Иван Любенко
Последняя песнь бабочки

Глава 1
Поручение

Санкт-Петербург,

5 марта 1895 года[1]

Оторвавшись от чтения последних донесений, титулярный советник[2] Клим Пантелеевич Ардашев поднялся из-за стола и, подойдя к высокому окну, продышал в ледяных узорах небольшой кружок. За стеклом простиралась Дворцовая площадь. Залитая холодным светом мартовского солнца, она казалась огромной столешницей, застеленной свежей скатертью. Неправдоподобно белый, спрессованный до твёрдости камня снег слепил глаза, а в морозной дымке исполинская громада Зимнего дворца выглядела нежилой и мрачной. Александровская колонна отбрасывала острую тень, точно застывшая стрелка сломанных часов. Редкие фигурки прохожих, закутанные до самых глаз, торопливо пересекали площадь, утопая в облачках собственного пара, а единственным звуком, пробивавшимся с улицы, был глухой скрип полозьев пролетавших изредка саней. Первый весенний месяц уже наступил, но, несмотря на это, весь Петербург сковал лютый мороз, и улицы почти обезлюдели.

Неожиданно в дверь кабинета постучали, она отворилась. На пороге возник секретарь министра иностранных дел.

– Клим Пантелеевич, его высокопревосходительство вас ожидает, – сообщил он.

Ардашев молча кивнул, одёрнул форменный сюртук и проследовал за коллегой.

Миновав несколько гулких лестниц и коридоров, он вошёл в просторную приёмную. На строгих креслах, поставленных вдоль одной стены, в почтительной тишине сидели посетители. Один из них, отставной генерал от инфантерии, уже задремал, а его спутник, очевидно, сын, ждущий назначения по дипломатическому ведомству, вдруг выпрямился и с нескрываемым любопытством окинул взором Ардашева. Его взгляд задержался на крохотной алой розетке в петлице мундира чиновника по особым поручениям. «Это тот самый кавалер ордена Почётного легиона! – будто читалось на лице молодого человека, выражавшего почти мальчишеский восторг. – Именно о его мужественном поступке чуть более полугода назад писали все газеты!»[3]

Клим, привыкший к подобному вниманию, лишь сдержанно кивнул в сторону собравшихся и замер в ожидании секретаря, исчезнувшего за дверью. Так уж сложилось, что награда, полученная в прошлом году от французского правительства, для многих коллег являлась не только предметом уважения, но и источником молчаливой зависти.

Вскоре дверь отворилась, и Ардашева пригласили войти.

Клим впервые оказался в самом сердце ведомства, которому служил верой и правдой уже четвёртый год. Просторный кабинет тонул в торжественном полумраке, едва разгоняемом светом из двух исполинских окон, выходивших на Певческий мост. Портреты государей в тяжёлых золочёных рамах украшали стены. За массивным письменным столом из карельской берёзы под ликом Николая II восседал действительный тайный советник[4] князь Родион Константинович Рязанов – Дашков – старик с седой, ещё сохранившей густоту головой и такими же побелевшими усами. Лёгкая полнота его не портила, а лишь добавляла внешнему облику основательности и доброты. Князь был облачён в повседневный, расшитый золотом вицмундир, на котором тускло поблёскивали звёзды высших орденов империи. Хотя на этот пост он был назначен молодым российским самодержцем всего семнадцать дней назад, в его осанке не было ни тени неуверенности. От него исходила спокойная, весомая власть человека, привыкшего вершить судьбы не только людей, но и государств.

– А вы возмужали, Клим Пантелеевич, – проговорил министр и, протянув руку, предложил подчинённому сесть.

Ответив на рукопожатие, Ардашев разместился напротив.

– Сколько мы с вами не виделись?

– Два года, ваше высокопревосходительство, – поднимаясь, уточнил Клим.

– Сидите-сидите! – махнул рукой князь. – А я, знаете ли, очень рад за вас. Вы уже не только кавалер ордена Почётного легиона, но и титулярный советник. Вижу, что не просто идёте, а бежите по карьерной лестнице. Но ведь заслужили!

– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство.

– Чего уж там! – вновь махнул рукой глава внешнеполитического ведомства. – Я ведь не просто так вас на разговор вызвал. Прежде всего спасибо вам, что мои отношения с Паулиной фон Штайнер остались между нами. Теперь-то я могу сказать вам, что она сообщала мне о всей закулисной политике Вены. Приёмы, которые баронесса устраивала в своём особняке после смерти мужа, посещала вся верхушка австро-венгерского правительства. Но после моего возвращения в столицу и последующего назначения послом в Берлин мне пришлось с ней расстаться. И пока моя кандидатура на пост министра рассматривалась, я, по понятным причинам, не мог даже писать ей. Словом, жизнь нас разлучила, и я надеялся, что это временно. Хотя, признаться честно, стал уже забывать о её существовании, а вот сегодня получил отчёт консула в Ницце. В нём среди разного рода новостей сообщается, что четыре дня назад в сквере бульвара Карно[5] на одной из скамеек обнаружен труп баронессы Паулины фон Штайнер. Она задушена шёлковым чулком. Сюрте[6] ведёт дознание. Постарайтесь как-нибудь втереться к ним в доверие и хоть что-нибудь узнать о ходе расследования. Я понимаю, что это сложно, но другого выхода у нас нет. Да и кандидатуры лучше вашей отыскать в министерстве трудно. – Князь помолчал немного и добавил: – Я боюсь, что её смерть – расплата за сведения, которые она передавала мне. Ведь доказать, что она действовала во вред Австрии, практически невозможно. Любой мало-мальски грамотный адвокат сумел бы оправдать её в суде. Поэтому убийство – простой и быстрый способ свести с ней счёты. Конечно же, удобнее всего это сделать в третьей стране, например во Франции. Тогда и тень подозрения не упадёт на Эвиденцбюро[7]. Поскольку вы давно осведомлены о моих прежних отношениях с покойной, то вам, как говорится, и карты в руки. Поезжайте в Ниццу и проведите собственное расследование гибели Паулины. Возможно, вам удастся установить мотив преступления и понять, кто к нему причастен. Злодея, ясное дело, поймать почти невозможно, но чем чёрт не шутит? Вдруг удастся? Словом, попытайтесь, Клим Пантелеевич, пролить свет на это происшествие.

– Сделаю всё возможное, ваше высокопревосходительство.

– Вот и отлично. Сие поручение имеет высшую степень секретности. О сути вашего задания не должен знать даже ваш непосредственный начальник Клосен-Смит. Павел Константинович лишь обязан снабдить вас билетами, деньгами и заграничным паспортом. Час назад я уже велел ему всё приготовить. Зайдите к нему. Отправитесь первым классом. Я велел выкупить для вас двухместное купе, чтобы не докучали попутчики.

– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство.

– Пустяки. В Ницце, как я понимаю, вы никогда раньше не бывали?

– Нет, не доводилось.

– Сейчас там хорошо, тепло, камелии цветут и мирты, – задумчиво проговорил Рязанов-Дашков. – Поедете как обычный отдыхающий. Профессия у вас имеется – переводчик восточных языков Азиатского департамента МИД России. Так и представляйтесь нашим соотечественникам. В городе остановитесь в той же гостинице, где жила баронесса, – в отеле «Сюисс». Возможно, это поможет вам что-нибудь выяснить. Здание расположено у подножия Замкового холма, прямо над набережной Миди, с видом на залив Ангелов. Это буквально в пяти минутах ходьбы от начала бульвара Карно и района порта. Номер вам забронируют сегодня же. Наш консул окажет вам всестороннюю помощь. Обращайтесь к нему, когда посчитаете нужным. Однако учтите, что он также не будет осведомлён о сути вашей командировки. Отчёт по поездке предоставите непосредственно мне. Есть ли у вас вопросы?

– Нет, ваше высокопревосходительство.

– Ну что ж, тогда с Богом! – выговорил министр и протянул руку подчинённому.

Ответив на рукопожатие, Клим слегка поклонился и покинул кабинет министра.

Глава 2
Лазурный Берег

Ницца лежит у подножия отрогов Приморских Альп, закрывающих её с севера, востока и запада; перед ней расстилается лазурное море… Какая дивная красота! Не налюбуешься на эти горы, по которым лепятся виллы, окружённые апельсинами и лимонами.

Александр Герцен. Былое и думы

Вечером того же дня чиновник по особым поручениям покинул Петербург. Без всякого сожаления он расстался не столько с городом, сколько с надоевшей канцелярщиной министерства.

Варшавский вокзал шумел, свистел и чадил. Под стеклянными сводами клубился пар, лязгали сцепки, кричали носильщики, и всё это сливалось в единый тревожный гул. Климу предстояло одолеть три тысячи восемьсот пятьдесят вёрст – путь, казавшийся на карте прямой линией к морю и солнцу, а на деле предполагавший череду пересадок, таможенных формальностей, смену колеи и бесконечную вагонную тряску. Маршрут протянулся длинной ниткой: Петербург – Берлин – Париж, далее на юг Франции через Марсель, затем вдоль побережья: Тулон, Канны и, наконец, – Ницца.

В составе поезда на Берлин шло несколько международных спальных вагонов. Как раз в одном из них и путешествовал российский дипломат. Красное дерево, латунные ручки, ваза с искусственными цветами, лампа под зелёным абажуром и откидной столик с графином и двумя стаканами – обязательные атрибуты комфорта, предоставляемого роскошными «Wagons-Lits»[8]. Второе место было выкуплено министерством, и потому курить Ардашев мог свободно, не боясь причинить неудобство попутчику.

Едва состав потянулся прочь от дебаркадера, как вагонный лакей принёс чай.

В подстаканнике подрагивала ложка, а за окном мелькали жёлтые глаза семафоров и стрелочные огни, вспыхивающие на переездах то красным, то зелёным светом.

Ардашев проголодался и решил поужинать. Для этого пришлось миновать три раскачивающихся узких перехода.

Вагон-ресторан поражал богатством отделки. Всё тот же мягкий свет лился из-под настенных ламп, отражаясь в полированных панелях из палисандра. На столах, покрытых белоснежными крахмальными скатертями, тускло поблескивало тяжёлое серебро и переливался гранями хрусталь. В отражении на тёмном стекле проплывали редкие огни одиноких станций, и лишь мерный стук колёс напоминал, что этот островок цивилизации мчится сквозь холодную русскую ночь.

Пассажиры заполнили зал едва ли на треть. Выбрав столик у окна, Клим опустился в кресло.

Официант, до этого занятый другими посетителями, подошёл как раз в тот миг, когда Ардашев изучал меню, вставленное в массивную бронзовую подставку.

– Что желаете-с?

– Салат паризьен для начала. Затем – филе судака женуаз.

– Прекрасный выбор. К рыбе изволите сухое белое? Могу порекомендовать шабли, – привычно предложил лакей.

– Нет. Принесите бокал красного бургундского. Если найдётся вольне – отлично.

Взгляд официанта на миг застыл: «Заказать красное к рыбе – ошибка дилетанта. Но вольне?.. К соусу женуаз?..» Вдруг в голове всё мгновенно прояснилось: «Конечно же, всё дело в рецептуре! Ведь женуаз варят на насыщенном красном вине. Этот господин подобрал напиток именно к нему – так поступают лишь истинные гастрономы. К тому же большинство красных вин своей терпкостью просто задавили бы нежного судака, оставив во рту металлический привкус. А вольне… оно другое. Знаменитая шелковистая мягкость не станет спорить с рыбой, а тонкий ягодный вкус идеально поддержит винную основу блюда, создав полную гармонию. Какое тонкое понимание… Редко встретишь такого гурмана».

– Сию минуту, сударь, – произнёс он с почтением и бесшумно удалился.

Ардашев позволил себе откинуться на спинку кресла. Этот маленький диалог доставил ему мимолётное удовольствие. Разбираться в деталях – главное в его профессии.

Салат оказался хрустящим и свежим, с тонкой солёной нотой анчоуса. А затем принесли судака. На белоснежной тарелке лежало нежное филе, почти полностью скрытое под густым тёмно-рубиновым соусом, источавшим терпкий аромат. Рядом с ним в бокале искрилось вино чуть более светлого оттенка.

Первый глоток оправдал ожидания – чувствовался аромат красных ягод и лета, его благородная лёгкость не спорила с нежностью судака, а лишь тонко оттеняла насыщенность винного соуса.

Этот безупречный ужин стал коротким, но приятным антрактом в долгой дороге.

Отказавшись от десерта, Ардашев поймал взгляд официанта и жестом попросил счёт. Расплатившись, он направился к выходу.

Вернувшись в купе, Клим закурил. Снаружи стояла студёная хмарь. Колёса отбивали неумолимый ритм, унося титулярного советника всё дальше на запад, навстречу чужой земле и загадочной смерти баронессы фон Штайнер.

