предоставляемыми ею.

Так Марк остался один среди инородных людей в дикой, по имевшимся у него сведениям, африканской стране, где фактически десятки лет шла гражданская война, сопровождаемая кровопролитными боевыми действиями между разными племенами, населявшими её, и многочисленными бандитскими формированиями.

Вечером, незадолго до наступления сумерек, в хижину вошёл Джамак.

– Сперва я хотел убить тебя, – сказал он после непродолжительного молчания, уставившись на пленника неподвижным холодным взглядом. – Хотел отрезать голову. За твою строптивость. Когда ты оцарапал меня. Но потом подумал: зачем добру пропадать! Это было бы нерационально. И решил продать тебя другу моего отца, которому нужны рабы на сахарной плантации. Там в основном используют темнокожих из племени оросо. Теперь вместе с ними будет гнуть спину и белый невольник, ха-ха.

Пленник с выражением беспомощности расширил глаза, и это ещё больше позабавило сомалийца и придало ему дополнительного куража.

– Как тебе моё намерение? Ты, белый мен, вкалываешь посреди чёрных оросойцев! Хорошая картина получится, не правда ли?.. Мне нужны деньги, и я получу их за тебя тем или иным способом. Слышишь, что говорю, ты, проклятая европейская полуобезьяна?!

По сути, Джамак издевался над пленником, ораторствуя таким образом.

– Так как тебе моя прихоть? – повторил он, похохатывая. – Смотрю, ты не в восторге. Скажу, кстати, что твой друг Георгий уже на пути к себе домой. На своей яхте, которой управляет всё тот же экипаж под началом «великолепного» капитана Герасимова.

Он ещё помолчал немного, затем криво усмехнулся и высокомерно произнёс:

– Старший Жалмаев уплатил полную стоимость «Амфитриты». И, как мы и требовали, по миллиону баксов за каждого матроса, стюарда, музыканта и остальную обслугу. Всего получилось до умопомрачения немало. А вот с самим Георгием мы, пожалуй, продешевили. Надо было миллионов пятьдесят баксов за него содрать или шестьдесят. И никуда бы его папаша не делся, заплатил бы столько, сколько было бы назначено.

Перед тем как уйти, Джамак сказал:

– А вы глупцы, что зашли в тот район океана. Неужто вам неведомо было, что он под полным нашим контролем, что мы хозяева морской акватории не только возле Африканского Рога, но и на многие сотни миль на восток и юг дальше от него! Но вы, самонадеянные европеоиды, попёрлись в эту зону – и получили по заслугам.

Он громко захохотал в лицо Марку, и у того зазвенело в ушах.

– Наши люди, – продолжил далее сын вождя Нусратуддина Али, – регулярно прослушивали вашу беспечную телефонную болтовню и ловили радиограммы, и каждую минуту знали, на каких географических координатах, широте и долготе, «Амфитрита» находится и куда движется, да, – сомалиец небрежно махнул рукой. – Ладно, всё это уже в прошлом, это я просто так сказал, к твоему сведению, чтобы ты лишний раз убедился, какие вы, белые твари, безмозглые. Теперь мы продадим тебя, и, ещё раз говорю, ты станешь рабом. Где и как тебя будут использовать, мне лично глубоко наплевать.

На другой день Марка Вонурта вывели из хижины, посадили в кузов опять же полуторатонного грузовика и отвезли километров за сто пятьдесят южнее и несколько западней.

Так он оказался в деревне Техель-Юкубе, в середине плантации сахарного тростника. В качестве раба – он запомнил сказанное Джамаком. Об этом ему, посмеиваясь, говорили и другие рабы, чернокожие, вместе с которыми он теперь находился. Их забавляло, что между ними появился белый невольник, такой же бесправный, как и они сами, и они нередко подтрунивали над ним и пощипывали за бока.

Ещё через день их главный местный начальник по имени Барре – управляющий обширного земледельческого хозяйства, – неплохо изъясняясь по-английски, спросил, где и в качестве кого он трудился до пленения. Марк сжато объяснил, что был одним из ведущих инженеров продовольственно-промышленной империи «Марда», включающей в себя множество фабрик и оптовых торговых сетей.

– Инженер, значит, – пробормотал управляющий, прищуриваясь. – Гм, интересно. Тогда для начала, – он показал на колёсный трактор, похожий на «Беларусь», – поработаешь на этой самодвижущейся машине. Посмотрим, какой ты специалист в области техники, а там решим, куда тебя лучше поставить. Ну что, сможешь на нём?

Марк кивнул головой и сказал, что да, конечно, причём легко.

Трактор этот использовали на разных работах, в том числе на уборке сахарного тростника и перевозке скошенной зелёной массы к заводу по производству сладкого пищевого продукта.

– Хорошо, покажи, на что ты способен, – сказал Барре. – Прямо сейчас. А я погляжу, как это у тебя получается. Ну, что стоишь! Давай, форвард.

Белый раб проверил наличие топлива в баке и системе питания трактора, охлаждающей жидкости в радиаторе и уровень масла в картере, забрался в кабину, осмотрелся в ней, завёл двигатель и, выждав, когда он прогреется, проехал немного вперёд, назад и вкруговую и остановился возле начальника.

– Годится, – сказал Барре на английском же, увидев, как инженер уверенно управляет железным конём. – Так и решим: на первых порах будешь трактористом.

## Глава вторая. На сахарной плантации

Белый раб поднимался с восходом солнца, заводил вверенный ему колёсник и крутил баранку до позднего вечера. С получасовыми перерывами на завтрак и обед. Ужинал он по окончании трудового дня, уже после того как солнце скрывалось за горами, возвышавшимися далеко на западе, где, кажется, до бесконечности простирался африканский континент.

Для ночного сна ему было выделено место в лачужке, на матрасе, набитом сорговой соломой, в компании трёх тощих, мало на что способных молчаливых стариков, почти полностью выработавших свой жизненный ресурс.

Кормили Марка неплохо; еда была вкусная и разнообразная, грех было жаловаться; сам он был ещё сравнительно молод, и потому сил у него в общем-то хватало. Но к вечеру усталость всё равно проявлялась в определённой степени. Не столько от самой работы, сколько из-за жары, нередко даже в тени достигавшей сорока градусов.

Барре похлопывал его по плечу и на довольно хорошем английском говорил, что тот очень полезный работник, можно сказать, настоящая находка для местного аграрного производства. Поэтому важно, чтобы он и впредь оставался выносливым и здоровым и приносил всё возрастающий доход Хуссену Кадушу, здешнему вождю и владельцу сахарной плантации и других окрестных сельхозугодий.

Так, в трудах, проходили дни за днями. Каждый из них Марк Вонурт считал и пересчитывал по многу раз, лелея надежду, что вот скоро, может, завтра или уже сегодня, ещё до конца рабочего времени, его друг и товарищ Георгий Жалмаев с помощью своего могущественного богатого отца соберёт необходимую денежную сумму и выкупит его.

И тогда он вернётся в Москву, к себе домой, и заживёт прежней вольной жизнью, которая казалась ему теперь особенно чудесной и необыкновенно счастливой, почти что райской. Тем более что она протекала среди друзей и знакомых, обаятельных, образованных и культурных.

Но миновал месяц, за ним другой, третий, а никаких вестей о готовящемся освобождении не приходило.

Раз пять, может, даже шесть Марк ненадолго задумывался о своём отце Глебе Захаровиче Вонурте, и тогда он говорил себе: «Ну что может сделать для моего освобождения не способный ни к чему толковому семидесятишестилетний седовласый старик с ослабленным зрением, не могущий шагу ступить без очков! Ничего не может, абсолютно ничего».

При этом в душе белого раба возникало раздражение, досада против родителя, влачившего полунищенское существование на крохотную пенсию, обходиться которой ему в какой-то мере помогали овощи и ягоды, получаемые на приусадебном земельном участке размером в несколько соток.

«С высшим образованием родимый батюшка, – с горечью восклицал Марк, – и ничего не добился в жизни! Ноль без палочки, а не человек. Что он может дать за меня? Ничего! Нет у него ни гроша. Горе, не родитель! А поучал, бывало, как нужно жить, как мух ноздрями ловить. Э-хе-хе, вот не повезло с батянечком».

Перед глазами рисовалась неряшливая старческая фигура в замызганной куртке с махрившимися обшлагами, и он морщился и мычал, словно от зубной боли. Отцу даже на простенькую одежду денег не хватало, какой уж тут может быть выкуп.

При этих думах глухая неприязнь к предку, всегда тлевшая в глубине души Марка, перерастала в нестерпимую ненависть. От неё начинало болеть за грудиной, занимало дыхание, и тогда он усилием воли переключался на что-нибудь другое, не имеющее отношение к этому пустому, никчёмному человеку, психологически и во многих других отношениях совершенно чужому.

Особенно неприятное, тягостное чувство, непонятное ему самому, вызывало у него пребывание с отцом среди других людей – в каком-нибудь магазине, например, наполненном покупателями, или в автобусе с пассажирами. В таких случаях Марк максимально дистанцировался от родителя и даже поворачивался к нему спиной, тем самым показывая окружающим свою непричастность к этой «старой калоше». Он понимал, что отец видит его отчуждённость, но не хватало мочи преодолеть себя.

Совсем другое дело – Виталий Иванович Жалмаев, отец Георгия. Вот кто личность! Титан! Сравнивать даже нельзя с «дорогим Глебом Захаровичем». Когда-то едва ли не с нуля взялся за бизнес – с махонького денежного приданого любимой жены Марии Даниловны, – и гляди, прошли годы, и такими богатствами овладел! Одних только предприятий по выпуску продовольствия сколько! Плюс трикотажные фабрики! Действительно, целую промышленную империю создал. А ещё у него… Сразу не перечислить всё. Как результат – многие миллиарды на счетах. И наличности, можно сказать, горы. И разных драгоценных камней бессчётно.

Обо всём этом материальном изобилии однажды во время выпивки по секрету упомянул не кто-нибудь, а сам Георгий, который, как наследник, был в курсе отцовских накоплений.


Спустя несколько дней за умелую спорую работу на тракторе Марку Вонурту предоставили отдельную комнату в строении барачного типа, в котором проживал разный народ, трудившийся в обширных владениях плантатора Хуссена Кадуша. Это были и вольнонаёмные, и люди, тем или иным случаем попавшие в рабскую зависимость – те же заёмщики например, не сумевшие выплатить долги, и невольники, проданные вождю участниками военных походов на территории, оказавшимися как бы бесхозными.

