Мэрион Зиммер Брэдли
Владычица Авалона

Посвящается Диане Л. Пэксон, без которой эта книга никогда не была бы написана, и Кругу Новолуния, жрицам Авалона

Marion Zimmer Bradley

LADY OF AVALON

Copyright © Marion Zimmer Bradley, 1997

© С. Лихачева, перевод на русский язык, 2026

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Действующие лица

* = историческая личность

() = умер до начала событий, описываемых в книге

{Часть 1}

Жрецы и жрицы Авалона

Кейлин – Верховная жрица, прежде жила в Лесной обители

(Эйлан – прежняя Верховная жрица Лесной обители, мать Гавена)

Гавен – сын Эйлан и Гая Мацеллия

Эйлунед, Кея, Маргед, Рианнон – старшие жрицы

Бериан, Бреака, Дика, Лунет, Лизанда – младшие жрицы и девушки-послушницы

Шианна – дочь королевы Фаэри

Бендейгид – в прошлом архидруид, бритт, дед Гавена по материнской линии

Браннос – престарелый друид и бард

Куномаглос – Верховный жрец

Туарим, Амбиос – молодые друиды

Христианские монахи Инис Витрина

*Отец Иосиф Аримафейский – глава христианской общины

Отец Павел – его преемник

Алан, Брон – монахи

Римляне и прочие

Арий – друг Гавена в армии

Гай Мацеллий Север-старший – дед Гавена по отцовской линии

(Гай Мацеллий Север Силурик – отец Гавена, был принесен в жертву бриттами как Летний король)

Луций Руфин – центурион, отвечающий за обучение новобранцев в IX легионе

Квинт Макриний Донат – командующий IX легионом

Сальвий Буфон – командир когорты, в которую был определен Гавен

Водомерка – лодочник из числа болотных жителей; водит ладью Авалона

{Часть II}

Жрецы и жрицы Авалона

Диэрна – Верховная жрица и Владычица Авалона

(Бекка – младшая сестра Диэрны)

Телери – дочь вождя дуротригов

Сигфолла, Крида, Эрдуфилла, Ильдег – старшие жрицы

Адвен, Лина – девушки, проходящие обучение на Авалоне

Керидахос – архидруид

Конек – молодой друид

Льюал – целитель

Римляне и бритты

Элий – капитан «Геркулеса»

*Аллект – сын дуумвира Венты, впоследствии один из приближенных Караузия

*Констанций Хлор – римский военачальник, впоследствии цезарь

*Август Диоклетиан – старший император

Эйддин Минок – вождь дуротригов

Гай Мартин – опцион из Виндоланды

Гней Клавдий Поллион – один из магистратов Дурноварии

Витрувия – жена Поллиона

*Марк Аврелий Мавзей Караузий – командующий британским флотом, впоследствии император Британии

*Август Максимиан – младший император

Менекрат – капитан «Ориона», флагмана Караузия

Квинт Юлий Цериал – дуумвир Венты Белгарум

Требеллий – владелец мастерских по производству бронзовой фурнитуры

Варвары

Эдфрид, Теудиберт – воины-менапии из дружины Караузия

Хлодовик – вождь салических франков

Вульфхере – вождь англов

Радбод – вождь фризов

{Часть III}

Жрецы и жрицы Авалона

Ана – Верховная жрица и Владычица Авалона

(Анара и Идрис – ее вторая и первая дочери)

Вивиана – ее третья дочь

Игрейна – ее четвертая дочь

Моргауза – ее пятая дочь

Клавдия, Елена, Юлия – старшие жрицы

Аэлия, Фианна, Мандуя, Нелла, Роуан, Сильвия – послушницы Дома дев, впоследствии жрицы

Талиесин – главный бард

Нектан – архидруид

Таленос – молодой друид

Бритты

*Амброзий Аврелиан – император Британии

Беток – приемная мать Вивианы

*Категирн – старший сын Вортигерна

Энний Клавдиан – один из военачальников Вортимера

Фортунат – христианский священник, последователь Пелагия

*Епископ Герман Осерский – борец с ересями

Цапля – один из болотных жителей

Нейтен – приемный отец Вивианы

Утер – один из воинов Амброзия

*Вортигерн – Верховный король Британии

*Вортимер – его второй сын

Саксы

Хенгест – предводитель саксонских переселенцев

Хорса – его брат

Мифологические и исторические персонажи

*(Агрикола – наместник Британии в 78–84 гг. н. э.)