На границе поезд встал надолго. На станции чиновники, сменяя друг друга, проверяли паспорта, таможенные декларации и пломбы на багажах. Потом случилось то, что всегда напоминало о расстоянии между Россией и Европой не только вёрстами, но и устройством мира: смена колёсных пар. Состав загнали в павильон и подняли. Железо загрохотало, и под полом купе пассажиры услышали тяжёлый скрежет, будто вагоны переставляли на полозья[9].

Затем паровоз вновь покатил по рельсам, таща за собой пассажирскую стальную гусеницу.

К утру показались аккуратные станции, ровные ряды клёнов и первые пригородные трубы – это был Берлин. Тут пришлось сделать пересадку на парижский экспресс. Состав поменялся на европейский. В нём уже не было прежней тяжёлой роскоши, но и комфорта не убавилось.

Знакомый Ардашеву Гар-дю-Нор[10] возник неожиданно. Здесь, как и прошлым летом, чувствовалось влажное дыхание толпы, слышались крики носильщиков и раздавался характерный стук багажных тележек. Тускло светили газовые фонари. Под сводами железных ферм, удерживающих прочное стекло, всё так же висел полумрак, и большие часы показывали десять тридцать пополудни. Каменные богини выстроились по краю фасада здания и взирали на пассажиров с прежним высокомерным презрением. Ардашев успел подкрепиться бутербродами и выпить кофе в буфете перед посадкой на поезд, идущий на юг.

К рассвету за окном сменился пейзаж. Мелькнул портовыми кранами Марсель, и вдоль берега побежала серо-голубая полоса воды. Он распахнул окно, и в купе ворвался свежий морской воздух… Потом показался Тулон, а за ним – сонные курортные Канны. Уже виднелись виллы из белого камня на склонах в окружении пальм.

Наконец стальной гигант, тяжело дыша и подрагивая на тормозах, вполз под стеклянный навес Центрального вокзала. Яркое солнце заливало платформу теплом и светом.

Ардашев сошёл на перрон и на секунду остановился: после русской студёной зимы климат Ниццы показался райским.

Носильщик донёс чемодан до биржи фиакров, и кучер первого в очерёдности экипажа принял багаж, закрепил его на задке и запрыгнул на козлы.

– Куда, месье? – осведомился возница.

– Отель «Сюисс», набережная Миди, – ответил Клим на французском.

– Хорошо, месье.

Карета вскоре выкатилась на знаменитую Английскую набережную. Взгляду Ардашева открылась вся её полуденная роскошь: величественная линия четырёх- и пятиэтажных зданий – белоснежные фасады роскошных отелей и частных вилл, украшенные лепниной, коваными решётками балконов и полосатыми маркизами над окнами. За зеркальными стёклами виднелись интерьеры дорогих магазинов и ресторанов, чьи террасы уже выставили на улицу. Под высокими кронами пальм неторопливо катился вагончик конки, а изящные фиакры, позвякивая бубенцами, обгоняли его с двух сторон. По широкому проспекту фланировала праздная, уверенная в себе публика: дамы в светлых весенних туалетах под ажурными парасолями, господа в котелках, лениво постукивающие тростями по камню, и гувернантки, строго следующие за своими смеющимися воспитанниками.

Фиакр, миновав оживлённую часть променада, свернул к восточной оконечности и остановился у отеля «Сюисс», примостившегося на самом скалистом уступе, откуда залив Ангелов открывался как на ладони. Возница соскочил с козел, сноровисто отвязал от запятков чемодан Ардашева – из тёмной воловьей кожи, со сверкающими латунными замками знаменитой парижской фирмы «Луи Вюиттон» – и передал подоспевшему служащему в тёмно-зелёной ливрее. Лакей тотчас распахнул перед гостем двери, и будущий постоялец шагнул в прохладу просторного холла, отделанного светлым мрамором.

– Ардашев, – коротко представился он у стойки, предъявляя паспорт. – Для меня забронирована комната.

– Какого числа?

– На днях…

– Хорошо, месье. Одну секунду, я проверю.

Портье открыл книгу бронирования номеров и почти сразу нашёл нужную фамилию.

– Да, вы совершенно правы. Сколько дней планируете находиться у нас?

– Как понравится, но пока готов оплатить за неделю.

– Хорошо. В отеле завтрак и ужин – табльдот[11]. Сутки – двадцать франков.

– Прекрасно, – проговорил Клим.

Он достал бумажник и отсчитал сто сорок франков, выложив на полированное дерево конторки хрустящую синюю сотню и два увесистых золотых наполеондора. Портье услужливо выдал ключ, и спустя минуту носильщик доставил багаж Ардашева в номер. Получив щедрые чаевые, лакей удалился.

Жильё оказалось просторным и светлым: высокая кровать под белоснежным покрывалом, письменный стол из ореха и пара кресел. Но всё внимание приковывало высокое, почти до пола, распахнутое французское окно. Оттуда доносился шум прибоя и тянуло свежестью.

Клим быстро разобрал чемодан, и вещи перекочевали в платяной шкаф. Приведя себя в порядок, дипломат решил, что не мешает полюбоваться ослепительной лазурью залива.

Он закрыл номер и вышел на террасу, где собралась респектабельная публика. Ардашев слегка поклонился отдыхающим и, выбрав свободный столик, заказал чашку кофе. Выкурив папиросу, он перевёл карманные часы на местное время и огляделся. С ним соседствовала весьма примечательная пара: пожилой господин в пенсне с седыми усами и бородкой клинышком. Рядом с ним – молодая дама лет двадцати. Клим не мог не отметить её строгую, интеллигентную красоту. Безупречный крой её светлого платья говорил о последней парижской моде, но во всей её сдержанной манере не было и тени курортного кокетства. Она держалась с простым достоинством, и эта внешняя строгость лишь подчёркивала очарование её серых глаз, наполненных той редкой русской глубиной, в которой читались и ум, и характер, и затаённая печаль.

Внезапный порыв ветра, налетевший с моря, сбросил со стола её лёгкий шёлковый шарф, и он упал прямо к ногам Ардашева. Клим тотчас подобрал его.

– Позвольте, мадемуазель, – сказал он по-французски, протягивая ей лёгкую ткань.

Девушка подняла на него слегка удивлённый взгляд.

– Спасибо, месье, – ответила она с безупречным парижским произношением, но в голосе её слышались русские нотки.

Её спутник с интересом взглянул на Ардашева.

– Благодарю вас, сударь, – сказал он уже по-русски. – Альберт Карлович Ленц. А это моя дочь Вероника.

– Клим Пантелеевич Ардашев, – представился Клим, слегка поклонившись. – Приехал из Петербурга.

При упоминании столицы лица отца и дочери оживились.

– Выходит, земляки. Какая приятная неожиданность, – улыбнулся старик. – Мы здесь проводим зиму. Врачи настоятельно рекомендовали Веронике этот климат.

Барышня лишь сдержанно кивнула.

– Профессор Ленц? – переспросил Ардашев, и в его памяти тотчас всплыло имя светила психиатрии, к которому обращались за консультациями самые влиятельные люди столицы. – Невероятно. Читал ваши статьи в «Медицинском вестнике». Для меня большая честь познакомиться с вами.

– Право, не стоит уделять мне столько внимания, – вежливо остановил его Альберт Карлович. – Здесь я не профессор, а лишь отец, оберегающий своё единственное сокровище. Вы позволите пригласить вас за наш столик? Разговор с соотечественником – редкое удовольствие.

– Благодарю вас, – произнёс Ардашев, усаживаясь напротив Вероники. – Поразительный контраст с Петербургом. Там привыкаешь к полутонам, а здесь всё такое яркое, броское, кричащее.

Профессор снял пенсне и задумчиво протёр стёкла.

– Броское… Пожалуй. Эта вечная игра солнца и воды, эта внешняя лёгкость бытия усыпляют бдительность. Заставляет думать, что всё так же просто и ясно, как этот вид на море. А это опасное заблуждение.

Вероника, до этого молча смотревшая вдаль, тихо добавила:

– Здесь просто не принято смотреть себе под ноги.

Ардашев по-новому взглянул на неё. В нескольких простых словах она сформулировала то, что он сам лишь смутно ощущал, – сознательное бегство этого блестящего общества от всего тёмного и сложного. Какая точность и глубина для столь юного создания.

– Вы очень наблюдательны, Вероника Альбертовна.

– Моя дочь слишком много читает, – с тёплой усмешкой заметил Ленц, надевая пенсне. – Но позвольте узнать, Клим Пантелеевич, чем вы занимаетесь в Петербурге? Если, конечно, это не секрет.

– Я служу в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел. Переводчик восточных языков. Персидский, турецкий, арабский…

Лицо профессора выразило живой интерес.

– Вот как? Невероятно увлекательная профессия! Должно быть, требует колоссального терпения и совершенно особого склада ума. Вы прибыли сюда на отдых?

– Да. После долгой зимы начальство любезно предоставило мне отпуск. Решил прописать себе немного солнца.

Ленц усмехнулся и, проведя рукой в сторону моря, заметил:

– Прописать себе немного солнца… Вы, Клим Пантелеевич, пошли по стопам доброй половины аристократов Петербурга. Я иногда ловлю себя на мысли, что мы не покинули пределов империи, а лишь переехали в её самую южную и солнечную губернию.

– Признаться, я и сам не ожидал услышать столько русской речи на набережной, – вежливо согласился Ардашев.

– О, это началось задолго до нас с вами, – с удовольствием продолжил старик. – Ещё покойная вдовствующая императрица Александра Фёдоровна, супруга Николая Павловича, открыла для света это место. Приехала сюда лечить слабое здоровье и положила начало. За ней потянулись и остальные – сперва робко, а потом целыми кланами. Аристократия, гвардейские офицеры на излечении после ранений, богатые купцы, литераторы… Все, кто мог себе позволить сбежать от столичной ледяной хмари. – Он сделал паузу, отпил глоток воды и продолжил уже более серьёзным, тихим тоном: – Но настоящий, неизгладимый след оставила, как это часто бывает, не радость, а трагедия. Вы, конечно, помните о кончине цесаревича Николая Александровича, старшего сына государя?

– Да. Это великое горе для всей России.

– Именно здесь, на вилле Бермон, он и скончался, – вздохнул Альберт Карлович. – И после этого Ницца для русского сердца стала не просто курортом, а местом священной памяти. Виллу государь выкупил, и на месте комнаты, где почил наследник, возвели часовню… А скоро, говорят, начнут строить и большой собор, под стать петербургским. Так что мы пустили здесь корни, глубокие и прочные. – Профессор снова обвёл взглядом террасу и добавил: – В городе есть русская библиотека, аптека, русские дантисты и врачи… Был даже печатный «Русский листок», но, увы, в прошлом году закрылся, и потому свежие новости мы черпаем либо из французских газет, либо от прислуги. К тому же петербургские газеты приходят с опозданием на пять дней. Всё это, однако, не мешает нашим соотечественникам с одинаковым пылом судачить о новых персонах на балу у княгини Юрьевской, заодно припоминая её прежнюю любовь с почившим в Бозе императором Александром II, и обсуждать новый закон в Государственном совете. Здесь, как в любом уездном городе, все друг друга знают, и новости распространяются быстрее, чем сирокко. Мы с Вероникой уже дважды присутствовали на этом великосветском празднике княгини, но, откровенно говоря, он ничем не отличался от тех, что мы видели в столице.

Он посмотрел прямо на Ардашева, и в его глазах блеснули умные, проницательные искорки.

– Так что, отдыхая от Петербурга, вы, по сути, приехали в его уменьшенную копию. С теми же интригами, но с лучшим климатом. Имейте это в виду. Полагаю, вы остановились у нас? – спросил профессор, кивнув на дверь отеля. – «Сюисс» – приличное место. Без излишней шумихи.

– Только что заселился.

– Вот и славно! Надеюсь, мы ещё не раз увидимся, – сказал Ленц, поднимаясь.

– Всенепременно, – вставая, отозвался Ардашев.

– Тогда до встречи!

– Честь имею кланяться!

Когда Ленцы скрылись за дверью, Клим заказал ещё одну чашку кофе и закурил папиросу.

С моря дул тёплый ветер. Чайки, привыкшие к людям, разгуливали между стоящими в кадках померанцевыми деревьями словно голуби и с любопытством поглядывали на отдыхающих.

Клим затушил папиросу, оставил на столе франк и, глянув на часы, в задумчивости покинул террасу. Весенняя идиллия приморского города никак не вязалась с жестоким убийством очаровательной австрийской аристократки, найденной на скамейке сквера всего несколько дней назад. Мысль, от которой он уже отвлёкся невинным разговором, вернулась с новой силой, стоило ему выйти на улицу: «Кому же помешала Паулина фон Штайнер?»

Глава 3
Старый знакомый

Расследование дела баронессы нужно было с чего-то начинать. Первым и самым доступным источником сведений всегда оставались газеты. Иногда среди печатных строк удавалось обнаружить полезную деталь – неприметный намёк, способный натолкнуть на верную мысль и вывести к разгадке тайны. Клим зашагал к ближайшему киоску, примостившемуся в тени пальм на Английской набережной.

