Суджата Масси
Хозяйка дома Бхатия

The Mistress of Bhatia House by Sujata Massey

Copyright © 2023 by Sujata Massey

Cover illustration © Andrew Davidson, 2025

Map illustration © Philip Schwartzberg

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Soda Press

Посвящается Манджу Парих и всем женщинам-визионеркам, которые продолжают бороться за социальную справедливость

Пролог

Четверг, 1 июня 1922 года

Между сестрами случаются ссоры.

И неважно, выросли ли они вместе или породнились, превратившись в золовку и невестку. Причиной ссоры может стать спор о том, у кого сари красивее, кто себе что купил, кого больше любят родители. Такие размолвки, неизменно заканчивающиеся примирением, столь же естественны, сколь и тягостный летний зной, который рано или поздно смывают муссоны.

Ошади отвлекала себя мыслями о погоде. Даже в тихом Гхаткопаре, в пятнадцати километрах к северу от Бомбея, в воздухе висела удушающая сырость. До дождей осталось всего несколько недель – как обидно, что они не подождали с этим своим торжественным чаепитием до первых дней муссона, когда капли так весело пляшут в воздухе. Перемена погоды наверняка восстановила бы хоть какую-то гармонию в отношениях Умы и Мангалы Бхатия.

Ошади медленно шагала в сторону Бхатия-Хауса; погрозила палкой бездомным псам, сбившимся в стаю на пустыре по другую сторону улицы: они дожидались корма, который им каждый день выносило состоятельное семейство джайнов[1]. Ошади бы никогда не позволила собакам бродить поблизости от Бхатия-Хауса: она проработала там дольше всех остальных и прекрасно знала значение слова «охранять».

Когда десять лет тому назад скончалась жена сэра Дварканатха, его старшая невестка Ума повысила Ошади до должности домоправительницы, начальницы над шестью служанками, работавшими в Бхатия-Хаусе. Ошади была ей за это благодарна, вот только теперь Ума-бхабху[2] давала ей множество поручений, не имевших никакого отношения к ее основным обязанностям. Сегодня Ошади отправили по магазинам – докупить свеч для многочисленных фонариков, расставленных во дворе. Прежде чем нашлось нужное, Ошади пришлось заглянуть в три лавки.

Ошади брела, прихрамывая, по посыпанной гравием подъездной дорожке, и тут тощая бурая сука с отвисшими сосками, поскуливая, подошла ближе. Ошади в очередной раз взмахнула палкой, собака отскочила, вернулась к остальным.

Ошади знала, что дурван[3], охраняющий Бхатия-Хаус, боится собак: он никак не реагировал, даже когда они проникали на территорию. А нынче вечером он еще и был занят – драил свою будку и украшал ее цветами гибискуса из сада. Все ради приема, который затеяла Ума: гости уже заезжали в парк в наемных экипажах, кто-то и на личных автомобилях. Ошади слышала, как женщины восхищенно ахали при виде просторного охристого бунгало из известняка, обнесенного двухуровневыми верандами. Благодаря изразцам на фронтонах и высоким окнам со ставнями дом казался еще более впечатляющим.

Некоторые из тех, что прибыли пораньше, – дамы-гуджарати из числа соседок – шли за Ошади следом, переговариваясь.

– Мой муж если и жертвует, то только в храм, – негромко поведала одна из дам своей спутнице. – Так я решила отдать свой набор золотых браслетов.

– Великолепное пожертвование, – заметила ее приятельница. – А я привезла десять рупий.

– Тебе муж позволил столько пожертвовать? – Голос первой понизился до шепота.

– Куда там! Я у матери попросила!

Дамам, видимо, надоела медлительность Ошади, они протолкнулись мимо и, хихикая, устремились во двор, шурша плотным шелком своих сари.

На веранде первого этажа стояли сэр Дварканатх Бхатия и его старший сын Парвеш; они наблюдали за приездом гостей.

Ошади остановилась у входа для прислуги, чтобы расслышать хоть обрывок их разговора. Уме-бхабху полезно будет знать, в каком настроении ее свекор.

– А чего это вы понаставили во дворе? Столько подушек – можно подумать, гости сюда спать приехали! – возмущался сэр Дварканатх.

– Мы ждем более пятидесяти дам. Им должно быть удобно. – Судя по голосу, Парвеш волновался.

– Хочешь сказать, дамам нужно умягчение под их тощие куллы? – Сэр Дварканатх использовал вульгарное обозначение седалища.

Парвеш нервно хихикнул.

– Бапуджи[4], не забывай, многие дамы совсем рядом. И могут тебя услышать.

– Вся эта тамаша[5] – только бабам потешиться, – проворчал сэр Дварканатх. – Я с этим вожусь только в память о твоей матери.

– Да. Ума занимается больницей по той же причине. – Парвеш подыгрывал отцу – как и все остальные.

Ошади поспешила в дом, ей хотелось хоть немного передохнуть в помещении для слуг, расположенном рядом с кухней. В семье было четверо поваров, все из браминов. Ошади принадлежала к более низкой касте, поэтому ей нельзя было заходить на кухню, но она негромко окликнула Аакера, одного из младших поваров, и он тут же подошел к ней.

– Вот свечки для торта. Остальные Пратип пусть вставит в фонари и зажжет в сумерках, – распорядилась она, повторяя инструкции Умы.

Аакер поморщился:

– Мангала-бхабхи[6] велела их зажечь прямо сейчас. В сумерках очень много будет народу, зажигать трудно.

Ошади не понравилась мысль зажигать свечи заранее. Лишний жар, а еще чем дольше они будут гореть, тем выше риск возникновения пожара.

– Ума-бхабху согласилась?

– Этого я не знаю.

Ничего, Ошади скоро все выяснит. Она попросила Аакера принести ей стакан воды. Опустившись на табуретку, которой, как знали все в доме, дозволялось пользоваться лишь ей одной, она утолила жажду. Освежившись, поставила стакан у дверей в кухню и снова вышла во двор.

Гостей уже прибыло много – выйти прямиком во двор Ошади не удалось, пришлось стоять в очереди вместе с остальными. Прямо перед нею оказалась занятная дама: в воздушном сари из бледно-желтого шифона, с массивным коричневым портфелем, больше подобающим мужчинам.

– Добрый день. Вы госпожа Бхатия? – спросила незнакомка у Мангалы-бхабхи, которая сидела за небольшим столиком у входа во двор.

– Да. Если вы принесли пожертвование наличными, пожалуйста, пересчитайте деньги в моем присутствии. – Голос Мангалы-бхабхи звучал сурово, как будто она говорила с кем-то из детей родни.

Посетительница подняла клапан своего портфеля – действительно мужского, с изумлением отметила Ошади. Вытащила конверт, положила его перед Мангалой-бхабхи. Зашуршала купюрами.

– Пятьдесят одна рупия. Это от Гюльназ. Она желает вам всяческих благ и благодарит за недавнее посещение в больнице…

– Я к ней не ходила. Вы, видимо, имеете в виду мою невестку Уму. – Судя по недовольству на угрюмом лице Мангалы, ее эта путаница рассердила. – Пожалуйста, проходите во двор.

– Прошу меня простить за ошибку. Могу я узнать ваше имя? Меня зовут Первин. Первин Мистри.

– Я Мангала Бхатия. Казначей больничного комитета.

– Вы не будете так любезны указать мне на Уму? – не сдавалась гостья. – Не хочется еще раз выставить себя на посмешище! Если, конечно, вас это не затруднит.

Мангала качнула головой:

– Я занята, принимаю пожертвования. Заходите, и как увидите даму в розовом сари – это Ума.

Первин Мистри прошла дальше, а Мангала хмуро глянула на Ошади:

– А ты что делаешь среди почтенной публики? Пытаешься завести друзей – или вытащить деньги из чужого кошелька?

– Я нужна Уме-бхабху. – Ошади говорила безыскусно, зная, что Мангалу не задобришь никакой лестью и подобострастием. Обвинение в воровстве сильно ее задело – Мангала знала не хуже других, что Ошади, прослужив в доме сорок лет, не присвоила даже спички.

– Хорошо. Когда бхабху что-то нужно, уж она это получит.

«Не всегда», – подумала Ошади.

1
Чай и благотворительность

От первой встречи с Мангалой Бхатия у Первин осталось ощущение, будто ее прогнали сквозь строй. Та с раздражением реагировала на каждое слово. Тем не менее Первин смогла прорваться в красивый, выстланный камнем двор, наполовину заполненный дамами в летних сари пастельных цветов. Оттенков розового тут было множество – да, очень мило, но это затрудняло поиски Умы Бхатия.

А совсем скоро разыскивать хозяйку будет уже поздно – все сядут слушать речь. На земле разложили тонкие матрасики, чтобы на них сидеть, перед ними стояли деревянные подносы на ножках. На каждом красовались подставка из банановых листьев, медный кувшин для воды и неожиданно простая глиняная чашка. В бомбейском обществе в большом ходу были европейский фарфор, серебро и мебель, и Первин это отклонение от моды показалось своеобразным и в своем роде очаровательным.

Первин обвела двор взглядом. Она ни разу еще не бывала в Гхаткопаре и сообразила, что среди гостей преобладают местные жители. Больницу, строительство которой собиралась профинансировать Ума Бхатия, решено было построить в Бомбее, поэтому Первин рассчитывала увидеть здесь и знакомые лица. Однако из всех присутствовавших дам узнала только одну, леди Гвендолен Хобсон-Джонс, заносчивую мать своей лучшей подруги Элис.

Леди Хобсон-Джонс повернулась от одной приятельницы к другой, взгляд ее льдисто-голубых глаз скользнул по собравшимся. Первин улыбнулась и шагнула было в ту сторону, однако леди Хобсон-Джонс не ответила на ее приветствие. Вместо этого высокопоставленная англичанка взяла под руку стоявшую с ней рядом полногрудую брюнетку и взмахом руки предложила третьей даме – стройной блондинке лет тридцати – подойти ближе. Теперь все три дамы оказались к Первин спиной.