Арианрод – бриттская богиня, ассоциируется с луной и с морем

*(Боудикка – королева иценов, возглавила восстание против римлян в 61 г. н. э.)

Брига/Бригантия – местная богиня Британии, покровительница врачевания, поэзии, кузнечного ремесла, помогала женщинам при родах как Божественная Повитуха

*(Калгак – вождь бриттов, был разбит Агриколой в 81 г. н. э.)

Камулос – бог воинов

*(Карактак – предводитель мятежа бриттов в первом веке н. э.)

Катубодва – Владычица Воронов, богиня воронов, богиня войны, сходна с Морриган

Керидвен – бриттская богиня, соответствует архетипу «ужасной матери», обладательница котла мудрости

Королева Фаэри

Луг – лучезарный бог, владеющий всеми искусствами и ремеслами

Мапон/Мабон – юный бог, Сын Богини-Матери

Минерва – римская богиня мудрости и врачевания, отождествляется с Афиной, Сулис и Бригой

Модрон – Богиня-Мать

Неметона – богиня священной рощи

Нехаленния – местная богиня Нидерландов

Ноденс – бог облаков, государственности и врачевания; возможно, соотносится с Нуаду

*(Пелагий – бриттский религиозный деятель IV века)

Ригантона – Великая Королева, богиня-покровительница птиц

Ригисамос – владыка священной рощи

Сулис – богиня целебных источников

Танарос – бог-громовержец

Тевтат – племенной бог

Увенчанный Рогами, Кернунн – покровитель животных, властвует над темной половиной года

Географические названия

Акве Сулис – Бат

Арморика – Бретань

Бранодун – Бранкастер (в Норфолке)

Британия – Великобритания

Вектис, остров – остров Уайт

Вента Белгарум – Винчестер

Вента Иценорум – Кайстор (в Норфолке)

Вента Силурум – Каэрвент (в Уэльсе)

Верковиций – форт Хаусстедз (в Нортумбрии)

Вернеметон (священная роща) – Лесная обитель

Виндоланда – Честерхольм, близ Корбриджа

Вироконий – Роксетер

Галлия – Франция

Гарианнон – Бург-Касл (в Норфолке)

Гесориак – Булонь (во Франции)

Глев – Глостер

Гора Гравпий – гора в Шотландии, место битвы, в которой Агрикола наголову разбил бриттов, окончательно подчинив их Риму

Дева – Честер

Деметия – Дивед (в Уэльсе)

Долина Авалон – Гластонберийские равнины

Дубрис – Дувр

Дурновария – Дорчестер (в Дорсете)

Дуробриве – Рочестер

Дуроверн (Дуроверн Кантиакорум) – Кентербери

Иктис – река, впадающая в залив под Портсмутом

Инис Витрин – Гластонбери (в Сомерсете)

Каллева – Силчестер

Кантий – Кент

Клаузент – Биттерн, на реке Иктис, под Саутгемптоном

Кориний – Сайренсестер (в Глостере)

Корстопит – Корбридж (в Нортумбрии)

Линдинис – Илчестер (в Сомерсете)

Лондиний – Лондон

Лугувалий – Карлайл

Мендипские холмы – холмы к северу от Гластонбери

Мона – остров Англси

Отона – Брэдуэлл (в Эссексе)

Порт Адурни – Портчестер (Портсмут)

Порт Лемана – Лим (в Кенте)

Рутупия – Ричборо (в Кенте)

Сабрина, река – река Северн вместе с дельтой

Сегедун – Уоллсенд (в Нортумбрии)

Сегонций – Каэрнарвон (в Уэльсе)

Cилурия – владения племени силуров в Южном Уэльсе

Сорвиодун – Старый Сарум, близ Солсбери

Стаур, река – протекает через Дорчестер и впадает в залив Уэймут

Тамезис, река – река Темза

Танат, остров – остров Танет (в Кенте)

Цезародун – Тур (во Франции)

Эбурак – Йорк

Так повествует Королева Фэйри:

В мире людей меняют направление потоки силы, меняется и судьба… Для меня людские зимы и весны пролетают как единый миг, но время от времени какой-нибудь случайный проблеск способен привлечь мой взгляд.

