# Бесконечное пламя

Ребекка Росс

Восток и запад. Люди и духи. Брекканы и Тамерлейны. Остров Каденция всегда сохранял хрупкое равновесие. Но теперь Бэйн Губитель, король северного ветра, перевернул все с ног на голову, стремясь завладеть властью как над людьми, так и над духами.

На востоке среди людей клана Тамерлейнов распространяется болезнь. Пока целительница Сидра отчаянно ищет лекарство, ее муж Торин, новый лидер клана, пытается получить ответы у духов. Но чем дальше он забредает в царство элементалей, тем более потерянными становятся он и весь клан. На западе Джек решает взять в руки арфу и пересечь границу клана, чтобы не только воссоединиться с Адайрой, но и разгадать зловещую тайну, которая даст ему знания, необходимые для победы над Бэйном и восстановления мира на острове. Однако еще никому не удавалось безнаказанно противостоять повелителю северного ветра – и цена, которую придется заплатить на этот раз, может оказаться слишком высокой.

Copyright © Rebecca Ross LTD 2022

© HarperCollinsPublishers Ltd 2022

Rebecca Ross asserts the moralright to be identified as the author of this work.

В оформлении макета использованы материалы по лицензиям © shutterstock.com

© Ольга Бойцова, перевод на русский язык

© Е. Рудман, иллюстрация на обложку

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Иллюстрация на обложку Елены Рудман

* * *

Сьюзи Таунсенд, моему гениальному литературному агенту.

Спасибо тебе за штрихи очарования, что ты добавила этой книге (и тем пяти, что были до нее)

## Пролог

Некогда Кая носила в руках тысячи слов. Она, дух ветра, упивалась своей властью – прижимать к груди нечто хрупкое и вместе с тем колкое, а потом с таким наслаждением выпускать их. Слышать нюансы и оттенки множества голосов: от низких до эфирно-высоких, от мелодичных до грубых и хриплых. Некогда она позволяла толкам и вестям, просочившись сквозь пальцы, рассеяться по холмам Каденции и наблюдала за реакцией людей, когда те ловили слова: иногда будто град, иногда будто летящий пух.

Это неизменно забавляло Каю.

Но тогда она была моложе, ненасытнее и неувереннее в себе. Тогда старшие духи с наслаждением рвали зубами ее крылья, обтрепывая края и лишая их силы, и всегда охотно бросались ей наперерез. Еще до того, как лорд Бэйн Губитель назначил ее своим любимым гонцом, несмотря на излохмаченные крылья и голоса смертных, ее единственных спутников. Как хороша была та наивная пора, Кая оценила только сейчас, когда, погрузившись в воспоминания, парила над Восточной Каденцией.

Настал миг, когда все изменилось. Миг, на который Кая могла точно указать, оглядываясь назад и понимая, что он стал переломным в ее жизни.

Появление Лорны Тамерлейн и ее музыки.

Лорна никогда не пела духам воздуха, хотя Кая нередко наблюдала из полумрака, как бард обращалась к морю, к земле. Сначала Кая радовалась, что Лорна не призывала ветра, и все же как часто бессмертная жаждала этого! Знать, что Лорна создала мелодию для нее одной, и ощущать, как музыка отдается внутри ее существа.

В тот самый миг Кая перестала доставлять вести. Потому что догадалась, как Бэйн Губитель поступит с Лорной, узнай он, что та делает: играет земле и воде, завоевывает одобрение и восхищение духов.

И когда Лорна умерла в расцвете лет, Кая, рожденная безжалостным северным ветром, некогда смеявшаяся над толками и расправлявшая гудящие крылья над крофтами Каденции, поняла, что сердце у нее разбито.

Теперь она летела над восточной частью острова, восхищаясь вершинами и долинами, сверкающей гладью озер и струящимися руслами рек. Над домами поднимался дым из труб, сады были полны фруктов, а на склонах холмов паслись стада овец. Кая приближалась к границе кланов, когда в воздухе сгустилась угроза.

Крылья у Каи задрожали, волосы цвета индиго хлестнули по лицу. Так и было задумано – чтобы она затрепетала и съежилась от страха, – и Кая поняла, что повелитель требует ее к себе. Она опаздывала ко двору с докладом, и Бэйн был в нетерпении.

Вздохнув, Кая взмыла вверх.

Она оставила позади гобеленовые просторы Каденции и устремилась сквозь пласты облаков, наблюдая, как меркнет свет, сменяясь темнотой. Она ощущала, как время останавливается, ведь здесь, в чертоге ветра, не существовало ни дней, ни часов. Он был надежно скрыт среди созвездий. Прежде это смущало Каю – видеть, как время беспрепятственно течет на острове среди смертных, а потом сбросить его, словно проеденный молью плащ.

«Помни о своей миссии», – эта мысль пронеслась в сознании Каи в последний миг перед тем, как человеческое время треснуло и сползло с ее крыльев, будто корка льда.

Нужно было подготовиться к этой встрече, потому что Бэйн Губитель непременно спросит о Джеке Тамерлейне.

Кая долетела до садов, подавив прилив страха и острое сопротивление. Повелитель почует их, а она не может допустить, чтоб он разгневался. Размеренно дыша, она не спеша шла мимо рядов цветов, свернувшихся от снега и мороза. Ее крылья были плотно сложены за спиной. Они напоминали стрекозиные, а цвет их был единственным в своем роде – оттенок вечерней зари, уступающей ночи. Приглушенный розовато-лиловый с прожилками ртути. Пока Кая шла к чертогу, в ее крыльях отражались отблески звезд, горевших в светильниках.

В тучах у нее под ногами сверкнула молния. Кая почувствовала, как ей обожгло стопы, и чуть снова не съежилась. Ей было тошно: она так долго сносила вспышки и прочие проявления его гнева, что теперь это происходило бессознательно.

Значит, Бэйн Губитель сердился, что пришлось ее ждать.

Кая вздрогнула, собираясь с духом по пути среди колонн чертога. Все придворные были уже в сборе, сложив крылья и склонив светловолосые головы в знак повиновения. Они провожали ее взглядами: и старшие духи, когда-то учившие ее летать и обтрепавшие ей крылья, и духи помоложе, которые глядели на нее одновременно со страхом и благоговением, желая занять ее место гонца. От их тяжелых взглядов и молчания Кае стало трудно дышать, но она продолжала идти к повелителю.

Бэйн Губитель следил за ее приближением горящими, как угли, глазами, с неподвижным лицом, будто высеченным из камня. Кроваво-красные крылья он развернул, демонстрируя свою власть, а в руке держал копье, подсвеченное молниями.

Кая преклонила колени перед северным ветром, ведь у нее не было выбора. Но в душе она задавалась вопросом: «Когда же я преклоню перед тобой колено в последний раз?»

– Кая! – Бэйн Губитель протянул ее имя с притворным терпением. – Почему ты заставила меня ждать?

Ей пришло на ум множество ответов, в каждом из которых была доля правды.

«Потому что я тебя ненавижу. Потому что больше не служу тебе. Потому что сыта по горло твоими приказами».

– Прошу прощения, мой повелитель. Мне следовало явиться раньше, – сказала она.

– Какие новости о барде? – спросил Бэйн. И хотя он пытался говорить скучающим тоном, Кая слышала напряжение в его голосе. Повелитель помешался на Джеке Тамерлейне.

Кая расправила плечи, и серебристая сетка ее доспехов звякнула.

– Он тоскует, – ответила дух, вспоминая, в каком состоянии оставила Джека, как он стоял на коленях в огороде ткачихи, глядя на ком земли в своих ладонях.

– А играет ли он? Поет ли?

Кая знала, что духи не умеют врать. Из-за этого отвечать Бэйну было сложно, но с той поры, как появилась Лорна… Кая наловчилась уходить от ответа.

– Печаль, кажется, гнетет его, – сказала она, и это было правдой. С тех пор, как Адайра покинула его, от Джека осталась только тень. – Ему не хочется играть.

Бэйн Губитель молчал.

Кая затаила дыхание, а в чертоге зашептались. Она поборола искушение обернуться, взглянуть на собратьев.

– Бард оказался слаб. Мы увидели это в саду, – начала она, но замолчала, когда Бэйн встал.

Его длинная тень изогнулась на полукруглых ступенях, дотянувшись до Каи и обдав ее холодом.

– Оказался слаб, ты говоришь, – эхом отозвался повелитель. – Однако ему удалось созвать всех нас. Он осмеливается играть, не скрываясь. Разве не был я к нему милостив? Вновь и вновь я давал ему шанс изменить свое поведение и бросить музыку. Но он отказывается меняться, а значит, остается только наказать его посерьезнее.

Кая закусила язык, и ее заостренные зубы клацнули. Лорна была знающим музыкантом. Она научилась у прежнего барда Востока, который тоже никогда не забывал о Бэйне и о царстве духов и многие десятилетия играл безо всяких последствий. Но у Джека не было такой возможности, ведь Лорна умерла до того, как он вернулся на Каденцию. Иногда Кая следила за ним, как ей было приказано и в этот раз. И больше всего ей хотелось принять физический облик и рассказать ему…

– Я хочу, чтобы ты передала поручение Леди Вереск из Полевых Цветов, – приказал Бэйн, застав Каю врасплох.

– Какое, мой повелитель?

– Пусть она наложит проклятие на огород ткачихи.

Кая выдохнула, но по спине у нее прошла дрожь.

– На сад Мирин Тамерлейн?

– Именно. На тот, что кормит этого барда. Вереск должна проследить, чтобы все злаки, фрукты, все съедобные растения зачахли и не росли, пока я не велю иное. И пусть так будет с любым другим садом, который попытается его кормить. Если эта участь постигнет каждый огород на Востоке – значит, так тому и быть! Пусть настанет голод! Смертным не помешает пострадать за своего барда!

По толпе придворных снова прокатился гул замечаний и возгласов, проявлений восторга. Кая подумала, что половина духов ветра в свите одобряет жестокость Бэйна. Было бы забавно посмотреть, если такое произойдет с ними. А те, кто молчал… Кая гадала: вдруг им это надоело так же, как ей? Надоело смотреть, как Бэйн раздает земле, воде и огню бессмысленные приказы. Как заставляет людей страдать ради собственной забавы.

– Ты медлишь, Кая? – Бэйн заметил, что она молчит.

– Мой повелитель, я просто думаю, не покажется ли Вереск из Полевых Цветов и ее подданным, духам земли, такой приказ бессмысленным, а может, и чреватым серьезными последствиями.

Лорд улыбнулся. Кая понимала, что зашла слишком далеко, однако оставалась непоколебимой, когда Бэйн начал спускаться по полукруглым ступеням. Он подошел к ней вплотную, и она задрожала.

– Ты боишься меня, Кая?

Она не умела лгать.

– Да, повелитель.

Бэйн Губитель стоял перед ней. Она чувствовала острый запах молнии в его крыльях и гадала, ударит ли он в нее.

– Мой приказ непременно покажется Вереск бессмысленным, – подтвердил Бэйн. – Но ты скажи: если она откажется голодом выжить барда с острова, я решу, что она подвергает сомнению мое право на трон, и напущу порчу повсюду. На ее глазах одна за одной будут погибать ее девы, а ее собратья зачахнут, от корней и зерен до побегов и цветков. Не будет ни конца ни края моим стараниям истощить землю, а духам нужно напомнить, что они служат мне.