– Смотрю, даже никакой охраны нет, – сказал как-то русский пленник управляющему, своему непосредственному начальнику; сначала он разговаривал с ним только на инглиш, а по истечении времени – всё с большим добавлением сомалийских слов, которые старался усвоить.

– А зачем охрана? – весело смеясь, ответил Барре. – Чтобы не сбежал кто-нибудь, для этого, ага? Но бегство очень быстро закончится, причём самым плачевным образом. Возьмём, к примеру, тебя! – управляющий опять рассмеялся, показав белые ровные зубы. – Долго ли ты проживёшь, если дашь дёру? Как думаешь?

В ответ Марк сделал недоумённую мину и развёл руками.

– Так вот, – продолжил управляющий, улыбаясь во всю ширь лица, – всего лишь несколько часов проживёшь, может быть, сутки, если повезёт; самое большее – двое суток. Тебя или львы сожрут, или гиены. Или ужалит чёрная мамба. Это такая страшная змея, которой даже местные боятся, – и ты опять-таки умрёшь, причём в страшных мучениях, отчётливо понимая, что всё, тебе приходят кранты, что ты подыхаешь и никто и ничто уже не спасёт тебя.

Барре глубоко вздохнул и отрицательно покачал головой.

– Даже не думай о побеге, – уже серьёзно сказал он. – Я не вру об опасностях. В случае с гиенами от тебя даже костей не останется. Это такие ужасные твари! Они кушают свою жертву полностью, разгрызая её кости мощными челюстями. После от существ, на которых они напали, говорю, мокрого места нельзя отыскать. Не считая испражнений самих этих мерзких хищников.

Управляющий сморщил лицо и с отвращением сплюнул.

– Обрати внимание, Маркус: ночью никто не выходит из Техель-Юкубе в одиночку и невооружённым, потому как все знают, чем такая дурь может закончиться; такие случаи прежде бывали – человек словно испарялся. Даже из жилища небезопасно выйти в тёмное время суток. От одного мена, устроившего ночную «прогулку», мне об этом рассказывали, только две пуговки со штанов остались.

Барре прошёлся взглядом по белому рабу, чтобы понять, какое впечатление на него оказало разъяснение о гибельных результатах побега, и добавил:

– И куда ты пойдёшь? Даже если тебя не растерзают дикие звери, ты или умрёшь с голоду, или опять станешь чьим-нибудь пленником и, уверен, окажешься в гораздо худших условиях. У нас же ты на полном содержании, ни в чём не нуждаешься. Прошлой ночью был сильный дождь, но на тебя не попало ни капли воды, потому как ты спал под хорошо устроенной кровлей.

– Спасибо за доброе отношение, господин Барре! – сказал Марк.

– Гм, господин! – произнёс Барре, усмехаясь и доброжелательно глядя на пленника. – Перестань так меня величать. Мы с тобой, можно сказать, друзья, потому будем относиться друг к другу соответственно. И ещё. Оставь сомалийские слова – дались они тебе! Давай разговаривать только на английском. А то, боюсь, позабуду этот язык. Кроме тебя в этой глуши мало кто ещё знает инглиш в достаточном объёме, мне же надо упражняться на нём – для всякого случая, вдруг пригодится. Думаешь, меня самого устраивает пребывание здесь, на этой плантации, хоть и начальником? Нет, отнюдь нет – я тоже своего рода пленник, что меня и гнетёт больше всего и о чём я постоянно думаю.

Однажды Вонурт, прибыв с грузом тростника на территорию сахарного завода, увидел, что линии переработки сырья стоят. На вопрос, в чём дело, ему сказали, что произошла какая-то серьёзная поломка. Что, дескать, завод старый и время от времени такое случается. И что теперь надо ждать, когда отремонтируют оборудование.

В этот момент его увидел Барре.

– Ты говорил, что до плена, в своей стране, был инженером на разных фабриках, продовольственных и других, – сказал он, подойдя к нему. – А ну-ка посмотри, что там случилось, может, тебе удастся наладить.

Вонурт посмотрел. И наладил. Быстро, едва ли не в два счёта. Рабочие, которые наблюдали за его действиями с заводскими агрегатами, только дивились, как ловко, сноровисто он всё делает.

В тот же день его сняли с трактора и назначили главным механиком, то есть специалистом, отвечающим за эксплуатацию механического оборудования. Причём не только на сахарном заводе, но и на всех других предприятиях, которыми владел вождь и плантатор Хуссен Кадуш.

Довольно скоро технические неисправности сошли почти на нет, в несколько раз сократились простои производства, уменьшились потери сырья и, как следствие, возросла выработка конечной продукции.

В знак признания заслуг новому механику выделили отдельное, довольно уютное, сложенное из камня жилище в деревне Техель-Юкубе, являвшейся как бы «столицей» этой зоны человеческого обитания. Его обеспечили ещё более вкусным и разнообразным питанием. И даже стали выдавать небольшие деньги, кои можно было бы назвать зарплатой. На личные расходы. Для покупки зубной пасты, например, или хорошего туалетного мыла – духового, как называли его здесь, – или приятно пахнувшего дезодоранта.

Деньги, сомалийские шиллинги, он тратил в местном продовольственном техель-юкубском магазине, в котором были хозяйственный и галантерейный отделы и имелись товары для гигиены тела.

В деревне были и одноэтажные каменные дома, больше напоминавшие сараи, и страшные халабуды, стены и крыши которых были устроены из жердяного каркаса, обтянутого кусками разного тряпья, каким-то чудом державшимися на нём.

Население деревни было почти всё неграмотно, и фасад с боковыми стенами «продовольственного универмага» от низа до верха были размалёваны яркими красочными изображениями товаров, чтобы покупатели знали, что здесь продают.

– Наверное, тебе нужна женщина, – сказал управляющий Марку спустя некоторое время после назначения того главным механиком.

– А что, можно и женщину? – проговорил изрядно удивлённый белый невольник, думая, что ослышался.

– Можно. И, утверждаю, нужно. Для душевного равновесия. И нормализации физиологических процессов. Чтобы тебе хорошо, с настроением жилось и работалось.

Вечером Барре привёл к домику Вонурта четырёх симпатичных чернокожих дамочек возрастом от девятнадцати до двадцати пяти лет.

– Марк, выходи! – крикнул он.

Специалист по обслуживанию механического оборудования показался в дверях. Подошёл к ним.

– Выбирай любую, – сказал управляющий, обводя рукой женщин, построенных в ряд. – Какая больше понравится. Но только одну. Если больше, то между ними непременно начнётся нескончаемая грызня. Тогда это будет не жизнь, а кошмар, и ты пожалеешь о своей загребущности.

У Вонурта дух захватило при виде прелестного ряда, поставленного перед ним. Глаза заскользили по женским бёдрам и грудям. Сердце его забилось так, как никогда ещё не бывало. От долгого воздержания, скорее всего.

Каждую он осмотрел со всех сторон, боясь ошибиться, и наконец выбрал. Двадцатидвухлетнюю особу по имени Лулу. У неё были большие выразительные глаза, более светлая кожа сравнительно с другими здешними обитателями, пухлые губы, соразмерная грудь, тонкая талия, изящно очерченные округлые ягодицы и длинные стройные ноги, особенно привлекавшие внимание.

– Теперь ты её хозяин, – сказал Барре, с весёлым удовлетворением отметив, какое сильное впечатление произвела африканская женщина на европейского мужчину. – Делай с ней, что захочешь, но только в меру. Так, чтобы она оставалась живой и здоровой. Понял, о чём я говорю? Всё, гуд бай, ха-ха, наслаждайся жизнью.

Наступившей ночью Лулу молча, беспрекословно отдалась своему новому владельцу, исполняя все его желания.

Днём, в обеденный перерыв, Вонурт сходил в магазин и купил ей сласти, которые она с нескрываемым удовольствием съела.

Первое время они изъяснялись жестами и несколькими десятками, а позже – двумя-тремя сотнями слов на сомалийском языке, принадлежащем к кушитской ветви афразийской семьи языков, которые Марку удалось освоить.

Забавы ради он обучил сожительницу некоторому количеству русских слов. Ему было отрадно слышать, как африканка выговаривает их с заметными грассирующими искажениями. Он постоянно поправлял её, и она с готовностью настойчиво избавлялась от ошибок произношения, добиваясь определённых успехов.

Так, с любовными утехами, доставляемыми этой кроткой послушной woman, и в работе на предприятиях Хуссена Кадуша и шло время, складывавшееся в бесконечные, как казалось белому рабу, дни и недели. Марк никогда не забывал о своём теперешнем, в общем-то низком социальном положении. И именно это больше всего психологически давило на него.

Какое-то время пленник ещё вынашивал надежду, что Георгий Жалмаев при содействии своего денежного отца всё же выкупит его из рабства. В таком случае он снова окажется в своей чудесной московской квартирке на шестнадцатом этаже восемнадцатиэтажного дома на 15-й Парковой улице.

Однако по истечении нескольких месяцев он пришёл к выводу, что тот просто-напросто забыл о нём. И ему стало думаться, что младший Жалмаев был не другом, а всего лишь одним из многих знакомых. И соучастником на разных тусовках и увеселениях.

Иногда вечерами Марк Вонурт выходил на околицы деревни, юг и север её, и вглядывался в пейзажи, открывавшиеся под тускнеющим знойным небом. Большей частью это были едва заметные невысокие горы, возвышавшиеся в воздушной дымке за многие километры на западе, и песчаные холмы – на востоке. Между ними простиралась пригодная к земледелию волнистая равнина, украшенная редкими пальмами и деревьями; часть её и занимали плантации «сэра» Хуссена, как Барре нередко на английский манер величал своего повелителя.

Очень может быть, что ему, Марку, так и придётся до конца дней своих прозябать в этом глухом африканском Техель-Юкубе, населённом чужими по духу и плоти людьми. В сознании его вновь проплывали картины прошлой, в общем-то беззаботной московской жизни, полной увеселений и чувственных наслаждений, и сердце его сжималось от тяжёлой тоски.

Помня предупреждения управляющего о хищных зверях и прочих опасностях, Вонурт не удалялся от крайних хибарок дальше чем на сотню шагов. И эти созерцания природы длились не больше нескольких минут, после чего белый невольник возвращался в выделенное ему жилище в центре селения, к хорошенькой, вечно улыбавшейся Лулу, которая стала едва ли не единственным его утешением.