Первин застыла на месте, пытаясь понять, было ли это намеренным оскорблением. Это то, что у британцев называется «не замечать в упор»?

Первин, если честно, сильно недолюбливала маму Элис, однако при встречах они всегда улыбались друг другу и непринужденно беседовали. Чувствуя закипающую досаду, Первин зашагала в противоположном направлении, решив во что бы то ни стало отыскать Уму Бхатия.

Рассмотрев множество дам в розовом, от совсем бледного оттенка до яркой фуксии, Первин наконец вычислила ту, которая всем своим видом походила на председательницу женского больничного комитета. Лет двадцати пяти, в дорогом на вид розовом шелковом сари с цветочным узором. Шею ее обвивало обручальное ожерелье из черных и золотых бусинок, к нему крепилась подвеска в форме цветка из мелких бриллиантов.

Пытаясь не проявлять навязчивости, Первин приблизилась к этой даме и ее спутницам – все они стояли вокруг рослой дамы в сине-белом шелковом сари, расшитом цветами. У нее было приметное волевое лицо, волосы собраны в тугой узел. Вместо ридикюля из ткани дама пристроила под мышку левой руки большой кожаный саквояж.

– Нужно сделать так, чтобы больница ни у кого не вызывала опасений. – Рослая дама бегло говорила на маратхи – языке, которым пользовались почти все уроженцы Бомбея и прилегающей местности. – Даже в охрану можно набрать женщин. Разумеется, у нас будут женщины-медсестры, но, кроме этого, нам понадобится много женщин-врачей. Я постараюсь их найти, но при этом надеюсь, что вы будете убеждать своих дочерей получать медицинское образование.

Дама в розовом взглянула на остальных, потом заговорила почтительным тоном:

– Доктор Пенкар, мы восхищаемся тем, что вы получили столь обширное и полезное образование. Но для большинства из нас медицинский колледж – это слишком дорого.

Услышав фамилию незнакомки, Первин поняла, что перед ней доктор Мириам Пенкар, единственная в городе женщина – акушер-гинеколог. То, что ее смогли привлечь к работе в едва замысленной больнице, выглядело настоящим подвигом.

– Девушки могут учиться и в Индии! – Доктор широко улыбнулась своей собеседнице. – На наше счастье, в Дели открылся Медицинский колледж леди Хардиндж. Одна из членов нашего комитета, миссис Серена Прескотт, даже участвовала в сборе средств на него. Она может помочь вашим дочерям.

Несколько женщин скептически переглянулись – они явно не верили в то, что англичанка согласится им помогать, как и в то, что решатся отправить своих дочерей в такую даль, в Дели.

– Это прекрасная мысль. Но давайте для начала построим больницу. Может, когда ее подведут под крышу, женщины-врачи не будут такой уж редкостью. – Ума говорила любезно, а потом, отвернувшись от остальных, заметила Первин. Перешла на английский: – Добрый день! Вы наша новая сторонница? – Она смерила Первин взглядом, явно оценила ее деловой портфель – родственника медицинского саквояжа доктора Пенкар.

Первин обрадовалась приглашению в разговор. Любезно улыбнулась и ответила:

– Моя невестка Гюльназ Мистри просила передать вам ее наилучшие пожелания. Меня зовут Первин Мистри.

– Та самая юристка? – выпалила доктор Пенкар. – Я про вас много слышала!

Первин польстило, что ее узнали.

– Правда? Насколько я понимаю, мы обе учились в Оксфорде – к сожалению, не одновременно.

– Мне пришлось сдавать экзамены в Мадрасе, потому что в Оксфорде мне отказались присваивать звание врача. – Доктор Пенкар выразительно подняла брови. – Так что я время от времени задаюсь вопросом: а стоило ли вообще получать образование за границей? Вам, насколько мне известно, обучение в Оксфорде пошло на пользу: Гюльназ постоянно хвастается вашим умом и достижениями. Вы обязательно должны войти в состав комитета и заниматься нашими юридическими документами.

– Благодарю вас, но я не уверена, что сейчас смогу это сделать, – поспешила отговориться Первин. – На самом деле я просто привезла пожертвование Гюльназ.

– Мы, разумеется, понимаем, что вы очень заняты в профессиональном плане, – вмешалась Ума. – Тем не менее хорошо бы вы побеседовали за чаем с доктором Пенкар.

Первин поняла, что таким образом ее пытаются переубедить. В обычном случае она уклонилась бы от подобного давления. Однако Мириам Пенкар ее заинтриговала, хотелось познакомиться с ней поближе.

Неподалеку появилась высокая худощавая служанка – она стояла, слегка сгорбившись. Ума вышла из кружка, подставила служанке ухо – та что-то забормотала, торопливо и чуть слышно, на гуджарати.

– Да, конечно, – успокоила ее Ума, а потом повернулась к дамам: – Ошади напоминает, что пора рассаживаться по местам. Пожалуйста, дайте об этом знать другим гостьям. Я позову пандита[7], чтобы он прочитал перед началом благословение.

Женщины двинулись к подушкам, разложенным в два ряда напротив украшенной платформы в центре двора. Трем британкам в платьях до колен оказалось весьма непросто усесться так, чтобы слишком сильно не оголять ноги.

– Похоже, не очень они довольны, что здесь нет стульев, – тихим голосом обратилась Мириам к Первин.

– Они важные члены комитета? – уточнила Первин. К ним как раз подошел официант с серебряным подносом, на котором грудкой лежали квадратики дхоклы, посыпанные кокосовой стружкой, кориандром и поджаренными горчичными семечками. Первин очень любила это приготовленное на пару лакомство из ферментированного горохового теста, поэтому попросила сразу два квадратика.

– Лично я знакома только с Сереной Прескотт, с высокой блондинкой, – поведала Мириам. – Сегодняшний прием затеяли, чтобы привлечь новых жертвователей. Мы рассчитывали, что соберется около восьмидесяти женщин, но их тут явно меньше. Бхатия поставили условие: на чаепитие допускаются только те, кто пожертвовал не меньше десяти рупий или сделал ценный вклад.

Первин подумала, что десять рупий – это очень много, а пожертвовать столько совсем непросто, потому что по большей части женщинам выдают деньги только на закупку продуктов. Мохандас Ганди, юрист и борец за свободу, без обиняков предлагал женщинам жертвовать личные украшения на нужды освободительного движения. Здесь использовалась та же схема.

– Отличная дхокла, – заметила доктор Пенкар. – А вон официанты несут подносы с алу-тикки и гулаб-джамуном[8]. Но где же чай?

Первин не успела ответить, потому что раздались пронзительные крики. Во двор выскочила компания хорошо одетых, но явно расшалившихся детишек, за которыми бежали три айи[9] – они пытались согнать их в стадо, точно козлят. Мальчик лет четырех вильнул в сторону – видимо, хотел подбежать к Уме, которая зажигала на платформе благовония. Он потянул ее за сари, она его шлепнула. Мальчик что-то выкрикнул, явно неподобающее, потому что Ума подняла руку, и мальчишка удрал к остальным детям.

Почти тут же на платформу поднялась Мангала, в руках у нее был поднос с фруктами и цветами. Сразу за ней стояла Ошади – она украшала свечками изумительный многослойный торт.

Неужели эти вроде как набожные индуисты едят яйца?

– Вы знакомы с сэром Дварканатхом и с Парвешем Бхатия? – Мириам прервала размышления Первин, указав на двоих мужчин в парадной индуистской одежде, которые только что вышли во двор. У обоих были волевые подбородки и глубоко посаженные глаза. При этом старший постоянно недовольно щурился, тогда как взгляд молодого человека был открытым и дружелюбным.

– Похоже, сэр Дварканатх ошеломлен таким женским обществом, а вот сын его скорее взволнован. Видимо, он любит празднества, – заметила Первин.

Вглядевшись в мужчин, Мириам ответила:

– Мне кажется, Парвеш испытывает гордость за жену. Он полностью поддерживает ее начинание.

Первин гадала, что Мириам думает про сэра Дварканатха, гуджаратского бизнесмена, любимца всего города. Он посмотрел на того маленького озорника – и взгляд его смягчился. Мальчик носился среди других детей, дергая всех за одежду.

– Какой подвижный малыш. Кто это?

– Ишан, единственный сын Умы и Парвеша, – ответила Мириам, подзывая официанта, который нес чайник. – Парвеш – старший сын сэра Дварканатха, соответственно, Ишан унаследует Бхатия-Хаус и весь их бизнес по добыче и обработке камня.

– Так он кронпринц? – Первин гадала, понимают ли уже это другие дети, его родичи.

– Да. У Умы и Парвеша две дочери старше Ишана и еще малышка, ей около полугода.

– Сложно, как по мне, всем этим управлять: такое большое хозяйство, да еще и благотворительность!

– Четверо отпрысков старшего сына для сэра Дварканатха невеликая обуза, – произнесла, скривившись, Мириам. – У Мангалы шестеро детей, из них трое сыновей, о чем она очень любит напоминать всем членам комитета.

– Похоже, соперничает с сестрой. – Первин и Гюльназ дружили еще с начальной школы. А когда породнились – Гюльназ вышла за ее брата, – их отношения стали более серьезными, но и менее доверительными, потому что главным человеком в жизни Гюльназ теперь был Растом Мистри. – А как по-вашему, сколько детей должно быть в семье в идеале?

Мириам отпила чаю, прежде чем ответить:

– Идеала не существует. Меня беспокоит другое: если девочка вынашивает ребенка еще в период пубертата, это наносит необратимый вред ее организму. Госпожа Бхатия – покойная свекровь Умы – по ходу своих многочисленных беременностей страдала от болей и инфекций и в результате погибла от внутренних травм. Кроме того, слишком уж в этом городе велика детская смертность – более половины младенцев не доживают до года. Это нерадостная статистика.

– А что становится причинами их гибели?