Смертные говорят, будто в Фаэри ничего и никогда не меняется. Но это не так. Есть места, где миры соприкасаются, словно складки покрывала. Один из таких мостов – место, которое люди называют Авалоном. Когда праматери рода человеческого впервые пришли в эту землю, мои сородичи, которые никогда прежде не облекались в плоть, создали себе обличия, подобные им. Пришлецы строили себе дома на сваях по берегам озера и охотились на болотах; мы бродили с ними рука об руку и играли вместе, ибо то было утро мира.

Шло время, и вот из-за моря явился народ, владеющий древней мудростью, – все те, кто уцелел после гибели Атлантиды, их священного острова. Это они разметили гигантскими камнями линии силы, оплетшие землю. Это они одели священный источник в камень и проложили витую тропу вокруг Тора[1] – те, что обретали в очертаниях нашей земли символы для своей философии.

Эти люди были великими магами: они владели заклинаниями, с помощью которых смертный может достичь иных миров. И однако ж они были смертны, и со временем народ их угас, а мы – остались.

После них пришли другие, златоволосые, смешливые дети с блистающими мечами. Но мы не терпели прикосновения холодного железа, и с тех самых пор страна Фаэри стала постепенно отделяться от человеческого мира. Но древние маги учили людей мудрости: друидов – их мудрецов – неодолимо влекла сила священного острова. Когда через всю страну маршем прошли римские легионы, сковывая ее мощеными дорогами и безжалостно убивая всех тех, кто им сопротивлялся, остров стал прибежищем друидов.

По моим подсчетам, это случилось всего-то краткое мгновение назад. Я разделила ложе со златоволосым воином, который случайно забрел в Фаэри. Со временем он затосковал, и я отослала его обратно в мир людей, но он подарил мне дитя. Наша дочь унаследовала от отца красоту и злато волос; ей любопытно все то, что касается до рода людского, она ведь наполовину человек.

Ныне же ход событий меняется: в смертном мире некая жрица пытается добраться до Тора. Не далее как вчера я почувствовала в ней великую силу, когда повстречалась с нею на ином берегу. Как же так вышло, что она внезапно состарилась? На сей раз она привезла с собою дитя – мальчика; его душу я тоже знавала прежде.

Много потоков судьбы ныне стекаются к месту слияния. Эта женщина, и моя дочь, и мальчик вплетены в древний узор. К добру или к худу? Я чувствую: пробьет час, когда мне должно будет привязать их, душою и телом, к этому месту – они называют его Авалоном.

Часть I
Ведунья
96–118 гг. н. э

Глава 1

Солнце садилось, недвижные воды долины Авалон подернулись золотом. Тут и там над водной гладью топорщились зеленые и бурые метелки, едва различимые в мерцающей дымке, что в конце осени заволакивала болота даже в ясную погоду. Остроконечный тор, увенчанный стоячими камнями, возвышался посреди долины над взгорьями поменьше.

Кейлин неотрывно глядела на воду, чувствуя, как умиротворенное безмолвие снимает усталость. Пять дней провела она в дороге – а казалось, что дольше. Воистину, это было путешествие длиною в жизнь – от золы и пепла погребального костра в Вернеметоне к сердцу Летней страны. Синий плащ – знак отличия старшей жрицы – облегал ее фигуру недвижными складками

«Путешествие длиною в жизнь… – думала про себя Кейлин. – И Обители жриц я уж больше не покину». Шесть месяцев назад она приехала сюда с несколькими женщинами из Лесной обители и основала здесь, здесь, на острове, общину жриц. Шесть недель назад она вернулась назад одна – да только слишком поздно: спасти Лесную обитель от гибели она не успела. Но спасла хотя бы мальчика.