Однажды Барре пригласил Марка к себе домой и угостил обильным, на редкость вкусным обедом, за которым они выпили граммов по сто двадцать крепкого семидесятиградусного рома, изготовленного из сахарного тростника.

Подобный же алкогольный напиток в больших количествах производили на спиртовом заводе недалеко от Техель-Юкубе. После выдержки в дубовых бочках его отправляли далеко за пределы Сомали, большей частью в европейские страны. Только продажей рома Хуссен Кадуш ежегодно зарабатывал многие сотни тысяч долларов.

– Употребление спиртного у нас запрещено мусульманской верой, – посмеиваясь, сказал по-английски управляющий, – но, думаю, не мешает иногда нарушать существующие табу. Тем более, что выпивка доставляет такое удовольствие. И мы же никому не скажем, что хлебнули помалу, верно, friend?

– Конечно, – ответил гость; его грело то, что управляющий обращался с ним как хороший, надёжный друг. – Ведь мы не враги себе.

– Правильно сказано, не враги, – подтвердил собутыльник, после чего поведал, как тишком, украдкой покупал ром в одном из притонов Могадишо и в какую «копеечку» это ему обошлось.

– И д-давно ты приобщился к такому питию? – спросил Марк по ходу застолья. После третьей дозы он начал слегка косноязычить.

– Десять лет назад мне довелось побывать в Италии, – ответил Барре, – и там я впервые попробовал виноградного вина. Ради интереса, чтобы практически узнать, как алкогольный напиток воздействует на организм человека. Wine мне понравилось. И оно полезно в небольших дозах, в отличие от курения. Пока я был на Апеннинском полуострове, я каждый день выпивал по стаканчику-другому кьянти и подолгу находился под лёгким кайфом.

Они продолжали разговаривать только на английском.

– Мне надо совершенствовать произношение на этом международном языке, – не уставал подчёркивать Барре. – И пополнять словарный запас. На форс-мажорный случай, лишним не будет.

– Засиделся я у тебя, – сказал Марк, когда с едой было покончено. – Пожалуй, я пошёл.

– Куда? – спросил тоже немного охмелевший хозяин застолья.

– В свою хибару.

– К Лулу?

– Ага, к ней, – белый невольник улыбнулся. – Она такая хорошая. Почти жена мне. Без неё я, наверное, удавился бы уже от тоски.

– Почти жена подождёт. Позвони ей и скажи, что задержишься; не каждый день ты бываешь у меня.

У Марка и его сожительницы имелись мобильники, вручённые Барре, – местного, ограниченного радиуса действия, и по мере надобности они обменивались телефонными звонками.

Он позвонил и сказал со значением, что находится в гостях у самого управляющего.

– Ах, как это замечательно! – воскликнула Лулу, мешая сомалийские слова с русскими. – Теперь наш господин осыплет тебя новыми милостями.

– Давай чаю ещё попьём, – сказал хозяин застолья. – Чтобы согнать хмель. А то увидит кто-нибудь, что ты под градусом. Неприятности могут быть у нас обоих. С законами шариата шутки плохи.

В другой раз Барре, пригласив к себе главного механика, сказал за едой и выпивкой:

– Поведай о себе, что у тебя было и как, а то я совсем не знаю, кто ты такой по натуре своей.

Марк охотно поведал. Как привольно, в полном достатке жилось ему в Москве, богатейшем городе России, фактически являющемся государством в государстве, и как много он мог себе позволить, прежде всего в плане покупок разных вещей и продуктов питания. И употребления того же алкоголя: водки, вина и пива.

– Там это, можно сказать, без ограничений, – отметил он, весело щуря глаза, – пей, сколько влезет, только по пьяни не натвори чего-нибудь, вылезающего из принятых норм поведения: не полезь в драку или не поскандаль с кем-нибудь, не оскорби грубо. Тогда могут оштрафовать или даже посадить в тюрьму. А то просто морду набить целой компанией.

Среди прочего Марк сказал, что был женат, но развёлся. Что детей у них не было, потому как появление наследников они с бывшей женой всё откладывали. И что если бы детки были, то, верней всего, так и жили бы вместе.

Барре спросил, кто его родители. Гость ответил, что матушка у него была преподавателем рисования, очень способным, а сейчас она пенсионерка. И что она сама пишет картины и нередко работает на заказ – последние несколько лет, – обеспечивая тем самым дополнительный приток денежек, который приблизительно втрое больше пенсионного содержания.

– Ей и из-за границы заказы приходят, – с нескрываемой гордостью произнёс он. – Даже из Австралии, которая, как нам известно, на другой стороне земного шара.

– А об отце почему помалкиваешь? – опять спросил управляющий.

– Потому что нечего рассказывать о нём, – хмурясь, ответил Марк. – Незначительный человек, ничего стоящего не добившийся за время своего существования. И никогда не желавший добиваться.

– Почему не желавший?

– Натура у него такая бестолковая, без руля и без ветрил.

– Кто хоть он?

– Да огородник – сморчок, мужичок с ноготок, много лет пробавлявшийся торговлей огурцами да помидорами со своего околодомного земельного участка. И ещё немного «тронутый» головой: всё «перпетуум мобиле» какой-то изобретает; половину жизни положил на него и уйму денег ухайдакал. Мозгами, говорю, уже двинулся на этой чиховой фантазии.

Наверное, Марк не был бы таким откровенным, но алкоголь сделал его немножко болтливым.

– И как полное имя твоего родителя? – вопросил Барре.

– Глеб Захарович Вонурт.

– Он хоть не вор, не разбойник, не кати тарик, если по-нашему?

– Чего нет, того нет.

– Одно это уже хорошо.

– И нас с Артуром приучал ничего не брать чужого. И, признаю, обоим помог получить высшее образование – постоянной денежной поддержкой.

– Кто такой Артур?

– Мой брат. Я на два года старше его.

– Выходит, Глеб Захарович не такой уж чиховый человек. И он не напрасно прожил свою жизнь.

– С чего ты решил, что не напрасно?

– С того, что он вырастил двух сыновей – честных, порядочных граждан своей страны. Далеко не каждому удаётся такое. В противоположность Глебу Захаровичу, у многих отцов дети – жулики и воры в разной степени, как и сами эти папеньки.

Марк покривился в душе от похвалы родителю, но возражать не стал, дабы не вызвать неудовольствие собеседника, от которого почти полностью зависел.

– Свойственные тебе искренность, правдивость, – несколько витиевато продолжил хозяин застолья, – это только то, что как бы на поверхности твоей внутренней сущности. Фактически же всё твоё осмысление жизни, восприятие её сформировалось под воздействием родимого батюшки; ты просто не замечаешь этого за обыденностью.

– Ну, это ещё большой вопрос насчёт осмысления, – пробормотал гость.

– Никакого большого вопроса нет! – отчеканил управляющий. – Вот тому пример.

И он рассказал о встрече с Джеффом Кегуньей, угандийским маугли, состоявшейся в позапрошлом году.

Барре сопровождал Хуссена Кадуша в деловой поездке на территорию соседней страны и там случайно познакомился с этим Джеффом.

История его весьма занимательна и поучительна.

В возрасте четырёх лет он попал в стаю обезьян, которая приютила его и растила, как одного из своих детёнышей.

Через три года на Джеффа натолкнулись люди. К тому времени он совсем одичал и не понимал человеческого языка. Зато свободно общался с обезьянами при помощи отдельных звуков и тех или иных жестов. Ловко лазил по деревьям, перепрыгивая с ветви на ветвь, и вообще чувствовал себя на равных среди этих животных. Его не сразу смогли поймать, и он царапался и кусался, пытаясь вырваться.

Прошло ещё время, и Джефф снова приобщился к людям. Он оказался способным мальчиком и довольно быстро научился говорить, а несколько позже – читать и писать. У него был прекрасный голос, и, повзрослев, он начал зарабатывать как в хоровом пении, так и сольно.

Ещё он научился играть на скрипке. Своим виртуозным исполнением он прямо-таки завораживал слушателей. Именно эти скрипичные концерты в конце концов и стали для него основной статьёй дохода, и он сделался вполне обеспеченным человеком.

– Но если бы Джефф Кегунья прожил среди обезьян до восемнадцати лет, как ты рядом с Глебом Захаровичем, – сказал в заключение Барре, – его умственное развитие и мировосприятие были бы такими же, как у остальных этих млекопитающих из отряда приматов. И уже ничто, никакие силы не научили бы его человеческому общению. Не зря сказано: с кем поведёшься, от того и наберёшься. И ты в значительной мере лишь мировоззренческая проекция своего отца. Правильно я говорю или неправильно?

– В твоих словах есть рациональное содержание, – уклончиво ответил Марк, хотя преимущество доводов собеседника и его самого как личности были несомненными.

## Глава третья. Из грязи в князи

Глеб Захарович Вонурт вышел из городского отделения банка «Трапезит» и на мгновение остановился в нескольких шагах от входа, размышляя, куда пойти. В карманах его лежали банковская карточка, на которой числилось пять миллионов рублей, и шесть пачек наличных – по две с тысячными, двухтысячными и пятитысячными купюрами.

Перед глазами нарисовались сценки общения с Валерием Андреевичем Погудиным, управляющим банковским отделением.

Тот пригласил его в свой кабинет, усадил за стол и угостил чашечкой вкуснейшего сладкого горячего кофе с коньяком. И составил ему компанию.

– Итак, – сказал Погудин в процессе кофепития, – всемирно известный мультимиллиардер, промышленник, новатор и меценат Александр Васильевич Кригерт открыл в банке «Трапезит» счёт на ваше имя, составляющий восемьсот миллионов долларов. Если перевести в рубли, то это получится… Вы сами подсчитаете, сколько выйдет, будет на то желание.

Погудин замолчал, ожидая реакции клиента. Глеб Захарович растерянно улыбнулся и не проронил ни слова. Он был потрясён озвученными деньгами и на некоторое время потерял дар речи.

– И, насколько я понял, это лишь первое отчисление в вашу пользу, – не дождавшись ответа, продолжил управляющий. – Дальше сей денежный поток будет только стремительно возрастать. Шестнадцатая часть упомянутой денежной массы, то есть пятьдесят миллионов долларов, переведена непосредственно в наше ольмапольское отделение. В головном офисе банка посчитали, что так вам будет удобнее. И комфортнее в психологическом отношении, поскольку денежки будут как бы у вас под боком. Вы в любой момент можете прибыть сюда и проконсультироваться хотя бы со мной – касательно использования, скажем так, содержимого вашего банковского «кошелька».