– Туберкулез, дизентерия, холера, недоедание. Кроме того, в мир они приходят физически слабыми, поскольку формируются в утробах у малолетних матерей.

– А детоубийства? Как по-вашему, они тоже влияют на статистику детской смертности? – спросила Первин, вспоминая некоторые случаи, которые рассматривались в полицейском суде.

– Еще бы. Родилась девочка – родственница или повитуха уносят ее прочь. Через несколько часов матери сообщают, что ребенок не выжил. На самом деле он просто не по средствам семье.

От слов Мириам Первин захлестнул стыд: ведь она была из куда более состоятельной семьи, чем большинство жителей Бомбея. Однако она тут же напомнила себе, что в больнице, которую скоро построят, будут спасать женщин от смерти.

– Полагаю, вы сообщаете своим пациенткам, что ранняя беременность – большой риск?

– Сообщаю? – с горечью повторила за Первин доктор Пенкар. – Да, я могу разъяснить им, как наступает беременность, однако мой авторитет врача гораздо ниже авторитета мужа. Кроме того, счастливые жены, которым нравится общаться с мужьями, и сами не хотят ничего менять.

Первин резко втянула воздух. Доктор Пенкар говорила так, как будто у женщин есть право решать, хотят ли они к кому-то прикасаться или чтобы прикасались к ним.

– Госпожа Мистри? Надеюсь, я вас не шокировала, – окликнула ее Мириам.

– Нет! – выпалила Первин. – Но вы меня удивили. Пожалуйста, расскажите подробнее.

– В Женской клинике Кальбадеви будут осуществлять дородовое и послеродовое наблюдение, а также проводить родоразрешение современными безопасными методами, – ответила Мириам Пенкар – Первин пришлось смириться с тем, что новых провокативных высказываний она не услышит. – Это снизит риски как для матери, так и для ребенка. Насколько я знаю, у вас, парсов[10], есть родильная клиника такого типа. Ведь там же сейчас лежит ваша невестка?

– Да. Гюльназ рожала в Женской лечебнице доктора Темулджи. Она проведет там сорок дней. Это обязательно – таковы наши религиозные традиции.

– На самом деле именно столько времени и требуется, чтобы обеспечить сохранность матки… – Мириам сделала паузу. – Простите, я не спросила, знакомо ли вам слово «матка».

– Орган, в котором растет ребенок?

– Совершенно верно. – Тон Мириам напоминал тон учительницы, довольной ответом ученика. – После травматического события – родов – матку и влагалище некоторое время нужно предохранять. В родильных клиниках женщинам обеспечивают должный уход в этот важнейший период.

– А матери из индуистских и мусульманских семей после родов обычно живут со своими родителями? – спросила Первин. – Я имею в виду – с той же целью.

– Если в родительском доме есть место и если там достаточно чисто. У нас, евреев, существует такая же традиция.

– Так вы еврейка! – воскликнула Первин. Она уже некоторое время гадала, каково происхождение этой удивительной женщины.

Мириам улыбнулась:

– Вы удивлены? На Сэссунов я не похожа.

Первин поняла: Мириам хочет сказать, что евреи из общины Бней-Исраэль больше похожи на обычных индусов, чем багдадские евреи, эмигрировавшие в Индию позднее: именно к ним и принадлежало упомянутое чрезвычайно высокопоставленное семейство. Первин собиралась что-то ответить вполголоса, но их разговор прервала Мангала Бхатия:

– Ш-ш-ш! Сейчас будут говорить речи! – Мангала устроилась поближе к Первин, будто вознамерившись следить за ее поведением.

На платформу поднялась Ума. Сложила ладони в изысканном намасте, склонила голову. Звенящим голосом произнесла на гуджарати:

– Добро пожаловать. Прежде чем начать церемонию, получим благословление от Панджитжи.

Помахивая курильницей, над которой вился благовонный дым, пандит начал речитатив на санскрите[11]. Потом он протянул серебряный поднос с цветами и фруктами Уме и еще трем женщинам. Мангала запоздало поднялась со своего места рядом с Первин и спешно запетляла между подушками, чтобы перехватить святые дары.

Первин обрадовалась уходу Мангалы – той, похоже, важно было оставаться в центре внимания. Шепнула Мириам:

– А почему вы туда не идете?

– Это религиозная церемония, – ответила Мириам. – В ней могут участвовать только индуисты. Англичанок из комитета тоже не пригласили.

Пандит спустился на землю, Ума же уселась в кресло рядом со столиком, на котором стояла медная шкатулка с пожертвованиями. Мангала остановилась рядом. Она будто бы сторожит деньги, с иронией подумала Первин.

– Собравшиеся сделали очень щедрые пожертвования. Попечительский комитет выражает свою признательность каждой из вас. – Ума уверенно произнесла это на гуджарати, потом перешла на довольно вымученный английский: – Шестьдесят рупий от леди Гвендолен Хобсон-Джонс. Попрошу вас встать, леди Хобсон-Джонс. – Прошелестели вежливые аплодисменты. – Мы признательны миссис Серене Прескотт, не так давно прибывшей в Бомбей, за пятнадцать рупий. Рядом с ней сидит миссис Мадлен Стоув, которая пожертвовала сто рупий от имени «Литейной компании Стоува».

Первин увидела, как спутницы Гвендолен Хобсон-Джонс одновременно встали, держась за руки и одинаково улыбаясь.

– Кроме того, мы получили изумительный дар из княжеской сокровищницы: ожерелье из жемчуга и бриллиантов, дар бегум[12] Варанпура[13]. Признательны вам от души, бегум Кора. Хочу также отметить, что торт «Черный лес» на сегодняшнем чаепитии тоже вклад бегум. Это настоящее европейское блюдо.

Первин догадалась: последние слова предназначались к сведению тех, кто не ест яйца. Она обернулась, ожидая увидеть высокородную мусульманку под чадрой, и едва не ахнула: бегум оказалась молодой белой женщиной с пламенно-рыжими волосами, которые она даже не покрыла полой своего голубого сари с серебряным шитьем.

– Всегда рада помочь полезному начинанию! – заявила бегум жизнерадостно на простонародном английском, помавая рукой и улыбаясь улыбкой королевы, взирающей на восхищенных подданных.

Дамы загомонили на гуджарати; Первин пришлось навострить уши, чтобы хоть что-то разобрать. Все, похоже, задавались одним вопросом: она кто? Мусульманка или христианка? Британка? Нет, австралийка!

– Пятьдесят одна рупия от миссис Гюльназ Мистри! – возгласила Ума, и только тут бегум наконец-то села обратно. – Гюльназ-бехен[14] не могла присутствовать, поскольку только что родила. Однако ее пожертвование любезно доставила мисс Первин Мистри! Попрошу вас встать!

Первин удалось подняться только со второй попытки: вдохновившись грациозностью бегум, она твердо решила подняться, не опираясь на руки. Справилась – и тут же поняла, что вокруг уже начались пересуды.

Невестка Гюльназ. Юристка – да, поверенная. Разведенная. Да нет же. Много зарабатывает? Деньги себе берет или отдает отцу?

Ума – видимо, чтобы пресечь этот гвалт, – быстренько перешла к следующей благотворительнице.

– Следующее пожертвование – изысканный набор из шести золотых браслетов от Сримати Радхи Шах! – Короткие аплодисменты, после чего Ума продолжила: – От доктора Мириам Пенкар… – Ума подняла взгляд от конверта, голос ее задрожал: – Дорогая доктор Пенкар, согласившись стать главным врачом нашей клиники, вы и так уже сделали бесценный вклад. А здесь… десять рупий. Прекрасно. Не согласитесь ли вы сказать несколько слов?

– Не ждала, – пробормотала Мириам Пенкар Первин.

– Вы прекрасно справитесь, – заверила ее Первин, погладив по предплечью.

Доктор встала, и, пока она шла к сцене, со своих мест встали еще две женщины: леди Хобсон-Джонс и Серена Прескотт. Первин было подумала, что они тоже хотят подняться на сцену, но вместо этого они, стараясь не привлекать к себе внимания, стремительно двинулись к выходу.

Мириам поднялась на сцену и глянула на собравшихся с лучезарной улыбкой.

– Для меня станет особой честью возглавить работу клиники, которая будет предоставлять услуги всем женщинам, вне зависимости от вероисповедания и дохода. Я благодарна вам всем, потому что каждое пожертвование – это кирпичик в стене нашего здания, еще одна койка в палате. Я знаю, что многие из вас пожертвовали сколько могли – и даже немного больше. Но нам нужны не только деньги. Нам нужны руки.

Доктор, раскрыв ладони, вытянула их вперед – Первин отметила, что она не носит браслетов.

– Сестры, мы с вами говорим на многих языках. Давайте ими пользоваться – просить о содействии соседей, родственников, состоятельных горожан. А когда клиника будет построена, ваш голос пригодится, чтобы привлекать туда пациенток. Пригодятся и ваши руки – сворачивать бинты, заполнять медицинские карты. Может, у вас есть мебель, которой вы больше не пользуетесь, – особенно нам нужны кровати, столы, стулья. Все это будет как нельзя кстати. Вот и все, что я хотела вам сказать.

– Я кратко повторю на гуджарати, – начала было Ума, но перевела только до середины; потом запнулась, скосив взгляд на боковую сторону двора.

Лорд Дварканатх смотрел на нее, нахмурившись, а Парвеш размахивал руками.

Ума взяла Мириам под локоть и торопливо проговорила:

– Благодарю вас, доктор Пенкар. Далее мне выпала огромная честь представить вам сэра Дварканатха Бхатия, моего свекра.

– Милые дочери, вы что же, приглашаете меня в мой собственный дом? – пошутил сэр Дварканатх, милостиво позволил Мангале помочь ему подняться на сцену.

Доктор Пенкар прошла через двор и снова села рядом с Первин, а Ума с Мангалой встали за спиной патриарха. Первин посмотрела на Мириам, пытаясь отследить ее реакцию на прерванный перевод, но доктор смотрела перед собой с подчеркнуто безразличным видом.