– Bonjour, месье, – сказал он продавцу. – Мне нужны издания за прошлую неделю. «Фигаро», «Матен»… – все, где писали о преступлении на бульваре Карно, случившемся несколько дней назад.

Киоскёр, пожилой мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко, лишь развёл руками.

– Увы, месье. Утренний выпуск расходится к обеду, а вчерашнюю прессу мы сдаём в макулатуру. Старых номеров не держим. Спросите на Главпочтамте или в библиотеке – там наверняка хранят подшивки.

Поблагодарив за совет, Ардашев проследовал в сторону центра. Главпочтамт Ниццы занимал величественное здание на площади Гарибальди.

Внутри царила деловая суета: раздавался стук телеграфного аппарата, щёлканье штемпелей и приглушённый гул голосов. Титулярный советник уже собирался подойти к служащему, как вдруг услышал за спиной знакомый, чуть ворчливый голос, произносивший по буквам телеграфный адрес:

– …Мадам Элен Бертран, улица Вожирар, сто двадцать, Париж…

Клим посмотрел назад. У стойки телеграфа, тяжело опираясь на трость, стоял грузный мужчина в сером дорожном костюме. Густые моржовые усы, усталый взгляд и знакомая манера чуть сутулиться – сомнений не было.

– Инспектор Бертран? – негромко произнёс он.

Сыщик медленно повернулся. Его глаза расширились от изумления, а затем в них блеснула искра радости.

– Месье Ардашев! Чёрт побери, какими судьбами? – он протянул крепкую руку. – Я уж было подумал, что от цветочного дурмана у меня начались видения.

– Могу задать вам тот же вопрос, инспектор. Я-то здесь на отдыхе, а вы, как я погляжу, при исполнении. Срочную депешу отправляете?

Бертран качнул головой, и на его лице проступила тень смущения.

– Пустяки. У жены сегодня именины. Вот, отбиваю поздравительную телеграмму. Она не простит, если я забуду.

– В таком случае, – с улыбкой сказал Клим, – предлагаю отметить это торжество. Не откажете старому приятелю в рюмочке кальвадоса за здоровье мадам Бертран? Я угощаю.

– От такого предложения отказываются только фанатики-анархисты и трезвенники, – просиял полицейский. – А я, слава богу, ни к тем, ни к другим не принадлежу. Ведите, сударь.

Они вышли на улицу и устроились за столиком небольшого бистро. Когда официант принёс две рюмки с янтарным напитком, инспектор с наслаждением сделал первый глоток.

– Эх, хорошо!.. Сразу вспомнил, как мы с вами спасли премьер-министра. – Он хитро прищурился. – Помните, как вы свалили того безумца в сумасшедшем броске? Красиво вышло. Я тогда подумал: «Этому русскому не статейки строчить, а у нас в Сюрте служить».

– Каждому своё, инспектор. Кстати, не слышно ли чего о той девице, Паулине Арно? Она тогда словно в воду канула.

Бертран помрачнел.

– Исчезла. Ни следа. Мы прочесали все анархистские норы, но тщетно. Словно и не было её.

Он допил кальвадос и посмотрел на собеседника с профессиональным любопытством.

– Ладно, хватит о прошлом. Рассказывайте, что привело вас в нашу солнечную преисподнюю?

– На сей раз я прибыл ради морского воздуха. А вот что вас заставило покинуть Париж? Уж не то ли самое злодеяние против австрийской аристократки, о котором трубили все газеты?

– Оно самое, – вздохнул Бертран. – Прибыл третьего дня. Меня командировали на подмогу местной префектуре. Усопший супруг ныне почившей красавицы оказался большой шишкой в Вене.

– Да, – кивнул Ардашев, – странное дело. Я бы сказал, загадочное. Какой-то чулок вокруг шеи?..

– Именно. Правда, с этой деталью есть одна странность. Злодей, задушив жертву, обернул шёлковую ткань вокруг её шеи, точно шарф, и завязал узлом.

– А фотографии места происшествия имеются?

– А как же. Тело обнаружили поздним вечером. Фотограф сжёг не одну пирамидку магния. Хорошие снимки получились, чёткие.

– Инспектор, а нельзя ли взглянуть на них?

Бертран недоверчиво уставился на него.

– А вам-то это зачем? Неужели решили помочь следствию?

Ардашев улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

– Отчасти. Видите ли, меня не прельщает быть газетчиком. До смерти надоело искать в обычных, малозначительных новостях сенсации или смаковать неблаговидные поступки политиков. Я решил стать писателем и прибыл сюда, чтобы в тишине и покое закончить роман о сыщике, вроде вашего знаменитого Лекока. И эта трагедия… она кажется мне неплохим зачином для уголовного романа. К тому же вы и сами не раз убеждались, что я иногда могу быть полезен властям. И чем чёрт не шутит, вдруг я, глядя на ситуацию свежим взглядом, отыщу убийцу и сообщу вам об этом?

Сыщик несколько секунд молча смотрел на собеседника, а затем рассмеялся:

– Ах, Ардашев, Ардашев… Вы не перестаёте меня удивлять! Писатель… Ну что ж, пойдёмте, господин Габорио[12]. Помогу вам с вашей нетленкой. Всё равно дело стоит на месте.

Они наняли извозчика и доехали до Дворца правосудия: в его боковом крыле, выходящем на площадь перед префектурой, располагался Центральный комиссариат. Дорога заняла не больше десяти минут. Хотя солнце и припекало, заставляя морщиться, его ласковое тепло оставляло на лицах прохожих скорее улыбки, чем неудовольствие.

Бертран уверенно направился ко входу в массивное здание из серого камня, увлекая Ардашева за собой.

– Этот месье со мной, – коротко бросил инспектор.

Дежурный понимающе кивнул, беспрепятственно пропуская их внутрь.

Кабинет, отведённый столичному сыщику на время командировки, не отличался изысканностью. В центре стоял массивный стол, крытый потёртым зелёным сукном, на нём уже успела обосноваться объёмистая пепельница. Вдоль стены примостился громоздкий шкаф с бумагами, несколько стульев, а в углу торчала сиротливая деревянная вешалка. Единственное окно пропускало достаточно света, чтобы обойтись днём без газовых рожков.

Бертран усадил гостя, выложил перед ним тонкую папку и, приоткрыв дверь, гаркнул в коридор:

– Два кофе, живо!

Пока инспектор раскуривал любимую, пахнущую черносливом, крепкую сигарету «Капораль», Клим принялся изучать документы, написанные аккуратным канцелярским почерком. Он быстро пробежал глазами строки, выхватывая ключевые детали. «Преступление совершено в сквере бульвара Карно, у горящего газового фонаря, на скамье № 8, 13 марта 1895 года, предположительно в половине десятого пополудни. Следователь Жан Дюпон, инспектор Морис Буайе и судебный врач Кристоф Герен составили настоящий акт осмотра тела неизвестной женщины. Поза покойной естественна: она сидит, слегка откинувшись на спинку скамьи, голова склонена к правому плечу, будто дремлет. Руки сложены на коленях, правая кисть поверх левой. Одежда в полном порядке, следов борьбы или волочения на земле вокруг скамьи не наблюдается. Жертва – женщина на вид 30–35 лет, одета в дорогое и опрятное вечернее платье из плотного шёлка. На плечи наброшен тонкий кашемировый палантин. На голове – небольшая элегантная шляпка. Одежда повреждений и разрывов не имеет.

При наружном осмотре на теле ювелирных украшений не оказалось. Однако на безымянном пальце левой руки и на среднем пальце правой заметны светлые полоски кожи, а также характерные вдавленности, указывающие на долгое ношение двух колец, снятых незадолго до осмотра. Мочки ушей целы, но слегка растянуты, с проколами, свидетельствующими о недавнем наличии серёг.

На шее покойной имеется шёлковый чулок, туго обмотанный и завязанный простым узлом. При внимательном осмотре под чулком, в области гортани, отчётливо видны две параллельные борозды: одна, более тонкая и глубокая, свидетельствует о сильном сдавливании; другая, более широкая и поверхностная, соответствует давлению самого узла чулка. Обе борозды ориентированы горизонтально.

Рядом с телом лежит распахнутая дамская сумочка-ридикюль из тёмного бархата. В ней находятся серебряная пудреница, флакон с духами «Jicky» и баночка с помадой. Однако денежные средства или кошелёк внутри отсутствуют».

Протокол завершался стандартными пунктами: «Осмотр тела проведён доктором Гереном, установившим удушение; метрическая фотофиксация по методу Бертильона». И, наконец, предварительные выводы следствия: «Убийство с целью ограбления. Совокупность фактов – отсутствие денег, а также ювелирных изделий при признаках их ношения – указывает на корыстный мотив. Причиной смерти является асфиксия, совершённая при помощи скрученного чулка из лионского шёлка».

В этот момент дверь отворилась, и молодой полицейский внёс две чашки дымящегося кофе. Бертран, шумно отхлебнув горячий напиток, вдруг хлопнул себя по лбу.

– Совсем вылетело из головы! – воскликнул он. – В номере погибшей баронессы на столе остался занятный натюрморт: букетик фиалок, коробка швейцарских сладостей и открытка.

Инспектор подошёл к шкафу, порылся на полке и поместил перед Ардашевым плотную карточку. На лицевой стороне красовалась репродукция картины Огюста Ренуара – две прелестные барышни за фортепиано.

– Изящная вещица, ручная работа. Ренуар сейчас в большом почёте, – со знанием дела отметил сыщик. – Но беда в другом. Текст на обороте написан по-немецки, а я в этом языке не силён. Олухи из префектуры всё собираются отнести её переводчику, да руки не доходят. Не взглянете? Вы ведь, кажется, полиглот?

– Извольте, – улыбнулся Ардашев.

Клим перевернул послание. Почерк оказался размашистым, с сильным нажимом. Дипломат пробежал глазами по строкам и перевёл вслух:

– «Моя несравненная богиня! Я совершенно опьянён вами. Считаю часы до нашего тайного рандеву, дабы вновь иметь счастье покрыть поцелуями ваши прекрасные глаза. Навеки пленённый вами, Г.».

Бертран усмехнулся в густые моржовые усы.

– «Покрыть поцелуями»… Каков пыл! Да, эту австрийку мужчины явно любили. И кому, скажите на милость, пришло в голову лишать её жизни при таких-то горячих поклонниках? – Он снова подошёл к шкафу и извлёк оттуда изящную бонбоньерку, перевязанную золотистой лентой. – Кстати, о поклонниках. Трюфели тоже от него. Дорогущие, с пралине! Дознанию они без надобности, а пропадать такому добру – грех. Составите компанию?

Не дожидаясь ответа, инспектор сорвал ленту, поднял крышку и, зажмурившись от предвкушения, подцепил пухлыми пальцами самую большую шоколадную конфету. Он уже почти донёс сладость до рта, как вдруг Ардашев воскликнул:

– Стойте, инспектор! Ни в коем случае!

Бертран вздрогнул. Угощение замерло в дюйме от его усов. Сыщик посмотрел на Ардашева с таким искренним испугом, будто из шоколада на него пялилась живая оса.

– В чём дело? – пробормотал он, не опуская руки.

– А что, если они отравлены?

Сыщик нервно рассмеялся, но десерт всё же медленно опустил обратно в картонку.

– Что за чушь? Кому и зачем понадобилось травить её шоколадом?

– Тому же, кому понадобилось затягивать на её шее лионский шёлк, – спокойно парировал дипломат. – Душегуб мог прислать сладости раньше, надеясь на тихую кончину от яда. А когда план не сработал или баронесса просто не стала их есть, ему пришлось действовать наверняка в сквере Карно. Настоятельно советую сделать химический анализ этих лакомств на предмет наличия в них ядов. Поверьте, смерть от мышьяка или стрихнина – не лучшее завершение вашей блестящей командировки на Лазурный Берег.

Бертран громко сглотнул, бросив на бонбоньерку полный подозрения взгляд, словно та могла наброситься на него со стола.

– Дьявол… А ведь вы умеете испортить аппетит, – проворчал он, вытирая пальцы носовым платком.

Инспектор подошёл к двери, распахнул её и рявкнул в коридор:

– Буайе! Ко мне, живо!

В кабинет вбежал запыхавшийся помощник.

– Возьми эту упаковку. – Бертран брезгливо сдвинул её на край стола, стараясь не касаться шоколада. – И немедленно тащи в лабораторию. Пусть химики разложат эти трюфели на молекулы и проверят на яды. И чтобы ни крошки не съели по дороге! Исполнять!

Помощник схватил коробку и умчался. Инспектор тяжело выдохнул, упал на стул и закурил новую сигарету.

– Так, на чём мы остановились? – спросил он, пытаясь вернуть невозмутимый вид.

Ардашев отложил протокол и принялся пристально рассматривать приложенные снимки. Изучив их, он поднял глаза на инспектора и спросил:

– Тело ещё в Ницце?

– Нет, отправили в Вену родственникам в свинцовом гробу два дня назад. Австрийское консульство взяло на себя все расходы.