Кая поняла, что простого пути нет. Даже если Вереск решит исполнить приказ Бэйна, люди и духи земли все равно пострадают. Большинству бессмертных было очевидно, что северный ветер чувствует угрозу от духов земли, самой сильной стихии после него самого. Вереск часто отказывалась выполнять глупые требования тирана. Она не боялась его, не трепетала, когда он разил молнией или порчей, и Кая не могла не восхищаться ею.

– Ты боишься Леди Вереск из Полевых Цветов, повелитель? – безрассудно выпалила она.

Кая и глазом не успела моргнуть, как Бэйн резко ударил ее по лицу. От удара она покачнулась, но устояла, только в глазах защипало. В ушах у нее загудело – она сама не понимала, от наплыва собственных мыслей или от шуршания крыльев спасающихся бегством придворных.

– Ты отказываешься доставить мое поручение, Кая? – спросил Бэйн.

Кая на мгновение представила, как отнесется к этому приказанию Вереск. Представила крайнее отвращение на лице Леди и то, как вспыхнут ее глаза. Это поручение бесполезно, потому что Кая знала: Вереск не станет морить Джека голодом. Она откажется не только из вызова Бэйну, но еще и потому, что музыка Джека давала им искру надежды, а если он покинет Каденцию, их запретные мечты рассыпятся в прах.

– Отказываюсь, – прошептала Кая, взглянув в сверкающие глаза Губителя. – Найди себе другого гонца.

Она отвернулась, опьяненная силой своего открытого неповиновения.

Но не нужно было обольщаться.

Только что она стояла. А в следующий миг Бэйн создал у нее под ногами пропасть, черную как ночь, зияющую пустотой. Он удерживал Каю над обрывом: она не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть, только думать и смотреть в чернильно-черную дыру, куда вот-вот провалится.

И все равно ей не верилось, что он сделает это.

– Я изгоняю тебя, Кая из рода Северных ветров, – провозгласил Бэйн Губитель. – Отныне ты не мой избранный гонец. Ты – мой позор и бесчестие! Прочь на землю, к смертным! Ты же их так любишь. А вздумаешь вернуться ко двору… придется исхитриться, малышка. После столь низкого падения непросто подняться.

Спину пронзила боль. Кая закричала. Никогда прежде она не испытывала такой страшной муки – ее обожгло, будто между лопаток ей угодила звезда. И она не понимала, в чем дело, пока Бэйн не встал перед ней, держа в руках два ее правых крыла, изодранных и обвисших.

Два ее крыла! Цвета вечерней зари, растворяющейся в ночной тьме. Ее собственного оттенка, какого ни у кого больше не было. Сломанные, украденные. Безвольно болтавшиеся в руках северного властелина.

Бэйн расхохотался при виде выражения ее лица.

Кая почувствовала, как по спине горячей густой струей потекла кровь, испуская сладковатый аромат, стекая по доспехам на ноги и капая с босых пальцев в пропасть золотистыми каплями.

– Прочь, землепоклонница! – пророкотал Бэйн, а оставшиеся придворные – все эти духи с острыми зубами, жаждавшие полюбоваться ее погибелью, – смеялись и громко радовались ее изгнанию.

У нее не было сил сопротивляться его хватке, отвечать на его насмешки. К горлу подкатывала боль, комок слез и стыда, и Кая рухнула в пропасть в облаках, в холодное ночное небо. Зная, что правых крыльев нет, она все равно попыталась подчинить себе воздух и парить на левых.

Кая болталась и переворачивалась вниз головой, будто неуклюжая смертная, кувыркаясь с облака на облако.

Наконец ей удалось поймать поток воздуха растопыренными пальцами. Пришлось плотно прижать оставшуюся пару крыльев к спине, чтобы они не порвались. Она видела, как время сдвинулось и снова потекло. Видела, как ночь побледнела и сменилась днем с яркими солнечными лучами и синими небесами. Видела под собой остров Каденцию, вытянутый зеленый кусок суши, окруженный вспененным серым морем.

Кая пыталась перевоплотиться, обратить свое тело в воздух. Но оказалось, что она заперта в своей физической оболочке. Ее руки и ноги, волосы, невредимые левые крылья, кожа и кости попали в западню материального мира. «Еще одно наказание, наложенное Бэйном», – догадалась она. При встрече с землей она погибнет, разобьется.

Кая гадала, найдет ли Вереск ее разбитое тело в зарослях папоротника. Она чувствовала, как облака тают, касаясь ее лица, и слышала, как ветер свистит у нее между пальцев. Кая закрыла глаза и перестала сопротивляться падению.

## Часть первая. Баллада для Пепла

### 1

Мальчик захлебнулся в море.

Сидра Тамерлейн стояла на коленях на влажном песке рядом с телом, пробуя нащупать пульс. Кожа была холодной и голубоватой, глаза – открытыми и остекленевшими, будто он заглядывал в другой мир. Золотистая водоросль прилипла к каштановым волосам, как уродливая корона, а из уголков рта стекала вода, поблескивая осколками ракушек и струйками крови.

Сидра попыталась вернуть мальчика к жизни, прыгнув в волны и вытащив из воды. Она выволокла его на берег и ритмично надавливала на грудь, вдувая воздух ему в рот. Она повторяла это снова и снова, будто могла высосать его душу, а за ней – легкие и сердце. Но вскоре Сидра почувствовала, что внутри нет ничего, кроме бесконечного моря – соленой воды, холодных глубин, переливчатой пены, – и тогда ей пришлось взглянуть правде в глаза.

Какой бы искусной целительницей она ни была, сколько бы ран ни залатала и сколько бы сломанных костей ни срастила, сколько хворей и лихорадок ни прогнала бы прочь. Сколько бы лет она ни посвятила своему ремеслу, держась на грани жизни и смерти. На этот раз она опоздала, и, когда Сидра закрыла мутные глаза ребенка, это стало ей напоминанием о том, как опасно море.

– Мы рыбачили с берега, – сказал один из приятелей мальчика. Он стоял рядом с Сидрой, и в его речи звучали нотки надежды. Надежды, что она сможет вернуть друга к жизни. – Только что Хэмиш стоял тут, вон на том камне. А в следующий миг, гляжу, он соскользнул и ушел под воду. Говорил же ему не ходить купаться в сапогах. Ни за что не хотел их снимать!

Сидра молчала, прислушиваясь к шуму прилива. Пенный рокот моря, одновременно сердитый и извиняющийся, казалось, говорил, что духи воды не виноваты в гибели мальчика.

Она перевела взгляд на ноги Хэмиша. Его сапоги из толстой кожи были зашнурованы до колен, а его приятели бегали босыми, как и положено ребятам, которые купаются у берега. Бабушка как-то раз сказала Сидре, что большинство целителей обладают даром предчувствия, что она должна всегда прислушиваться к своим ощущениям, какими бы странными они ни были, но сейчас Сидра никак не могла объяснить, почему по рукам побежали мурашки. Она потянулась было к шнуровке, но отдернула руку и обернулась к троим мальчишкам, окружившим ее.

– Леди Сидра?

«Если бы я только пришла чуть пораньше», – подумала она.

Днем дул ветер, с силой налетая с востока. Сидра шла по северной дороге, огибавшей берег, и несла корзинку с теплыми овсяными лепешками и пузырьками травяных настоев, щурясь от резких порывов ветра. Ее внимание привлекли истошные крики мальчишек, и она бросилась на помощь, но в итоге опоздала.

– Не может быть, чтобы он умер, – все повторял один из ребят, пока Сидра не взяла его за руку. – Не может этого быть! Вы же целительница! Вы его спасете!

У Сидры перехватило горло так, что она не могла говорить, но мальчишки, дрожавшие на ветру рядом с ней, должно быть, все поняли по ее лицу. Помрачнели.

– Сбегайте за отцом Хэмиша и за его мамой, – наконец сказала она. Песок набился ей под ногти и между пальцами, скрипел на зубах. – Я останусь здесь с ним.

Целительница следила, как трое ребят припустили по берегу к тропинке, петлявшей вверх по поросшему травой склону, в спешке забыв обувь, завернутый с собой перекус и удочки. Был полдень, и солнце стояло в зените, отчего тени на берегу стали совсем короткими. Небо было синим и до рези в глазах ярким, и Сидра зажмурилась на миг, прислушиваясь.

Лето на острове было в самом разгаре. Ночи стояли теплые и пропитанные звездным светом, дни омывались ливнями, и сады наливались мягкой темной землей и ждали урожая. На диком винограде поспевали сладкие ягоды, во время отлива в заводях между камней собирались береговые улитки, а на холмах нередко встречались оленята, спешившие за мамами сквозь заросли папоротника и высоких луговых цветов. В Восточной Каденции наступила пора, славная своей щедростью и покоем. Пора и труда, и отдыха. Однако Сидра никогда не чувствовала такой пустоты, усталости и неуверенности.

Это лето было другим, будто между летним солнцестоянием и осенним равноденствием просочилась новая интерлюдия. Но, возможно, так казалось лишь из-за того, что все изменилось к худшему, и Сидра все еще пыталась приспособиться к новому порядку жизни.

Ей не верилось, что с тех пор, как Адайра уехала на Запад, минуло всего четыре недели. Иногда по утрам Сидре казалось, что она только вчера обнимала подругу в последний раз, а на другой день ей чудилось, будто прошли годы.

Нахлынула волна, и показалось, будто вода ухватила Сидру за ноги холодными когтистыми руками. Вернула девушку к реальности. Вздрогнув, она открыла глаза и прищурилась от солнца. Черные пряди выбились из косы, и с них по рукам струилась соленая вода, а Сидра все прислушивалась к своей интуиции.

Она принялась расшнуровывать мокрые сапоги Хэмиша. Когда она сняла левый, показалась бледная нога – огромная обувь была на вырост. Ничего необычного. Возможно, Сидра ошиблась. Она чуть не бросила свое расследование, но тут набежала еще одна волна, подгоняя ее. Рядом закружилась пена, обломки ракушек, загнутый кончик акульего зуба.

Она сняла правый сапог – толстая кожа с плеском шлепнулась на мелководье.

Сидра застыла.

Вся стопа у Хэмиша была сплошь покрыта фиолетовыми и синими пятнами, напоминавшими по виду свежий синяк. Под ними виднелись прожилки, отсвечивавшие золотом. Казалось, что эта цветная отметина ползла вверх и была близка к тому, чтобы захватить колено. По-видимому, мальчик скрывал недуг от друзей под сапогами и, наверное, страдал им уже давно, раз болезнь зашла так далеко.

Сидра еще не видала такой таинственной болезни и стала вспоминать колдовские недуги, которые ей приходилось исцелять. Они были двух видов: раны, нанесенные заколдованными клинками, и хвори, которые служат расплатой за колдовство. У ткачей, вплетавших тайные чары в тартановые накидки, и у кузнецов, вплавлявших заклятия в сталь. У рыбаков, вязавших сети с заговорами, и у сапожников, мастеривших обувь из кожи и снов. На Востоке колдовство в ремесле приводило к мучительным последствиям, и у Сидры имелось множество настоев для облегчения симптомов.