– Пятьдесят лет тому назад я вместе с отцом приехал в Бомбей. Это было долгое странствие – десять дней пешком из Бхаруча, где находится наша родная деревня. – Сэр Дварканатх обращался к сидящим с возвышения, голос его звучал протяжно, будто голос сказителя. – Отец нашел для меня бесплатную школу и хватался за любую работу – разносил товар, приторговывал, зарабатывая по две пайсы в день. Я помогал ему после уроков, и только благодаря милости Всевышнего мы смогли открыть первый магазин, а потом скопить денег и основать мастерскую по обработке камня. Я очень благодарен за то, что работа наша принесла богатые плоды, в частности мы построили множество прекрасных зданий по поручению властей Бомбея. Многим из вас известно, что моя жена Премлата скончалась десять лет назад. – Патриарх помолчал, глаза слегка потускнели. – Она была женщиной скромной, самоотверженной, всегда пеклась о благе ближних. Она бы наверняка всей душой поддержала это начинание. Не исключено, что врачи и медсестры из хорошей женской клиники смогли бы спасти ей жизнь. Я полагаю…

Тут его слова перекрыл пронзительный детский крик.

Первин резко перевела взгляд туда, где кучкой стояли дети. Две айи уже вскочили, испуганно озираясь. Кто кричал?

И тут Первин все увидела.

На дальнем конце двора подпрыгивал на одном месте Ишан Бхатия. Рукав его курты[15] охватило пламя, а поскольку он отчаянно махал рукой, оно быстро распространялось.

– Хай Рам![16] – взревел сэр Дварканатх, Ума же зажала рот рукой, будто пытаясь подавить рыдание. Женщины верещали, некоторые хватались друг за друга, другие, копошась и спотыкаясь, пытались подняться – как будто, приблизившись к заходящемуся криком ребенку, могли тем самым потушить огонь.

Доктор Пенкар сорвалась с места, забыв второпях свой саквояж. Первин подхватила его и как могла поспешила следом. Приблизившись, увидела, что одна айя упала сверху на охваченного пламенем мальчика. Через секунду подоспел Парвеш и выплеснул на них воду из графина.

– Сунанда, Ишан! – выкрикнула домоправительница Бхатия – она спеша ковыляла к мальчику. У нее в руке тоже был графин с водой, которую она вылила на обоих.

Доктор Пенкар спокойным голосом обратилась к Парвешу и Ошади на маратхи:

– Пламя потушено, но нужно еще воды. Пожалуйста, принесите еще.

– Вот ваши инструменты, – сказала Первин, опуская саквояж на землю.

– Откройте, пожалуйста. Первым делом мне нужны ножницы.

Мириам Пенкар нагнулась, дотронулась Сунанде до плеча – айя застонала от боли.

– Сунанда, огонь потушен. Я сейчас попробую разъединить вас и Ишана, – предупредила доктор Пенкар.

Айя затихла, но, хотя плечами она двигать могла, тело не слушалось.

– Слезь с меня, Сунанда! – захныкал Ишан.

– Что с моим сыном? – встревоженно спросил Парвеш.

– Хорошо, что вы принесли еще воды. Лейте сюда, потихоньку, – сказала доктор Пенкар, указывая на бок айи. Парвеш направил струйку куда она просила, а доктор схватила Сунанду сильными руками и рывком перевернула.

– Мальчик жив? – осведомилась бегум Кора, которая широко раскрытыми глазами смотрела на два тела, распростертые на каменных плитах двора.

– Был бы мертв – не верещал бы, – откликнулась по-английски доктор Пенкар. – Дайте мне, пожалуйста, сделать мою работу. – После этого она мягко заговорила на маратхи, опустив ладонь айе на плечо. – Сунанда, вы совершили очень храбрый поступок.

Под обугленными обрывками белого хлопкового сари Сунанды Первин увидела покрасневшую кожу и кровь на животе. От рукава шелковой курты Ишана остались лишь черные ошметки – страшно было подумать, что находится под ними. Первин не хотела смотреть, но и оторваться не могла.

– Это ты во всем виновата, Сунанда! Почему ты за ним не следила? – Мангала Бхатия, скрестив руки на груди, стояла над айей.

– Всем молчать. Некогда бросаться обвинениями! – отрезала доктор Пенкар, потратив секунду на короткий взгляд в разъяренное лицо Мангалы, а потом вновь сосредоточившись на Сунанде и Ишане. Она взяла у Первин ножницы, срезала ткань с руки Ишана. – Нужно ткань, смоченную в холодной воде, побольше.

Сунанда всхлипнула, доктор Пенкар достала из саквояжа стетоскоп, прижала к груди айи.

– Почему ты не села за стол вместе с детьми? – продолжала бранить Сунанду Мангала. – Нельзя было его никуда отпускать!

Первин почувствовала, как в груди закипает ярость. Айя проявила настоящий героизм и сильно пострадала.

– Мангала-бехен, – произнесла Первин, а потом дождалась, когда разгневанная женщина обратит на нее внимание, и прошептала: – Доктор Пенкар просила всех помолчать.

Взгляд Мангалы скользнул в сторону от Первин. Она громко произнесла:

– А, вот наконец и ты, Ума. Не переживай, он орет так, что на небе слышно!

– Мне нужно было помочь бапуджи спуститься с платформы. А потом я с трудом пробилась сквозь толпу! – Ума опустилась на колени, положила ладонь на голову сына. Он тихо застонал, повернув к ней перемазанное пеплом личико. – Ишан, пожалуйста, не умирай! – прошептала Ума. – Нельзя!

– Он, безусловно, выживет, – спокойно произнесла Мириам. – И у Сунанды тоже все будет хорошо. Скажите, здесь можно достать лед? Нам нужен запас на несколько часов.

Парвеш провел ладонью по лбу.

– Его продают в городе в одном магазине. Я отправлю слуг – пусть скупят всё что есть.

– Еще нужна одна мазь из аптеки. Нужно наложить тонкий слой американского вазелина, чтобы на ожоги не попали микробы.

– Для Ишана? – Голос Умы дрожал.

– Для обоих, – твердо ответила доктор Пенкар.

Ума смиренно кивнула. Дотронулась до рукава курты мужа, тихо заговорила с ним на гуджарати. Первин уловила слово «отец».

Она-то успела забыть про сэра Дварканатха. А он медленно шествовал сквозь толпу в сопровождении жреца.

Завидев их, Ума заплакала:

– Я все испортила. Мне так стыдно…

– Это несчастный случай, – оборвал ее Парвеш, хотя голос его срывался; он пошел навстречу отцу со жрецом.

В образовавшееся пространство скользнула бегум Кора, вперила взгляд в Сунанду.

– Бедняжка! – произнесла она на своем странном английском. Вытащила из сумочки банкноту, попыталась вложить Сунанде в руку. – Давай хоть я тебя вознагражу, если больше некому! Помни, что сама бегум Кора отметила твою храбрость. Тут десять рупий, слышишь? Это тебе.

Глаза Сунанды были закрыты, вряд ли она понимала, что бегум обращается к ней.

– Не надо, пожалуйста, – вмешалась по-английски Ума. – Она вас не понимает. Вы очень великодушны, но это лишнее.

Бегум сделала вид, что не слышит. Поднялась, так и держа банкноту в руках, протянула ее Ошади:

– Передайте ей попозже, любезная.

– Нет, нет, я не могу взять, – ответила по-английски Ошади.

Мангала положила ладонь на локоть бегум.

– Бегум, я прошу вас. Мы ей и так платим.

– Разумеется. Но это в знак благодарности. И особого признания со стороны княжества Варанпур.

Ошади так и не протянула ей ладонь.

Первин дотронулась до плеча Умы. Произнесла на гуджарати:

– Бегум от чистого сердца желает вознаградить вашу айю за самоотверженность при спасении вашего сына. Вы не считаете, что Сунанда это заслужила?

Взгляд Умы перескочил с Первин на Сунанду.

– Хорошо. Ошади, сохрани эти деньги до того момента, когда Сунанда сможет их у тебя забрать.

– Я тоже спасала жизни, – пробурчала Ошади на маратхи.

Первин взглянула на нее – хорошо бы Ошади продолжила, но та лишь засунула банкноту за пояс сари.

– Доктор, что с моим внуком? – По-английски сэр Дварканатх говорил отчетливо и гневно.

– У Ишана ожог второй степени на правой руке, это серьезно, но излечимо. Охлаждая ожоги, мы сейчас остановим процесс. Нужно будет это проделывать еще несколько часов. После этого они начнут постепенно заживать, если затронутые участки кожи содержать в чистоте и смазывать вазелином, за которым я уже послала.

– Благодарю вас за ваше участие. – Сэр Дварканатх благосклонно смотрел на Мириам Пенкар. – Вы спасли жизнь моему внуку.

О Сунанде ни слова, отметила Первин.

Ума, слабо улыбаясь, посмотрела на свекра:

– Бапуджи, я крайне сожалею о том, что случилось. Мы хотели устроить праздник.

– Да, полагаю, многие дамы разволновались, – заметила Мангала. – Пойду сообщу им, что все в порядке.

– И нужно подавать торт! – вставила бегум. – Да поскорее, а то от крема останутся одни лужи!

– Не сметь подавать этот яичный торт! – сердито отрезал сэр Дварканатх. – Ишана необходимо омыть и обиходить, о служанке тоже надлежит позаботиться. Ошади распорядится, чтобы слуги все убрали. Завтра к моему пробуждению двор должен быть вымыт дочиста. Оставшуюся еду отдать бедным. Праздник окончен.

2
Сестрам случается вспылить

– Считай, тебе повезло, что ты туда не попала. Глядя на Мангалу Бхатия и на то, как она себя ведет, я с трудом сдержалась, чтобы не залепить ей пощечину! А потом ее свекор просто свернул все мероприятие – впрочем, говоря по совести, продолжать было действительно неуместно. Два человека получили серьезные ожоги.