– Послушайте, инспектор. А вы заметили огромную бабочку справа на спинке скамьи рядом с трупом?

– Бабочку? – удивлённо приподнял бровь полицейский. – Дайте глянуть?.. Ну да, сидит какое-то насекомое. А что?

– Странно, что она не вспорхнула, когда снимали. Зажгли магний, а она не испугалась огня. А ведь эти робкие создания мгновенно взлетают.

– Я не думаю, что стоит обращать внимание на подобные пустяки: бабочки, стрекозы, комары… Простите, но мне надо бежать к префекту, – проговорил Бертран извиняющимся тоном.

– Прошу прощения, что задержал вас. Но скажите, где я могу вас найти в случае необходимости?

– Рю де Лепант, семнадцать. Служебная квартира. Но лучше телефонируйте в комиссариат, здесь меня легче застать. Просто попросите соединить со мной.

– Отлично. Спасибо вам. Теперь у меня есть прекрасная завязка для романа.

– До встречи!

– До встречи, инспектор!

Закончив разговор, Клим покинул полицейское царство. Оказавшись на улице, он достал из жилетного кармашка серебряные часы «Qte Сальтеръ». До ужина, подаваемого согласно правилам отеля с семи до девяти вечера, оставалось ещё достаточно времени, чтобы совершить небольшую прогулку до гостиницы, вдыхая солёный воздух.

Солнце уже подходило к горизонту, но город ещё не погрузился в полную темноту. Высокие пальмы вдоль набережной замерли, их силуэты чётко вырисовывались на фоне угасающего неба. Ницца казалась городом-картиной, где каждая деталь передавала безмятежность и красоту. Клим шёл неторопливо, наслаждаясь променадом. Мысли о баронессе фон Штайнер уступали место созерцанию средиземноморских красот.

Добравшись до отеля, он поднялся в номер, привёл себя в порядок и спустился в ресторанную залу, наполовину занятую постояльцами. Мягкий свет газовых рожков отражался в хрустале и полированном дереве. Ардашев окинул взглядом столики и тут же заметил Ленцев. Они стояли чуть поодаль, раздумывая, куда бы сесть. Он направился к ним.

– Добрый вечер, Альберт Карлович и Вероника Альбертовна, – приветствовал Клим новых знакомых.

Профессор обернулся, и его лицо озарила приветливая улыбка.

– А, Клим Пантелеевич! Какая чудесная встреча! – воскликнул он. – Мы как раз прикидывали, где бы расположиться. Не составите нам компанию? Трапезничать в одиночестве на чужбине, право, тоскливо.

– С превеликим удовольствием, – согласился Ардашев. – Мне и самому не хотелось бы проводить сей отрезок дня в одиночестве.

Они выбрали столик у большого окна. Через стекло был виден багровый закат, догорающий на горизонте, точно прощальный поклон уходящего дня. Море прежде лазурное приобрело таинственный свинцовый оттенок, а по небу протянулись длинные сиреневые полосы.

Официант тут же подал меню.

– Сегодня у нас крем-суп из спаржи, затем жареная куропатка с яблоками и брусничным соусом и на десерт – клубничное парфе, – любезно объявил ресторанный лакей.

– Отлично, – кивнул учёный. – А из вин что посоветуете? К птице, пожалуй, что-нибудь красное, но не слишком тяжёлое.

Ардашев тут же включился в беседу.

– Если позволите, Альберт Карлович, я бы посоветовал божоле. Его лёгкость и фруктовый букет прекрасно дополнят вкус дичи, не перебивая нежности мяса. Или, если есть выбор, можно рискнуть с молодым бордо, но только если оно подано слегка охлаждённым.

Светило психиатрии и Вероника переглянулись многозначительным, одобрительным взглядом.

– Божоле, месье, – проговорил учёный, обращаясь к официанту, – бутылку. И пусть оно будет охлаждённым. И к десерту – мазагран.

Официант принял заказ и удалился.

– Простите, Альберт Карлович, а что такое мазагран? – поинтересовался Клим.

Ленц улыбнулся и откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь возможностью блеснуть эрудицией.

– О, голубчик мой, это не просто напиток, это настоящий символ нашей эпохи! – с воодушевлением начал он. – Удивительно, что он прошёл мимо вашего внимания. Представьте себе: свежесваренный, обжигающе крепкий кофе, который выливают прямо на колотый лёд, добавляют немного чистой воды, ломтик лимона и… – профессор сделал многозначительную паузу, – добрую порцию превосходного коньяка. Подают его обычно в особых высоких бокалах из толстого стекла или фарфора, напоминающих кубки на ножке. Пьётся изумительно, освежает ум и бодрит неимоверно!

– Звучит весьма интригующе, – учтиво кивнул Клим. – Смесь льда, кипятка и благородного спиртного… Чья же это фантазия? Откуда столь экзотическое название?

– Из раскалённых песков Алжира. У этого зелья суровое, военное прошлое. Дело было зимой тысяча восемьсот сорокового года. Французы тогда устраивали колониальные экспедиции, покоряя дикие земли. И вот, представьте себе крошечную крепость в алжирском городе Мазагран. В ней заперты всего сто двадцать два бойца десятой роты Африканского батальона под командованием отважного капитана Лельевра. А вокруг стен – тысяча двести свирепых воинов местного халифа! Силы несоизмеримы, один к десяти!

– И они выстояли?

– Выдержали почти четыре дня непрерывной и жестокой осады! И не просто выдержали, а отбили цитадель, обратив врага в бегство, – торжественно провозгласил Ленц. – Вся Франция тогда гудела об этом подвиге. Но вместе с победными реляциями до парижских салонов дошла и легенда. Говорили, что истощённые солдаты поддерживали силы именно этим составом. Обычной воды не хватало, и они смешивали горячий кофе с холодной жидкостью, добавляя туда лимон и то горячительное, что удавалось найти в запасах. Вернувшись на родину, герои привезли этот рецепт с собой. Вскоре напиток вошёл в моду среди столичной публики и был назван в честь той самой героической обороны – мазагран.

– Выходит, мы сегодня будем пить за стойкость осаждённых?

– Именно так. За победу, выдержку и за несокрушимую крепость духа. Качества, которые нынче в большой цене.

Вскоре на столе возникли закуски – небольшие паштеты и тарелка свежих оливок. Затем принесли крем-суп из спаржи. Беседа за столом текла непринуждённо. Обсуждали погоду, красоту Ривьеры, новости из Петербурга, доходящие сюда с приличным опозданием.

– Вот, кстати, о новостях, – произнёс Альберт Карлович, отламывая вилкой кусочек паштета с трюфелями. – Совсем недавно, кажется, на прошлой неделе или чуть позднее, здесь произошла пренеприятнейшая история. Австрийскую баронессу нашли задушенной на одной из скамеек бульвара Карно. Может, слышали что-нибудь об этом?

Клим старался сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри у него всё сжалось. Ему не следовало показывать слишком большой интерес к этой теме.

– Да, я читал об этом, – парировал он, осторожно пробуя суп. – Полиция считает это обычным ограблением. И, судя по всему, дело довольно загадочное.

– Вот именно! – подхватил профессор. – А ведь мы с ней здесь, в нашем отеле, совсем недавно за одним столом сиживали. Это было незадолго до её убийства. Баронесса оказалась приятной и весьма общительной дамой. И на балу у княгини Юрьевской мы вместе присутствовали. Помнится, она восхищалась игрой пианиста. Он, кстати, был весьма запоминающейся наружности. А потом, когда мы гуляли с дочерью в сквере Карно, мы видели её с каким-то господином. И нам показалось, что это был тот самый тапёр, хотя я не особенно уверен.

– Знаете ли, я увлёкся литературой. И мне весьма любопытны такие детали, как внешность персонажей. Когда вы сказали про весьма запоминающийся облик музыканта, что вы имели в виду?

Ленц удивлённо приподнял бровь.

– Вы занялись писательством? Ах, Клим Пантелеевич, это поистине прекрасно! Выходит, помимо склонностей к Востоку, вы нашли ещё одно весьма достойное занятие?

– Совершенно верно. Сочиняю, как сейчас модно выражаться, детектив. Ищу сюжеты, вдохновение. Ницца, как выясняется, весьма богата на них.

– Что ж, это гораздо полезнее, чем просто предаваться безделью, – по-доброму заметил учёный. – А Вероника у нас тонкий наблюдатель. Вот мы и дадим ей слово.

Девушка мгновение подумала, а затем произнесла:

– Он мне показался статным. И отложились в памяти его усы. Такие… завитые колечком, нафиксатуаренные. Знаете, как иногда подобных господ изображают на коробочках с мылом или на рекламных открытках. Очень выразительный облик.

– Действительно, – подтвердил Клим, сдерживая вспышку интереса. – Весьма характерная внешность.

Подоспела куропатка, благоухающая травами. Клим отрезал небольшой кусок, обмакнул его в брусничный соус и положил в рот, смакуя тонкое сочетание вкусов. Божоле прекрасно гармонировало с блюдом, подтверждая его верный выбор.

– Так вот, – продолжил Альберт Карлович, – после того бала баронесса несколько дней не показывалась за ужином. Мы было решили, что она покинула отель. А потом Вероника видела её несколько раз выходящей из гостиницы с этим же молодым пианистом. И надо же – её обнаружили мёртвой!

– А может, это совпадение? – пожал плечами Клим.

– Случайность? – Профессор покачал головой. – Знаете, Клим Пантелеевич, в таких делах совпадения лишь видимость. Чаще всего это звенья одной цепи. Мотив, как вы утверждаете, ограбление? Но странно, как-то…

Ардашев примирительно кивнул, расправляясь с дичью, и добавил:

– Если это грабёж, то зачем убивать? Удивляет и странное положение шёлковой петли… Словом, всё это наводит на размышления.

Вероника внимательно слушала, её большие серые глаза то и дело задерживались на Климе, словно пытались прочесть что-то между строк его ответов.

– Кстати, Альберт Карлович, вы упомянули княгиню Юрьевскую, – вновь начал Ардашев, пытаясь перевести беседу, чтобы не породить подозрения слишком явным интересом к покойной. – Я был наслышан об этой любовной истории Александра Второго и светлейшей княжны, тогда ещё Долгорукой, но трудно отличить правду от сплетен.

Ленц с улыбкой откликнулся на эту весьма щекотливую тему, с которой он, судя по всему, был неплохо знаком. Он промокнул салфеткой губы и принялся вещать:

– О, эта драма, Клим Пантелеевич, достойна пера романиста! Подлинная трагедия, развернувшаяся на фоне высшего света. Екатерина Долгорукая, или, как её ласково именовал император, Катя… Юная, свежая, с невероятными глазами. Она служила фрейлиной при дворе. Александр Николаевич полюбил её без памяти. Ему перевалило за сорок, а ей – едва семнадцать. Их роман стартовал в 1866 году. Целых четырнадцать лет они жили двойной жизнью. Император, будучи женатым, не мог открыто объявить свою любовь, но и прекратить отношения с Катей тоже не решался. Он поселил её в Зимнем дворце, буквально над своими покоями, что порождало, конечно, возмущение всего двора. Представьте, какие страсти кипели за теми стенами! Чада у них появлялись один за другим, незаконные, но горячо любимые отцом. Говорят, императрицу Марию Александровну раздражал их детский шум и беготня прямо над её спальней. Но она терпела и сносила позор измены. После кончины супруги в 1880 году государь, не выждав траура, сочетался браком с Екатериной. Он торопился, опасаясь, что смерть разъединит их, и даровал ей титул светлейшей княгини Юрьевской. Это был скандал грандиозных масштабов! Общество, двор, великие князья – все находились в ажитации. Да и ясно – морганатический союз – всегда вызов устоям! Но его чувство оказалось сильнее любых приличий. Он даже помышлял венчать её, сделать императрицей, но его убили. Народовольцы, бомба… И она осталась одна, светлейшая княгиня, со своими детьми, без любимого Сашеньки… Самодержец, как позже выяснилось, завещал ей процентные бумаги на сумму более трёх миллионов рублей. Она перебралась в Ниццу. Говорят, так и грустит по возлюбленному и ни с кем больше не желает связывать судьбу. Ей уже сорок восемь, она проживает здесь. Кроме приёмов, Екатерина Михайловна оказывает помощь многим русским, оказавшимся за границей в затруднительном положении, и даже присматривает за бродячими животными, организуя им своеобразные приюты.

Клим слушал собеседника не прерывая. Он отрезал последний кусочек куропатки, но совсем забыл о нём, погружённый в этот рассказ, где сплелись страсть, долг, скандал и трагедия. «Получается, и сильные мира сего не всегда счастливы», – отчего-то помыслил он и бросил взгляд на Веронику как раз в тот момент, когда и она смотрела на него. Их глаза встретились, и они оба, почти синхронно, смущённо их опустили.

Незаметно пришло время десерта. Официант бесшумно приблизился к столику, неся на серебряном подносе три порции клубничного парфе. Следом на скатерть опустились три сосуда с мазаграном, к которым прилагались длинные изящные ложечки.