Именно таким образом отложились слова управляющего в затуманившемся, плывущем сознании Глеба Захаровича. Но, очень может быть – и скорее всего! – это восприятие было во многом неверным. Одно только он усвоил совершенно безошибочно: в лю бой момент он может снять любое количество денег, зачисленных на его имя, в том числе те, которые в московском отделении.

Валерий Андреевич отпил кофе и, излучая уважение к клиенту и радость общения с ним, глубоко вздохнул.

Вонурту показалось, что банкир немного волнуется. Ну так ничего удивительного: не каждый день рядовому провинциальному финансовому учреждению приходится иметь дело со столь огромными денежными вливаниями.

– Надеюсь, что наше сотрудничество и впредь будет двигаться самым наилучшим образом, – сказал Погудин, отставив пустую чашку. – Прежде всего имею в виду новые переводы на ваше имя. Если появятся какие-то вопросы, обращайтесь прямо ко мне, всегда рад вас приветствовать. И вот карточка с моим телефонным номером; возьмите, пожалуйста.

– У меня только одна просьба к вам, – нервно посмеиваясь, сказал счастливый обладатель колоссальных денег. – Чтобы информация о моих фити-мити, ха-ха, не вышла за пределы банка.

– О секретности не беспокойтесь; финансовые тайны в нашем «Трапезите» – святое дело. Для стопроцентной гарантии я сам буду проводить операции с вашими капиталами.

– А что, разве так можно?

– Можно. Даже сотрудники банка ничего не будут знать о наших действиях, словом – ни одна живая душа. Как вам кофе?

– Отличный! Такой вкуснятины я ещё не пробовал.

– Ещё чашечку?

– Нет, спасибо.

Расстались они едва ли не лучшими друзьями, обменявшись горячими рукопожатиями и взаимными поклонами.

«Вот что сила денег творит! – подумал Глеб Захарович. – Ещё вчера банкир знать не знал, кто я такой, а сегодня чуть ли не обниматься готов со мной, давешним голодранцем».

Он сел в маршрутный автобус, доехал до Тихоновки – пригородного посёлка, застроенного частными домами, где проживал, вышел на нужной остановке Розы Люксембург, прошёл переулком и свернул на Васильковую улицу, с детства бывшей ему родной. Дошёл до своего дома номер 23.

В глаза бросилось, что зелёная краска на стенах жилища изрядно пооблезла; прежде он как-то не обращал на это внимания.

«Покрасить надо будет, – подумал Глеб Захарович. – Найму кого-нибудь, спеца по эдаким делам. Для меня такой найм теперь не проблема».

Открыв калитку, Вонурт прошёл палисадником, мимоходом погладил Джема – старого дряхлеющего кобеля из породы немецких овчарок, сидевшего на цепи возле будки и радостно завилявшего хвостом при его появлении, – поднялся по крыльцу, отомкнул входную дверь и вошёл в дом.

Снял туфли у порога и сунул ноги в зимние с матерчатым верхом ботинки, служившие домашними тапочками; задники их были стоптаны почти в один уровень с подошвами.

Привычно глянул на себя в большое настенное зеркало, висевшее в прихожей с правой от входа стороны. Усмехнулся, сказал: «Вот таки дела, господин нувориш», – после чего проследовал в переднюю комнату, которая была и спальней и где обычно он проводил большую часть суточного времени.

Опустился на старенький диван с выпиравшими из прорех в обшивке поломанными пружинами – чтобы концы последних не ранили, он по мере надобности плоскогубцами загибал их внутрь сиденья, – перевёл дыхание, закрыл глаза и с минуту сидел неподвижно, не в силах психологически освоиться в новом положении долларового миллионера. А может быть, миллиардера уже, судя по тому, каким бешеным валом вдруг хлынули к нему огромные, нескончаемые деньжищи.

Затем позвонил своему другу Александру Фомичу Овчинникову.

– Саша, приедь ко мне, – сказал он в микрофон телефона. – Прямо сейчас. Приедешь – не пожалеешь. Я подготовил для тебя кое-что весьма незаурядное и приятное.

– Сейчас не могу, – послышалось из мембраны. – Я на даче. У меня картошка для летней июньской посадки приготовлена; о клубнях говорю. Вон, лежат в тени, бросить никак нельзя, посадить надо. Где-нибудь под вечер приеду. Хорошо, договорились?

– Ну ладно, пусть будет под вечер, – сказал Вонурт, – как тебе будет удобнее.

Достав из кармана банковскую карточку, он сунул её в одно из отделений серванта, под кипку разной бумажной документации, имеющей отношение к его жилищу, в том числе право на владение им. После чего вскрыл пачку с тысячными купюрами и извлёк из неё несколько банкнот. На текущие расходы.

Всё остальное опять же спрятал. Одну пачку с двухтысячным номиналом, перевязанную банковской ленточкой, – в задней половине дома под кроватным матрацем, другую, с тысячным, початую, – под нестираным бельём на дне одёжного шкафа. Третью пачку, с сотней пятитысячных купюр, поместил между стопами книг в тумбочке трельяжа, занимавшего «красный» угол у фасадного окна.

А три оставшиеся пачки положил под старую свёрнутую фуфайку, лежавшую у подлокотника дивана и бывшую вместо подушки.

Затем отправился в сторону Лысого двора, как назывался квартал пятиэтажных домов, громоздившийся за дренажным каналом, в полусотне метров от крайней тихоновской улицы. Там в одной из домовых пристроек находился гастрономический магазин «Альбертина», в котором Вонурт обычно покупал еду.

В этот раз, презрев продукты по льготным ценам для бедных, сравнительно дешёвые, кои брал долгие годы – низкосортный хлеб, мука для которого мололась из зерна, бл изкого к фуражному, лапшу, подсолнечное масло, сахар и прочее, – он подошёл к тому, что было предназначено более обеспеченным гражданам.

Сначала положил в продовольственную корзину палку довольно дорогой сухой копчёной колбасы наподобие сервелата. После чего, походив немного вдоль провизионных стеллажей, облюбовал банку растворимого кофе и пачку чая. И то и другое почти по самой высокой цене.

Далее он взял кусок сливочного масла; этот продукт Глеб Захарович не пробовал уже три года, что он не раз подсчитывал в уме. А хорошую колбасу – не вспомнить было, когда ел в последний раз, может быть, двадцать или тридцать лет назад, вернее же всего, никогда.

Одно время он повёлся на колбаску, стоившую приблизительно в пять раз дешевле хорошего рыночного мяса, и несколько месяцев регулярно покупал её. Пока с полгода назад не отравился довольно серьёзно этой «снедью». С болезненными последствиями, дававшими знать о себе неделю или полторы.

– Меня милка разлюбила,
Говорит, что я косой.
Я пойду и отравлюся
В магазине колбасой, —

приговаривал Вонурт про себя, вспоминая этот пренеприятнейший эпизод и упрекая себя за безрассудство, стоившее ему определённой потери здоровья.

Следом он положил в корзину буханку качественного ржаного хлеба, несколько плиток шоколада с изюмной начинкой, опять же дорогого по его понятиям, коробку обсахаренных арахисовых орешков и литровый тетрапакет заграничного полусладкого вина.

«Чего бы ещё взять?» – подумал Глеб Захарович, оглядывая ровные груды упакованной магазинной провизии.

После недолгих размышлений он снял со стеллажных полок две банки шпротов чистым весом по 240 граммов. И полукилограммовую банку малосольной селёдки. И то и другое он тоже не едал уже много лет, не меньше десяти, а то и двадцати – не вспомнить в точности сколько.

Под конец Вонурт взял большой пакет «Лапутина» – сухого собачьего корма для Джема – такого тот ещё ни разу не пробовал – и несколько пакетиков довольно дорогого корма в желе для кота Иннокентия и кошки Муськи, его матери, которая была стерилизована спустя несколько месяцев после рождения сыночка.

Он уже направился к кассе, однако, спохватившись, вернулся к застеклённым полкам и взял ещё увесистый кусок сыра; вкусовые ощущения этого продукта он давно забыл и не мог восстановить.

«Хватит пока, – подумал Глеб Захарович, – больше не донесу. Нет, надо ещё мыло взять». И выбрал среди сопутствующих товаров два куска «Дегтярного» в обёртке. Последние несколько лет он пользовался только менее дорогим хозяйственным мылом, в том числе для умывания, и немного экономил на этом.

Вообще касательно экономии он был большой дока, сберегая денежки буквально на всём, что в итоге позволяло ему обеспечивать себе неголодное существование и сохранять способность своевременной оплаты счетов за коммунальные услуги – электричество, газ, воду и вывоз мусора.

Один только отказ от походов в парикмахерские сколько тысяч рубликов сберёг! Он пять лет уже сам подстригал себя механической машинкой для стрижки волос, купленной ещё матерью его Верой Петровной, когда ему было всего десять лет.

Обычно Глеб Захарович снимал машинкой волосы по сторонам головы и сзади – ухитрялся-таки, изворачивая руки! – а верх укорачивал ножницами, уцепляя пальцами седые вихры. Но иногда оболванивал себя наголо.

Когда он подошёл к Зине, симпатичной моложавенькой работнице магазина, сидевшей за одной из касс, у той губы сделались гузкой при виде груды продуктов в его корзине. Почти всех местных, заходивших в магазин, она знала в лицо; пенсионер, стоявший перед ней, относился к категории самых бедняцких покупателей, и ей были прекрасно известны его куцые платёжные возможности.

– Ограбили, что ли, кого, – проговорила она, улыбнувшись удивлённой улыбкой.

– Гм, сразу же и ограбил! – тоже улыбаясь, ответил Глеб Захарович. – Просто заработал мало-мало многолетним творческим трудом. Шучу, конечно. Что я в своём преклонном возрасте могу заработать! Это старший сын Марк прислал немного шуршиков. Из Москвы. Вот решил разок на дармовые побаловать себя и своих четвероногих друзей.

– Где же ваш Марк такую прорву презренного металла зашибил, коли даже отцу прислать соизволил?

– Не где, а чем, – Вонурт ткнул пальцем себе в лоб. – Головой заработал. Важное научное открытие сделал и внедрил в производство, вот денежки и потекли.