– Так это и есть остров Авалон?

Голос Гавена вернул ее в настоящее. Мальчишка прижмурился – лучи били ему прямо в глаза. Кейлин улыбнулась.

– Он самый, – отозвалась она, – сейчас я призову ладью, которая перевезет нас туда.

– Подожди немножко, пожалуйста. – Мальчуган повернулся к ней.

Гавен заметно подрос. Для своих десяти лет он был высок, и однако ж по-прежнему выглядел так, как будто его собрали по кусочкам как попало, в беспорядке – руки и ноги длиннющие, а все остальное тело за ними словно бы не поспевает. Закатные лучи подсвечивали выгоревшие под летним солнцем пряди его каштановых волос.

– Ты обещала, что ответишь на мои вопросы еще до того, как я окажусь на Торе. Что мне говорить, когда меня спросят, зачем я здесь? Я даже в собственном имени и то не уверен!

Гавен поднял на нее огромные серые глаза – в точности как у матери. У Кейлин сжалось сердце. Мальчик прав, подумала она. Она ведь и в самом деле обещала поговорить с ним, да только в пути она все больше молчала – так измучили ее напряжение и горе последних дней.

– Тебя зовут Гавен, – мягко проговорила она. – Этим именем твой отец назвался твоей матери в первую их встречу, вот почему она и тебя так нарекла.

– Но мой отец был римлянином! – Голос мальчугана сорвался, словно он сам не знал, повод ли это для стыда или для гордости.

– Да, это так, и поскольку у твоего отца других сыновей не было, полагаю, как оно принято у римлян, ты бы звался Гай Мацеллий Север, как твой отец и его отец до него. Среди римлян это имя пользуется большим уважением. Твой дед, насколько я знаю, был человеком достойным и добрым. А вот твоя бабушка была дочерью короля силуров и дала своему сыну имя Гавен, так что тебе нет нужды его стыдиться.

Гавен глядел на нее во все глаза.

– Хорошо же. Но здесь, на острове друидов, перешептываться станут не о моем отце. А правда, что… – Он нервно сглотнул и начал снова: – До того, как я уехал из Лесной обители, поговаривали… А правда, что она – Владычица Вернеметона – была моей матерью?

Кейлин не отвела глаз, помня, как больно было Эйлан хранить эту тайну.

– Это правда.

Мальчуган кивнул, выдохнул и немного расслабился.

– Так я и думал. Я часто мечтал… ну, все дети, которые воспитывались в Вернеметоне, похвалялись, что их матери – королевы, а отцы – сыны королей, и в один прекрасный день они приедут и заберут их к себе. Я тоже сочинял разные байки, но Владычица всегда была ко мне добра, и когда ночами во сне за мной приходила мать – это всегда была она…

– Она тебя любила, – еще тише проговорила Кейлин.

– Тогда почему она меня так и не признала? Почему мой отец не женился на ней, если был человеком известным и порядочным?

Кейлин вздохнула.

– Он был римлянином, а жрицам Лесной обители запрещалось выходить замуж и рожать детей – даже от соплеменников. Может статься, здесь нам удастся изменить законы, но в Вернеметоне… если бы о твоем существовании узнали, это обрекло бы ее на смерть.

– Вот, значит, что случилось, – прошептал он. Мальчуган внезапно показался старше своих лет. – Обо мне все-таки прознали и убили ее, так? Она погибла из-за меня!

– Ох, Гавен… – изнывая от жалости, Кейлин потянулась к нему, но мальчик отстранился, – причин тут множество. Политика… и разные прочие вещи… ты все поймешь, когда подрастешь. – Она прикусила язык, опасаясь сказать слишком много, ибо само существование этого ребенка и впрямь послужило той искрой, от которой запылал пожар, и в этом смысле слова его были правдой.

– Эйлан любила тебя, Гавен. Когда ты родился, она могла бы отослать тебя на воспитание, но она не нашла в себе сил расстаться с тобой. Она бросила вызов архидруиду, своему деду, и добилась, чтобы ты оставался при ней, и он согласился при одном условии: никто не должен был знать о том, что ты – ее сын.