– Какая любопытная посуда, – заметил Ардашев, разглядывая свой стакан. – Белоснежный фарфор, устойчивая ножка, расширяющееся кверху горлышко с тонкой золотой каймой… По форме это напоминает скорее элегантный кубок, нежели кофейную чашку.

– Вы очень наблюдательны, Клим Пантелеевич, – кивнул профессор Ленц. – Это и есть классический мазагран. Согласитесь, подавать холодный напиток со льдом в обычных тонких чашках было бы непрактично. Фарфор прекрасно удерживает температуру, не позволяя льду таять слишком быстро, а толстая ножка предохраняет жидкость от тепла рук. В Париже сейчас такие бокалы расписывают узорами или украшают строгими цветными линиями. Это целый ритуал!

Вероника сделала маленький глоток, и от удивления её глаза слегка расширились, а на щеках проступил лёгкий румянец.

– Как необычно, – произнесла она. – Сначала чувствуется обжигающий холод и благородная горечь, затем всё это сменяется бодрящей кислинкой лимона, а в самом финале разливается тепло коньяка. Удивительно дерзкое сочетание.

Ардашев последовал её примеру. Напиток оказался действительно особенным.

– Превосходно, – резюмировал Клим. – Должен признать, бойцы капитана Лельевра знали толк не только в военном искусстве, но и в гастрономии.

Сладкое парфе как нельзя лучше создавало контраст мазаграну, и дальнейшая беседа потекла ещё более непринуждённо.

Завершив ужин, они ещё немного посидели за столом, обменявшись несколькими фразами.

– Что ж, Клим Пантелеевич, – произнёс профессор, поднимаясь. – Было очень приятно провести этот вечер в вашей компании. Надеюсь, до завтра.

– Позвольте и мне поблагодарить вас за столь интересную беседу. Спокойной ночи, – ответил Ардашев.

Они разошлись. Клим поднялся в номер. Все полученные сведения, будто кусочки мозаики, выстраивались в его сознании: высокий рост молодого пианиста, закрученные усы, бал у княгини Юрьевской… Казалось, Ницца таила в себе гораздо больше интриг, чем он мог предположить. Но усталость после долгой дороги дала о себе знать. Он уснул быстро, унося с собой в сон образы храброго французского командира роты в Алжире и загадку убитой баронессы. Длинный, насыщенный событиями день закончился.

Глава 4
Задержание

Завтрак Ардашев проглотил механически, совершенно не чувствуя вкуса. Он спустился в ресторан одним из первых, когда в сонном зале сидели лишь два чопорных англичанина, шуршащих позавчерашними номерами «Таймс». Все мысли Клима занимала навязчивая идея, посетившая его ещё перед сном и требовавшая немедленной проверки. Решительно отложив салфетку, он покинул отель и, выбрасывая вперёд трость, направился по Английской набережной.

Увидев вывеску магазина дамского платья «Скромная красота», Клим толкнул дверь. Навстречу ему тут же выпорхнула молоденькая продавщица с безукоризненной укладкой:

– Чем могу служить, месье?

– Я хотел бы выбрать несколько пар женских чулок из лионского шёлка, – ответил Клим, стараясь говорить без всякого интереса. – Покажите цвета слоновой кости.

Девушка на секунду замешкалась, смерив посетителя настороженным взглядом. Респектабельный господин без дамы в магазине женской одежды, интересующийся дорогими чулками определённого цвета в столь ранний час – редкий случай. Однако профессиональная выучка взяла верх: она дежурно улыбнулась и выложила на прилавок несколько плоских картонных коробок.

– Это как раз то, что нужно.

– Вы будете брать все?

– Пожалуй.

– С вас семьдесят восемь франков.

– Вот, пожалуйста, без сдачи, – проговорил Клим и, отсчитав восемь золотых полунаполеондоров, тут же принялся вскрывать упаковки.

Достав деликатные шёлковые изделия, он, к немому изумлению продавщицы, начал испытывать их на прочность: натягивал ткань между пальцами, тянул и скручивал, проверяя сопротивление материала. Улыбка сползла с лица девушки, сменившись выражением брезгливости и подозрения, словно она стала свидетельницей чего-то непристойного. Ардашев же, целиком поглощённый экспериментом, не обращал на неё ни малейшего внимания.

Наконец, выбрав самую плотную пару оттенка слоновой кости, он довольно кивнул и заявил:

– Остальные мне не нужны. Подарите их кому-нибудь. Я заберу только эти.

Оставив груду вскрытых коробок на прилавке, покупатель сунул единственную пару в карман сюртука и, поправив котелок, покинул магазин.

Он успел отойти едва ли на полкилометра, сворачивая к бульвару Карно, как за спиной раздался грохот колёс экипажа. Рядом резко затормозила закрытая карета, дверцы распахнулись, и на мостовую выскочили двое в штатском. Один из них, коренастый господин в котелке, направил в лоб Ардашеву тяжёлый армейский револьвер. Длинный ствол зловеще блеснул на солнце.

– Ни с места! Полиция!

Клим медленно поднял руки. Второй агент, помоложе, выхватив трость, профессиональным движением защёлкнул на его запястьях стальные наручники.

Уже в карете, когда экипаж тронулся и тонкая нитка усов титулярного советника зашевелилась, что говорило о крайней степени гнева, Ардашев, овладев собой, спросил возмущённо:

– По какому праву вы так со мной обращаетесь? Это произвол!

Коренастый полицейский, тот, что угрожал оружием, молча сунул ему под нос карточку агента «Sûreté».

– Сюрте… – сухо констатировал дипломат. – И всё же это не даёт вам права хватать русского подданного посреди улицы словно карманника. Я требую консула! Подобное самоуправство не останется безнаказанным.

Договорить он не успел: карета въехала в массивные кованые ворота. Через зарешеченное оконце Клим разглядел внутренний двор Центрального комиссариата. Ардашева грубо вывели из фиакра и повели путаными коридорами мрачного здания.

В небольшом кабинете его усадили на шаткий стул. Один из конвоиров прислонился к косяку, блокируя выход, другой исчез за дверью. Трость поставили в угол.

Вскоре в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник инспектор Бертран.

– Ардашев? – его пышные моржовые усы дрогнули от удивления. – Какого дьявола вы здесь делаете?

– Именно этот вопрос меня сейчас интересует больше всего, – усмехнулся задержанный, демонстративно приподнимая скованные руки.

Бертран нахмурился, взгляд его метнулся к наручникам.

– Немедленно снять! – рявкнул он подчинённым. – И оставьте нас.

Щёлкнул замок, и агенты, бросив на задержанного недовольные взгляды, ретировались.

– Нам протелефонировали из магазина «Ла Боте Дискрет», – начал Бертран, усаживаясь за стол напротив Клима. – Управляющий сообщил о подозрительном субъекте, который скупал дорогие чулки из лионского шёлка цвета слоновой кости по десять, пятнадцать и даже двадцать франков за пару, потом рвал их, проверяя на прочность, а затем ушёл с одной парой. Видите ли, после убийства баронессы фон Штайнер мы обязали владельцев галантерейных магазинов сообщать о любых одиноких мужчинах, интересующихся подобным товаром. Вы – первый, кто попался на этот крючок, – инспектор невесело улыбнулся, но тут же посерьёзнел. – Что вас туда понесло?

Ардашев извлёк из кармана покупку. Достав одно изделие, он ловко скатал его в жгут и натянул перед глазами полицейского.

– Смотрите, месье Бертран. Даже в таком виде он довольно широк. В протоколе осмотра трупа говорится, что на шее покойной обнаружен шёлковый чулок, завязанный простым узлом. Но помните детали осмотра? Там сказано, что под ним наблюдались две параллельные борозды: одна тонкая и глубокая, а другая – широкая и поверхностная. Я убеждён: шёлк лишь декорация. На самом деле использовался тонкий шнур – скорее всего, лигатура. Но точно не струна – она оставила бы глубокий порез, вплоть до крови.

Бертран задумчиво потёр подбородок.

– Хотите сказать, убийца намотал чулок уже после? Для отвода глаз?

– Именно. Он скрыл настоящее орудие убийства – более надёжное, вероятно, с деревянными ручками, чтобы не порезать собственные пальцы, хотя мог быть и в перчатках.

– Так вы ходили в магазин ради следственного эксперимента? – уточнил инспектор.

– Мне нужно было подтвердить либо опровергнуть догадку. И, как видите, она оказалась верной. Шёлк слишком эластичен и ненадёжен для того, кто хочет действовать наверняка.

– Логично.

– Из этого следует, что убийца богат. Не каждый готов выложить половину месячного жалованья горничной всего за одну пару этого предмета женского туалета.

– А ведь мог бы использовать грубые шерстяные или толстые хлопчатобумажные, – подхватил сыщик. – На худой конец – фильдекосовые. А эти шёлковые – тонкие. Если их не скрутить наподобие верёвки – порвутся. Они по карману только аристократкам да столичным кокоткам.

– Вот потому он и душил лигатурой.

– Это ведь хирургическая нить? Выходит, злодей – врач?

– Не исключено. Как-то за обедом один знакомый хирург просветил меня на этот счёт. В их ремесле используют два вида материалов. Есть кетгут – его делают из очищенных кишок животных, и со временем он рассасывается в теле. А есть кручёный шёлк. Мой приятель уверял, что тот обладает невероятной прочностью, порвать его руками практически невозможно. Он, как и кетгут, продаётся в аптеках в закрытых флаконах с раствором сулемы или карболки, чтобы исключить попадание инфекции.

– Но почему именно шёлк, а не верёвка или струна?

– Металлическая струна коварна: она пружинит, норовит свернуться кольцами. К ней нужны рукоятки, иначе сталь изрежет ладони самому душегубу. А мягкая нить послушна.

– Вы правы: просто так проволоку в карман не спрячешь, будет топорщиться, – кивнул полицейский. – А моток шёлка вообще места не занимает.

– Только вот в галантерейной лавке его не купишь. За ним надобно идти в аптеку, интересоваться весьма специфическим товаром. – Ардашев сделал паузу. – О чём это говорит?

– И о чём же? – недоуменно захлопал глазами Бертран.

– О том, что преступление не было вспышкой ярости. Душитель хладнокровно готовился к убийству и заранее приобрёл орудие казни.

– Вне всякого сомнения, – согласился сыщик.

– А позволите взглянуть на главную улику?

Инспектор выдвинул ящик стола, достал плотный бумажный конверт и, извлекая из него чулок цвета слоновой кости, воскликнул удивлённо:

– Боже правый! Вы выбрали ту же марку и цвет, что были на шее жертвы!

– Преступник – педант. Он боялся, что чулок порвётся, поэтому использовал жёсткую удавку. А шёлковую петлю завязал на уже мёртвой женщине. Полагаю, сам процесс доставлял ему извращённое удовольствие.

Лицо Бертрана помрачнело.

– Думаете, маниак?[13] Эдакий французский Джек-потрошитель?

– Скорее, французский Душитель.

– Значит, возможны новые жертвы? – с тревогой в голосе вымолвил полицейский.

– Этого нельзя исключать, – серьёзно ответил Клим. – Кстати, инспектор, я остановился в том же отеле «Сюисс», где жила баронесса, и, пообщавшись с постояльцами, выяснил любопытную деталь. Паулина фон Штайнер была на балу у светлейшей княгини Юрьевской, где на неё произвёл впечатление некий пианист – статный, с напомаженными усами, закрученными кверху. Позже дочь профессора Ленца видела, как баронесса выходила из отеля с человеком, очень похожим на того тапёра.

Бертран вздохнул и покачал головой:

– Поздравляю. Вы снова обставили Сюрте. Мы знали, что она с кем-то встречалась перед своей гибелью. Но кто конкретно это был, пока не установили. Теперь круг поиска сужается. Правда, в Ницце полно тапёров, но мадам Юрьевская или её управляющая наверняка знает фамилию того музыканта.

– Рад был оказаться полезным.

Бертран черкнул что-то в блокноте, вырвал листок и протянул его Климу:

– Это мой прямой номер. Узнаете что-то ещё – телефонируйте немедленно.

– Благодарю, – кивнул Ардашев.

В этот момент в дверь постучали.

– Да! – рявкнул Бертран.

На пороге появился помощник и протянул бумагу:

– Прислали исследование из химической лаборатории.

– Хорошо, можете идти, – отмахнулся сыщик.

Помощник скрылся, а глаза полицейского побежали по строчкам. По мере чтения он начинал нервно покашливать, шмыгать носом и жевать губы. Лицо инспектора заметно побледнело.

– Что там? – поинтересовался Ардашев.