И подумал, что надо будет ходить по разным магазинам, а не только в «Альбертину», чтобы не привлекать к себе лишнего внимания дорогими покупками.

– Донесёте до дома?

Кассирша показала глазами на содержимое корзины старика.

– Уж постараюсь как-нибудь. Пару пакетов только дайте, пожалуйста.

Зина подала ему две полиэтиленовые «маечки» – оранжевые, фирменного цвета «Альбертины».

Придя домой, Глеб Захарович убрал масло, сыр и колбасу в холодильник. Остальное рассовал по отделениям серванта. Последний он использовал для хранения всякой всячины, коя могла понадобиться в тот или иной момент и всегда должна быть под руками: ниток, иголок, лекарств – для себя и животных, пакетов с высушенными целебными травами – зверобоем, календулой и другими, кульков с сахаром и крупами, зубных щёток и пасты и многого чего ещё.

Потом задал корм коту и кошке. И вынес «Лапутин» Джему.

Вернулся в дом, включил компьютер, ввёл видео с успокаивающим настроем Сытина, прилёг на диван и скоро задремал под негромкий, в сопровождении музыки, размеренный голос озвучивателя текста.

Его разбудила телефонная мелодия. Звонил Овчинников.

– Слушаю, Саша, – сказал Глеб Захарович, поднеся телефон ближе к губам.

– Я еду, – донеслось из мембраны. – Буду минут через двадцать.

– Хорошо, жду, – произнёс Вонурт и, отложив мобильник, начал собирать на стол, стоявший в шаге от дивана.

У него были две тарелки. В одну он положил нарезанную кружочками колбасу, в другую – тонкие продолговатые ломтики сыра. Хлеб, напластанный большими кусками, оставил на разделочной доске. Вскрыл банки со шпротами, поставил их рядом с тарелками. Засахаренные орешки высыпал в пустую сахарницу. Шоколадные плитки – две – положил прямо на одноцветную светло-розовую клеёнку, которой была застелена столешница.

И положил две ложки из нержавеющей стали по противоположным краям стола; вилок у него не имелось, а ложкам, пожалуй, было столько лет, сколько ему самому.

Центр же стола заняли банка с селёдкой, тетрапакет с вином и два гранёных стакана.

К моменту появления друга всё было готово.

– Ого! – удивлённо воскликнул Овчинников при виде продуктового изобилия; он не понаслышке знал о нескончаемой скудости Вонурта, заставлявшей его отказывать себе в самом насущном, включая питание. – В честь какого рожна такое пиршество? И откуда у тебя мани-мани на покупку всего этого?

– В честь нашего с тобой предприятия, – сказал Глеб Захарович. – А откуда… Твой тёзка, Александр Васильевич Кригерт, прислал немного денежек за моё средство, которое ты отвёз ему. Надо отметить сие дело, – он показал на одну из двух табуреток, стоявших у стола; стульев у него не было. – Присаживайся.

– Сейчас присядем, ополоснём только.

Овчинников выставил перед собой ладони.

Подождав, пока гость вымоет руки на кухне и займёт отведённое ему место за поистине праздничным столом, хозяин дома устроился напротив, взял тетрапакет, свинтил с него пробку, налил граммов сто вина в ближний к себе стакан и хотел налить во второй, но гостенёк прикрыл его ладонью.

– Ты же знаешь, я давно не пью, – сказал он. – И я за рулём.

– Саша, давай. Ради такого случая. А машину здесь оставишь.

– Уволь!

– Ладно, как хочешь. Тогда я один… Да нет, раз так, то и я не буду.

Вонурт слил вино обратно в упаковку и навинтил пробку. Оба принялись за еду.

– Рассказывай, что за присыл такой денежный, – сказал Овчинников. – Жду с нетерпением.

– Сейчас расскажу, – ответил Глеб Захарович. – Но вперёд…

Он потянулся к свёрнутой фуфайке на торце дивана, достал из-под неё три пачки денег и положил их перед другом.

– Это тебе.

– Откуда столько?! – с ещё большим удивлением воскликнул Александр Фомич, уставившись на купюры, обёрнутые банковскими ленточками.

– Я же сказал: Кригерт прислал, точнее – перевёл на моё имя. Через наше городское отделение банка «Трапезит». Сначала Григорий Иванов, его помощник позвонил мне, сказал о переводе, а потом банковские известили; сегодня ездил к ним, снял со счёта, сколько хотел.

– Так много!

– Гм, вот эти пачки на столе – разве это много! Это так, мелочь, семечки, – Вонурт несколько высокомерно усмехнулся, изображая свою значимость. – А всего пятьдесят миллионов долларов прибыло. Шестнадцатка того, что вообще у меня сейчас на счетах. Основная же сумма, как я «догнал», – в главном, московском отделении этого банка. И ещё уйма денег где-то в недрах транснациональной компании, которой заведует Кригерт.

– Да ты что! – от изумления у Овчинникова брови полезли на лоб. – Этого не может быть! Шутишь, наверное, друг мой сердечный!

– Вовсе не шучу. И, как мы уславливались, пятьдесят процентов из общей величины прибыли, поступающей в мой адрес, – тебе, Сашок. И столько же – мне, естественно. Оговоренное я переведу на твой счёт, и тогда мы будем…

Брови гостя поднялись ещё выше.

– Ты что, рехнулся?! – ещё громче воскликнул он, перебивая хозяина дома. – Куда мне столько? И мало ли о чём мы договаривались! Это просто болтовня была. Разве могло нам прийти в голову, что столько капиталища привалит! От такой уймы денег с ума можно сойти, в самом деле.

– Не сойдём, – с бывалым видом произнёс Глеб Захарович. – На раз-два привыкнем к маням, будь их хоть целые вагоны. К тем, что у меня есть, я уже привык.

## Глава четвёртая. «Кошачий глаз»

История же их условия такова.

В один прекрасный день Овчинников увидел, что его друг Глеб Захарович Вонурт обходится без очков, хотя до этого не расставался с ними ни на минуту по причине слабого зрения и снимал, только когда ложился спать.

– Глеб, ты ли это?! – воскликнул он удивлённо. – А где твои «лорнеты»? Ты же шагу не мог ступить без них!

– Они мне больше не нужны, – с шутливым самодовольствием произнёс Глеб Захарович. – Я и без этих окуляров всё прекрасно вижу. Так, как видел в десять-двенадцать детских лет. Теперь я могу читать книжный текст на расстоянии нескольких шагов.

– Мозги пудришь мне?

– Вовсе нет. Всё на полном серьёзе.

– Здорово! И интересно. Очень. И как же получилась такая фантасмагория?

– Методом научного тыка. Благодаря изобретению химического состава, над которым я много лет работал. И из-за чего надо мной дружно посмеивались те, кто знал о моём исследовательском, скажем так, увлечении. Как нередко смеются над человеком, создающим вечный двигатель, перпетуум-мобиле, то есть над субъектом с головным присвистом. Но мне удалось, я добился, чего хотел. И вишь, ваш покорный слуга – без очков.

Овчинникову было известно, что его приятель с нерусской фамилией Вонурт – то ли немецкой, то ли финской – занимается созданием какой-то «химии», и, как и многие, знакомые с его увлечением, не придавал этому значения. Ну, возится человек с чем-то, и Бог с ним; у каждого свой бзик, ни одного нет без какой-нибудь причуды. Плохо только, судил он, что тот расходовал на бесполезную идею довольно-таки немалые денежные средства: приблизительно седьмую часть пенсии, которая и без того была невелика. До средней даже не дотягивала почти восемь процентов. И смотри-ка, какой неожиданный результат, с фантастической лихвой покрывающий все затраты.

– Глазам своим не верю! – воскликнул Александр Фомич. – Надо же, чуть ли не по щелчку пальцев обрести орлиное зрение!

И спросил о сути чудесного изобретения, его особенностях.

Глеб Захарович ответил, что «фокус» исключительно прост. Достаточно многокомпонентную жидкость, кою представляет собой полученное средство, напылить на экран компьютерного монитора или телевизора, как радиационное и ионизирующее излучения этих аппаратов резко изменяются. И принимают как бы нежащие свойства, которые начинают приводить в состояние гармонии частоту колебаний живых клеток глаза. Тем самым благотворно влияют на все составляющие зрительного органа – роговицу, зрачок, хрусталик, стекловидное тело и так далее, – придавая им свойства, близкие к идеальным.

– Я почти сразу заметил, – с улыбкой сказал изобретатель, – что стал видеть лучше. Как только испробовал на себе. А трёх дней хватило, чтобы зрение восстановилось полностью. При моём обычном пользовании телевизором и компьютером в течение суток. По три-четыре часа с утреннего подъёма до вечернего отбоя. По правде говоря, мне самому удивительно.

– И давно ты без «иллюминаторов»?

– Месяц уже, второй пошёл.

– То есть столько, сколько мы не виделись. И ни мур-мур, нет чтобы позвонить и сказать. Друг, называется!

– Извини, как-то не подумал о тебе; завихрение мозгов, наверное, на радостях вышло.

Овчинников и сам лет шесть как ходил в очках из-за развившейся близорукости.

– Слушай, Глеб, – сказал он, – давай я тоже испытаю на своих зенках твою чудотворную микстуру.

– А пожалуйста.

Вонурт тут же достал и вручил ему один из нескольких имевшихся у него флакончиков, наполненных лечебной жидкостью и оснащённых пульверизатором.

Через три дня Александр Фомич явился к нему без очков.

– Это чудо, Глеб, волшебство какое-то невероятное! – восторженно сказал он. – Вот уж не думал, что так быстро подействует. Будто и не было никакой подслеповатости. Я вижу теперь – словно вернулись мои семнадцать лет, когда я муху за сто метров мог подстрелить из мелкашки.

Овчинников светился от избытка счастливого настроения.

– Вот уж не думал, что так клёвенько повернётся! – продолжал он изливать своё восхищение. – Ах, до чего быстро наладилось с моими буркалами, как легко и просто!.. Ну да ладно, это всё бла-бла. Теперь надо дать название твоему чудотворному эликсиру. Или ты уже…

– Да я не думал об этом, – ответил Вонурт.

– А давай назовём его «Кошачий глаз»! Очень даже оригинально выходит. И неожиданно для восприятия.

– Пусть будет «Кошачий».

Овчинников спросил, каким образом он собирается распорядиться своим зельем.