Но нога Хэмиша? Девушка терялась в догадках, откуда могла взяться эта хворь. Никакой раны не было, значит, изменение цвета произошло не от удара клинком. Да и у колдовавших ремесленников она таких симптомов не видела. Даже у Джека, когда он пел для духов.

«Почему же ты не пришел ко мне? – хотелось ей сквозь слезы спросить у мальчишки. – Зачем скрывал?»

Сидра заслышала крики в отдалении. Шел отец Хэмиша. Она не знала, рассказал ли паренек о своем таинственном недуге родителям, но, скорее всего, нет. Если бы они знали, наверняка привели бы его к Сидре за исцелением.

Она поспешила зашнуровать сапоги, спрятав пятна на коже. Этот разговор нужно отложить на потом, ведь горе вот-вот завладеет сердцами родителей мальчика и испортит этот теплый солнечный день.

Волны с шепотом отступили. На севере начали собираться тучи. Ветер переменился, вдруг похолодало, а в вышине каркнул ворон.

Сидра не отходила от Хэмиша. Она не знала, что за хворь поразила мальчика, проникнув ему под кожу и заразив кровь, утянув его под воду и утопив.

Единственное, что было известно, – ничего подобного она прежде не видала.

* * *

В нескольких километрах от побережья Торин стоял под тем же самым солнцем и темно-синим небом, глядя на южный сад. Было душно, тянуло гнилью. Ему приходилось вдыхать этот воздух: влажная почва, дерево с каплями сока, испорченные фрукты. Он не хотел признаваться в том, что видит перед собой, даже ощутив этот запах.

– Когда ты заметила? – спросил он, не отводя взгляда от яблонь и сочащейся из лопнувших стволов смолы. Она была густой, фиолетовой и блестела на солнце, будто в вязкой сердцевине плавали крошечные золотые чешуйки.

Крофтерше Роудине было почти восемьдесят. Она стояла рядом с Торином, едва доходя ему до плеча, и хмурилась от солнца. На первый взгляд казалось, что заболевший сад ее не заботит. Но Торин заметил, как она поплотнее завернулась в тартановую накидку, словно хотела спрятаться под заколдованной материей.

– Две недели назад, лэрд, – ответила Роудина. – Сначала я решила, что это пустяки. Всего одно дерево. Но потом заболели другие растения в этом ряду. Боюсь, что скоро хворь весь сад охватит, и урожай пропадет.

Торин перевел взгляд на землю. Трава была усыпана мелкими неспелыми яблоками. Плоды, не дозрев, падали с больных деревьев, и было видно, что мякоть у них рыхлая. Некоторые уже распадались, обнажая кишащую червями сердцевину.

Он едва не пнул одно из валявшихся яблок, но остановился.

– Ты трогала фрукты, Роудина? Или деревья?

– Конечно, нет, лэрд.

– Кто-то еще бывал в саду?

– Поденщик, – ответила Роудина. – Он-то первым и заметил порчу.

– И кто же это?

– Хэмиш Бриндл.

Торин замолчал, пытаясь припомнить. Имена ему никогда не давались, хотя лица он запоминал хорошо. Настоящее бедствие для капитана стражи, а ныне – лэрда. Он всегда восхищался Сидрой, которая извлекала имена из памяти словно по волшебству. Она уже не единожды выручала его из неловкой ситуации. Торин грешил на навалившиеся в последний месяц переживания.

– Долговязый паренек с каштановыми вихрами и бровями-гусеничками, – подсказала Роудина, догадавшись, что он в затруднении. – Ему четырнадцать, он не болтун, но очень смышленый. И работяга. Никогда не жалуется, когда я ему что-нибудь поручаю.

Торин кивнул, сообразив, почему имя казалось ему таким знакомым. Хэмиш Бриндл был младшим сыном Джеймса и Тристы, крофтера и учительницы. Мальчик недавно пожелал вступить в Восточную Стражу. Хотя несколько недель назад Торину пришлось отказаться от звания капитана Стражи, уступив его Ивейн, своей заместительнице, он не мог удержаться и не лезть в военные дела. К счастью, терпеливая Ивейн позволяла ему приходить, когда угодно: завтракать в казарме, следить за строевой подготовкой на плацу и оценивать новобранцев, будто он по-прежнему один из стражников, а не новый лэрд, который пытается привыкнуть к своей роли. А ведь Адайра в свое время, кажется, вжилась в эту роль так естественно!

Но Торин всегда с трудом отпускал. Должности, которые ему подходили. Места, к которым привык. Людей, которых любил.

– Сегодня утром Хэмиш был здесь? – спросил Торин.

Он не мог не заметить холодка, тронувшего его плечи, будто на него натянули саван. Взглянув на сад, Торин с трудом сдержал дрожь.

– Он отпросился утром порыбачить с друзьями, – сказала Роудина. – Почему ты спрашиваешь, лэрд? Тебе нужно поговорить с ним?

– Думаю, надо бы. – Торин осторожно повел Роудину подальше от деревьев. Гнилостный запах преследовал их до самого огорода. – Хочу попросить его оградить сад веревкой. А пока не трогай ни деревья, ни плоды. Пока я не разузнаю об этой порче побольше.

– А как же урожай, лэрд? – спросила Роудина, останавливаясь у ржавой садовой калитки. Одна из ее кошек – Торин даже знать не хотел, сколько их у женщины, – вспрыгнула на каменную ограду, мяукая, и потерлась о руку хозяйки.

Торин задумался, но выдержал настойчивый взгляд женщины. Она верила, что урожай можно спасти, но Торин чувствовал, что тут все не так просто. С тех пор как Джек с Адайрой стали играть для духов воды, земли и ветра и общаться с ними, Торин больше узнал о духах острова. Например, об их иерархии. О том, что они могут и чего не могут. Какой страх они питают перед своим владыкой, Бэйном Губителем, повелителем северного ветра. Похоже, что в царстве духов было не все ладно. Он не удивится, если порча поразит все деревья. «Такой хвори я прежде не видывал», – подумал Торин, ероша рукой волосы. А ведь он почти двадцать семь лет бороздил восточную часть острова.

– Постарайся не тревожиться об урожае, – сказал Торин, улыбнувшись одними губами. – Я скоро вернусь, проверить надежно ли огорожен сад.

Роудина кивнула, но нахмурилась, глядя, как он садится в седло. Возможно, она, как и Торин, чувствовала, как безнадежна судьба деревьев, которые были старше их обоих. Их корни разветвлялись и уходили в самую глубь Каденции, в неведомую заколдованную обитель, которую Торин видел только в своих грезах.

Бессмертные были скрытны и непостоянны, отзывались только на музыку барда и, насколько известно Торину, Джек с Адайрой были единственными из ныне живущих Тамерлейнов, которым они явились. Однако немало Тамерлейнов поклонялись земле и воде, ветру и огню. В отличие от суеверной Сидры, Торин редко отправлял обряды. Но несмотря на недостаток славословия, он был воспитан, зная о духах все. Его отец, Грэм, каждый вечер кормил его рассказами о духах, словно хлебом, и Торину было известно о балансе смертных и духов на острове Каденция, о том, как два мира влияют друг на друга.

По дороге на крофт Бриндлов он размышлял, что можно сделать. Назревала обычная послеполуденная гроза, и в тени посвежело, когда Торин заметил впереди женщину с ребенком, которые шли по дороге. Он сразу понял, что это мать Джека, Мирин, с младшей дочерью Фрей. Торин натянул поводья.

– Мой капит… лэрд, – кивнула ему Мирин.

Торин уже привык к такому обращению. Когда его старый титул на полуслове заменяли новым. Он гадал, приживется ли когда-нибудь новый титул, или для клана он навсегда останется капитаном.

– Мирин, милая Фрей, – приветствовал он и заметил в руках у Мирин пирог. – Похоже, вы на праздник собрались?

– Нет, не на праздник, – печально ответила ткачиха. – Вижу, ты не слыхал вестей, принесенных ветром?

У Торина сжалось в груди. Обычно он прислушивался к ветру на случай, если его позовет Сидра или отец. Но сегодня ему было не до этого.

– Что стряслось?

Мирин взглянула на Фрей. Глаза у девчушки были большими и печальными, и она опустила взгляд, словно не хотела видеть, какое впечатление произведут на него эти вести.

– Что случилось, Мирин? – спросил Торин.

Конь почувствовал его тревогу и сошел с дороги, растоптав куст маргариток у обочины.

– В море утонул мальчик.

– Что за мальчик?

– Младший сын Тристы, Хэмиш.

Торин не сразу поверил своим ушам. А потом ему будто всадили в сердце нож. Он не мог вымолвить ни слова и, пришпорив коня, проскакал до самого крофта Бриндлов галопом.

Когда он добрался до места, его светлые волосы растрепались, а зашнурованные до колен сапоги и тартановую накидку забрызгала грязь. На крофте уже собралась толпа. Дорожка к огороду была уставлена фургонами, лошадьми и посохами. Двери были распахнуты, а изнутри доносились горестные возгласы.

Торин спешился и привязал коня к вязу, но не торопился выходить из-под сени дерева, охваченный сомнениями. Он взглянул на свои руки, на загрубевшие ладони, покрытые шрамами. На указательном пальце сидел перстень с печатью Тамерлейнов. На золоте был выгравирован затейливый символ клана: олень с двенадцатиконечными рогами прыгал через обруч из можжевельника. Иногда Торину нужно было взглянуть на перстень, почувствовать, как тот врезается в палец, когда мужчина сгибает его, чтобы напомнить себе, что все вокруг не страшный сон.

За пять недель этот перстень носили три разных лэрда. Аластер. Адайра. И вот теперь Торин.

Аластер, который покоится в могиле. Адайра, которая ныне живет с Брекканами. И Торин, который никогда не желал обременять себя ни титулом лэрда, ни его грозной властью. Тем не менее перстень оказался у него на пальце, как проклятие.

Торин сжал руку в кулак, глядя, как украшение сверкнуло в свете молний.

Нет, это не сон.

Накрапывал дождь. Торин закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Он попробовал распутать клубок своих мыслей: загадка пораженного порчей сада, парнишка, который там работал, а теперь утонул, и разбитые горем родители. Что сказать им, когда он войдет в дом? Что сделать, чтобы облегчить их боль?

Если кто-то считал, что должность капитана стражи подготовила его к исполнению обязанностей лэрда, этот кто-то ошибался. Потому что Торин теперь понял, что отдача приказаний, выполнение правил и поиск решений не подготовили его к тому, что придется выступать от имени народа, а значит, взвалить на свои плечи все их мечты, надежды, страхи, заботы и горе.

«Ади», – подумал он, ощутив острую боль в груди.

Торин нечасто позволял себе вспоминать о ней, потому что неизменно начинал думать о самом плохом. Он представлял, что в западных землях Адайру заковали в цепи. Воображал, что она больна и что ее истязают. Или что она мертва и лежит в сырой земле Запада. А может, счастлива рядом с кровными родителями в родном клане и думать забыла о другой родне и друзьях на Востоке.

«Серьезно, Торин?»