– Господи… – проронил Бертран, тяжело опускаясь на стул. – Выходит, вчера вы спасли мне жизнь. Конфеты баронессы фон Штайнер напичканы таким количеством яда, что способны завалить слона. Вот, послушайте: «Химическое исследование доставленных вещественных доказательств выявило в шоколадных изделиях присутствие гибельного растительного алкалоида. Присущая сему яду чрезвычайная горечь оказалась весьма искусно сокрыта обильным количеством пралине и крепким коньячным спиртом. При действии на полученную вытяжку чистой серной кислотой и кристалликом двухромовокислого калия немедленно проявилось характерное и стойкое сине-фиолетовое окрашивание, что служит неопровержимым доказательством присутствия стрихнина (Strychninum). Количество извлечённого яда в одной лишь конфете превышает пятнадцать сантиграммов. Означенная доза безусловно смертельна для взрослого человека и неминуемо влечёт за собою мучительную кончину от удушья и жесточайших судорог в продолжение получаса».

Инспектор дрожащей рукой вытер испарину со лба и посмотрел на русского дипломата полным искренней благодарности взглядом. Немного придя в себя, он решительно сжал кулаки.

– Мы допросим весь персонал отеля, перевернём всё вверх дном, но сделаем всё возможное, дабы выяснить, кто и каким образом передал эти конфеты баронессе! – твёрдо заявил сыщик. – Судя по всему, месье Ардашев, ваша логика безупречна: тот, кому не удалось отравить несчастную днём, вечером хладнокровно задушил её в сквере. Даю слово чести, я не стану скрывать от вас результаты наших поисков. Вы заслужили полное доверие Сюрте.

– Благодарю, инспектор. И я непременно позвоню, если узнаю нечто важное, – пообещал Ардашев, поднимаясь и забирая недавно приобретённую трость из акации, латунная ручка в виде орлиной головы привлекла внимание Клима ещё на витрине модного петербургского магазина, продававшего дорожные аксессуары для мужчин.

Они обменялись крепким рукопожатием. Покидая комиссариат и вдыхая свежий воздух свободы, Клим чувствовал не облегчение, а тяжёлое предчувствие: игра со смертью только начиналась. «По всему выходило: баронессу собирались отравить ещё до того, как задушили. Так начинить конфеты мог только специалист-химик. И, скорее всего, это работа Эвиденцбюро», – мысленно заключил дипломат.

Глава 5
Чужой силуэт

Ардашев нанял фиакр и велел ехать к Русской библиотеке. Кучер понимающе кивнул, и экипаж тронулся. Он свернул на улицу Лоншан, где в тенистом саду скрывался двухэтажный особняк, напоминавший скромную итальянскую виллу с облупившейся охрой на стенах. Над резной дверью висела вывеска с золочёными буквами: «Библиотека и читальня». Это место служило центром притяжения для всей отечественной колонии, осевшей на Лазурном Берегу, но сейчас здесь было тихо. Смотрителем оказался словоохотливый старик, судя по выправке – из бывших военных, а по манере речи – из заядлых библиофилов. Его седые бакенбарды топорщились в стороны, а пенсне то и дело сползало на кончик носа. Во время появления дипломата он с увлечением листал объёмистый том с красочными иллюстрациями.

– Добрый день, – поздоровался Клим. – Клим Пантелеевич Ардашев.

– Моё почтение, сударь! Аполлон Григорьевич Дейер, – живо откликнулся собеседник, не отрываясь от страницы, на которой красовалась огромная ночная бабочка с черепом на спинке. – Какими судьбами в нашу обитель?

– Ищу старые газеты о жизни Ниццы за прошлый год и начало этого, – ответил Ардашев. – Мне нужен «Русский листок» и подшивка местной периодики, желательно «Пти Нисуа» или «Эклерер».

Аполлон Григорьевич сокрушённо вздохнул и захлопнул фолиант, название которого Клим успел прочесть на обложке: «Атлас бабочек Европы».

– Эх, сударь, с «Листком» беда вышла. Закрылся он в ноябре. Бездоходно, говорят. Слишком мало подписчиков. Но старые выпуски у нас хранятся в целости. Сейчас принесу. А французских газет у нас хоть пруд пруди.

Через минуту перед Ардашевым выросла стопка пыльных изданий. Клим уселся за дубовый стол, достал из кармана блокнот и изящный серебряный карандаш порт-мин – удобный и модный пишущий инструмент, не требующий заточки, что делало его популярным среди путешественников и деловых людей. Щёлкнув механизмом, он выдвинул тонкий грифель и принялся за работу. Его интересовали только сводки происшествий с летальным исходом. Дипломат внимательно просматривал прессу выпуск за выпуском, месяц за месяцем. Оказалось, что убийств в прошлом году не было вовсе – Ницца слыла городом спокойным. Полиция зафиксировала лишь один несчастный случай, закончившийся смертью. Первая статья в «Пти Нисуа» от 10 апреля прошлого года гласила: «Печальное происшествие. Третьего дня на мосту Маньян была задавлена насмерть молодая девушка, местная жительница Моника Коста. Причиной трагедии стал экипаж № 14. Дознанием установлено, что кучер, управлявший повозкой, выпал из неё и ударился головой о камни, в результате чего лишился сознания. Лошадь понесла и налетела на несчастную. Следствие не нашло оснований для привлечения возницы к ответственности, так как медицинское освидетельствование подтвердило наличие тяжких ушибов головы и сотрясения мозга, полученных им при падении, что совершенно исключает злой умысел».

Ардашев сделал пометку в блокноте и продолжил поиск. Вторую публикацию он обнаружил в февральском номере «Пти Нисуа» уже текущего года и, внимательно прочитав, переписал её полностью: «Трагедия вдовы из Болье. 11 февраля под тем же злополучным мостом Маньян, где ранее погибла крестьянка, полиция обнаружила тело молодой женщины Ассанты Моретти, проживавшей в деревне. Рядом с погибшей нашли корзину с рассыпавшимися апельсинами, которые она несла на рынок. По всей видимости, несчастная упала с высоты моста прямо на камни пересохшего русла. Тело отыскали случайно только к вечеру. Дознанием установлено, что в тот день Ассанта имела крупную ссору с матерью. Причиной раздора стал запрет на её повторный брак с бедным пастухом-гавуотом[14] из соседнего горного села. Очевидно, душевное расстройство и безысходность толкнули её на этот роковой шаг, заставив свести счёты с жизнью».

Третья заметка отыскалась в той же газете, датированная опять февралём текущего года. В ней сообщалось, что во время знаменитой Битвы цветов произошло самоубийство. «В самый разгар карнавального шествия 14 февраля сего года в квартире своей, в доме № 7 по улице Сен-Франсуа-де-Поль, повесилась мадам Виттория Карбоне, 42 лет».

Четвёртая статья в разделе происшествий ««Эклерер»» описывала ещё одну гибель во время того же праздника цветов, буквально через неделю – 21 февраля. «Роковая случайность омрачила закрытие карнавала. Мадам Клэр Валуа, мать двоих детей, была найдена мёртвой у подножия лестницы, ведущей к набережной. Смерть последовала от сильного удара затылком при падении. Следствие пришло к выводу, что это был несчастный случай».

Закрыв блокнот, Ардашев подошёл к столу библиотекаря. Аполлон Григорьевич снова углубился в чтение.

– Любопытная книга, – заметил Клим, кивнув на атлас. – В Ницце, должно быть, немало чешуекрылых?

Старик оживился, снял пенсне и улыбнулся:

– О, чрезвычайно много! Да, особенно в мае, когда всё цветёт. Бывает, правда, что они появляются раньше, но не в этом году.

– Вы коллекционируете бабочек или изучаете? – спросил Ардашев.

– И то и другое. Поверьте, это удивительные создания! Среди них есть очень редкие экземпляры, за которые не жалко заплатить хорошие деньги! – Аполлон Григорьевич мечтательно прикрыл глаза, словно пробуя на вкус невидимое лакомство. – Но здесь, в Европе, всё довольно прозаично. Настоящие сокровища скрыты там, за океаном, в сырых и душных джунглях Амазонки или в дебрях Перу. Там летают не обычные бабочки, а живые драгоценности! Возьмите хотя бы легендарных морфо. Представьте себе существо размером с чайное блюдце, чьи крылья не просто синие, а горят металлическим, электрическим огнём! Это даже не краска, молодой человек, это оптическая иллюзия: чешуйки преломляют свет так, что крылатую красавицу видно за километр, словно вспышку молнии в зелёном полумраке сельвы. – Библиотекарь перевёл дыхание и понизил голос до благоговейного шёпота: – Или агриас… «Принц нимфалид». Agrias claudina sardanapalus. Бархат ночи с брызгами кровавого пурпура. За безупречный экземпляр коллекционеры в Лондоне или Париже готовы перегрызть друг другу глотки. Чтобы добыть такую красоту, ловцы лезут в самый настоящий зелёный ад, рискуя подхватить жёлтую лихорадку, попасть в пасть кайману или получить отравленную стрелу от дикарей. Каждая такая диковинка в европейской витрине часто оплачена чьей-то жизнью. Вот где настоящая страсть, Клим Пантелеевич!

– Да что вы говорите! – покачал головой Ардашев.

– Да! Представьте себе! – Аполлон Григорьевич понизил голос, и его глаза за стёклами пенсне заблестели. – Вы думаете, бабочка – это лишь легкомысленный лепесток, порхающий на ветру? Вздор! Это сложнейшие механизмы природы. Взгляните, например, на олеандрового бражника – настоящий живой изумруд! Его крылья словно вырезаны из малахита и обтянуты бархатом, это шедевр камуфляжа.

– Чрезвычайно интересно! А я могу взять почитать эту книгу?

– Увы, сударь, это мой личный экземпляр, не из здешних фондов, – развёл руками библиотекарь. – Но, если вам интересно, я купил его год назад в магазине месье Гастона. Это буквально в ста шагах отсюда, за углом. Рекомендую, там отличный выбор натуралистической литературы. Но, как видите, она на французском.

– Для меня нет разницы, – улыбнувшись, ответил Клим. – Что ж, благодарю вас. Позвольте откланяться.

– Всего доброго! – кивнув, проговорил Дейер.

Книжная лавка действительно была рядом. Но нужного атласа там не оказалось. Ардашев, слегка разочарованный, поймал извозчика и вернулся в отель.

В вестибюле разыгрывалась сцена. У конторки стояла красивая дама лет тридцати пяти, жгучая брюнетка в дорогом дорожном костюме, отделанном кружевом. Вокруг неё громоздились чемоданы и саквояжи. Постоялица была явно рассержена и говорила на повышенных тонах:

– Это возмутительно! Я только что случайно узнала, что вы хотите меня поселить в тот самый номер, где жила убитая австрийская баронесса! Вы хотите, чтобы я спала в покоях с призраками? Я требую переселения!

– Сударыня, я умоляю вас, успокойтесь, – лепетал несчастный портье, промокая лоб платком. – У нас нет других свободных мест! Сезон ещё не закончился. Вы же сами знаете, с октября по конец апреля у нас наплыв гостей, вся знать Европы здесь. В летние месяцы заведение пусто, тогда – другое дело. Да и Ницца в жару безлюдна. Сюда и палкой никого не загонишь, а сейчас я ничего не могу для вас поделать!

Ардашев подошёл ближе и вежливо приподнял котелок.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, – произнёс он спокойным тоном. – Мадам, если вас это утешит, я готов предложить обмен. Я занимаю комнату такой же планировки на этом же первом этаже. Если она вас устроит, то я с радостью вам её уступлю, а сам перееду в те самые апартаменты, которые вас так пугают.

Дама обернулась. Её тёмные глаза оценивающе скользнули по фигуре Ардашева, задержались на его спокойном лице, и гнев сменился очаровательной улыбкой.

– О, месье… Вы меня спасаете. Я буду вам бесконечно благодарна. Мне всё равно где жить, лишь бы не в том злополучном месте.

– Благодарю вас, месье Ардашев! – выдохнул портье, сияя от облегчения. – Премного вам обязан! Кстати, должен заметить, что окна вашего прежнего шестого номера выходили прямо на море, а в одиннадцатом обзор будут немного загораживать гранатовые деревья. Но зато, – он поднял палец вверх, – они сейчас в самом цвету и источают такой аромат, что голова идёт кругом!

– Прекрасно! – улыбнулся Клим. – Только пришлите горничную. Пусть она займётся переносом всех моих пожитков. Надеюсь, она разместит их так же, как они расположены сейчас.

– Не беспокойтесь! Сделаем всё в лучшем виде, – заверил служащий.

– Благодарю. А я пока выпью кофе в холле.

Переезд не занял много времени. Вещи Клима перекочевали чуть дальше по коридору. Новое жильё действительно ничем не отличалось от предыдущего за исключением вида: та же массивная мебель, то же расположение, только теперь за стеклом алели розовые цветы граната.

Вечером дипломат спустился к ужину. Семьи Ленц в зале ещё не было, и он занял свой столик. Едва Ардашев успел выбрать блюда, как услышал мелодичный женский голос:

– Позволите?

Он поднял глаза. Перед ним стояла та самая очаровательная француженка средних лет, которой он уступил свои апартаменты. Теперь она была в вечернем туалете, подчёркивающем её красоту.

– Почту за честь, – Ардашев галантно поднялся и отодвинул стул, приглашая незнакомку.