– Гм, каким! – недоумённо пробормотал изобретатель. – Никаким. Вот оно есть, и слава богу! Возраст, Сашок, даёт себя знать и не позволяет делать хоть капельку чего-то лишнего. Главное – у меня восстановилось зрение, а дальше мне ни холодно, ни жарко.

– Нет, так не годится, – возразил Александр Фомич, – потому что впустую довольно-таки выходит. Сам подумай: сколько людей с испорченным зрением, которым требуется лечение! Сотни миллионов таких наберётся по всему земному шару!

– Это ты верно баешь.

– А коли так, то на твоём эликсире можно заработать кое-что или очень даже немало.

– Мне приходило в голову – подспудно – насчёт заработков, – сказал Глеб Захарович, – только с некоторых пор я махнул на них рукой; возраст, говорю, уже не позволяет заниматься чем-то более-менее серьёзным. Да и не знаю я, как к этакому делу подступиться.

– Пожилость, конечно, тормозит активность, по себе знаю, – произнёс Овчинников. – То полежать хочется, то о прошедшей жизни подумается, да так, что руки опускаются и плакать хочется. И за домашние дела бывает лень браться.

Он подумал немного, пропел себе под нос полкуплета «Во поле берёзонька стояла» и, взглянув на новоявленного Кулибина, продолжил:

– Давай вот что: напишу-ка я о твоём изобретении Александру Васильевичу Кригерту. Я рассказывал о нём. Кригерт – мультимиллиардер, который как раз и занимается подобными новациями. Изучает их, внедряет в производство и реализует по всему миру. Половину же барыша, полученного от продажи изобретений, передаёт их сотворителям. Он в Петербурге живёт, где и родился.

– Думаешь, Кригерт ответит тебе, чёрной кости, простолюдину мухосранскому?

– Надеюсь, что да. Когда-то мы вместе служили на Тихоокеанском флоте. Три года отматросили на торпедном катере. И он был мне первым другом. Мы с ним ещё обменялись своими фотографиями. Отличный был парень, добродушный такой, человечный, мягкий характером. Уверен – он не забыл меня.

– Вообще-то я слышал кое-что об этом миллиардере, – сказал Вонурт. – Его ещё в журнале Forbes упоминают в числе других самых богатых людей мира. Благотворительностью занимается, вечно спасает кого-нибудь – то животных, то людей, попавших в невзгоду.

– Всё верно, он в первой десятке среди мировых толстосумов. Больше полторы сотни миллиардов баксов нажил; не воровством, не ограблением страны, как многие нынешние денежные мешки, а честным трудом.


На исходе дня Овчинников по электронной почте отправил Кригерту сообщение, в котором напомнил о себе. И приложил краткую информацию о «Кошачьем глазе».

К его удивлению, через полчаса был получен ответ. Мультимиллиардер писал, что безмерно рад приветствовать флотского друга и что пришлёт за ним свой личный легкомоторный самолёт, с тем чтобы Овчинников летел к нему в Петербург, взяв с собой образцы изобретения и описание технологии его изготовления.

Александр Фомич тут же ринулся к создателю «Кошачьего глаза». Спешно собрали всё необходимое.

Наступившим утром самолёт из Питера приземлился в аэропорту Ольмаполя и принял одного-единственного пассажира с потрёпанным саквояжем в руках.

А в полдень Кригерт уже встречал Овчинникова в Центре бизнес-авиации «Пулково-3» – воздушной гавани деловых людей.

Встретил, обнял, словно и не было десятилетий разобщённости и нынешней их разницы в общественном положении. И повёз в своё жилище поблизости от северной столицы – небольшой дом площадью сорок два квадратных метра, построенный на небольшом же земельном участке, посреди невысоких густо облиственных деревцев, между которыми владелец любил прогуливаться в минуты отдохновения.

Посидели за скромным безалкогольным столом – Кригерт был аскетом и обеспечивал себя на уровне рядового гражданина, – вспомнили былую морскую службу.

Через трое суток тот же борт доставил Александра Фомича обратно в родной город.


Прошло полгода после его полёта в Петербург. Миновала зима, наступило лето. За повседневностью, в житейской прозе Вонурт и Овчинников уже забывать стали о затее с продвижением «Кошачьего глаза» и даже не удосуживались спросить у Кригерта, что там с глазным зельем и как.

Тем временем в лабораториях мультимиллиардера были проведены все необходимые исследования чудодейственного лечебного средства.

Оказалось, что оно избавляет не только от близорукости и дальнозоркости. Под его благотворным воздействием исчезали практически все глазные заболевания, включая такие грозные, как катаракта и глаукома, являвшиеся бичом человечества. Излечивало оно без какой-либо вредоносности другим органам – наоборот, во многих случаях мягко стимулируя их функционирование. И активизируя здоровые восстановительные процессы. Устраняя, например, морщины вокруг глаз и дальше от них по лицу и дряблость кожи на шее. И уменьшая обвисания щёк по обе стороны подбородка, тем самым омолаживая человека на десять-пятнадцать и более лет. Нередко целебное излучение придавало шестидесятилетним вид тридцатипятилетних.

После всего этого «Кошачий глаз» был немедленно запущен в массовое производство и стал быстро распространяться как в России, так и в других странах, восстанавливая зрение неисчислимым миллионам очкариков и даже почти полностью слепым. И омолаживая людей. Многие, видя своё преображение, гипнотическим образом начинали чувствовать себя здоровее и даже, бывало и такое, избавлялись от тяжёлых сопутствующих заболеваний.

Единственными «побочными» явлениями стало только уменьшение очередей к офтальмологам и сокращение производства очков.

Доходы, получаемые от продажи целительной субстанции, поражали воображение. Даже у искушённого Кригерта. И это была только первая стадия обогащения. Продажи шли по сравнительно невысоким ценам, но приток денег давала небывалая широта применения.

Согласно договору, который с согласия Вонурта заключили Овчинников и мультимиллиардер, половина прибыли должна была перечисляться самому изобретателю – как и всегда в подобных случаях.

И вот первые – неожиданные для обоих друзей! – восемь сотен миллионов долларов, переведённые на банковские счета ольмапольского Кулибина! Основная же предназначенная ему часть прибыли, как упомянуто выше, оставалась в ведении производителя «Кошачьего глаза». Для дальнейшего приумножения. Ибо сам изобретатель представления не имел, как грамотно распорядиться такой огромной массой денежных средств.

Сие условие было прописано в дополнительном соглашении, но при оформлении этих бумаг Глеб Захарович не придавал им никакого значения и уже на другой день начисто забыл о них. Да и подписывал договорённость не он сам, а его закадычный друг – во время пребывания в северной столице.

По предложению изобретателя, половина денежных средств, получаемых им лично, должна была передаваться Овчинникову.


Настал момент выдачи компаньону первой части оговоренной суммы.

– Нет, Глебонька, я не возьму! – воскликнул гость. – Гм, с какой стати мне брать?!

– Как с какой?! – в свою очередь воскликнул Вонурт. – Без тебя ничего бы не выгорело и «Кошачий глаз» так и лежал бы в моём шкафу среди разного барахла. И у нас был уговор.

– Да мало ли о чём мы уговаривались! Это была всего лишь шутейная блаблания.

– Отнюдь, Саша, совсем не шутейная, с моей стороны всё было всерьёз.

– Пусть так, только я всё равно не возьму!

– Так-таки не возьмёшь?

– Именно так. Ни эти деньги, ни какие-либо ещё, которые ты попробуешь всучить мне тем или иным способом.

Овчинников упёрся в Вонурта вызывающим сардоническим взглядом.

– Ты за кого меня принимаешь?! – жёстко проговорил он, выпрямив стан. – За хапугу какого-нибудь ничтожного, который норовит утырить то, что плохо лежит? Глеб, ты столько лет мучился над созданием этого эликсира, жил, по сути, в нищете, отрывая от себя последнее, чтобы закупить химические компоненты и исследовательские приборы. И ты подумал, что я, который в твоей египетской работе – не пришей кобыле хвост, воспользуюсь её результатами! То есть буду дармовщину брать! Нет и ещё раз нет!

– В таком случае вот что, – неожиданно для самого себя проговорил Глеб Захарович. – Я предлагаю тебе стать менеджером, управляющим, который заведовал бы моими денежными потоками. Теми, что будут поступать от Кригерта. Потому как сам я регулировать их не смогу, – на лице его проявилась ироническая улыбка, обращённая к самому себе, – из-за старческого возраста и особенностей характера, не расположенного к достаточной хозяйственной и финансовой работе, которая приносила бы пользу как мне, так и другим людям. И обществу в целом.

– Так и я не молод, – возразил Овчинников.

– Но моложе меня; тебе до моих годков ещё сколько плюхать!

Следует отметить, что, несмотря на почтенный возраст, Глеба Захаровича отличали бодрость и сравнительно высокая подвижность, звучный голос и живой сверкающий взгляд. То есть то, что присуще большинству более молодых мужчин.

Такой результат был достигнут благодаря здоровому образу жизни: многолетнему моржеванию в ольминских полыньях и прорубях, статическим упражнениям хатха-йоги – среди прочих асан он каждое утро делал «мостик», например, и три минуты стоял на голове, – Тибетской практике «Око возрождения» и многому другому из подобной сферы, возрождающей и укрепляющей организм.

Вонурт шагу не ступал, который не был бы на пользу здоровью; даже поворачивался только по часовой стрелке, через правое плечо, тем самым гармонизируя и усиливая энергетику тела.

И всё это – при одновремённой скудости питания, основную часть которого зимой составляли картофельные супы и тыквенные каши – последние с небольшими добавлениями сравнительно недорогих круп: перловой, ячневой, овсяной. А летом – опять-таки супы, только уже на основе кабачков и баклажанов, выращенных на огороде. Плюс земляника, яблоки и груши со своего же приусадебного участка.

Кроме расходов на создание эликсира он немало ещё тратил на своих хвостатых. Эти четвероногие были как бы членами его семьи и питались не хуже самого изобретателя. Порой даже лучше. Худо-бедно, но корм у них каждый день был с мясными добавками, в отличие от всегдашних постных харчей самого поильца-кормильца.

Овчинников тоже отличался довольно крепким для его лет здоровьем, чему способствовали спокойное, уравновешенное мышление, занятия простенькой восточной гормональной гимнастикой омоложения, системой движений Ниши и релаксацией по методу психотерапевта Владимира Леви.