Он представлял, как она стоит рядом – с заплетенными в косы волосами, в забрызганном грязью платье, со скрещенными на груди руками и веселой насмешкой в голосе, готовая съязвить насчет его пессимизма. Адайра была его кузиной, а он считал ее младшей сестрой, о которой всегда мечтал, но которой у него никогда не было. Торин почти физически ощущал ее присутствие, потому что она всегда была рядом: и в радости, и в беде. С тех самых пор, как детьми они, не зная страха, играли в догонялки в зарослях вереска, купались в море, лазили по пещерам. А когда повзрослели – вместе переживали разочарования, свадьбы, рождения и смерти.

Адайра всегда была рядом. И Торин усмехнулся, пожурив сам себя. Ему следовало бы знать. От всех женщин в его жизни остались лишь воспоминания, будто он был обречен терять их. Маму. Первую жену, Донеллу. Мэйзи – на несколько дней в середине лета, пока они не забрали ее с Запада. И вот теперь – Адайру.

«Мне кажется, если я умру, ты почувствуешь это», – сказала она.

– Думаешь? – с горечью отозвался Торин, и ее образ растворился. – Тогда почему ты мне не пишешь?

Налетел ветер, смахнув волосы с его лба. Рядом никого не было, только дождь шелестел по ветвям у него над головой. Торин открыл глаза, вспомнив, где он и что нужно делать.

Он прошел через сад и переступил порог дома.

Его глаза не сразу привыкли к освещению внутри, но вскоре Торин увидел, что все собрались в гостиной. Он увидел еду, которую принесли семье покойного: корзины с пресными лепешками, горшки с маслом и сыром, блюда с жареными кусками мяса и картофелем, травами, медом и ягодами и чайник горячего чая. За открытой дверью он увидел тело Хэмиша, лежавшее на постели, будто мальчик просто заснул.

– Мой лэрд! – приветствовал его Джеймс Бриндл, выходя из толпы скорбящих.

Торин протянул руку, но передумал и обнял Джеймса.

– Спасибо, что пришел, – сказал Джеймс позже, отступив назад, чтобы встретиться взглядом с Торином. Глаза крофтера покраснели от слез, кожа приобрела землистый оттенок. Плечи поникли, будто на них легла тяжелая ноша.

– Мне очень жаль, – прошептал Торин. – Если вам с Тристой что-нибудь понадобится… дай мне знать.

Он не мог поверить, что клан снова потерял ребенка. Торин, казалось, только что разгадал страшную тайну девочек, пропадавших без следа: Морэй Бреккан, наследник клана Западной Каденции, признался в похищениях и теперь отбывал наказание в темнице Тамерлейнов. Всех девочек благополучно вернули родным, но Хэмиша Торин вернуть не мог.

Джеймс кивнул, с неожиданной силой сжав руку Торина.

– Ты должен кое-что увидеть, лэрд. Это тут, иди за мной. Сидра… Сидра тоже здесь.

При звуке ее имени напряжение отпустило Торина, и он пошел за Джеймсом в маленькую спаленку.

Мужчина быстро огляделся: каменные стены, пахнувшие сыростью, узкое окно с запертыми ставнями, которые задребезжали, когда началась гроза, множество горящих свечей, оплывавших воском на деревянный стол. Хэмиш, облаченный в самую лучшую свою одежду и лежавший на кровати со скрещенными на груди руками. Триста, сидевшая рядом с ним и утиравшая глаза клетчатой шалью. Опечаленная Сидра, стоявшая тут же. Подол ее платья был облеплен песком.

Джеймс закрыл дверь, и в комнате с телом мальчика остались только они вчетвером. Торин взглянул на Сидру.

– Нужно, чтобы ты кое-что увидел, Торин, – сказала она, и его сердце учащенно забилось.

– Показывайте.

Сидра подошла к кровати. Она что-то прошептала Тристе, и та встала, закрывшись шалью, приглушая рыдания. Джеймс обнял жену за плечи, и они посторонились, чтобы Торину было видно, как Сидра снимает правый сапог с ноги Хэмиша.

Меньше всего Торин ожидал увидеть ногу, напомнившую ему о порче в саду. Тот же цвет, те же завораживающие золотистые переливы.

– Не знаю, что это за хворь, – сказала Сидра. Она говорила тихо, но кусала губу, поэтому Торин понял, что она нервничает. – Джеймс и Триста и не подозревали, поэтому неизвестно, как давно Хэмиш заболел и что стало причиной. На коже нет ни раны, ни повреждений. Не знаю, что это и как называется.

У Торина была догадка. В груди забурлил панический страх, подступавший к горлу, заставлявший зубы стучать. Но он подавил его. Три раза глубоко вдохнул. Выдохнул через рот. Спокойствие. Он должен сохранять спокойствие и быть уверен в своих догадках, прежде чем пускать подобные заявления по ветру, сея в клане страх и тревогу.

– Мне очень жаль, – сказал Торин, оборачиваясь к Джеймсу и Тристе. – И жаль, что такая участь постигла вас и вашего сына. У меня пока нет ответов, но я надеюсь, что скоро получу их.

Джеймс склонил голову, а Триста продолжила плакать, уткнувшись ему в плечо.

Торин взглянул на Сидру, и она будто прочитала его мысли. Кивнула мужу, а потом начала зашнуровывать сапог Хэмиша, пряча покрытую пятнами кожу.

* * *

С тех пор, как Торин стал лэрдом, Сидра усвоила: если нужно переговорить с мужем наедине, придется ждать ночи и перешептываться в спальне, нередко над спящей дочерью, не желавшей спать отдельно.

Сидра сидела за столом, записывая все, что видела за день, в свою лекарскую тетрадь. Скрипя пером по пергаменту, она страницу за страницей по памяти заполняла подробным описанием ноги Хэмиша. Цвет, запах, плотность ткани, вес. Она не знала, пригодится ли это, ведь знания были получены в ходе посмертного осмотра, и остановилась, заметив, что у нее дрожит рука.

День был длинным, отнял у нее все силы. Сидра слушала, как в кровати Торин читает Мэйзи сказку.

Им втроем следовало бы жить в замке. Они должны были занимать предназначенную для лэрда половину с просторными покоями, стенами, увешенными гобеленами. С разделенными перегородками окнами, преломляющими лучи света на многоугольники. Со слугами, которые позаботятся о разведении огня, свежем белье и чистоте. Но этот маленький крофт на холме был их домом, и никто из них не хотел отсюда уезжать, хотя титул лэрда прилип к ним, как паутина.

Подняв глаза от работы, Сидра поймала отражение Торина и Мэйзи в покрытом пятнами зеркале на стене перед ней. Она видела, что веки дочери тяжелелели: низкий голос отца постепенно убаюкивал девочку.

Мэйзи только что исполнилось шесть. Трудно поверить, что прошло столько лет с тех пор, как Сидра впервые взяла ее на руки, и женщина часто вспоминала, какой была ее жизнь до встречи с Торином и Мэйзи. Сидра была юной девушкой с беспокойной душой, целительницей, постигавшей ремесло своей бабушки. Она ухаживала за овцами и отцовским огородом и была уверена, что ее жизнь предсказуема, уже расписана для нее, хотя сама жаждала чего-то иного. Это что-то и привело ее сюда, к происходившему сейчас.

Мэйзи засопела, и Торин закрыл книгу.

– Перенести ее к себе? – спросил он, не вынимая руки из-под спящей дочки.

Он указал на кроватку в углу. Вот уже несколько дней они пытались уговорить Мэйзи спать в собственной постели, но безуспешно. Ей нужно было втиснуться между ними, и поначалу Сидру успокаивало, что и Мэйзи, и Торин спят с ней рядом. Но в лунном свете она нередко ловила на себе взгляд Торина, смотревшего на нее поверх спящей Мэйзи.

Тогда им приходилось что-то придумывать, спешить воспользоваться случаем в темном углу, в пыльной кладовой или даже на кухонном столе, пока Мэйзи спала.

– Нет, пусть поспит сегодня с нами, – ответила Сидра.

То и дело она думала о Джеймсе с Тристой, о том, как, должно быть, ныли их руки этой ночью. Не так давно она ощутила отголоски этой боли и не могла не задержать взгляд на Мэйзи, прежде чем закрыть чернильницу пробкой и отложить перо.

Несколько минут Сидра перечитывала свои записи. Она вдруг заметила, как тихо стало в комнате – даже ветер не шумел за стеной. Тишина была зловещей, будто перед страшной грозой, и Сидра развернулась на стуле, чтобы посмотреть, уснул ли Торин. Он не спал, нахмурившись глядя в темноту. Казалось, он где-то далеко, погруженный в свои тревожные мысли.

– Ты хотел со мной поговорить, – сказала Сидра как можно тише, чтобы не разбудить Мэйзи. – Про Хэмиша.

Торин встрепенулся.

– Да. Не хотел, чтобы его родители слышали, что я скажу.

Вздрогнув, Сидра встала.

– Что же это?

– Сначала ляг. Ты слишком далеко.

Несмотря на гнетущий ее страх, Сидра улыбнулась. Она начала одну за одной задувать свечи, пока не осталась только самая тусклая, освещавшая путь до ее половины кровати.

Она скользнула под одеяло и повернулась к Торину, их дочь мирно спала между ними.

Некоторое время Торин молчал. Он перебирал волосы Мэйзи, словно ему нужно было прикоснуться к чему-то мягкому, осязаемому. Но потом рассказал о саде, пораженном порчей. О сочащейся переливчатой смоле. О гнилых недозрелых плодах – плодах, упавших с деревьев, за которыми ухаживал Хэмиш.

Сердце у Сидры заколотилось.

– Он заразился порчей от деревьев, от духов, – с трудом проговорила она.

Торин встретил ее взгляд. Глаза у него покраснели. Его бороду тронула седина, несколько седых прядей было и на голове. В этот миг он казался старым и печальным, и Сидра взяла мужа за руку.

– Да, – прошептал Торин, – я тоже так думаю.

– Как ты считаешь, это связано с музыкой Джека?

Торин задумался. Сидра почти читала его мысли.

Когда Торин стал лэрдом, Джек поведал им обоим, что Лорна Тамерлейн в свое время каждый год играла для духов моря и земли. Она возносила им хвалу, и Восток процветал, а раз теперь Джек стал бардом клана, он продолжит ее традицию. Лэрд и бард хранили эту тайну из уважения к бессмертным, но утаить ее от Сидры было бы невозможно, потому что она уже заподозрила, что Джек поет духам. После этого ему всякий раз становилось нехорошо.

– Он пел духам земли и моря месяц назад, когда они с Адайрой искали девочек.

– А еще он играл ветру, из-за чего несколько дней свирепствовала буря.

Торин поморщился.

– Так, может, мы чем-то не угодили северному ветру?

– Может быть, – ответила Сидра. – Но я хочу сама взглянуть на сад.

– По-твоему, ты найдешь там ответы, Сид?

Девушка открыла было рот, чтобы что-то сказать, но задумалась. Ей пока не хотелось давать никаких надежд. Пока она сама лишь нащупывала, в чем дело.

– Не знаю, Торин. Но мне начинает казаться, что порча – симптом чего-то куда более тревожного, и только духи пораженных деревьев знают ответ. А значит…

Торин вздохнул и, откинув голову, уставился в потолок.

– Нужно, чтобы Джек снова спел для духов земли.

### 2

– Вот дерьмо!