Дама оказалась на редкость приятной и разговорчивой собеседницей.

– Меня зовут Аделин Морель, – представилась она, изящно расправляя салфетку. – Я из Парижа. Мой покойный супруг держал несколько магазинов модной мужской одежды на бульваре Осман. Но в прошлом году я овдовела. Знаете, я так устала следить за торговлей, счетами, поставщиками… Оставила всё на совесть управляющего и уехала к морю. Мне просто необходимо встретить здесь весну.

Узнав, что Клим русский, мадам Морель искренне удивилась:

– Никогда бы не подумала! У вас совершенно нет того гортанного акцента, который часто встречается у иностранцев. Более того, вы говорите чище, чем многие местные жители. У вас выговор не парижский – мы ведь имеем привычку глотать окончания, – а скорее похож на речь уроженцев Марселя или Лиона: вы чётко проговариваете каждый звук. Это очень мило.

– Благодарю, – улыбнулся Клим. – Я служу в Министерстве иностранных дел переводчиком. Языки – мой хлеб. А в свободное время я пишу книгу.

– Книгу? – глаза Аделин вспыхнули интересом. – О любви? Я обожаю любовные романы!

– Нет, мадам. Я сочиняю уголовный роман. Теперь подобное чтиво модно называть детективом.

Неожиданно в дверях ресторана появились Ленцы. Профессор, заметив Ардашева, приветливо кивнул. Клим ответил лёгким поклоном. Вероника, шедшая под руку с отцом, тоже посмотрела в их сторону. Увидев Клима в обществе смеющейся красивой брюнетки, она вдруг расстроилась. На её юном лице проступило разочарование, смешанное с грустью.

Когда ужин закончился, Аделин, сославшись на усталость, удалилась в свои апартаменты, напоследок одарив Клима многообещающим взглядом. Ардашев, выждав приличия ради несколько минут, тоже покинул ресторан.

Проходя мимо столика Ленцев, он вежливо поклонился, но Вероника демонстративно отвернулась, делая вид, что изучает узор на скатерти. Альберт Карлович лишь сочувственно развёл руками.

Вернувшись к себе, Клим разделся, чтобы лечь спать, но вдруг услышал шорох за окном. Он погасил газовый рожок и, отодвинув портьеру, выглянул в сад. Среди цветущих гранатов мелькнул и тут же растворился в темноте чужой силуэт, а мгновение спустя со стороны дорожки донеслись быстрые удаляющиеся шаги.

Глава 6
Мёртвая голова

Солнце едва успело позолотить верхушки пальм и проникнуть первыми лучами в номер Ардашева, как его разбудил пронзительный женский крик:

– Помогите! Помогите!

Клим мгновенно стряхнул сон, накинул халат и выскочил в коридор.

Напротив его двери, прислонившись спиной к стене, стояла Аделин Морель. Шёлковый пеньюар сбился, обнажая плечо, она побледнела, и её била нервная дрожь.

– Мадам, что стряслось? – быстро спросил он, готовый отразить любое нападение.

В ответ француженка, испуганно выпучив глаза и указав дрожащим пальцем на приоткрытую дверь своего номера, прошептала:

– Там… там мёртвая голова! И она пищит!

Дипломат шагнул в полумрак комнаты. Прямо на него, издавая писк, пикировало крупное мохнатое создание. Размах его крыльев был таким, что в полутьме оно походило на небольшую летучую мышь.

Ардашев среагировал мгновенно. Он махнул рукой, сбивая траекторию полёта, и непрошеная гостья, кувыркнувшись в воздухе, шлёпнулась на ковёр.

Клим наклонился и ловко накрыл её ладонью. Мощное тельце яростно забилось в его пальцах, царапая кожу цепкими лапками.

В номер, тяжело дыша, вбежала горничная.

– Принесите мне какую-нибудь коробку, – не оборачиваясь, велел Ардашев. – Живо!

– Одну минуту, месье! – ответила та и метнулась в коридор.

Тут же на пороге возникла и Аделин Морель. Она боязливо заглянула в комнату, кутаясь в пеньюар. Увидев её, Клим ободряюще улыбнулся:

– Не стоит так волноваться, сударыня. Это обычная бабочка.

– Далеко не обычная, – шёпотом проронила постоялица. – Это мёртвая голова. Видите, у неё на спинке окрас в виде человеческого черепа? Она – предвестница смерти. Точно такая же залетела в комнату моего мужа всего за несколько дней до того, как его хватил удар. Он хоть и был заядлый бабник и пьяница, но не собирался в гости к Богу так рано.

– Но у вас открыта форточка. Неудивительно, что насекомое сюда наведалось.

– Фу! Зачем вы держите её в руке? – лицо француженки исказила гримаса отвращения. – Бросьте эту мерзость на пол и раздавите.

– Жалко.

– Господи, нашли что жалеть!

Появилась горничная с жестяной банкой из-под английского чая.

– Вот, месье, – проговорила девушка. – Вы хотите её сохранить?

– Было бы неплохо.

– Для этого нужно дно выстелить мхом, смочить его водой, закрыть крышкой и опустить в погреб или другое прохладное место. Она заснёт и будет находиться в этом состоянии долго. Но стоит вам перенести её в тепло – насекомое проснётся. Если хотите, вместо мха я положу туда мокрую тряпку.

– Да-да, и побыстрее. Видите, как она трепещет! Скоро пыльцы на крыльях не останется.

– Сию минуту.

Служанка исчезла и тут же вернулась с влажной салфеткой.

– Давайте её сюда, – сказала она.

Клим осторожно упрятал незваную гостью в жестянку.

– Вот теперь порядок, – улыбнулась девушка, закрывая крышку. – Мы в детстве так с ними играли. Поймаем – и в банку с сырым мхом. Так держим в подполе несколько штук. А потом разом их на солнце выносим и выпускаем. Правда, бражник мёртвая голова – ночная бабочка, но вместо нектара цветов она ищет мёд в ульях или сок деревьев и фруктов.

– Как это в ульях? – удивился Ардашев.

– Мой отец – пасечник. Он рассказывал, что в отличие от других бражников, у которых длинный хоботок позволяет зависать над цветами и пить нектар из глубины, у этой воровки он короткий и толстый. Поэтому она не может питаться соком большинства растений. Основная её пища – мёд. Она забирается в домики к пчёлам и крадёт его.

– Но ведь хозяева могут её убить?

– Ей удаётся их обмануть, потому что она, оказавшись внутри, начинает пахнуть так же, как они, выделяя особый запах.

– Интересно! Я тоже ловил в детстве бабочек, но у нас в России я не встречал таких больших. Сохраните её, ладно? – передавая коробку служанке, попросил Клим.

– Я спрячу банку за дверью в подвале. Если она вам понадобится, вы всегда сможете её взять.

– Отлично, – покидая комнату, проговорил дипломат.

Аделин Морель, видя, что опасность миновала, расправила плечи и приняла позу, позволявшую оценить её достоинства.

– Я вам теперь обязана, месье Ардашев! Вы спасли меня, – кокетливо выставив нижнюю губу, промолвила она.

– Не стоит благодарностей, мадам!

– Надеюсь встретиться с вами на завтраке.

– Непременно!

Через два часа Ардашев вошёл в ресторан. Зала была залита светом, игравшим на серебре приборов. Семья Ленц только что села за свой столик у окна. Клим, испросив позволения, расположился вместе с ними.

Профессор был несказанно рад обществу молодого соотечественника, да и лицо Вероники посветлело: на бледных щеках появился лёгкий румянец, а на губах заиграла улыбка.

Перебросившись с соседями несколькими ничего не значащими фразами о погоде, температуре воды в море и прогулках по набережной, Клим как бы невзначай спросил:

– Альберт Карлович, скажите, а как можно попасть на бал к княгине Юрьевской? Интересно было бы взглянуть на бывшую возлюбленную нашего почившего государя.

– К сожалению, бала в ближайшее время не ожидается, но завтра у неё журфикс. Нас пригласили. Согласно этикету, мы имеем право привести с собой ещё одного человека или пару, чтобы познакомить с хозяйкой вечера. Я нисколько не сомневаюсь, что ваше присутствие будет приятно её светлости. Завтра мы выйдем с Вероникой из отеля без четверти семь пополудни. Если угодно, присоединяйтесь к нам, Клим Пантелеевич.

– С огромным удовольствием! И большое вам спасибо! Простите, я отвлёк вас разговорами. Завтрак совсем остыл.

– Ничего, – улыбнулся профессор, намазывая сливочное масло на ещё тёплую булочку.

Они ели с аппетитом. Клим отдал должное воздушному омлету, а Вероника деликатно отщипывала кусочки круассана, запивая их кофе. Идиллию нарушило появление мадам Морель.

Она вошла в залу уверенно и, увидев Клима, направилась прямиком к их столу. Не дожидаясь приглашения, дама несколько бесцеремонно опустилась на свободный стул.

– О, какое приятное общество! Надеюсь, вы не против моей компании?

– Ну что вы! – просиял профессор. – Милости просим!

Альберт Карлович принялся ухаживать за симпатичной француженкой, предлагая ей джем и сыр, но она не обращала на старика никакого внимания. Её интересовал только Клим. Аделин Морель очень красочно, с театральными паузами описала утреннее происшествие и с большой долей кокетства повествовала, как она испугалась:

– Моё бедное сердечко забилось от испуга, но тут появился рыцарь без страха и упрёка, сидящий рядом со мной! Он спас меня от этой дикой мерзости! И, если бы не он, я не знаю, что со мной было бы!

Вероника изменилась в лице. Улыбка исчезла, сменившись выражением холодной отчуждённости.

– Простите, папенька, мне надобно в номер, – тихо сказала она и встала.

Аделин, продолжая щебетать, не обратила на её уход ни малейшего внимания, а профессор, поглощённый рассказом француженки и её формами, лишь рассеянно кивнул, съедая мадам Морель глазами.

Клим промокнул губы салфеткой, извинился и последовал за Вероникой. Он заметил, что девушка прошла не к лестнице, а свернула на открытую террасу. Ардашев нагнал её у перил, где она стояла, глядя на море.

– Вероника Альбертовна, вы позволите составить вам компанию? – тихо спросил он.

Она повернулась.

– Это вы? Что же вы не остались в обществе очаровательной француженки?

– Мне хотелось побыть рядом с вами.

– Со мной? – прошептала она. – И почему?

– Не знаю, – пожал плечами Клим. – Мне отчего-то очень хорошо с вами. Меня не покидает чувство, что мы давно с вами знакомы.

– Странно.

– Наверное.

– Вас не удивляет, что наша семья состоит из двух человек?

– Я не посчитал вежливым справляться на этот счёт.

– Моя мама умерла от чахотки десять лет назад. Папенька больше так и не женился. Он, как опытный врач, посчитал, что появление мачехи может травмировать мою детскую психику.

– Он очень вас любит.

– Да, это заметно.

– Вы не будете возражать против чашечки мокко[15] в моей компании?

– Нет.

– Позволите проводить вас за столик? – глядя ей в глаза, спросил Ардашев.

– Если вам угодно.

Он взял её под локоть, усадил за свободный столик и заказал у подошедшего официанта две чашки напитка. Затем как ни в чём не бывало Клим принялся восторгаться видом на бухту Ангелов, лазурной гладью воды и белыми парусами яхт.

Почувствовав, что напряжение немного спало, он перевел взгляд на горизонт:

– Знаете, Вероника Альбертовна, сегодняшний случай с залетевшей бабочкой напомнил мне о Египте. Я ведь, признаться, знаком с теми краями не понаслышке. И поверьте, утренний визит крылатого насекомого – сущий пустяк по сравнению с тем, что водится в песках Африки.

– Вы были в настоящей пустыне?

– Да, четыре года назад.

– И что же там?

– Мы прошли восемьсот вёрст по Нубийским барханам, населённым дикими и воинственными племенами, от Суакина до Хартума[16]. В конце пути нас осталось только двое: я и мой земляк Василий, казачий урядник. Однажды вечером мы устроились на ночлег в тени развесистой мимозы. Это место показалось нам спасительным оазисом, но на деле таило угрозу. Проснувшись от чужого вскрика, я открыл глаза, и у меня похолодело внутри: Василий держал в левой руке огромную змею, длиной, пожалуй, в сажень. Это была чёрная мамба.

– Ах!.. – вскрикнула Вероника, прижав ладонь к губам.

– Оказывается, рептилия искала тепла и заползла спящему казаку на грудь. Во сне он случайно задел её, и она, испугавшись, ужалила его в запястье. Мой спутник, человек бывалый и отчаянный, не растерялся и одним ударом кинжала обезглавил опасную гостью. «Господь в беде не оставит», – только и усмехнулся он, хотя я видел, как его лицо побледнело.

– И что же вы сделали? – с тревогой спросила девушка.