Их дружба началась ещё в детстве. Тот день обоим запомнился навсегда.

Дело было в весеннее половодье на Ольме. Погода стояла тёплая, солнечная, со всех оврагов бежали бурные мутные ручьи, река вздулась и грозно шумела с возрастающей силой.

Маленькому же Саше вздумалось какого-то лешего шагнуть на приткнувшуюся к берегу льдину размерами метра полтора на два, покрытую толстым слоем ила. В этом грязеподобном субстрате он и увяз, ни туда ни сюда податься не мог.

А вода в реке всё прибывала, и ледяной заиленный пятачок стало уже поднимать над грунтом и покачивать. Ещё немного, и его сорвало бы с отмелька и потащило вниз по течению. И что было бы с Сашей, одному Богу известно. Очень уж малым и валким было «плавсредство», на котором он оказался.

Тут-то злополучного мальчонку и увидел Глеб, тринадцатилетний подросток, пришедший посмотреть на половодье.

Быстро сбежал он с пригорка, возвышавшегося в некотором отдалении, ухватил Сашу за руку, упёрся ногами в обтаявшую землю, поднатужился, вызволил его из тины и рывком перетянул на берег.

Освободившуюся льдину сразу же понесло стремящейся водой. Через минуту её затёрло другими, более крупными льдинами, она с хрустом переломилась надвое, а затем и вовсе исчезла с поверхности реки.

Елизавета Павловна, Сашина мать, узнав о случившемся, специально сходила в продмаг, купила кулёк конфет драже, обладавших мятным привкусом, и вручила сыну со словами:

– На, отнеси Глебу. И передай благодарность от меня.

– А мне сладенького?

– Тебе за что? За то, что лазишь чёрт знает где? Кому было сказано не уходить далеко от дома?! Выпороть бы тебя, негодника этакого, чтобы в другой раз неповадно было, да уж ладно. Хорошо, хоть жив остался.

Саша отнёс гостинец. Вонурты жили на той же улице, через несколько дворов от Овчинниковых. Конфеты мальчики ели вдвоём, разделив их поровну.

И позже Елизавета Павловна не раз, в том числе лично, одаривала спасителя её Сашуленьки теми или иными сластями.


– За достойные шелестухи, понятное дело, предлагаю стать моим менеджером, – продолжил Глеб Захарович. – Для начала – один миллион долларов в месяц. А дальше посмотрим, как пойдёт.

– Но… – начал было возражать Овчинников.

– Никаких «но». Так согласен?

– Да. Работы будет полно. Отчасти она уже видится мне. Понадобится контору создать – с бухгалтерами, юристами, разными экспертами социального направления. Займёмся благотворительностью. Построим городской центр здоровья с передовыми тренажёрами, где могли бы заниматься и стар, и млад. За минимальную плату, которая была бы подъёмна даже самым маломочным. Бесплатно нельзя, иначе будет наплевательское отношение к этим занятиям. Устроим столовую для бедноты. Мест на сто. Или на двести. Чтобы еда в ней была за какие-нибудь гроши. Если только за «спасибо» – непременно хлеб будут под ноги валить.

Нувориш внимательно слушал друга, не отрывая глаз от его оживившегося лица.

– Поставим на полное медицинское обслуживание всех больных детей нашего края, – возгласил Александр Фомич, – чтобы исключить убогие эсэмэсочные сборы денег на их лечение! Устроим пансионат для стариков, оставшихся без попечения.

Далее «менеджер» сказал, что сегодня же свяжется с одной молодой «солнцеподобной повелительницей» – так он выразился, – подругой своей дочери, предложит ей место заведующей офисом и своим заместителем. И что назначит ей половину от подлежащего ему заработка – с согласия фактического владельца организации, понятное дело. А завтра подаст документы на регистрацию заведения и начнёт подыскивать помещения под кабинеты.

– Отлично! Молодец! – воскликнул Глеб Захарович. – Вон как быстро всё схватываешь; за твоей сообразиловкой не угонишься.

– Не нахваливай, ещё не заслужил.

– Заслужишь. А это тебе в качестве аванса.

Глеб Захарович повторно подвинул к другу денежные пачки. Овчинников остановил взгляд на купюрах, поколебался немного, почесал кончик носа, глубоко вздохнул… и принял их.

– Только одно условие, Саша: чтобы всё – благотворительность и другое – делалось без упоминания моего имени, как будто я совсем ни при чём и к конторе, которую ты оснуешь, не имею никакого отношения. Сам знаешь, деньги любят тишину.

– Всё равно информация о толстом кармане вашего благородия просочится. И станет темой обсуждения разных говорунов, особенно тех, кто хотел бы подобного же состояния.

– Скорее всего, друг мой. Но если не афишировать, то таров-баров о моей личности будет гораздо меньше; не люблю словесную шумиху вокруг себя.

– Как скажешь; всё мне здесь понятно. Кстати, вам, Глеб свет Захарыч, охраной не мешало бы обзавестись теперь. И мне тоже. И нашим семействам. А то как бы ни нашлись охотники поживиться за наш счёт.

– Вот, первая головная боль появилась из-за этих денег: охрана!

– Что ж делать, – сказал Овчинников, усмехаясь, – богатство требует определённых издержек. Ладно, оставим пока охранную проблему. Давай лучше подумаем, как назвать наше бумажно-компьютерное учреждение.

– Ты начальник будущей шарашки-монтажки, вот и придумывай.

– А что голову ломать, – произнёс «начальник». – Назовём-ка мы её просто: «Арус». В переводе с латинского – райская птица.

– Так и переводится?

– Да.

– Ничего не путаешь?

– Вроде бы нет. А если и путаю – какая нам разница!

– Ладно, воля твоя, – сказал Вонурт. – Пусть будет «Арус». По мне – очень даже неплохо звучит.

Александр Фомич посмотрел на него долгим взглядом и, хмыкнув, засмеялся.

– Что ты увидел на мне? – вопросил новоиспечённый нувориш, оглядывая себя. – В чём-то испачкался?

– Да нет, всё нормально с тобой, – проговорил менеджер. – Просто вспомнилось, как мы – ты да я – сошлись когда-то, совсем ещё ребятишками. Ольма увиделась, бурлящая вода, льдина у берега и я шестилетний на ней, словно приклеенный.

– Да-с, «было дело под Артуром». Чуть-чуть не отправился ты тогда рыб кормить, – Глеб Захарович улыбнулся несколько отстранённо, словно глядя куда-то вдаль, и покачал головой. – А потом судьба взяла и развела нас в разные стороны. На долгие года. Вот уж не думал, что снова сойдёмся с тобой.

## Глава пятая. Кармагорские рассказы

Пути-дороги их разошлись, когда Глеб Вонурт, окончив среднюю школу, уехал учиться в химико-технологическом институте.

Овчинниковы же вскоре переселились на другой конец города, обменяв каким-то мудрёным полуподпольным способом своё частное обиталище на квартиру в многоэтажном доме.

Родители Саши не спрашивали его насчёт переселения, а просто поставили перед фактом.

На новом месте он познакомился с Алёшей Трухиным, мальчиком, проживавшим через два подъезда в том же доме.

Они были ровесниками. Саша был на полголовы выше нового знакомца, мускулистее и ловчее. Алёша же выделялся из многих мальчишек на редкость красивым личиком и в какой-то мере походил на херувима. Он рано стал ловить на себе романические девичьи взгляды; в такие мгновения он тоже начинал строить глазки и принимать мужественные позы.

Подростки виделись ежедневно, проводили вместе не по одному часу и, если смотреть со стороны, так подружились, что о них стали говорить «не разлей вода».

– Вы как два родных брата, – однажды с умилением сказала Саше его мама.

– Ты мой почти самый лучший друг, – в другой раз наедине с ним сказал Алёша. Тот обратил внимание на выражение, означавшее неполноту приязни, но не придал ему значения. Много позже, однако, он не единожды вспоминал прозвучавший речевой оборот.

Самым же лучшим другом для младшего Трухина был Володька Савельев, тоже его одногодок, сын не рядового работника ольмапольского горисполкома Владимира Петровича Савельева, заведующего какими-то протокольными делами.

Алёше доводилось бывать в их просторной четырёхкомнатной квартире, обвешанной дорогими коврами и уставленной дорогой же импортной мебелью, и он мысленно представлял себе, что когда вырастет, то обязательно заполучит жильё не хуже савельевского, с соответствующей европейской обстановочкой в нём.

Ещё у Савельевых была машина «Волга». О поездках на ней Володька мог рассказывать без устали.

Пару раз и Алёше довелось прокатиться на сём шедевре советского машиностроения. В качестве пассажира. На заднем сиденье. Это было нечто упоительное. Обладание «Волгой» стало мечтой его жизни.

Когда Александру Овчинникову исполнилось восемнадцать, ему пришла повестка из военкомата, и после прохождения медкомиссии его в числе других призывников, коих было целый эшелон, повезли на Дальний Восток, где он на три года стал матросом торпедного катера.

Уже под самый конец морской службы в команду торпедоносца пришёл вербовщик из колымского посёлка Кармагорский и начал агитировать матросов отправиться работать на тамошних золотых приисках. Расписывал, какие на Колыме замечательные условия, сколько таёжной романтики, какой животворный воздух, а также прекрасное продовольственное и вещевое снабжение и т. д… Но прежде всего заманивал высокими, многосотенными заработками.

Овчинников подумал-подумал и, вдохновлённый страстными речами вербовщика, полетел на Колыму. В прямом смысле слова. На биплане Ан-2. Конкретно – в упомянутый посёлок.

Перед дембелем он предлагал поехать с ним своему другу по службе, старшине второй статьи Александру Кригерту. Но старшина отказался, сославшись на то, что поедет к себе в родной Ленинград, где его ждёт один прибор, уникальное приспособление, над созданием которого он начал работать ещё школьником. Что, дескать, прибор надо довести до ума и выставить на продажу; в этом он видел своё предназначение.

Через десять лет Кригерт за счёт своего изобретения получил первый миллиард долларов – при участии зарубежных сподвижников – и прославился на весь мир.

Александр же Овчинников, проработав на Колыме четыре года, вернулся в Ольмаполь.

По прибытии домой он чуть ли не первым делом сходил к Трухиным узнать, где сейчас обретается их сын, переписка с которым оборвалась в первый год службы Александра на флоте.