Через четыре дня после приема Первин пересказывала все подробности, сидя в кресле-качалке рядом с постелью Гюльназ в Женской лечебнице доктора Темулджи. Снаружи лечебница представляла собой величественное, типично готическое здание; при этом палаты выглядели очень уютно – милая голубая и желтая плитка на полу, свежая белая краска на стенах. В палате стояло две койки и две современные железные кроватки для младенцев: соседку Гюльназ вместе с сынишкой выписали неделю назад.

Была половина восьмого утра, и Хуши только что уснула в своей кроватке. Первин девочка напоминала красивую куклу: из тех, каких она держала у себя на полке, любила разглядывать, а вот трогать боялась. Собственно говоря, во время последнего посещения Первин попыталась взять Хуши на руки, но девчушка так раскричалась, что сиделка тут же выхватила ее из дрожащих рук тети.

Хуши родилась светлокожей, ротик бантиком, как у Гюльназ, а вот курчавыми черными волосами пошла в семейство Мистри. Миловидность ее сочеталась с (как это называла про себя Первин) неугомонным характером. Доктор Моди, пользовавший Гюльназ, заявил, что это временное явление, связанное с коликами. И тревожиться не о чем.

Первин, памятуя, что рядом спит ребенок, продолжила совсем тихо:

– По счастью, там оказалась доктор Пенкар. Зато от Мангалы Бхатия толку не было никакого – она только кричала на айю, как будто та была во всем виновата.

– Мангала утверждает, что лучше Умы понимает обычаи их дома. И детей у нее больше.

– Да, причем больше сыновей. Но разве Ума, как жена старшего сына, не обладает бо́льшим авторитетом? – Первин подмигнула Гюльназ, которая была ее всего на год старше.

– Ха-ха, – ответила Гюльназ. – Мангала все еще не смирилась с тем, что ее мужа отправили управлять семейными каменоломнями. А она решила остаться с детьми в Гхаткопаре.

Первин вспомнила слова доктора Пенкар о том, что в силу устройства семейной жизни у женщин нет права решать, беременеть им или нет.

– Полагаю, что, если они почти весь год живут раздельно, у нее меньше шансов забеременеть.

– При этом Мангала уже обзавелась шестью! – В голосе Гюльназ звучало скрытое восхищение.

– А ты сколько планируешь? – поддразнила ее Первин.

Гюльназ, бросив взгляд на детскую кроватку, ответила:

– Столько, сколько понадобится, чтобы родить сына.

Первин резко втянула воздух, подавив желание вставить крепкое словцо.

– Надеюсь, это не Растом внушил тебе такие мысли. Хуши просто сокровище. И я знаю, как долго вы оба ждали ее рождения!

– Пять лет. – Гюльназ поджала губы. – Но если бы родился мальчик, Растом приходил бы ко мне каждый день.

Первин хотела напомнить, что у брата в разгаре очень ответственная стройка в северной части города, но ведь нельзя исключать, что Гюльназ в чем-то права. Первин решила вернуться к разговору о приеме.

– Сунанда, айя, которая спасла Ишана, изумительная женщина. Ты ее раньше видела?

– Нет. Мне нужно нанять такую же айю для моей Хуши – чтобы была готова пожертвовать собой ради ребенка. – Гюльназ откинулась на подушки и удовлетворенно вздохнула.

– Многого же ты хочешь, – заметила Первин.

– Ты на что намекаешь?

Первин проиграла в голове ту страшную сцену.

– Мне не понравилось, что Бхатия назначили Сунанду виновной за этот несчастный случай. Хотя могли бы и поблагодарить. Ума подошла далеко не сразу, а вот Сунанда как-то сумела пробиться сквозь толпу и спасти Ишана.

– Может, Ума просто была шокирована. С детьми вообще очень трудно. Хуши плачет – а я никак не могу понять почему. Хочет молока или у нее мокрая пеленка? – Гюльназ бросила нежный взгляд в сторону кроватки. – Такое счастье, что есть няньки. Уверена, Хуши их любит сильнее, чем меня.

– Да ну что ты! – воспротивилась Первин. – Между матерью и ребенком существуют неразрывные узы!

– Расскажи еще про это чаепитие, – попросила Гюльназ, подчеркнуто игнорируя слова Первин. – Леди Хобсон-Джонс присутствовала?

– Еще как. И делала вид, что в упор меня не видит, – ответила Первин, сознавая, что ей не удается скрыть досаду. – А когда доктор Пенкар вышла на сцену, леди Хобсон-Джонс встала и ушла вместе с Сереной Прескотт. Из белых остались только Мадлен Стоув и очень красивая рыжая дама. Бегум, но не индианка.

Глаза у Гюльназ вспыхнули.

– Бегум Кора известная личность!

– Да, именно так ее и звали, но чем именно она известна? – поинтересовалась Первин. – Она замужем за правителем Варанпура, то есть дама весьма высокородная.

– Прежде чем выйти за него замуж, она была актриской в Австралии. – В глазах Гюльназ блеснуло озорство, знакомое Первин еще со школьных времен. – Наваб[17] привез ее на судне из Перта вместе с двумя жеребцами-чистокровками. У нас однажды была встреча комитета за ленчем в клубе «Рипон», и она заявила, что их роман – это настоящая сказка. Золушка и прекрасный принц. Что она пожертвовала?

Первин ответила не сразу, припоминая:

– Ожерелье из жемчуга и бриллиантов.

– Бриллианты во сколько каратов? – уточнила Гюльназ.

Первин удивила деловитость ее тона.

– Этого Ума не сказала. А должна была?

Гюльназ закатила глаза.

– Судя по твоим словам, очень щедрое пожертвование. Однако перепродавать драгоценности всегда приходится в ущерб. Если, конечно, не везти индийские камни европейским ювелирам. – Гюльназ взглянула на Хуши и добавила: – Обидно, что до ее рождения я не успела побывать ни во Франции, ни в Англии. Скажи, а мое пожертвование Уме понравилось?

Первин почувствовала, что Гюльназ остро нуждается в поддержке.

– Она очень искренне выразила свою благодарность.

– А какая сумма оказалась самой значительной?

– Поскольку после возгорания всех отправили по домам, не все пожертвования были оглашены. Насколько я помню, Мадлен Стоув внесла сто рупий.

– У Мадлен Стоув необычный статус, учитывая, что она жена боксваллы. – Гюльназ скривилась, поскольку употребила не слишком приличное слово, которым называли европейцев, занимавшихся ремеслом, а не состоявших на правительственных должностях. – Ее муж владеет очень старой и преуспевающей фирмой, говорят, что у нее есть и свое семейное состояние, хотя в Индию она приехала подцепить на крючок какого-нибудь толстосума.

– То есть найти себе состоятельного мужа, – поправила Первин, которой не нравилось столь неуважительное отношение к незамужним женщинам.

– Какая бестолковая эта Мадлен! Могла бы добавить еще рупию к своему пожертвованию! А так накликала беду – вот все и случилось!

– Она же не знает индийских традиций, – заметила Первин.

Плюс еще одна рупия давала нечетное число, а значит, деньги нельзя было бы поделить поровну. Такое пожертвование тратят единовременно.

Гюльназ наклонилась поближе к Первин, явно собираясь поделиться какой-то тайной:

– Думаю, Мадлен Стоув сделала такое большое пожертвование в надежде, что фирма ее мужа получит контракт на строительство клиники.

– Полагаю, что комитет рассмотрит все заявки, – отозвалась Первин. – Кто бы как ни обижался, но привилегии – это неправильно.

– Хорошо, что у меня есть собственные деньги. Могу не клянчить у Растома. – Гюльназ многозначительно посмотрела на Первин. – Дай мне, пожалуйста, мой кошелек – он в ящике туалетного столика.

Первин открыла ящик и увидела розовый шелковый кошелечек, который и передала невестке.

Гюльназ порылась среди монет и банкнот.

– Вот пятьдесят одна рупия, это добавление к моему первому пожертвованию.

– Сильно же ты любишь Уму, что решила удвоить свой вклад, – заметила Первин, хотя в душе понимала, что речь идет о соперничестве с миссис Стоув. Она положила деньги в конверт, а его засунула в портфель, потом подняла глаза и увидела обиженное выражение лица Гюльназ.

– А тебе она, похоже, не нравится. Почему? – спросила Гюльназ.

Первин попыталась облечь свои чувства в слова:

– Как по мне, Ума должна была поблагодарить Сунанду и защитить ее от нападок Мангалы.

Гюльназ фыркнула:

– Благодарить слуг совершенно не обязательно. Если ты видела такое за границей, это еще не значит, что все должны подстраиваться под твои представления!

Первин внутренне сжалась.

– Ты ничего не знаешь о том, как устроена жизнь в Англии. И пытаешься оправдать современных матерей, которые перепоручают своих детей слугам, а свое время тратят на то, чтобы приобрести титул богини-благотворительницы.

– Современные матери, – фыркнула Гюльназ. – Как глупо это звучит в устах деловой женщины. Ты из-за своей занятости даже не приехала ко мне на свадьбу!

Первин задохнулась, осознав, что эту обиду Гюльназ, похоже, лелеяла много лет.

– Не могла же я приехать из Англии. Я училась на юриста, а еще в это время шла война.

– Вот, теперь ты оправдываешься, – бросила Гюльназ. – И вообще, припорхнула сюда, прекрасно выспавшись ночью, и ждешь от меня радости и улыбок. Ты понятия не имеешь, как я устаю за ночь. Хуши нужно кормить каждые два часа – можешь себе такое представить?

Первин перевела дыхание, представив себе ситуацию в новом свете. Гюльназ, похоже, вредничает от утомления. Сейчас она, Первин, должна позаботиться о том, чтобы между ними не пробежала черная кошка. Она медленно произнесла:

– Прости меня. Я просто не подумала, как изменилась твоя жизнь и днем, и ночью.

– Уа-а-а-а-а! Уа-а-а!