Джек поскользнулся на коровьей лепешке. Он едва не потерял равновесие и взмахнул руками, чтобы удержаться на ногах, и лишь потом заметил, что младшая сестренка смотрит на него широко открытыми глазами. Фрей застыла на месте, словно бранное слово пригвоздило ее к грядке.

– Я совсем не то хотел сказать, – поспешил успокоить ее Джек. Но врать у него никогда не получалось. Весь день был дерьмовым, как и весь прошедший месяц, и они с Фрей пытались прогнать соседскую корову, не растоптав весь огород.

Корова замычала, снова завладев вниманием Фрей.

– О нет! – воскликнула девочка, увидев, что незваная гостья начала топтать бобы.

Джек посторонился, чтобы погнать скотину к открытой калитке. Она запаниковала и развернулась, ломая стебли, и Джеку не осталось ничего иного, как снова наступить в навозную лепешку, чтобы перекрыть животному путь.

– Джек!

Он обернулся направо, где на выложенной камнями дорожке стояла Мирин, держа в руках полоску клетчатой ткани. Ему не нужно было спрашивать зачем – он взял ленту у матери из рук и погнал корову на задний двор.

Совершив еще несколько хитрых маневров, Джек наконец набросил ленту корове на шею, соорудив нестрогий поводок. Оценив ущерб, он вздохнул. У Фрей был измученный вид.

– Все будет хорошо, сестренка, – сказал он, потрепав ее по подбородку.

Совсем скоро, зимой, Фрей должно было исполниться девять, но она уже подросла с тех пор, как всего месяц назад Джек впервые увидел ее. Выросла уже на целую ладонь, и он гадал, догонит ли она его.

Пока мама с сестрой принялись наводить порядок в саду, Джек потянул корову прочь. Надежно закрыв калитку, он повел животное на север, где в нескольких километрах от дома Джека стоял крофт Эллиотов, почти невидимый между укрытыми вереском холмами.

Во время последнего налета Брекканов Эллиоты все потеряли. Весь их скот угнали за клановую границу. Дом и надворные постройки сожгли. Но крофт потихоньку восстанавливали. Недавно возвели новый дом, амбар и коровник, а изгороди были наименее важной задачей и оставались в плачевном состоянии. Новое стадо коров частенько заходило на землю Мирин, и Джек, который уже подумывал, не завести ли собаку, добросовестно приводил животных назад. Но он начал уставать. Ему казалось, что изо дня в день, раз за разом происходит одно и тоже.

Сердце у него сжалось, когда он посмотрел налево, где вздымалась густая чаща Приграничного Леса, пестрая под лучами утреннего солнца. За стеной деревьев проходила граница клана, а за границей лежали западные земли. Когда-то Джек беспокоился, что Мирин живет так близко к владениям Брекканов. Много лет назад, когда он был маленьким, западный клан совершил налет на их дом, похитив все запасы на зиму. Эта ночь ярко отпечаталась в его памяти, оставив рубцы страха и ненависти.

Приходившая вместе с зимой тревога была неотъемлемой частью жизненного уклада Тамерлейнов, несмотря на заколдованную границу кланов – когда жители одной стороны пересекали этот рубеж, противники получали сигнал тревоги. Брекканы обычно заходили на чужую территорию, воруя припасы и угоняя скот, в скудные холодные месяцы. Им приходилось действовать быстро, пока их не обнаруживала Восточная Стража.

Такую цену Брекканы платили за чары, наложенные на границу кланов. Колдовство давалось им легко, а вот их земля с трудом удовлетворяла потребности народа, и они прибегали к воровству ради выживания. У Тамерлейнов все было наоборот: от колдовства они заболевали, зато природные богатства у них имелись в изобилии, позволяя зимовать благополучно. Потому-то и случались жестокие набеги, а иногда и кровопролития при столкновении кланов. Джек гадал, изменится ли все с переездом Адайры на Запад.

Она вызвалась обменять себя на Морэя. Ее брат-близнец будет закован в цепи на Востоке, пока Адайра остается на Западе. Это был обмен пленниками, хотя Джек видел, как Иннес Бреккан, лэрд Запада, смотрела на Адайру. Иннес не считала Адайру инструментом влияния или врагом, на которого нужно надеть кандалы. Она видела в девушке давно потерянную дочь, ту, кого хотела лучше узнать теперь, когда открылась правда.

«Я хочу, чтобы на острове воцарился мир, – сказала Адайра Иннес, когда обмен пленниками был согласован. – Раз я еду с тобой на Запад, я хочу, чтобы набеги на земли Тамерлейнов прекратились».

Иннес не давала никаких обещаний, но Джек, зная свою жену, подозревал, что Адайра сделает все, чтобы предотвратить возобновление набегов, чтобы сохранить хотя бы шаткий мир на острове. Ее преданность Каденции была такова, что она предпочла долг велению сердца и, уехав, не взяла Джека с собой.

«На Западе музыка под запретом».

Адайра бросила эти слова, словно камень, в последний миг перед отъездом. Она не могла представить, как он будет жить там без своей первой любви, ведь он музыкант. Но чем чаще Джек воскрешал в памяти этот мучительный разговор, тем острее понимал, что Адайра, наверное, хотела, чтобы на Западе ее не считали опасной. А Джек был угрозой в двух отношениях: как бард и как внебрачный сын Бреккана, который несколько десятков лет назад передал Адайру Тамерлейнам.

Джек уже запыхался. Корова еле волочила ноги, бредя за ним.

– Знаешь, она написала мне всего два раза, – сообщил бард своей спутнице, когда они взобрались на вершину пригорка. Вдали уже показался крофт Эллиотов. – Два раза за почти пять недель, словно ей не до меня. Вся в каких-то брекканских делах.

Ему полегчало оттого, что он произнес вслух эти слова – слова, которые он прежде глотал, будто камни. Но Джек почувствовал, как южный ветер толкнул его в спину, взъерошил ему волосы. Если не остеречься, ветер подхватит сказанное и на своих крыльях разнесет повсюду, а Джек испытал уже достаточно унижений.

И все же он продолжил беседу с коровой:

– Конечно, в первом письме она сказала, что скучает. Я ответил не сразу.

Корова ткнулась носом ему в локоть. Джек хмуро на нее взглянул.

– Ладно! Я написал ответ, едва пришло письмо. Просто отправил не сразу. Через пять дней, если быть точным.

Это были пять долгих, страшных дней. Джека тоже можно было ранить и уязвить его гордость, а Адайра дала понять, что он ей не нужен. Потом он понял, как был неправ, что так долго тянул с отправкой. Потому что прошло много дней, прежде чем Адайра ответила, словно почувствовала, как между ними ширится пропасть. Но, может, они оба просто пытались оградить себя от неизбежного – разрыва брачного союза по сговору, когда пройдет, как полагается, один год и один день, – потому что Джек не понимал, как можно оставаться мужем и женой, живя в разлуке.

Он положил руку на грудь, нащупав под туникой половинку монеты. Ему было любопытно, носит ли Адайра свою половинку. Во время обряда сплетения рук для них разрубили золотую монету, и каждый получил по половине. Она символизировала данный друг другу обет, и Джек еще ни разу не снимал ее с шеи.

Корова замычала. Джек вздохнул.

– Кстати, последним написал я. Это было девять дней назад. Ты страшно удивишься, но она еще не ответила!

Снова налетел порыв ветра.

Джек на миг закрыл глаза и задумался, что будет, если ветер унесет эти слова за границу кланов, в царящий на Западе сумрак, к Адайре. Как она поступит, услышав его голос на ветру? Напишет ли, попросит ли приехать?

Вот чего он хотел.

Он хотел, чтобы Адайра позвала его. Чтобы снова быть вместе. Потому что сам он попросить не сможет, и он боялся оказаться там, где его не ждут. Он не желал ставить себя в такое положение, и поэтому оставалось только делать вид, что он не унывает и ждет ее решения об их дальнейшей судьбе.

– Знаешь, это несправедливо, – раздался голос, и Джек вздрогнул от ощущения, будто кто-то прочел его мысли.

«Несправедливо позволять ей нести эту ношу в одиночку, ведь ты знаешь, что ее жизнь разрушили и перевернули с ног на голову».

Сглотнув застрявший в горле комок, Джек заслонил глаза от солнца. По поросшему травой косогору навстречу ему поднимался Джендри Эллиот, немолодой уже мужчина. Он улыбался, а его щека была испачкана землей.

– Сколько я ни старался возвести изгороди заново, а коровы все равно находят лазейку, – сказал он. – Еще раз прошу прощения, если они побеспокоили тебя и маму.

– Не стоит извиняться, – ответил Джек, передавая наконец злосчастную корову хозяину. – Надеюсь, у тебя и твоих домашних все хорошо.

– Все хорошо, спасибо! – Джендри взглянул на Джека повнимательнее. – Как ты держишься, бард?

Джек почувствовал, что у него сжались челюсти.

– Как никогда лучше!

Старик лишь печально улыбнулся, и Джек, чтобы отвлечься, похлопал корову по боку, словно они с ней подружились.

Бард бодро попрощался с Джендри и с коровой и пустился в неблизкий путь до крофта матери. Земля, наверное, почувствовала, с каким трудом он волочил ноги по траве и папоротнику, и километры дороги растворились, холмы сгладились. Иногда духи земли были благосклонны, и путь по лугам оказывался гораздо быстрее, чем по дороге. В другой раз их шалости плодились, как бурьян, – они переставляли деревья, камни, траву, холмы и овраги. Джеку несколько раз случалось заблудиться на острове после того, как духи меняли ландшафт, один раз – совсем недавно, и он возблагодарил судьбу, когда вдалеке показался домик Мирин.

Из трубы поднимался дым, заслоняя полуденное солнце. Дом был сложен из камня, а крыша крыта соломой. Он стоял на пригорке, с которого виднелось извилистое русло предательской реки, текущей с Запада на Восток. Реки, которая когда-то все изменила.

Джек не стал любоваться блеском далеких порогов, а, подходя ближе, вглядывался в огород. Мать с Фрей как могли поправили грядки, и, входя в дом, Джек вспоминал все, что еще нужно сделать: залатать крышу до следующего дождя, помочь Фрей испечь пирог для Бриндлов, набрать побольше речной гальки, чтобы поупражняться в метании из пращи.

– Фрей, ты уже подготовила ягоды для пирога? – спросил Джек, отодвигая разделявшие комнату занавески.

Дом наполняли знакомые запахи шерстяной пыли и золотистой корочки свежеиспеченных лепешек, солоноватый аромат супа из береговых улиток. Поднимая взгляд, Джек ожидал увидеть Мирин за ткацким станком и Фрей, которая помогает матери или учит уроки за столом. Меньше всего посреди маминой гостиной он ожидал обнаружить стоявшего столбом Торина Тамерлейна.

Джек остановился как вкопанный, встречаясь взглядом с Торином. Лэрд стоял у очага, и пламя подсвечивало серебристые нити на его короткой кожаной куртке, эфес торчавшего из ножен меча, золото его волос и седину, блестевшую, как снег, в его бороде, хотя ему еще не было тридцати.

– Мой лэрд, – сказал Джек, испугавшись еще сильнее.

Ни с чем хорошим Торин не пришел бы. Он был не из тех, кто наносит визиты вежливости.