– Я тут же отдал ему свою флягу и заставил выпить всю воду до дна. В том климате это единственное, что могло дать шанс. При такой жаре кровь бежит по сосудам стремительно, мгновенно разнося яд по телу… Мы пережили тогда страшные часы. Вот где был настоящий, леденящий душу ужас, а вовсе не в порхании ночной гостьи, напугавшей мадам Морель. – Ардашев улыбнулся и, глядя ей в глаза, спросил нежно: – Вероника, вы позволите называть вас по имени?

– Да, но только наедине, – опустив ресницы, ответила она, и тень обиды окончательно сошла с её лица.

Когда чашки опустели, Вероника, взглянув на маленькие золотые часики на поясе, с сожалением произнесла:

– Мне пора возвращаться. Папенька, наверное, уже потерял меня.

Однако покинуть террасу незамеченными им не удалось. В дверях они едва не столкнулись с другой парой: мадам Морель и профессором.

Француженка явно искала глазами Клима и, увидев его, проговорила со злостью:

– Ах, вот вы где, месье Ардашев! У меня к вам несколько вопросов. Вы не могли бы уделить мне пару минут?

Возникло неловкое молчание. Вероника, пробормотав извинения, быстро проскользнула мимо и скрылась в холле.

Её отец, хлопнув себя ладонями по бёдрам – будто индюк, пытающийся взлететь, – с надеждой спросил:

– Так моё предложение в силе, мадам? Мы выпьем кофе?

– Да-да, – небрежно отмахнулась та, не сводя хищного взгляда с Клима. – Просто я хотела сказать месье Ардашеву, что завтра я тоже приглашена к русской княгине на журфикс. А поскольку пригласили нас двоих, то нам придётся изображать пару. Не будет ли у вас возражений, месье Ардашев?

– Нет, мадам, – равнодушно пожал плечами Клим. – Таков этикет. И нам придётся его соблюдать.

– Вот и хорошо, – улыбнулась француженка и добавила с ноткой превосходства: – Но я вас не задерживаю. Вижу, вы куда-то спешили.

– Честь имею, – сухо поклонился Ардашев и удалился, оставив сияющего Альберта Карловича наедине с предметом своего обожания.

Этот день Клим решил посвятить беспечному отдыху, справедливо рассудив, что перед грядущим визитом к княгине и началом активных поисков ему не помешает свежая голова. Он неспешно прогулялся по набережной, щурясь от ярких бликов на лазурной глади залива, и с удовольствием пообедал в небольшом, но уютном ресторанчике у подножия Замкового холма, отдав должное местному рататую и бокалу холодного розового вина.

Остаток вечера Ардашев провёл у себя в номере за чтением свежих парижских газет, чтобы лишний раз не попадаться на глаза вездесущей мадам. Интуиция подсказывала, что завтрашний день потребует от него не только светских манер, но и предельной собранности, поэтому уже в половине десятого он лёг спать.

Глава 7
Частное расследование

Клим встал с первыми лучами солнца. О полноценном завтраке в ресторане не могло быть и речи – повара в отеле ещё только появились на кухне, так что о любимом омлете пришлось забыть. Наскоро выпив чашку кофе с гренками, который ему раздобыл заспанный коридорный, Ардашев вышел на улицу и направился на биржу извозчиков.

Площадь уже проснулась: кучера кормили лошадей, перебранивались и чистили экипажи, готовясь к наплыву отдыхающих.

Ардашев медленно шёл вдоль ряда фиакров, вглядываясь в жестяные номера, прибитые к задкам карет. Десятый, двенадцатый… А вот и он – четырнадцатый.

Возле повозки с бронзовыми ручками, сверкающими на солнце, возился усатый здоровяк с пышными рыжими бакенбардами. Его вороная кобыла, виновница прошлогодней трагедии, сейчас мирно хрустела овсом из торбы.

– Доброе утро, любезный. – Клим приподнял шляпу. – Ваш экипаж свободен?

Извозчик оторвался от чистки фонаря, окинул клиента цепким взглядом и буркнул:

– Для вас, месье, хоть на край света. Куда прикажете?

– Для начала – к мосту Маньян. Но у меня к вам дело. Я слышал, год назад ваша лошадь бед натворила? Понесла и сбила девушку на переправе. Это так?

Кучер помрачнел и, глядя исподлобья, проронил:

– Было дело, месье. Только моей вины там нет, полиция во всём разобралась. Я тогда сам чуть Богу душу не отдал – головой о камни приложился так, что искры из глаз посыпались.

– Я не из полиции. Я частное лицо и готов заплатить пять франков за подробный рассказ о том происшествии.

При виде серебряной монеты возница смягчился и спрятал её в карман жилета.

– Ну, коли так… – Он вздохнул, почесав затылок. – Дьявольский был денёк. Лошадь словно бес попутал. Ей, видно, в ухо оса залетела, я и глазом моргнуть не успел, как она рванула. Меня выбросило с козел, я ударился о камень и потерял сознание. – Он помолчал, тяжело переводя дух, и продолжил: – Сколько я там провалялся – Бог ведает. Очнулся – в голове гудит, кровь по щеке течёт. Кое-как поднялся, шатает, будто пьяного. Но делать нечего, надо кобылу ловить. Поплёлся я по дороге, а когда до моста добрался, гляжу – лежит она, бедняжка. Прямо на камнях. И не дышит уже.

– Погодите, – перебил Клим. – Пока вы шли к мосту, вам никто не попадался навстречу?

– Был там один, – извозчик нахмурился. – Я его встретил на полпути. Я тогда, помнится, запыхался, сам не свой был. Спросил его: «Месье! Вам не попадался экипаж без кучера?» А он мне ответил, что да, приметил, как лошадь пронеслась мимо к мосту. Подозрительно как-то сказал.

– Что значит подозрительно?

– Ну другой хотя бы удивился или посочувствовал, а этот дальше зашагал… А через пару шагов я обернулся – а он смотрит мне в спину. Мне как-то не по себе стало. Точно с дьяволом поговорил.

– Каков он был из себя? Запомнили лицо?

– Да обычный, месье.

– А если бы встретили, то узнали бы?

– Может быть, и узнаю.

– Что ж, тогда трогай, – забравшись в карету, велел Ардашев.

Путь занял около получаса. Они покинули центр и направились на восток. Свежий ветер с моря трепал гриву вороной и приятно холодил лицо. Дорога петляла по скалистому карнизу, но весна уже брала своё: среди суровых камней и зелени террасных садов белели цветущие дикие сливы и нежно розовели персиковые деревья. И лишь едкая белая пыль, летящая из-под колёс прямо в экипаж, слегка портила настроение.

Вскоре показался старый каменный виадук, перекинутый через речку Маньян.

– Вот он, Пон-дез-Эсклап, но жители называют его по имени реки, – кучер остановил лошадь и указал кнутом на замшелую кладку. – Древняя штука, месье. Говорят, его ещё римляне строили. Умели раньше делать – камни лежат так плотно, что и нож не просунешь. Стоит тысячи лет и ещё столько же простоит. Только место это нехорошее, проклятое.

– Почему проклятое? – спросил Клим, выходя из экипажа.

– Так ведь не только та бедняжка Моника здесь погибла под моими колёсами. А в феврале этого года ещё одна крестьянка с моста сиганула. Вдова из селения. Прямо вниз, на камни.

Ардашев подошёл к парапету и глянул вниз. Высота оказалась приличной – саженей пять, не меньше. Внизу среди валунов блестела вода: река ещё не успела пересохнуть к лету и шустро бежала к морю.

– Ждите меня здесь, – бросил он кучеру.

Клим нашёл тропинку и спустился в русло. Внизу царили сырость и прохлада. Он внимательно осмотрел камни, затем поднял голову, представляя траекторию падения. «Если женщина упала сама, – рассуждал дипломат, – тело лежало бы ближе к опоре. Если её толкнули – инерция отбросила бы её дальше. Только это всё предположения, которые не могут помочь узнать правду. Одно дело оказаться на месте происшествия сразу и другое – через несколько месяцев».

Поднявшись обратно, он скомандовал:

– Теперь в деревню, где жила вдова из деревни, прыгнувшая вниз, Ассанта Моретти. Знаете дорогу?

– Да, месье. Это недалеко.

Навстречу двигался громоздкий омнибус. Две усталые лошади с трудом тащили массивный экипаж, битком набитый пассажирами.

– Откуда едут эти люди? – кивнув на проезжающих, поинтересовался Ардашев у кучера.

– Из Болье, месье. Мы туда и направляемся. Многие местные работают в Ницце и вынуждены каждый день трястись туда-обратно. Линию-то недавно открыли, почитай, всего три месяца назад. Раньше беднякам пешком через гору топать приходилось – добрых полтора часа ходу! Да и сейчас не всякому билет по карману. А уж нанять фиакр для простого люда и вовсе недостижимая роскошь.

Минут через десять открылась панорама северных гор. Благодаря необыкновенно чистому и прозрачному воздуху можно было хорошо различить не только вершины, но и самые отдалённые отлоги. В ослепительных лучах солнца они казались вырезанными из картона. По обочинам дороги в изобилии росли кактусы, мясистое алоэ и неведомые русскому глазу кустарники.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Даты событий, происходящих в России, приводятся по юлианскому календарю (старый стиль). – Здесь и далее примеч. авт.

Вернуться

2

Титулярный советник – гражданский чин IX класса в Табели о рангах, соответствовал чину штабс-капитана, штабс-ротмистра, подъесаула и лейтенанта на флоте. Обращение: ваше благородие.

Вернуться

3

Об этом читайте в романе «Парижский след».

Вернуться

4

Действительный тайный советник – высший гражданский чин II класса в Табели о рангах Российской империи, равный полному генералу в армии и адмиралу на флоте. Обращение: ваше высокопревосходительство.

Вернуться

5

Бульвар назван в честь президента Французской республики Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894), убитого 24 июня 1894 года в Лионе ударом стилета итальянским анархистом Санте Казерио. Преступник был казнен на гильотине в том же году, став для анархистов мучеником и символом борьбы за свободу. Бульвар и поныне носит имя президента Карно.

Вернуться

6

Сюрте (фр. Sûreté, «безопасность») – знаменитая парижская служба уголовного сыска. Официально являлась частью префектуры полиции Парижа, но в обиходе и прессе её название стало синонимом лучших детективов Франции. Основанная в 1812 году легендарным Эженом Франсуа Видоком, бывшим преступником, Сюрте славилась своими нетрадиционными методами, использованием обширной сети информаторов и внедрением агентов в преступную среду.

Вернуться

7

Эвиденцбюро (нем. Evidenzbüro, букв. Бюро учёта данных) – центральный орган военной разведки и контрразведки Генерального штаба Австро-Венгрии. Главной задачей этой секретной службы являлся сбор информации об армиях потенциальных противников (в первую очередь Российской империи) и борьба с иностранным шпионажем на территории Двуединой монархии.

Вернуться

8

«Wagons-Lits» (букв. «вагоны-кровати») – легендарная Международная компания спальных вагонов (CIWL), которая произвела революцию в путешествиях по Европе. Основанная бельгийцем Жоржем Нагельмакерсом, она впервые предложила пассажирам высочайший уровень комфорта: отдельные спальные купе, роскошные вагоны-рестораны и безупречный сервис. Путешествовать в вагоне «Wagons-Lits» в 1895 году означало принадлежать к элите, для которой не существовало границ и неудобств. Венцом творения компании стал знаменитый «Восточный экспресс».

Вернуться

9

Железнодорожная колея в Российской империи (1524 мм) была шире стандартной европейской (1435 мм), что делало невозможным сквозное движение поездов. Поэтому на границе кузова спальных вагонов приподнимали мощными домкратами прямо с пассажирами внутри и меняли под ними всю колёсную тележку, «переобувая» состав для движения по чужим рельсам.

Вернуться

10

Gare du Nord (фр.) – Северный вокзал в Париже.

Вернуться

11

Табльдот (Table d’hôte) – система питания в гостиницах или ресторанах, при которой гостям предлагается фиксированное меню из нескольких блюд по заранее установленной цене, обычно в определённые часы.

Вернуться

12

Эмиль Габорио (1832–1873) – французский писатель, один из основателей детективного жанра, автор книг о сыщике месье Лекоке.

Вернуться

13

В XIX веке в русской медицине и литературе использовалось написание и произношение «маниак». Слово восходит к древнегреческому μανία (безумие, страсть, влечение) и было заимствовано через французское maniaque. Привычная нам форма «маньяк» закрепилась в языке значительно позже.

Вернуться

14

Говуот (на ниццком диалекте gavouot) – название жителей горных районов и долин Приморских Альп, расположенных к северу от Ниццы. Исторически жители побережья так называли «горцев» или крестьян из глубинки, противопоставляя их горожанам и обитателям Ривьеры. Танец гавот (gavotte) получил свое название именно от этих людей (gavots), так как изначально был их народным танцем.

Вернуться

15

Мокко – в XIX веке так называли не современный кофейный напиток с молоком и шоколадом, а чистый, элитный сорт арабского кофе из йеменского порта Моха.

Вернуться

16

О приключениях и расследованиях Клима Ардашева в Египте читайте в романе «В тени пирамид».

Вернуться