Они обе обернулись и увидели, что Хуши копошится в кроватке. Глазки она так и не открыла, зато раскричалась вовсю.

– Ей страшный сон приснился? – Первин посмотрела на Гюльназ.

– Нет. Это ты ее разбудила. Своими ужасными словами довела мою дочь до слез! – выпалила Гюльназ.

Первин сглотнула, чувствуя, как ее захлестывают гнев и обида. Ну конечно, эта мелкая пакостница вовремя разревелась, чтобы подтвердить, насколько жизнь у Гюльназ тяжелее, чем у Первин.

Пакостница? Да как ей слово-то такое могло прийти в голову!

Хуши не умолкала, пока не вошла няня; даже не взглянув на молодых женщин, она взяла девочку из кроватки и, тихонько приговаривая, унесла ее из палаты.

– Все будет хорошо, – начала Первин. – Я просто хотела сказать, что…

– Даже не пытайся мне еще что-то сказать, – отрезала Гюльназ, с ненавистью глядя на золовку. – Говоришь жестокие вещи, а потом делаешь вид, что не то имела в виду. Надоело мне это – и ты тоже! Отстань, уходи!

3
Завтрак в саду

Первин стояла у выхода из лечебницы и глубоко дышала, пытаясь смирить стук сердца. Думала, что расстройство с нее сейчас сдует, как сахарную пудру со сдобной булочки. Но настроение было испорчено, и совсем не хотелось прямо сейчас нестись в Мистри-Хаус, где на столе дожидались контракты.

Говоришь жестокие вещи, а потом делаешь вид, что не то имела в виду.

Обвинение Гюльназ не выходило из головы. Но она же говорила с Гюльназ совершенно откровенно. Похоже, задушевные разговоры в прошлом, ведь Гюльназ теперь мама и между ними целая пропасть неразделенного опыта.

Первин едва не споткнулась, проталкиваясь через толпу мальчишек в форме, которые валандались у входа в Мужскую соборную школу. Она настолько утратила и внешнее, и внутреннее равновесие, что едва не пропустила поворот на Харриман-роуд.

Улицу эту она знала, а вот приходить сюда раньше не доводилось. В Хестия-Хаусе на Харриман-роуд теперь проживал Колин Сандрингем, ставший вопреки всему ее добрым приятелем, англичанин, с которым им недолгое время довелось вместе работать. Колин оставил Индийскую гражданскую службу и на добровольных началах работал администратором Бомбейского королевского азиатского общества, соединявшего в себе научный центр и частную библиотеку. Неделю назад он прислал ей короткое письмо, где указал свой новый адрес. А заодно намекнул, что у него есть хорошие новости, которыми он бы хотел поделиться лично.

Именно хороших новостей Первин в это утро особенно не хватало.

Через пять минут она уже стояла перед четырехэтажным многоквартирным домом, который не мешало бы покрасить. От лепного украшения – греческого лаврового венка – отвалился край. Колин указал в записке номер своей квартиры: вторая. На почтовом ящике второй квартиры пока не было имени жильца, в отличие от других.

Повернув ручку, Первин попала в небольшой вестибюль, куда выходили две двери без номеров, рядом с каждой имелся звонок. Допустим, она позвонит, а ей ответит незнакомец? Если пойдут слухи, что к Колину приходила женщина, это может дурно сказаться на его репутации.

Так что Первин отказалась от этой мысли.

Было самое начало девятого утра. Она не могла исключить, что Колин вышел куда-то – прогуляться по утренней прохладе или посидеть в саду.

Первин двинулась вдоль каменной ограды и оказалась у черной чугунной калитки, запертой изнутри на щеколду. Отсюда открывался вид на заросший, запущенный сад. В него выходила открытая веранда, на ней стояли стулья.

Над спинкой одного из стульев Первин увидела мужскую голову. Волосы темно-каштановые, взлохмаченные, при виде их у нее затеплилась надежда – хотя, чтобы убедиться, нужно было разглядеть больше. Рискнет она прервать утренние размышления незнакомого человека? Она не успела набраться храбрости, потому что тут раздался голос самого Колина – он кого-то благодарил. Первин сообразила: Гюльназ ведь знакома с Колином и, видимо, слышала, как вежливо он разговаривает со слугами. Это так ее поразило, что она теперь обвиняет Первин в подражании привычкам британцев. На деле же совсем немногие британцы вели себя так, как Колин; впрочем, кому-кому, а Гюльназ Первин не стала бы излагать эти свои соображения.

Первин выждала, пока – по ее мнению – Колин остался один, а потом окликнула его:

– Мистер Сандрингем? Доброе утро.

– Пер… мисс Мистри? – Он встал, оказалось, что на нем белая курта и свободные брюки. Надев очки в стальной оправе, он вгляделся в сад. – Вы где?

– У садовой калитки. Она заперта.

– Подойдите, пожалуйста, к главному входу! – попросил ее Колин.

Чувствуя нарастающее волнение, Первин стремительно зашагала к дверям Хестия-Хауса. Вошла в вестибюль и увидела, что Колин уже там. Глаза их встретились, он слегка улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, которым как-то удалось избежать обычного английского уродства. Волосы, ранее растрепанные, теперь оказались причесаны, лежали аккуратно и даже были слегка напомажены.

Он помахал ей из дверного проема в правой части вестибюля. Трости у него в руке не было, из чего Первин заключила, что он надел протез, которого, впрочем, не было видно под крепкими кожаными башмаками.

– Вы идеально выбрали день для своего визита. Вчера приехал Рама, и он будет просто счастлив с вами повидаться.

Глядя в ласковые карие глаза Колина, Первин почувствовала желание броситься ему в объятия, но тут же одернула саму себя.

– Ваш слуга из Сатапура?

– Я его теперь называю домоправителем, – сообщил Колин. – После нескольких месяцев работы на моего преемника он решил, что лучше переберется ко мне. В этом доме ему многое в новинку – заходите, я вам тоже покажу.

Первин прошла в просторную комнату с высокими окнами, над которыми располагались фрамуги: их можно было открывать на ночь, чтобы впускать прохладный ветерок. Комната выглядела опрятно, но меблирована была очень скудно: большой диван, единственное кресло, низкий затертый и исцарапанный деревянный стол. Дальше располагалась столовая, там стоял ломберный столик и два плетеных стула – вид у них был такой, будто их позаимствовали из сада.

– Садитесь, пожалуйста. – Колин указал на кресло, которое было накрыто тканью – как полагала Первин, чтобы скрыть изношенную обивку.

Первин села, пружины кресла принялись протестовать, и ей пришлось сменить позу, чтобы не опрокинуться назад.

– Прошу прощения! – воскликнул Колин, присаживаясь на край старого желтоватого бархатного дивана. – Это мебель, которая тут была изначально. Если вас это утешает, кресло все-таки мягче моего матраса.

Первин зарделась при упоминании места, где Колин спит. Он, в отличие от нее, не затруднял себя выбором слов. Она поспешно произнесла:

– Очень милая квартирка, и я уверена, вы со временем приобретете подходящую мебель.

– Ну, если честно, пока у меня на это нет денег. Хотя мне как раз предложили работу по совместительству. Я бы с удовольствием вам про нее рассказал, а Рама, кстати, сейчас готовит завтрак. Вы согласитесь разделить со мной трапезу?

Первин с готовностью кивнула, потому что утром ограничилась чаем с сухим печеньем. Оставшись завтракать, она немного опоздает на работу. Отца это не встревожит – он решит, что она задержалась у Гюльназ, поскольку исходит из того, что между ними царит полное взаимопонимание.

Колин встал с дивана и пошел на кухню. Оставшись одна, Первин стала вслушиваться в гул двух голосов. Колин вернулся, а с ним Рама. Первин склонилась в вежливом намасте перед седоволосым худощавым индусом, одетым в домотканую курту и застиранные лунги с мадрасским узором. Формально Рама был слугой, но одновременно врачевателем, специалистом по аюрведе. Он лечил Колина травами после укуса змеи: ногу спасти не удалось, но Колин выжил. Кроме того, Рама обучил Колина йоге – в результате Колин смог вернуть себе физическую форму.

– Добро пожаловать в Бомбей, Рама-джи![18] – произнесла Первин. – Я очень рада, что вы здесь. По душе ли вам мой родной город?

– Намасте, Мистри-мемсагиб[19], – ответил Рама, слегка поклонившись. – По ночам очень шумно. Но я научусь засыпать и здесь. Уж лучше работать на Сандрингемсагиба[20], чем оставаться в Сатапуре с мистером Хуже Некуда.

– Вы имеете в виду нового агента, который теперь обитает в гостевом доме? – уточнила Первин.

– Совершенно верно. Он требует еды, какую в горах не приготовишь. Тарр-ми-дур[21] из креветок. – Презрение Рамы звучало в каждом слоге. – Велел мне начистить старые ковры, чтобы они выглядели как новые, а то срежет мне жалование.

– Действительно ужас, – согласилась Первин.

– Фамилия его О-Ф-А-Л, – произнес Колин с усмешкой. – Орвиль Офал, раньше служил в Бангалоре. Думал, что в Сатапуре его ждут такая же погода, светская жизнь и роскошь. Я очень рад приезду Рамы – с ним здесь жить будет куда уютнее.

– Домохозяин сказал, я могу посадить в саду что мне надо, если стану делать и другую работу.

– Какую работу? – заинтересовалась Первин.

– Все, что положено делать мали[22]. Стричь траву ножницами. Подрезать деревья. Поливать цветы.

– С какой радости вы будете заниматься садом? Жалованье вам платит мистер Сандрингем, а не хозяин!

Колин искоса посмотрел на Первин и пояснил:

– Я уговорил домовладельца платить Раме столько же, сколько он платил своему бывшему садовнику. Надеюсь, Рама расчистит эти джунгли и сделает их приятнее для глаза. Предлагаю позавтракать на воздухе, тогда я вам все покажу.