– Джек! – сдержанно отозвался Торин, и бард в тот же миг понял, что Торину от него что-то нужно – что-то такое, что Джеку, скорее всего, не захочется делать.

Он бросил быстрый взгляд на мать, которая отошла от станка. На Фрей, которая раскатывала тесто для пирога.

– Ничего не случилось? – спросил он, снова посмотрев на Торина.

– Нет. Мне нужно с тобой потолковать, Джек.

– Мы будем в саду, – сказала Мирин, за руку потянув Фрей к задней двери.

Джек увидел, что сестренка оставила тесто, бросив на него обеспокоенный взгляд. Он улыбнулся девочке и кивнул, надеясь ободрить, хотя и сам был бы не прочь успокоиться.

Совсем скоро в доме, где все двери и ставни были закрыты от любопытного ветра, стало тихо. Джек провел рукой по спутанным волосам. Они были цвета темной бронзы и отросли за последнее время. Седая прядь, ярко выделявшаяся на левом виске, напоминала о том, что он испытал на себе гнев Бэйна и выжил. После встречи со смертью он еще не скоро захочет сыграть для духов.

– Принести тебе выпить, лэрд? – спросил Джек.

Торин остался стоять на прежнем месте. Но он плотно сжал губы, нервно перебирая пальцами.

– Просто Торин. И нет. Твоя мама налила мне чашку чая, пока я тебя ждал.

Было странно вспоминать, как сильно Джеку в детстве хотелось во всем походить на Торина, потому что тот был смелым, сильным и уважаемым воином стражи. Теперь он был человеком, которым Джек восхищался – и порой считал отвратительным упрямцем, – а самое главное, другом, которому он доверял.

– Зачем ты тогда пришел?

– Нужно, чтобы ты сыграл для духов.

Джек медлил. Он до сих пор ощущал отголоски боли в руках и в висках от одной только мысли о песне для бессмертных. Но это входило в его обязанности в качестве барда Востока.

– Я уже играл для воды и земли.

– Знаю, – сказал Торин, – но пришла беда, и мне нужно поговорить с духами.

Он рассказал про пораженный порчей сад и про то, как от этого заболел Хэмиш Бриндл.

– Тот, что вчера утонул? – вскинув брови, спросил Джек.

– Да. По-моему, в царстве духов такой беспорядок, что он проникает и в нашу жизнь, и от нашего неведения дальше будет только хуже. Если бы удалось выманить духа из больного сада, он мог бы рассказать нам, что происходит и что можно сделать для его исцеления. Тогда мы бы узнали, как защититься самим и не дать порче расползтись повсюду.

Джек молчал, потому что задумался, сможет ли он еще раз сыграть балладу Лорны и вызвать дев земли, или придется сочинять собственную мелодию. Когда он попытался представить, как записывает ноты своей песни, у него в горле будто встал огромный ком. Он ощущал такое опустошение.

Глядя в очаг, на пламя с голубой сердцевиной, он вдруг почувствовал тепло у себя за спиной, словно кто-то стоял позади. Он услышал голос, такой знакомый, что он узнал бы его где угодно, шепот у себя в волосах.

«Твой час пришел, мой давний соперник. Сыграй для сада».

Джек не мог устоять, обернулся, словно ожидал увидеть за спиной Адайру. Но там был лишь луч света, проникший сквозь щель в ставнях.

Он мог бы удивиться, что она является ему в такой момент, но был уже научен опытом. Ведь именно для этого Адайра и вызвала его на остров. Она попросила его песней поднять духов из морских глубин, напеть что-нибудь духам земли и выманить духов ветра. И Джек выполнил ее просьбу, будто слившись с волнами, скалами и ветрами Каденции. Он сделал это, даже когда сомневался в себе, потому что Адайра верила в его руки, в его голос и в его музыку.

– Я бы сыграл, – сказал Джек, снова взглянув на Торина. – Но у меня нет арфы. Мою сломал северный ветер, когда я играл духам воздуха.

– Есть же арфа Лорны.

– Есть ее большая арфа, но она для зала. Мне нужен инструмент поменьше. Чтобы сыграть духам, мне придется пойти к ним. Расположиться в их владениях.

– Ты думаешь, у Лорны такой не было? – возразил Торин. – Она тайно играла для них все эти годы. Как и ты летом. Наверняка где-то в замке есть еще одна маленькая арфа.

Джек резко втянул воздух, приготовившись ответить. Но слова замерли у него на губах, когда он понял, что Торин прав. У Лорны наверняка где-то припрятана другая арфа.

– Ты боишься боли, Джек? – осторожно спросил Торин. – Сидра говорила, что ты физически страдаешь после пения духам. Она сказала, что мне нужно знать. Я буду рядом, когда ты обратишься к ним. Как раньше Адайра.

Джек возмущенно посмотрел на лэрда.

– Не в этом дело.

– Значит, есть другая причина?

От этого вопроса Джейк весь сжался. Он скользнул взглядом по комнате. По полоскам теста на кухонном столе и банке красных ягод, сбереженных с лета. По ткацкому станку в углу с торчавшим куском ткани с клетчатым узором, возникавшим из переплетения множества нитей. По пуфику со стопкой задачников с пращой на открытой странице.

Джек не знал, как объяснить. Он не знал, как придать своему горю форму, имя, потому что в прошлом месяце он отлично справлялся, пока боль потихоньку бурлила в его душе. Он спал, ел, работал на крофте. Однако эти занятия не приносили ему радости. Он просто зря тратил воздух, и ему было это известно и страшно претило.

Истинная причина была в том, что… ему не хотелось играть. C тех пор как Адайра покинула его, он утратил интерес к любимому занятию. У него не хватало духу. Но если Торину и острову нужно, чтобы Джек снова запел, он соберет все остатки музыки в своей душе. Пусть после угрозы северного ветра, чтобы он прекратил играть, это и стало опасно.

– Ладно, – сказал Джек. – Если нам удастся найти арфу, я сыграю для сада.

– Хорошо, – ответил Торин, не в силах скрыть облегчение. – Тогда пойдем в замок. У меня есть ключ от всех дверей. Мы прочешем все помещения.

Джек и глазом не успел моргнуть, как Торин прошагал мимо него к двери.

«Так-так, сегодня все идет не по плану», – проворчал про себя Джек, словно у него имелся список важных дел.

Разумеется, никакого списка не было. Но если уж Торин в поисках арфы, которая то ли существует, то ли нет, твердо нацелился заглянуть под каждый гобелен и перевернуть каждый камень, у Джека были все шансы надолго застрять в замке.

Он взял свою тартановую накидку и отправился вслед за Торином. Не успев выйти за порог, он обнаружил, что натащил в дом коровьего навоза на сапогах. Джек остановился, представив, что скажет Мирин, и вздохнул.

«Вот дерьмо!»

### 3

Казалось бы, Торину, три года занимавшему пост капитана Восточной Стражи, племяннику Аластера Тамерлейна, были знакомы все уголки и закоулки в замке. Однако он с удивлением обнаружил множество потайных дверей и комнат, о существовании которых даже не подозревал. У него неизбежно возник вопрос, знала ли о них Адайра.

– Никаких следов, – вздохнул Джек, стряхивая с одежды пыль.

Торин обыскал жилые покои. В каждом углу стояли штабеля ящиков, которые они с Джеком уже перерыли сверху донизу. Они раскопали потускневшие канделябры, рулоны побитого молью полотна, гобелены с оленями и фазами луны, бронзовые горшки, чугунные сковородки, клетчатые пледы и серебряные блюда. Но даже спустя много часов тщательных поисков они не нашли ни следа второй арфы Лорны.

Они начали с музыкальной башни, хотя Джек уверял, что там ее нет. Начав с южной башни, они прочесали все коридоры, не пропустив ни одной двери. Джек с Торином распахивали створки, украшенные резными цветами и зверями, забранные железными и серебряными решетками двери, такие низенькие, что приходилось пригибаться, чтобы войти. Скромные, прятавшиеся в сумрачной глубине стен, и гордые позолоченные, сверкавшие в свете факелов. Торину казалось, будто он вернулся в детство, охваченный верой в то, что одна из дверей непременно ведет в другой мир, в другое царство. Как врата в царство духов, о которых ему в детстве так часто рассказывал отец.

К его разочарованию, двери вели в кладовые, залы для собраний и необычайное множество спален, в части из которых жили слуги.

И вот много часов спустя Торин почувствовал, что Джек устал и ему не терпится вернуться домой. Но Торин был не из тех, кто легко отказывается от борьбы или поисков. Он облокотился на один из ящиков.

– Мы еще кое-где не искали. На половине Аластера.

По глазам Джека невозможно было ничего понять. Но махнув рукой, он с легким намеком на усталость велел Торину указывать путь.

Да, в первую очередь, пожалуй даже прежде музыкальной башни, им следовало обыскать половину лэрда, но Торин не решался туда войти. Эти покои были полны воспоминаний, образов, о которых он одновременно хотел забыть и которые жаждал воскресить. К тому же именно здесь они с Сидрой и Мэйзи должны были поселиться, когда он стал лэрдом, и он не знал, что именно там увидит.

Торин поднялся по застеленной ковром лестнице, потом прошел по широкому коридору, стены которого были увешаны гобеленами. В этой части замка было тихо и светло от заглядывавших лучей послеполуденного солнца. Но, подойдя к двери в покои лэрда, он остановился, прислушиваясь. Издалека доносились голоса. Это слуги занимались своими делами. Эдна, ключница, кого-то отчитывала. Взрыв смеха и звон кастрюль говорили о приближении ужина.

– Не сегодня – завтра, – сказал Джек.

Торин вздрогнул. Как же долго они уже тут стояли? Он выдохнул сквозь стиснутые зубы и с пылающими щеками вставил железный ключ в замочную скважину.

Даже Адайра не жила в этих покоях. Когда Торин приходил сюда в последний раз, Аластер лежал на смертном одре при последнем издыхании и звал дочь, которая была далеко, где-то на склонах Клонящегося Тома с Джеком, пока он пел для духов.

Торин распахнул двери.

Он вглядывался вглубь темной комнаты, вдыхая легкий запах мастики, будто Эдна велела натереть полы. Помедлив, он переступил порог и, полагаясь на память, направился к дальней стене. Одну за другой он раздвинул шторы, открыв арочные окна. В комнату полились потоки света, освещая большую кровать и красный балдахин, картины и гобелены, приглушавшие эхо и придававшие красок в остальном скучному помещению с мебелью, закрытой белыми чехлами.

Джек последовал за Торином. По-видимому не заинтересовавшись главной комнатой, он направился к двери на северной стене, которая вела во внутренние помещения. Она была не заперта, и Джек проскользнул дальше, а Торин последовал за ним. Они обнаружили несколько гардеробных, ванную комнату с выложенными плиткой полами и витражными окнами, еще две спальни, гостиную с камином и небольшую библиотеку.

«Мэйзи тут понравится», – поймал себя на мысли Торин. Но когда он попытался представить в этих покоях Сидру, то мог думать только о том, какой путь ей придется пройти, чтобы оказаться в огороде возле замка. По множеству холодных коридоров и лестничных пролетов, через бессчетное множество дверей. Для Сидры, которая выросла на равнине, бродила вместе с отцовским стадом и каждый день вместе с бабушкой ухаживала за садом, это расстояние будет ощутимым.