– Но это несправедливо!

– Справедливо? – фыркнула она. – А с чего ты взял, что в жизни есть место справедливости? Тебе очень повезло, Гавен. Возблагодари богов и не жалуйся.

Мальчуган вспыхнул и тут же побледнел как полотно, но ей не ответил. Кейлин почувствовала, как гнев его схлынул так же внезапно, как и накатил.

– Теперь это уже не важно: что случилось, то случилось, и ты здесь, со мной.

– Но я тебе не нужен, – прошептал он. – Никому я не нужен.

Мгновение она задумчиво рассматривала мальчика.

– Полагаю, тебе следует знать – Мацеллий, твой дедушка-римлянин, хотел забрать тебя в Деву и воспитывать как родного внука.

– Тогда почему ты не отдала меня ему?

Кейлин неотрывно глядела на него без тени улыбки.

– А ты хочешь быть римлянином?

– Еще не хватало! Ни за что на свете! – воскликнул он, покраснев до корней волос. Кейлин кивнула. Друиды, обучавшие мальчиков в Лесной обители, конечно же, привили ему ненависть к Риму. – Но ты должна была сказать мне! Ты должна была позволить мне выбирать самому!

– Так я и сделала! – бросила она. – Ты сам решил поехать сюда!

Гавену вдруг расхотелось протестовать и возмущаться: он отвернулся и снова уставился на воду.

– Это правда. Чего я в толк взять не могу, так это зачем я тебе понадобился…

– Ах, Гавен, – вздохнула Кейлин: гнев ее разом угас. – Даже жрица не всегда понимает, что за силы ее направляют. Отчасти дело в том, что ты – все, что осталось мне от Эйлан, которую я любила как родную дочь. – В горле у нее стеснилось. Прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла спокойно продолжить рассказ. Теперь голос ее был холоднее камня. – А отчасти – в том, что мне показалось, будто твоя судьба неразрывно связана с нашей…

Гавен по-прежнему не сводил взгляда с золотой водной глади. Тишину нарушал только тихий плеск небольших волн о тростники. Наконец мальчик поднял глаза.

– Хорошо же. – Голос его срывался: таких усилий ему стоило держать себя в руках. – А ты будешь мне матерью, чтобы у меня была хоть какая-то семья?

Мгновение Кейлин глядела на него во все глаза, не в состоянии произнести ни слова. «Мне следует сказать “нет”, иначе однажды он разобьет мое сердце».

– Я – жрица, – наконец проговорила она. – Так же, как жрицей была твоя мать. Обеты, что мы приносим богам, связывают нас, порою вопреки нашим собственным желаниям – или я бы осталась в Лесной обители и сумела бы защитить Эйлан, – мысленно докончила она. – Ты это понимаешь, Гавен? Ты понимаешь, что, хоть я и люблю тебя, какие-то мои поступки и решения, возможно, причинят тебе боль?

Мальчик рьяно закивал, и ее собственное сердце мучительно заныло.

– Приемная матушка – а что со мной будет на острове Авалон?

Кейлин ненадолго задумалась.

– Ты уже слишком взрослый, чтобы оставаться на попечении женщин. Тебя поселят вместе с мальчиками, которые обучаются на жрецов и бардов. Твой дед был прославленным певцом: возможно, ты унаследовал его таланты. Тебе хотелось бы изучать бардовское искусство?

Гавен заморгал, словно испугавшись этой мысли.

– Не сейчас… пожалуйста… я сам не знаю.

– Тогда не бери в голову. В любом случае жрецам требуется время, чтобы узнать тебя получше. Ты еще совсем юн, и прямо сейчас нет нужды решать твое будущее…

«А когда придет время, то выбирать, кем ему быть, станут не Куномаглос с его друидами, – мрачно подумала Кейлин. – Я не смогла спасти Эйлан, но я хотя бы смогу оберегать ее дитя, пока мальчик не решит для себя сам…»

– Что ж, – коротко сказала она, – мне нужно в обитель: дела не ждут. Давай-ка я призову ладью и отвезу тебя на остров. Обещаю, нынче вечером от тебя никто ничего требовать не станет: просто поужинаешь, и спать. Ты доволен?