Снаружи Колин продемонстрировал ей деревья – помело, манго, папайю, все они были задушены лианами. Когда они вернулись на заросшую веранду, Колин предложил Первин стул из чугуна. Она, прежде чем сесть, вгляделась в спинку, украшенную затейливым узором из цветов, птиц и обезьян.

– Какой прелестный гарнитур, – заметила она. – Полагаю, что старинный, от «Литейной компании Стоува».

– Как интересно. Почему вы так решили?

Рама накрыл старый чугунный стол свежей хлопковой скатертью, Первин же тем временем получше рассмотрела стул.

– Такие мордочки животных умел делать только один литейщик по имени Надим. Он когда-то работал по металлу для нашей семейной строительной фирмы, а потом англичанин, основавший в начале девятнадцатого века «Литейную компанию Стоува», переманил его туда. Мы до сих пор на них некоторым образом в обиде. Кстати, я недавно встретила даму по имени Мадлен Стоув на благотворительном чаепитии.

– Если она замужем за Малькольмом Стоувом, боюсь, литье слез для нее дело привычное. – Колин хихикнул над собственным каламбуром, а когда Первин закатила глаза, продолжил: – Мистер Стоув не только владелец фирмы, но еще и член законодательного совета. Он имеет непосредственное отношение к новости, которой я хотел поделиться.

– Так делитесь. – Первин поудобнее уселась на стул, и тут появился Рама с подносом, на котором стояли непритязательный чайник из белого фарфора и такие же чашки. Рама налил Первин чаю, она с удовольствием поднесла чашку к губам.

– Я, когда жил в яхт-клубе, познакомился с неким Найджелом Прескоттом, – начал Колин, принимая чай из рук Рамы. – Мистер Прескотт был заинтересован в том, чтобы я сделал некоторые дополнения к картам, которыми пользуются в Азиатском обществе. Насколько я понял, Стоув, как член законодательного совета, хочет проанализировать, как на старых картах проложены границы между некоторыми горными княжествами и Бомбейским президентством[23]. Прескотт любезно устроил нам с мистером Стоувом встречу, прежде чем съехать.

– Так у вас теперь есть работа! На полный день? – спросила Первин, пытаясь понять, как Колину удастся сочетать эту новую деятельность с неоплачиваемой, но затратной по времени должностью вице-президента Азиатского общества.

– Нет, у меня почасовая оплата. Стоув и Прескотт попросили меня изучить границы нескольких графств, сопредельных с Бомбейским президентством. Пока это вылилось в двадцать рабочих часов.

– Надо же! – Первин понимала, что должна порадоваться за Колина, но ей чем-то не нравилась эта затея. – Если все пройдет удачно, вы можете открыть небольшую картографическую компанию. Уверена, в Бомбее будет на это спрос – здесь столько споров по поводу межевания.

Колин пожал плечами:

– Не могу сказать, что мне интересна такая работа. Однако мое нынешнее задание связано с изучением девственных лесов и гор, крупных и малых водоемов, а также богатой политической истории.

– Талипит![24] – торжественно возгласил Рама, который доставил на веранду две тарелки.

– Вкуснейшие блинчики с чили и зеленью! – пояснил Колин.

Первин скрыла улыбку – она не нуждалась в том, чтобы ей объясняли, из чего состоит местное индийское блюдо.

– Талипиты я знаю, но в исполнении Рамы еще не пробовала. Пахнет божественно.

Рама кивнул, вид у него сделался совсем довольный.

– Я тогда вернусь в дом. Скоро подам тосты.

– У вас такой даровитый повар! – заметила Первин, а потом примолкла, обдумывая, в какой Колин оказался ситуации. – Вы не обидитесь, если я задам вам еще несколько вопросов касательно вашей работы?

Колин приподнял бровь.

– Я буду только рад советам проверенного поверенного.

Первин улыбнулась, оценив его попытки ее позабавить.

– Законодательный совет заключил с вами официальный трудовой договор?

Колин покачал головой:

– Я имею дело напрямую с мистером Стоувом. Вместо договора – джентльменское рукопожатие.

Обдумав его слова, Первин решила, что не станет отмалчиваться и аккуратно сформулирует причину своей озабоченности.

– Вы, кажется, сказали, что часть вашего задания – пересмотреть границы между индийскими независимыми княжествами и Британской Индией?

– Именно так. – Колин выжидательно посмотрел на свою собеседницу.

– А еще вы сказали, что почти вся – если не вся – эта территория находится в сельской местности? – Он кивнул, и тогда она пояснила: – Не исключено, что там можно строить плотины и гидроэлектростанции, рубить лес для получения древесины и взрывать горы для добычи камня. Короче говоря, Бомбейское президентство обзаведется ценными территориями.

– Возможно, вы правы. – Голос Колина не дрогнул.

Первин решила высказаться откровенно:

– Карты, которые вы составляете, могут в буквальном смысле проложить империи дороги к завоеванию новых территорий на Индийском субконтиненте.

– Я боюсь, мои открытия вас удивят, – произнес Колин, его лицо было серьезно.

– Вот как?

– Границы меняются. Не только потому, что совершенствуются картографические техники, но и по естественным причинам. Приходят муссоны, реки разливаются, возникают новые русла. В итоге землевладельцам не всегда удается верно оценить размеры своих участков.

– Логично, – согласилась Первин.

– Не уверен, что мне удалось так же доступно объяснить это другим, – сокрушенно заметил Колин. – Или просто у вас, в отличие от них, нет никаких предрассудков.

– Так что именно вы узнали про границы?

Колин крепко сжал губы.

– Очень бы хотелось вам рассказать, но на данный момент я связан словом: это конфиденциальные карты.

Утро у Первин и так началось с мучительной конфронтации. Повторять тот же опыт не хотелось.

– Ясно. Я вас прекрасно понимаю, потому что и сама храню конфиденциальность в отношении своих клиентов.

Губы Колина снова распустились в улыбке.

– А теперь позволите сменить тему на ту, которая меня действительно интересует? Чем именно вы сейчас заняты?

– У меня в данный момент нет никаких особо интересных дел, обычная работа с договорами, – ответила, пожав плечами, Первин. – Главная наша семейная новость – рождение дочери Гюльназ, которую назвали Хуши; в конце недели мать и дочь должны вернуться домой из клиники.

– И сколько исполнилось Хуши? – заинтересованно спросил Колин. – Она уже в том возрасте, когда можно принимать посетителей с подарками?

– Ей почти полтора месяца, но я, к сожалению, вынуждена вас попросить воздержаться от визита, – созналась Первин несколько нервно. – Гюльназ в последнее время в дурном настроении, и мне трудно предсказать, как она поведет себя в вашем присутствии. Мы с ней сегодня утром повздорили.

– По какому поводу?

– Выяснилось, что некоторые черты моего характера ее сильно раздражают. А я – признаюсь вам честно – немного побаиваюсь того дня, когда Гюльназ вернется домой, а с ней у нас появится еще и айя. – Первин с трудом облекала свои чувства в слова. – Жизнь сильно изменится.

– Но ведь ваш брат с женой живут в отдельном доме, не так ли?

– У нас дуплекс. Детская будет возле той же стены, что и моя спальня. Так что мне все будет слышно, а если айя еще и любит петь… – Первин содрогнулась. – Вдруг она поет громко и фальшиво? У меня очень чуткий сон.

– Я этого про вас не знал! – Колин задержал на ней взгляд, и тут появился Рама с серебряным блюдом, на котором лежали румяные золотистые тосты, и подносиком, где стояли розетки с маслом и джемом.

Разумеется, не знал – они отродясь не ночевали в одной комнате. Первин, слегка зардевшись, сосредоточенно мазала тост сперва маслом, а потом джемом.

– Я очень скучал по твоему самодельному джему из помело, – обратился Колин к Раме. – Остается надеяться, что на дереве, которое растет здесь в саду, будут съедобные плоды.

– Поглядим. В Бомбее эти деревья привозные, – ответил Рама. – Сандрингем-сагиб, могу я попросить у вас разрешения…

– Конечно. – Колин отложил вилку. – О чем?

– Торговец овощами открыл свою лавку. Я не хочу упустить лучшее.

Колин прижал ладонь ко лбу.

– Как хорошо, что ты вспомнил. У тебя есть нужная сумма?

– Да, вчера сэкономил. До свидания, мисс Мистри. Пожалуйста, приходите снова.

– Обязательно, большое вам спасибо за завтрак, – откликнулась Первин, и Рама тихонько удалился.

– Как я рад, что вы ко мне зашли. – В голосе Колина появились интимные нотки, и Первин почувствовала, что внутри у нее нарастает напряжение. – Те дни, которые вы провели в гостевом доме, остаются лучшим моим тамошним воспоминанием.

Ответить Первин не успела – сверху раздался дребезг. Она подняла голову и увидела какую-то европейку в халате – та вышла на свой балкон. Свесив голову, она наблюдала за ними, будто зрительница в театре. Колин тоже поднял глаза, скривился. Сжал Первин руку под столом.

– Мистер Сандрингем, негоже оставлять снаружи посуду, – произнесла Первин, вернув пожатие, а потом выпустив руку Колина. – Обезьяны тут все разбросают.

Относить посуду в дом через дверь, соединявшую веранду с кухней, пришлось в два приема. Первин подозревала, что европейка сгорает от любопытства: еще бы – молодая индианка завтракает с британцем-холостяком! Да они еще и посуду носят вдвоем! Просто полное безобразие.

Составив тарелки на облупленном деревянном кухонном столе, Первин спросила:

– А вы уже успели познакомиться с соседями?

– Некоторые со мной здороваются. Супруги, которые живут наверху, пригласили меня на чай. А что?

Он стоял сзади и так близко, что Первин чувствовала на шее его дыхание. Она повернулась к Колину лицом и сказала:

– Дама, которая только что нас видела. Это она пригласила вас на чай? – Колин кивнул, и Первин добавила: – Упомяните между делом, что в понедельник утром к вам приходила деловая знакомая, принесла кое-какие бумаги. А вы в благодарность угостили ее завтраком.