– Эта заперта, – позвал его Джек. Послышалось нетерпеливое звяканье чугунной ручки.

Нахмурившись, Торин шагнул в глубину темного коридора. Джек стоял за гобеленом, висевшем на стене, и дергал дверь, которую Торин ни за что бы не заметил.

– Откуда ты узнал, что там дверь? – резко спросил он.

Джек высвободился из-под тяжелого гобелена. Его волосы облепила паутина.

– У нас с Адайрой была потайная дверь, соединявшая наши комнаты. Я подумал, что и тут будет нечто подобное.

Торин проворчал что-то, недовольный закравшимся в душу сомнением. Сомнением, из-за которого он чувствовал себя подлецом. Но Джек придерживал ковер, чтобы было видно дверь, и он направился к ней с ключом.

Дверь со скрипом отворилась.

Торин невольно поежился, и, когда вошел в потайную комнату, по всему телу у него пробежали мурашки. Это было шестиугольное помещение со множеством книжных полок и ромбовидными окнами. Со стропил свисали длинные разноцветные ленты. К одним были подвязаны засушенные цветы и ветки чертополоха, на другие нанизаны самодельные звезды. Пол застилал вытертый ковер с единорогом, в центре стоял стол и стул с высокой спинкой, а на подушках лежала арфа.

– Вот, – сказал Торин, и во рту у него вдруг пересохло. – Сможешь сыграть на такой?

Джек ринулся мимо него к инструменту. Он медлил, словно боялся прикоснуться к незнакомым струнам. Но арфа будто ждала его. Наконец Джек взял ее в руки и, сев на стул, стал пристально разглядывать.

– Да, – сказал он. – После смерти Лорны за ней заботливо ухаживали.

– Кто же? Аластер? – вслух размышлял Торин, отметив серебряный чайничек и чашку с темным недопитым чаем на столе.

Он представил дядю на стуле с чашкой чая и инструментом Лорны в руках, будто это было вчера, и снова поежился.

– Нет, – ответил Джек, тронув струну. Раздался звон, нежный, но очень одинокий звук. – Скорее всего, Адайра. Она рассказывала, что Лорна как-то пыталась научить ее играть, но музыка никогда ей не давалась. Зато она наловчилась ухаживать за инструментами. Наверное, она приглядывала за арфой, пока я не вернусь.

Как известно, у музыки на острове была капризная натура. Мало кто вообще умел обращаться с музыкальными инструментами, а если кто и умел, то вызывать духов могли только бард и арфа. Сколько Торин себя помнил, Восток никогда не оставался без барда, умевшего петь эпосы и древние баллады, не считая нескольких лет между смертью Лорны и возвращением Джека. Но музыка всегда была вплетена в жизнь острова, еще задолго до сотворения клановой границы.

Торин посмотрел на Джека. Глаза у того сверкали, а челюсти были крепко сжаты. Джек первым отвел взгляд, принявшись рассматривать арфу. Торин воспользовался моментом, чтобы взглянуть на книжные полки, вынул несколько томов, оставив Джека в покое, чему тот только обрадовался.

«Какие еще у тебя были секреты, Ади?» – подумал Торин, изучая полки.

Вдруг его взгляд наткнулся на книгу с торчавшим между страниц листом. Он снял ее с полки и с удивлением обнаружил на вставленном листе детский рисунок. Он тут же понял, что это рисовала Адайра в детстве.

Она изобразила трех человечков из палочек, но Торин их узнал. Адайра нарисовала себя между Аластером и Лорной, которые держали ее за руки. В небесах над ними парил конь, как умеют фантазировать только дети. Один угол листа полностью зарос чертополохом, а другой был покрыт звездами. Под рисунком стояло ее имя, с буквой «р», написанной в обратную сторону, и Торин заулыбался так, что сердце чуть не разорвалось.

«Все случилось так быстро», – подумал он. Когда правда о рождении Адайры открылась, у Торина не было времени подумать, как эти новости отразились на ней. Он ничего вокруг не видел, пытаясь разобраться с собственными чувствами. Да к тому же куда проще было с упоением все отрицать. Проще было задавить всякую память о ее последних днях на Востоке.

Но теперь он это представил.

Он задумался, каково было Адайре, когда она поняла, что выросла во лжи: что любимые родители ей не родные, хотя Аластер с Лорной заставили всех в это поверить; что она – дочь западного лэрда, их заклятого врага; что ее в младенчестве тайно переправили через границу кланов и подбросили Лорне Тамерлейн. Каково ей было, когда клан, прежде ее обожавший, ополчился против нее и вздохнул с облегчением, когда она вызвалась обменять себя на Морэя?

Торин закрыл книгу, не в силах смотреть на этот рисунок ни минутой дольше.

– Как по-твоему, она когда-нибудь вернется на Восток, Джек? – Эти слова вырвались у него сами собой.

– Не могу себе такого представить. – Джек извлек еще одну печальную ноту. – До тех пор, пока она не сочтет, что Морэй расплатился за свои грехи в наших владениях.

Через десять лет. Брат-близнец Адайры совершил страшное преступление против Тамерлейнов – похищал девочек из жестокой мести. Восточный клан разлучил Адайру с кровными родичами, и это служило действиям Морэя – по его собственному мнению – оправданием, когда он раз за разом уносил детей с одной-единственной надеждой, что похищения сподвигнут Аластера рассказать правду о дочери. Правду, которая даст Адайре шанс вернуться по своей воле.

– Адайра не писала тебе ничего, что бы тебя встревожило? – был следующий вопрос Торина.

– Нет, – ответил Джек, но прищурился. – А что? Она тебе написала, и, по-твоему, она в беде?

Торин провел пальцем по позолоченным корешкам на полке.

– Она почти не писала. Всего одно письмо сразу после отъезда с сообщением, что она обосновалась и все хорошо. Так же и Сидре. – Лэрд замолчал, вытирая пыль с кончиков пальцев. – Но она не ответила ни на одно из писем, которые я ей отправлял. Сидра считает, что Ади просто пытается наладить отношения с родителями и для этого ей нужно от нас отдалиться. Но вдруг Брекканы перехватывают адресованные ей письма, и наши послания вообще до нее не доходят?

– Я как раз жду от нее ответ, – сказал Джек, поднимаясь с арфой под мышкой. – Но она никак не намекала, что ей грозит опасность. Мне кажется, Сидра права, и Адайра предпочитает держать нас на расстоянии. Мне трудно представить, чтобы Иннес Бреккан хотела ей навредить, тем более что ее преемник сидит в нашей темнице. Однако не удивлюсь, если Иннес по-прежнему думает, что мы опасны – и для Морэя, и для Адайры. Так что, возможно, лэрда Запада твои письма настораживают. Возможно, она считает, что не может не вмешаться, как ты и сказал. Только что тут поделаешь?

«Ничего!»

Абсолютно ничего нельзя было поделать, только если объявить войну Брекканам, но этого Торину не хотелось.

– Ты будешь еще ей писать, Джек? – спросил Торин. – И сообщишь, когда напишет она?

Джек ответил не сразу, но лицо у него побледнело, а щеки стали неестественно впалыми, словно он затаил дыхание. Значит, Джек тоже тревожится об Адайре. Видимость спокойствия он пытался сохранять ради Торина.

– Да, сообщу, – сказал бард. – Пойду, подготовлю песню для сада.

Торин кивнул в знак благодарности, но, когда Джек ушел, ненадолго задержался. Он вернулся в главную спальню и перевел взгляд на зачехленную мебель, на кровать, в которой умер его дядя.

Огромная разница – когда кто-то умирает и когда уезжает. Аластер умер, а Адайра решила уехать. И хотя Торин знал, что она сделала это ради сохранения мира на острове, ради прекращения зимних набегов, ради возможности заключить Морэя в тюрьму клана Тамерлейнов без объявления войны, ее решение все равно вызывало у него смешанные чувства. Он не мог не вспомнить старой жгучей обиды на мать, свою родную мать, которая бросила его, когда он был маленьким, даже ни разу не оглянувшись.

Но по правде говоря… он злился на себя за то, что позволил Адайре заключить с Иннес Бреккан такую страшную сделку и обменять себя на Морэя. За то, что позволил Адайре отказаться от права главенствовать в клане и стать пленницей на Западе. Он злился на клан Тамерлейнов за то, что поспешили отвернуться от нее, тогда как Адайра принесла ради них такую жертву. Он злился, что теперь даже не представляет, что происходит с ней на другой стороне острова.

Да что он за лэрд такой?

Торин стянул с кровати покрывало, а затем простыни и подушки. Сорвал чехлы, закрывавшие мебель, и оголил стол, где лежали стопки пергаментов, перья и стояла высокая бутылка виски, которая чуть не перевернулась. Торин подхватил ее на лету, вспомнив, что это был любимый виски Аластера. Он поглядел на бутылку, едва удержавшись, чтобы не швырнуть ее об стену и посмотреть, как она разлетится на сотни радужных осколков. Но вместо этого Торин вздохнул, и льдинки гнева в его душе растаяли, оставив лишь печаль.

Он смирился и сел на пол. Над ним кружили пылинки. Он прислушивался к своему тяжелому дыханию, наполнявшему пустую комнату прерывистым шумом.

Он знал, кем должен быть лэрд.

Голосом клана. Тем, кто прислушивается к нуждам и бедам людей, помогает удовлетворить и решить их. Лидером, который стремится улучшить все сферы жизни: от воспитания до целительства, размеров земельных наделов, восстановления домов, законов, запасов, правосудия. Тем, кто знает своих подданных поименно и без промедления приветствует их, встретив на дороге. Кто следит за тем, чтобы Восток жил в гармонии с духами, а также служит щитом от Брекканов и их набегов.

Адайра без труда выполняла все эти обязанности, и Торин пожалел, что был недостаточно внимателен к тому, как у нее и ее отца это получалось. Даже сейчас, за много километров отсюда, Адайра служила щитом для Востока, а он сидел на полу, пытаясь осмыслить все, что пошло не так.

Раздался громкий стук в забранную железной решеткой дверь.

Торин поморщился. Он слишком устал, чтобы разговаривать, слишком устал, чтобы подняться на ноги. Он смотрел, как дверь со скрипом открылась и на пороге появилась Эдна.

– Мой лэрд? Я услышала шум, – сказала она. Эта сухонькая женщина многое повидала, долгие годы присматривая за крепостью, но при виде Торина, сидевшего на полу, глаза у нее широко распахнулись, став похожими на диски луны. – Что-то стряслось?

– Нет, – ответил Торин, жестом остановив ее. – Я просто готовил комнату для Сидры. Мы собираемся переехать.

– Да что вы?

Надо отдать Эдне должное – в ее голосе звучала скорее радость, чем неприятное удивление.

– Отличные новости, мой лэрд. Мы очень надеялись, что вы с женой и дочуркой поселитесь здесь. Есть какой-то срок, когда я должна все подготовить?

Торин представил, как Сидра входит в эти покои. Тут ему суждено лежать с ней в одной постели. Тут ночь за ночью он будет исторгать из нее стоны и прижиматься к ее телу. Эти стены будут наблюдать за ними и защищать их до конца дней.