– А что мне остается? – прошептал он, словно бы сомневаясь и в ней, и в себе самом.

К тому времени солнце уже село. На западе небо угасало до светозарного розового оттенка; туманы растекались по воде расплавленным серебром. Тор был едва виден; как если бы, внезапно подумала Кейлин, некая магия отделила его от мира. Ей вспомнилось другое его название – Инис Витрин, Стеклянный остров. Эта странная фантазия согревала ей душу. Она была бы только рада уйти из мира, в котором Эйлан волей друидов сгорела на погребальном костре вместе со своим возлюбленным-римлянином! Кейлин заставила себя встряхнуться, из мешочка, подвешенного на поясе, достала костяной свисток и подула в него. Раздалась тонкая, пронзительная нота – звук этот, вроде бы и негромкий, отчетливо разнесся над озерной гладью.

Гавен вздрогнул, заозирался, и Кейлин указала в нужном направлении – туда, где, за тростниковыми зарослями и мочажинами, изрезанными сотней извилистых проток, начиналась открытая вода. Из одной такой протоки, раздвигая тростники, появилось суденышко с квадратным носом и низкой осадкой. Гавен нахмурился: лодкой правил человек не крупнее его самого. Только когда лодка подошла ближе, мальчик заметил, что обветренное лицо гребца изборождено морщинами, а темные волосы сбрызнуты сединой. Завидев Кейлин, лодочник поприветствовал ее, подняв шест. Лодка, разогнавшись, двигалась прямо к берегу.

– Это Водомерка, – тихо объяснила Кейлин. – Его народ обитал здесь еще до римлян и даже до того, как на здешние берега пришли бритты. Никто из нас не пробыл здесь достаточно долго, чтобы овладеть языком его соплеменников, но он знает наш и объяснил мне, что значит его имя. На болотах выжить не просто: эти люди рады той малой толике еды, что мы можем им уделить, и нашим целебным снадобьям, когда занедужат.

Мальчуган, все еще хмурясь, занял место на корме. Он сидел, опустив руку в воду и следя, как по воде пробегает легкая зыбь: лодочник снова оттолкнулся от берега и повел суденышко к Тору. Кейлин вздохнула, но, видя, что Гавен угрюмо замкнулся в себе, не стала и пытаться разговорить своего юного спутника. В минувшем месяце оба они пережили тяжкое потрясение и утрату, и, если Гавен не вполне понимал всю значимость случившегося в Лесной обители, ему и сносить боль было куда труднее.

Кейлин поплотнее запахнулась в плащ и повернулась лицом к Тору. «Я не в силах ему помочь. Ему придется самому справляться и со скорбью, и с растерянностью… как и мне, – мрачно докончила она про себя, – как и мне…»

Вокруг них заклубился туман – а затем снова развеялся, и прямо впереди воздвигся Тор. С вершины донесся гулкий голос рога. Перевозчик в последний раз налег на шест – и киль заскреб по гальке. Гребец выпрыгнул из лодки, втащил ее подальше, и, наконец, на берег сошла и Кейлин.

С полдюжины жриц спускались по тропе к озеру; у каждой по спине струилась заплетенная коса, все были одеты в некрашеные льняные платья с зелеными поясами. Все они выстроились в линию перед Кейлин.

Маргед, самая старшая из девушек, почтительно поклонилась.

– Добро пожаловать к нам назад, Владычица Авалона. – Она умолкла, уставившись на долговязую фигуру Гавена. На мгновение она в буквальном смысле слова утратила дар речи. Кейлин почти слышала, как на устах жрицы подрагивает вопрос.

– Это Гавен. Он будет жить здесь. Не поговоришь ли ты с друидами и не подыщешь ли ему место на сегодняшнюю ночь?