От них он узнал, что после окончания экономического факультета Алексей возглавил плановый отдел пригородного совхоза-гиганта «Заря коммунизма», а несколько месяцев назад его избрали секретарём совхозной партийной организации. В КПСС младший Трухин вступил ещё на предпоследнем курсе институтской учёбы.

В настоящее время у него большие карьерные перспективы, ибо деятельность молодого партработника была под постоянным доброжелательным наблюдением первого секретаря обкома партии и его помощника Владимира Владимировича Савельева. Иногда они созванивались с Алексеем Трухиным и из его уст получали эксклюзивную, единственную в своём роде информацию о положении дел как в совхозе, так и в целом по Ольмапольскому району.

Не откладывая в долгий ящик, Овчинников поехал в Берёзовку, центральную усадьбу «Зари коммунизма», где проживал совхозный партийный вожак.

Алексей встретил его со всем радушием, даже обнял за плечи, и предложил провести вечер на квартире своей подружки Нади, Надежды Михайловны, молоденькой учительницы начальных классов.

Явились к этой Наде. Телефона у неё не было, потому пришли без предупреждения, запросто, что позволяли дружеские взаимоотношения педагогини и партработника.

Трухин принёс с собой поллитровку не очень крепкого красного вина. Сидели. Выпивали. Разговаривали потихоньку. Но лишь вдвоём. Девушка за письменным столиком в трёх шагах от них проверяла ученические тетради с домашними работами.

Из всего происходившего в те недолгие вечерние часы Овчинникову запомнилась по большей части только её удивительная стеснительность. Учительница глаз не смела поднять на неожиданного гостя, прибывшего из далёкого Колымского края, бывалого, мужественного человека, который, можно сказать, познал жизнь, прошёл многие огни и воды и был готов пойти на любые подвиги. Её тонкий робкий лепет напоминал нечтов какой-то мере похожее на «пик-пик» и «ай-ай».

Через месяц учебной подготовки Овчинников уехал в Казань, где поступил в сельхозинститут на агрономический факультет. Отучился четыре с половиной года и, сдав государственные экзамены, снова приехал в родной город.

Немного погодя, он устроился старшим агрономом в колхоз «Путь Ильича», находившийся в самом дальнем углу ольмапольского края и, казалось, навечно застрявший на предпоследнем месте по урожайности.

Три года понадобилось ему, чтобы вывести колхоз по сбору зерновых и основных технических культур в число крепких середняков, дышавших в затылок передовикам производства. Публикации о достижениях Овчинникова стали появляться в районной газете «Коммунист». Его портрет поместили на районную же Доску почёта.

Между тем партийная карьера Алексея Трухина – по батюшке он был Иванович – стремительно шла в гору. Из совхоза его сначала перевели в кресло второго секретаря ольмапольского райкома КПСС, а год спустя он стал уже первым секретарём районной партийной организации. Теперь это был солидный, всеми уважаемый человек с гордым властным лицом и неторопливой вальяжной походкой; к нему обращались только по имени отчеству и с большим пиететом, который он воспринимал как должное.

Алексей Иванович женился на той робкой учительнице Наде.

Сразу после избрания его вторым секретарём райкома они перебрались в Ольмаполь, где им была предоставлена просторная четырёхкомнатная квартира с окнами, выходившими на тихую парковую зону, где было много хвойных деревьев и здоровый целебный воздух.

Как-то раз Овчинников случайно увидел Надежду Михайловну, шествовавшую по центральной городской улице, и еле узнал её в мощной волевой женщине, с взглядом, исполненным амбиции и величия. Сперва он не смог дать определение, на кого она походила в тот момент, а потом постиг: чисто на владычицу морскую, которой весь окружающий мир был подчинён и находился ниже её достоинства.

К вящему удовольствию Александра Фомича, она не заметила его, а может, не пожелала заметить.

Трухин охотно посещал колхоз «Путь Ильича», тем паче что отсвет достижений быстро поднимавшегося хозяйства падал и на него лично.

Встречался он и с Овчинниковым. Только от бывших их товарищеских отношений не осталось и следа. Первый секретарь разговаривал с ним исключительно сухо и только по существу дела, даже когда они оставались наедине. Как будто и не было у них никогда никакой общности.

Это случилось в начале уборки урожая зерновых.

Уже вечерело, солнце клонилось к горизонту. Александр Фомич разговаривал с комбайнёрами на только что сжатом озимом поле; все были уставшие, пропылённые, и все собирались на отдых.

И тут к ним приехал Трухин. На уазике с брезентовым верхом. Он сам был за рулём; чистенький, гладенький, красивенький, деловой такой. Вместе с ним прибыли два корреспондента. Один – из районной газеты, другой – из областной.

Подошли они к хлеборобам, поздоровались. Трухин спросил у Овчинникова о качестве и объёме намолоченного зерна. Тот ответил, добавив, что урожайность пока идёт почти в полтора раза выше плановой. Корреспонденты стояли рядом, чиркали авторучками в блокнотиках. Оба сделали по несколько фотоснимков на предмет встречи первого секретаря райкома с колхозниками.

А после этого Алексей Иванович завёл речь о том, чтобы Овчинников возглавил соседний колхоз имени 1 Мая, председатель которого не справлялся со своими обязанностями и дела в котором шли из рук вон плохо как в растениеводстве, так и в животноводстве.

Секретарю потолковать бы с человеком на столь деликатную тему один на один, чтобы в случае несогласия того спокойно сдать назад. Но он сделал это принародно, возможно, под магнетизмом удачливости, являвшейся неизменной спутницей его руководительской деятельности, особенно последнего времени. И ещё из желания покрасоваться на людях, прежде всего перед корреспондентами: вот, мол, как легко и просто решаю я кадровые вопросы, касающиеся командного состава.

Только Овчинников отказался от его предложения, заявив с усмешкой, что ему и агрономом не худо работается.

Трухин начал настаивать, причём довольно бесцеремонным образом. К тому же принялся «воспитывать» строптивца едва ли не как малое дитя, указывая на курс, взятый партией и правительством по подъёму сельского хозяйства, и контрастно подчёркивая несознательность своего визами. Прозвучало даже обвинение в мелкобуржуазности, шкурничестве и зазнайстве.

– Избаловали мы тебя, – сказал он, вероятно, подразумевая положительные публикации об агрономе в районной газете. – Избаловали, а напрасно, пожалуй.

После чего, увидев ворошок соломы на стерне, стал упирать на недостатки в уборочных работах хозяйства и угрожать агроному наказанием в виде лишения денежной премии и других полагающихся ему вознаграждений. И что, дескать, если и дальше так дело пойдёт, то из него верёвки вить начнут и в порошок сотрут.

Так продолжалось несколько минут. В какой-то момент, войдя в раж, Трухин даже пальцем начал помахивать перед носом колхозного специалиста.

Овчинников был хладнокровным, уравновешенным человеком. Но всему бывает предел. Слушал он, слушал первого секретаря и…

– Завтра явитесь на районный партхозактив! – приказным тоном сказал под конец Алексей Иванович. – Там и разберёмся с вами.

– К тебе на работу я не нанимался! – отчеканил Александр Фомич. – Так что пошёл ты на фуй со своим партхозактивом.

Трухин обомлел от неожиданности, не веря своим ушам. Затем молча повернулся и быстрым шагом направился к машине. Ошеломлённые корреспонденты потрусили за ним.

Секретарь уехал, а комбайнёры окружили агронома и наперебой ему:

– Фомич, ты что, с ума сошёл – фуи бросать в лицо такому начальнику! Ох, что теперь будет! Ну, жди беды!

Агроном с досадой махнул рукой.

– Вы же слышали всё, – сказал он. – Допёк этот типус, будто со щенком со мной: только что за шкирку не хватал и не возюкал носом о стерню. А я с детства его знал, когда он шкетом сопливым был, заступался ещё за него перед другими пацанами.

И попросил закурить, хотя не курил уже несколько лет.

Уже затемно на дом к нему пришёл участковый капитан Воронин, хороший его знакомый.

– Извини, Александр Фомич, – сбивчиво начал он говорить, – но мне велено, и ты понимаешь, я на службе, не мог отказаться. В общем, тебе – двадцать четыре часа, чтобы собраться и уехать из района, – капитан скользнул взглядом по ходикам, висевшим на стене. – Во, два часика уже отстукало.

Ничего не попишешь. Рассчитался Овчинников в колхозе и с одним чемоданчиком снова подался… на Колыму. В хорошо знакомый посёлок Кармагорский. Там отставной агроном оформился простым рабочим на золотом прииске, где пахал после флота.

Спустя недолгое время он женился на сибирской татарочке по имени Айгуль, и она родила ему двух сыновей и дочь.

В середине девяностых Александр Фомич с женой и детьми приехал в Ольмаполь. Купил квартиру. Устроился в центр агрохимической службы «Плодородие», занимался обследованием и оценкой земель сельхозназначения.

Однажды он лицом к лицу столкнулся с Алексеем Трухиным.

Был большой праздник, город гулял и веселился, центральные площади заполняли толпы народа. И вот неожиданная встреча.

– А, и ты здесь! – произнёс бывший секретарь райкома. К тому времени он стал большим начальником в городской мэрии, слыл ревностным демократом, его фамилия регулярно мелькала в местных газетах и звучала на городском телевидении. Он и сам нередко вещал с телеэкранов, призывая к строительству нового, передового общества. Двое двоюродных братьев Алексея Трухина были успешными бизнесменами и ворочали десятками миллионов.

Александр Фомич ничего не ответил бывшему «почти самому лучшему другу» и прошёл мимо.

Много лет спустя он увидел и Надежду Михайловну Трухину. С трудом он узнал её в злой сморщенной старухе, недобро смотревшей на людской мир. От её наполненного ненавистью ядовитого взгляда мурашки пробегали по спине.


С Глебом Вонуртом он снова встретился восемь лет назад при весьма экстремальных обстоятельствах.

Был вечер. Сгущались сумерки. На улицах начали вспыхивать фонари. В узком же неосвещённом переулке, по коему не спеша передвигался Овчинников, уже было темно почти как ночью.

Вдруг из-за угла сарая, возле которого он оказался, донёсся чей-то недоумённый страждущий голос и смятенные прерывистые слова:

– Ребята, что вы делаете! Перестаньте! Да отпустите меня!

– Молчи, дед! Ах, сука, ещё брыкается! На тебе!

Послышался глухой сдавленный стон. Там явно происходило что-то нешуточное.