– К следующей неделе, – сказал Торин, откашливаясь. – И не обращайте внимание на этот… беспорядок. Я все уберу.

– Как угодно, мой лэрд. – Эдна поклонилась и выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.

Торин со стоном откинул голову назад. Он остановил взгляд на деревянных потолочных балках. Одиночество одновременно и успокаивало, и терзало его, но он наконец вспомнил, что у него есть бутылка виски.

В стекле отражался угасающий солнечный свет, окрашивавший руку Торина янтарным цветом.

Он откупорил пробку, вдохнул аромат жженого дерева и меда с дымком и отпил глоток. Потом еще один.

Торин пил, пока жар не заглушил боль от его ран.

* * *

Сидра, повесив корзину на руку, постучала в дверь Роудины Грайм. Она знала, что сад расположен за домом, отсюда его не видно, но до нее доносился легкий запах гнили. Перебродившей сладости с кисловатым душком.

Сидра подавила дрожь, когда Роудина открыла ей.

– Входи, Сидра, – сказала Роудина. – Я приготовила чай, пока тебя ждала.

Сидра улыбнулась и прошла вслед за крофтершей в безупречно чистую кухню. Она принесла с собой пирог, зная, что хотя Роудина зачастую казалась отчужденной и равнодушной, смерть Хэмиша ее потрясла. Старушка жила одна с котами, овцами и своим садом с тех пор, как много лет назад умер ее супруг. Скорее всего, ей нужно с кем-то поговорить о случившемся.

Сидра отрезала им по куску ягодного пирога и шуганула со стола одну из кошек, а Роудина уселась на стул с плетеной спинкой. Она была угрюмой замкнутой женщиной, не любившей болтать. Но что-то в этой внезапной смерти потрясло ее до самой глубины души. Тем более что смерть унесла такую юную душу.

– Славный, честный паренек, – сказала Роудина, поправляя клетчатую шаль и натягивая ее на грудь, словно замерзла. Она взяла у Сидры пирог, но забыла про чай, поэтому Сидра разлила его сама. – Никогда не жаловался. Всегда приходил вовремя, как раз на рассвете. Я подумывала оставить ему свой крофт, детей-то у меня нет. Хэмиш бы хорошенько за ним смотрел, это уж как пить дать.

Сидра поставила чайник на стол. Она положила ложку меда и налила сливки в чашку себе и Роудине, когда та кивнула. На стол вспрыгнула еще одна кошка, и Сидра, взяв ее к себе на колени, уселась напротив старушки-крофтерши.

Она еще некоторое время слушала, как Роудина нахваливает Хэмиша, а сама ела пирог, запивая чаем, пока кошка мурлыкала на коленях. Тем временем у нее в голове бушевал вихрь мыслей. Сидра не знала, как сказать Роудине, что Хэмиш утонул из-за порчи, которой заразился в ее саду. Не знала, следует ли сообщать такие новости, но ей нужно было столько ответов, сколько удастся добыть.

– Не могу скрывать это от тебя ни минутой дольше, – вдруг пробормотала Роудина, скорчившись и обнажив кривые зубы. – Я солгала твоему мужу вчера, когда он приходил посмотреть на сад.

– И о чем же ты солгала? – спокойно спросила Сидра.

Кошка у нее на коленях перестала мурлыкать и приоткрыла глаза, почувствовав напряжение.

– Торин спрашивал меня, не трогала ли я больные деревья или фрукты, – начала Роудина.

Она помедлила, снова поправляя шаль. На этот раз Сидра поняла почему. Крофтерша прятала свою правую руку. Поэтому-то она и не стала разливать чай, поэтому-то так медленно ела пирог.

Сидра встала. Кошка перекувырнулась, но приземлилась на лапы. Ее возмущенный вопль Сидра не услышала.

– Можно осмотреть твою руку, Роудина?

– Наверное, у меня нет выбора, – печально сказала та. – Только, пожалуйста, будь осторожна, Сидра. Если ты заразишься, мне не сносить головы – твой супруг уж позаботится.

– Ничего подобного он не сделает, – сказала Сидра, обходя стол. – Кроме того, у меня есть все основания полагать, что друг от друга мы не заразимся. Заразиться можно только от пораженных деревьев и плодов.

Роудина нахмурилась.

– Откуда ты знаешь?

Сидра легонько коснулась плеча крофтерши.

– Потому что у Хэмиша было то же самое, на ноге. У них с братом были одни сапоги на двоих, и они порой делили одну постель. И брат не заболел, хотя я уверена, что Хэмиш подхватил эту хворь довольно давно.

У Роудины слезы навернулись на глаза. Она отвела взгляд, пока Сидра не заметила.

– Я боялась, вдруг он тоже захворал. Надо было сразу сказать.

– Некогда горевать, Роудина. Ты не знала, не знал и Хэмиш. Раз уж мы поняли, в чем дело, мне нужно как можно скорее найти ответ. И ты мне можешь помочь.

Сидра ждала. Наконец Роудина кивнула и вытянула руку.

Четыре дня назад она подняла яблоко. Сидра заметила, что порча начала распространяться от основания ладони, где виднелся маленький безобидный синяк. С каждым днем он разрастался. Теперь вся ладонь покрылась фиолетовыми и синими пятнами. В то же время линии руки сияли золотистой филигранью. Возможно, еще одна ночь – и порча распространится на сгибы пальцев.

Сидра на всякий случай старалась не трогать ладонь Роудины, но внимательно ее рассмотрела и записала все симптомы, которые та могла припомнить. Рука часто болела, пальцы немели. Подвижность была нарушена, но это могло быть из-за того, что кисти отекали. В последнее время у старушки участились головные боли, а несколько дней назад расстроился живот.

– Думаешь, ты сумеешь меня исцелить, Сидра? – спросила крофтерша. Она спрашивала сурово, но Сидру было не провести. Роудина не хотела тешить себя ложной надеждой.

Сидра отложила перо.

– Начистоту? Не знаю, Роудина. Но я сделаю все, чтобы тебе помочь, чтобы остановить болезнь и облегчить твое состояние. – Она порылась в корзине, доставая пузырьки с домашними целебными и укрепляющими снадобьями. На них были бирки с именем другого пациента, но Сидре хотелось, чтобы Роудина поскорее начала что-то принимать.

Она написала, что нужно делать, и вырвала листок из своей тетради.

Роудина вздохнула, снова спрятав пораженную руку под шаль.

– Спасибо тебе.

– Я зайду навестить тебя завтра утром, – сказала Сидра. – Но если я понадоблюсь тебе раньше, позови меня с ветром.

Крофтерша кивнула, а потом изогнула бровь.

– Наверное, ты хочешь сама посмотреть на сад?

– Хочу.

– Я так и думала. – Роудина указала на заднюю дверь. – Он сразу за огородом. Только, пожалуйста… осторожнее, Сидра.

* * *

Сидра стояла перед пораженным порчей садом в полном одиночестве, не считая мяукающей кошки и северного ветра. Она разглядывала деревья, и ей казалось, будто они тоже смотрят на нее, пока она примечала вздувшиеся наплывы на яблонях, дрожь веток на ветру, покрытые пятнами плоды, сочившуюся смолу, тронутую гнилью.

Первое, о чем она подумала: не связана ли порча с отъездом Адайры. Восток отказался от нее и поплатился за это. Сидра гадала, вдруг именно пребывание Адайры в клане Тамерлейнов поддерживало шаткое равновесие на острове. Вдруг оно нарушилось, как только наследница перешла границу кланов? Или вдруг Тамерлейнов наконец постигло наказание за присвоение того, что принадлежало другой части острова? Они забрали Адайру и без зазрения совести воспитали ее как свою, так же запросто, как Брекканы зимой совершали набеги на Восток.

Но увидев порчу своими глазами, Сидра поняла, что уже встречала ее, в другом месте. Тогда это было больное дерево – Сидра почувствовала страдания древесного духа, который истекал фиолетовым и золотистым соком. Она потянулась, чтобы успокоить его, но сама земля приказала ей остановиться.

Значит, порча появилась не сейчас. Она таилась на острове с середины лета, еще до отъезда Адайры, но какие-то недавние события усугубили ее. На Востоке могли пострадать и другие места, другие деревья, от которых могут заразиться люди клана.

Торину нужно сделать официальное объявление.

Сидра попятилась, собираясь уходить. Налетел ветер, обдав обжигающим холодом, бросив пряди волос ей в лицо и срывая шаль. Она поскользнулась, наступив сапогом на что-то мягкое, но удержала равновесие. Нахмурившись, Сидра посмотрела на высокую траву, подтянула подол и приподняла ногу, чтобы лучше разглядеть.

В лучах утреннего солнца блеснуло гнилое яблоко. Оно размазалось по левой подошве, превратившись в фиолетово-золотистое пятно с извивающимся червяком. Сидра глядела на свой сапог в оцепенении, будто окаменев. Она не могла понять, как гнилой плод подвернулся ей под ногу, ведь подходила очень осторожно. Вокруг была лишь трава да кошка, которая умчалась обратно в огород.

Сидра аккуратно очистила подошву с помощью граблей, которые Роудина предусмотрительно оставила в сторонке, чтобы сгребать гнилые фрукты к стволам, не наступая под деревья.

На подошве остался только легкий золотистый след. Сидра поняла, что ей придется идти домой босиком и немедленно сжечь сапоги на костре. Сначала такой план показался излишней предосторожностью, и она попыталась спокойно поразмыслить.

Она не дотрагивалась до плода, как Роудина. С ним соприкасалась только подошва, но Сидра начала сомневаться, не так ли вышло с Хэмишем. Вдруг порча просочилась сквозь кожу его сапог.

– Успокойся! – прошептала Сидра, снимая обувь и стараясь не касаться подошвы.

Она пошла по дороге, сожженная солнцем земля грела ее босые ноги. Она ускорила шаг, на сгибе локтя у нее покачивалась корзина, а в руке болтались сапоги.

«С тобой ничего не случится».

### 4

Адайра стояла в побитой ветрами лачуге, глядя на мертвое тело, распластавшееся на полу.

Стул был перевернут, как и миска с жидкой кашей. Разлившееся по полу содержимое вперемешку с кровью привлекало мух, залетавших через трещины в стенах мазанки. С низких балок свисали пучки трав, оставлявшие пыльные клочки на заплетенных в косы волосах Адайры. Долгое время в комнате был слышен только треск огня на брикетах торфа в очаге. Ставни были закрыты от ветра, и в доме стоял мрак, даже в полдень. Однако на Западе солнце редко припекало сквозь облака.

Холод пробрал Адайру до самых костей, и она поежилась.

Несмотря на темноту, ей было видно, что покойник был худым и седым, а его одежда заношена до дыр. Руки у него были вывернуты под причудливым углом, а заколдованная синяя тартановая накидка, завязанная на плече, защищала грудь, но открывала шею. Кровь, вытекшая из перерезанного горла, давно засохла круглой лужей вокруг него и была цвета вина в зимнем свете.

Адайре хотелось отвернуться. «Отвернись!» – подсказывало ей сердце, но взгляд по-прежнему был прикован к телу. Ей уже приходилось видеть страшные раны и смерть, но она ни разу не оказывалась в комнате, где совершилось убийство.