– Охотно, Владычица, – шепотом произнесла Маргед, не сводя глаз с Гавена. Тот так и залился краской. Кейлин вздохнула; если при одном только виде ребенка мужеска пола – ведь даже теперь она никак не могла заставить себя думать о Гавене как о юноше – ее молодые подопечные теряют голову, то в своих попытках перебороть предрассудки, привезенные с собой из Лесной обители, ей есть куда стремиться. Присутствие Гавена среди девушек пойдет им только на пользу.

Позади юных послушниц маячила еще одна фигура. В первый момент Кейлин подумалось, что это кто-то из жриц постарше – может, Эйлунед или Рианнон – спустилась к озеру ее поприветствовать. Но нет: слишком уж она миниатюрна. Кейлин разглядела темные волосы; а затем женщина прошла сквозь строй жриц вперед, навстречу новоприбывшей.

Кейлин заморгала. «Чужачка», – подумала она и сморгнула снова: ей внезапно померещилось, будто она знает эту женщину от сотворения мира и здесь, на острове темноволосая пришелица – как у себя дома. Вот только никак не удавалось вспомнить, когда и где Кейлин ее видела прежде и кто она такая.

А незнакомка на Кейлин и не взглянула. Ее темные прозрачные глаза были устремлены на Гавена. И с какой стати эта женщина в первый миг показалась миниатюрной? – сама Кейлин была рослой и осанистой, а пришелица-то еще выше нее! Ее длинные темные волосы были убраны так же, как у жриц, – заплетены в одну косу за спиной, но одета она была в платье, сшитое из оленьих шкур, а на челе покоился узкий венок из алых ягод.

Незнакомка присмотрелась к мальчику – и поклонилась ему до земли.

– Сын Сотни Королей, добро пожаловать на Авалон… – промолвила она.

Гавен потрясенно воззрился на нее.

Кейлин откашлялась, пытаясь подобрать слова.

– Кто ты и что тебе от меня нужно? – резко осведомилась она.

– От тебя – ничего, – так же коротко ответила женщина, – а имя мое тебе ни к чему. У меня дело к Гавену. Но ты давно меня знаешь, Черный дрозд, хотя и не помнишь.

Черный дрозд… «Лонду» на языке Гибернии. При звуке имени, которое она носила в детстве и о котором не вспоминала вот уже лет сорок, Кейлин разом замолкла.

Она снова словно наяву почувствовала острую боль между бедер; заныли синяки, и, что еще хуже, ей казалось, она опозорена, замарана грязью. Негодяй, совершивший над нею насилие, пригрозил убить ее, если она проболтается о случившемся. Тогда ей казалось, что очистить ее способно только море. Девочка продралась сквозь заросли ежевики на краю утеса, не обращая внимания на шипы, царапающие кожу: еще миг – и она бросилась бы в волны, что пенились вокруг клыкастых скал внизу.

Внезапно тень между кустами шиповника сгустилась – и превратилась в женщину не выше нее самой, но не в пример сильнее: незнакомка обняла девочку, привлекла ее к себе, ласково что-то зашептала – для такой нежности у ее родной матери никогда не находилось ни сил, ни времени! – и назвала ее детским именем. Должно быть, бедняжка так и уснула в объятиях дивной госпожи. Когда же она пробудилась, тело ее очистилось от скверны, ссадины и синяки почти не болели, а воспоминание о пережитом ужасе показалось дурным сном.

– Госпожа… – прошептала Кейлин. Много лет спустя, обучаясь у друидов, она смогла наконец дать имя своей спасительнице. Но женщина-фэйри сосредоточила все свое внимание на Гавене.

– Владыка, я направлю тебя к твоей судьбе. Жди меня у кромки воды, и однажды я приду за тобой. День этот уже недалек. – Она снова поклонилась, на сей раз не так низко, и внезапно исчезла – как будто ее и не было.

Кейлин зажмурилась. Шестое чувство, подсказавшее ей привезти Гавена на Авалон, ее не подвело. Если Владычица народа фэйри воздает мальчику почести, воистину он здесь не просто так. Однажды в видении Эйлан повстречала мерлина. Что он ей пообещал? Пусть отец этого мальчика и был римлянином, умер он как Летний король, дабы спасти народ. Что это значило? На краткий миг ей словно бы открылся смысл жертвы, принесенной Эйлан.