– Вы предлагаете мне… солгать? – На лице его отразилось неудовольствие.

Первин покачала головой:

– Это перестанет быть ложью, если я оставлю вам документ, который вытащу из портфеля, не так ли? Кстати, я представляю законные интересы Азиатского общества.

– Ах да. Удачное совпадение. Но при этом вы прекрасно знаете, что в Бомбей я переехал ради вас.

– Не спросив моего согласия! – выпалила Первин.

Наконец Колин шагнул в сторону и позволил ей выйти из крошечной кухоньки. Первин прошла в гостиную, остановилась у высоких окон – ставни были закрыты, скрывая их от чужих глаз.

– Я тебя очень прошу, давай закончим этот разговор, – попросил Колин, подходя ближе. – Хотя я и понимаю, что расстроил тебя.

Первин сосредоточила все внимание на маленькой рептилии, которая грелась на подоконнике. Золотистое тельце и лапы были испещрены черными квадратиками. Первин негромко произнесла:

– Какое изумительное создание. Видимо, из семейства гекконов – видите, у нее глаза без век?

– На латыни она называется Hemidactylus gracilis. – В голосе Колина слышалось почтение. – Я таких видел в Сатапуре. Мне особенно нравятся ее лапки – заметила, какие они перепончатые?

Как будто бы услышав похвалу, ящерица повернула головку и посмотрела на них огромными черными глазами с белыми полосками.

– Посмотри, какие восхитительные глаза! – прибавила Первин. – Нам с тобой обоим нужно смотреть в оба. Я прекрасно понимаю, что, придя сюда без предупреждения, создаю прецедент.

– Прецедент чего? Моего счастья? – Колин взял ее руку, пальцы их переплелись. Первин представила себе, как снаружи на деревьях переплетаются лианы, образуют сложный союз, который многим представляется вредоносным. – До свидания, геккончик, – произнес Колин, когда рептилия уползла. Он искоса посмотрел на Первин и добавил: – Раздельное проживание с супругом тебе присудил суд в Калькутте.

– Да. – Почему он вспомнил о том, про что она ему сказала год назад?

Сощурив карие глаза, Колин негромко спросил:

– А ты не думала о том, чтобы открыть дело о разводе в семейном суде Бомбея? Вот уже почти четыре года, как вы живете врозь. Здесь всё куда либеральнее. Возможно, ты выиграешь дело.

– Парсийский закон о браке и разводе действует на территории всей Индии, – максимально безличным и профессиональным тоном произнесла Первин. – Я не могу требовать развода, потому что не могу доказать, что мой муж повинен и в жестоком обращении, и в супружеской измене. Существует единственный способ расторгнуть мой брак с Сайрусом Содаваллой: если он сам обвинит меня в измене – но в этом случае будет погублена репутация моей семьи.

– Понятно, – задумчиво произнес Колин. – Остается надеяться, что когда-нибудь закон изменят.

– Отец мне говорил, что целеустремленная женщина-юрист могла бы убедить законодателей пересмотреть формулировки. Вот только я не могу выступить в этой роли, а потом использовать закон в собственных интересах.

– Ну в этом случае ты стала бы Генрихом VIII, который изменил английское вероисповедание ради того, чтобы в очередной раз жениться. – Колин улыбнулся, но без особой радости.

– Да. Единственная роль, которая мне уготована, – роль этого чудовищного Генриха! – Первин потянулась и дотронулась до его предплечий, ощутила их тепло сквозь мягкий хлопок. – Должна сказать, я очень рада, что ты снял эту квартиру.

– Да, – согласился Колин, привлекая ее к себе. – Здесь мы хотя бы на несколько часов можем притвориться супружеской четой. И сделать вид, что имеем право быть рядом столь же невозбранно, как твой брат и его жена.

Первин сейчас не хотела про них вспоминать. Она подняла голову.

Первый поцелуй оказался робким, второй более страстным. Все это было сущим безрассудством, и понимание этого придавало поцелуям особый вкус. Страсть объединяла их, как и многое другое.

Первин за руку отвела Колина к дряхлому креслу, они разом плюхнулись туда. Еще поцелуи, ладони на шелке, потом на коже.

– Я люблю тебя, – прошептал Колин.

Эти слова он произнес впервые. А ей пока не хватало духу высказать свои чувства.

Она поцеловала его еще раз.

4
Сожаления и соответствия

Совместное с Колином пребывание в кресле не ограничилось одними поцелуями. Первин не сомневалась: если бы не скрипнула кухонная дверь, они бы оба потеряли голову. То, что мужчина признался тебе в любви, еще не значит, что ты можешь забыться до такой степени.

Первин подскочила и присела на диван, пряча расстегнутую блузку под паллу[25] сари. Колин сокрушенно улыбнулся и заговорил о том, что нужно бы успеть в библиотеку до начала полуденной жары.

– Прекрасная мысль, – откликнулась Первин. – Тогда я пойду. Какой роскошный завтрак. Мне сегодня будет хорошо работаться.

Она быстренько вышла через кухонную дверь, попрощалась с Рамой, который мыл принесенную дыню. Возможно, Рама о чем-то и догадывался; Первин оставалось только уповать на обратное – не хотелось, чтобы он утратил уважение к Колину.

А про нее саму что он подумает? Негоже женщине одной, без сопровождения, приходить в гости к мужчине. Она повела себя крайне неосмотрительно – а все потому, что никак не могла успокоиться после размолвки с Гюльназ. Собственно, вот это действительно серьезная неприятность, об этом и надо думать.

Через десять часов после размолвки Первин написала Гюльназ короткое извинение, запечатала в конверт и отдала посыльному их фирмы Джаянту для доставки. Утром в среду ответа не последовало. Логика подсказывала Первин, что нужно еще раз съездить в лечебницу, вот только воображение рисовало ей, что Гюльназ так и кипит от негодования и готовит для нее еще более язвительные слова.

Первин понимала смехотворность своих колебаний. Если в Оксфорде она пережила безжалостные допросы своих тьюторов, поздно теперь бояться разгневанной невестки.

В результате она, однако, решила воздержаться от визита, потому что сорок дней, которые Гюльназ и Хуши полагалось провести в лечебнице, подходили к концу. Скоро они будут дома для ритуального омовения и торжественной трапезы, на которую приглашены и родители Гюльназ.

Первин помнила и про поручение Гюльназ – отвезти Уме Бхатия второе пожертвование. Первин убила кучу времени на размышления о том, что, если добавить это пожертвование к первому, получится несуразная сумма – 102 рупии. Но Гюльназ так пожелала; если, вернувшись в четверг утром домой, она узнает, что ничего не сделано, это может привести к новой размолвке.

Первин попросила Армана, их безотказного семейного шофера, еще раз доставить ее туда, куда она ездила на благотворительное чаепитие. В Гхаткопар они отправились поутру, до самого беспощадного зноя, и Первин смогла насладиться видами. Вдоль шоссе на Агру тянулись поля и солончаки, встречались небольшие скопления людей: многие что-то готовили у дороги или отдыхали в тени. Земля, как и деревья, была выжжена зноем. Срочно требовался дождь.

Первин сообразила, что многие из скопившихся у дороги ждут подвод, которые развезут их на работу в дома состоятельных местных жителей. Слуги по большей части каждый день ездили на службу и обратно, а билеты на поезд были для них слишком дороги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джайны – последователи джайнизма, индийского религиозно-философского учения, возникшего в VI–V вв. до н. э., для которого характерны аскетизм и трепетное отношение ко всему живому.

Вернуться

2

Бхабху у гуджаратов – старшая невестка, жена старшего сына.

Вернуться

3

Дурван – сторож в доме или в общественном месте.

Вернуться

4

Бапуджи – обращение к свекру.

Вернуться

5

Тамаша – традиционная форма театра, часто с пением и танцами, аналог рыночного представления или балагана; слово также употребляется в значении «потеха, развлечение».

Вернуться

6

Бхабхи – невестка, жена брата.

Вернуться

7

Пандит – индуистский жрец.

Вернуться

8

Алу-тикки – индийские котлеты из отварного картофеля, гороха и различных специй. Гулаб-джамун – сладкие шарики из сухого молока со щепоткой муки, обжаренные во фритюре из масла гхи и поданные в сахарном сиропе.

Вернуться

9

Айя – служанка, ухаживающая за женщиной или ребенком.

Вернуться

10

Парс – последователь зороастризма, проживающий в Индии.

Вернуться

11

Санскрит – древний язык, являющийся основой многих языков Южной Азии.

Вернуться

12

Бегум – уважительное обращение к мусульманке из королевской, аристократической или высокородной семьи; добавляется к имени.

Вернуться

13

Варанпур – вымышленное княжество в Западной Индии.

Вернуться

14

Бехен – «сестра» на гуджарати; используется также как почтительное обращение к сверстнице.

Вернуться

15

Курта – туника без воротника.

Вернуться

16

Хай Рам – индуистское восклицание «О боже», применяется как в религиозной, так и в светской жизни.

Вернуться

17

Наваб – мусульманский правитель независимого княжества.

Вернуться

18

Джи – суффикс, используемый у индуистов в знак уважения.

Вернуться

19

Мемсагиб – форма обращения к женщине высшего класса.

Вернуться

20

Сагиб – уважительное обращение к мужчине из высшего класса, европейцу или индийцу.

Вернуться

21

Рама имеет в виду термидор, классическое французское блюдо, представляющее собой запеченное мясо омара под соусом бешамель и слоем тертого сыра и хлебной крошки.

Вернуться

22

Мали – садовник на хинди.

Вернуться

23

Бомбейское президентство – большая административная единица в Британской Индии с центром в Бомбее.

Вернуться

24

Талипит – блинчики или тонкие лепешки, изготовленные из специальной муки бханджи, смеси обжаренных зерен, бобовых и специй.

Вернуться

25

Паллу – свисающий конец сари.

Вернуться