Сдавленный всхлип Гавена вернул Кейлин в настоящее. Мальчик был белее мела.

– Кто она такая? Почему со мной заговорила?

Маргед переводила взгляд с Кейлин на мальчика, недоуменно изогнув брови. Жрица внезапно задумалась: а видели ли хоть что-нибудь остальные?

– Она – Владычица Старшего народа – тех, кого называют «фэйри». Однажды, давным-давно, она спасла мне жизнь. В наши дни Древний народ нечасто показывается людям, и она, конечно же, появилась здесь не без причины. Но почему – я не знаю.

– Она поклонилась мне. – Гавен сглотнул и еле слышно прошептал: – Приемная матушка, ты ведь меня отпустишь?

– Отпущу? Да я бы не посмела тебе помешать. Когда она придет за тобою, ты должен быть готов.

Гавен поднял взгляд: ясные серые глаза блеснули сталью, внезапно напомнив ей Эйлан.

– Значит, выбора у меня нет. Но я не пойду с нею, пока она не даст мне ответа!

– Владычица, я, конечно, оспаривать твое решение не дерзну, – проговорила Эйлунед, – но ради всего святого, зачем ты притащила сюда малого ребенка, да еще мужеска пола?

Кейлин глотнула воды из кружки, вырезанной из древесины граба, и со вздохом отставила ее на обеденный стол. Ей порою казалось, что все шесть месяцев с тех пор, как жрицы впервые приехали на Авалон, эта женщина только и делает, что оспаривает ее решения. Интересно, обманывает ли Эйлунед показным смирением хотя бы саму себя? Ей было только тридцать, но она выглядела старше своих лет: сухопарая, хмурая, вечно совала нос в чужие дела. Однако ж помощница из нее получилась незаменимая – Эйлунед добросовестно выполняла все, что ей ни поручи.

Прочие жрицы, безошибочно распознав интонации, отвернулись и снова принялись за еду. Когда в начале лета друиды только-только отстроили для жриц длинный чертог у подножия Тора, он казался таким просторным. Но как только разнесся слух о новом Доме дев, приехали еще послушницы, и Кейлин уже подумывала, что еще до конца следующего лета жилье придется расширить.

– Друиды принимают в обучение мальчиков и помладше него, – безмятежно отозвалась Кейлин. Отсветы очага мерцали на гладком лице Гавена – на миг он показался куда взрослее, нежели на самом деле.

– Вот пусть друиды его и забирают! Здесь ему не место… – Эйлунед обожгла мальчика негодующим взглядом; тот, вскинув глаза на Кейлин в поисках поддержки, ложкой зачерпнул еще проса с бобами. Дика и Лизанда, самые младшие среди послушниц, захихикали; Гавен вспыхнул и отвернулся.

– Я договорилась с Куномаглосом, чтобы мальчика на первое время приютил бард, старик Браннос. Ты довольна? – холодно осведомилась она.

– Превосходная идея! – кивнула Эйлунед. – Старикан уже почти совсем из ума выжил. Я все боюсь, однажды ночью он споткнется и упадет в горящий очаг или забредет в озеро…

Эйлунед говорила правду; но Маргед выбрала барда за его доброту, а не за старческую слабость.

– Так чей это ребенок-то? – полюбопытствовала Рианнон, сидевшая по другую сторону от Кейлин. Ее рыжие кудряшки задорно подпрыгивали. – Он ведь воспитывался в Вернеметоне, так? А что стряслось в обители, когда ты вернулась? По округе такие невероятные слухи ходят… – Она выжидательно глядела на Верховную жрицу.

– Мальчик – сирота, – вздохнула Кейлин. – Не знаю, чего вы тут наслушались, но Владычица Вернеметона мертва, и это правда. Вспыхнуло восстание. На севере друидов разогнали, погибло и несколько старших жриц. В том числе Диэда. По чести сказать, я не знаю, выстоит ли Лесная обитель, но если нет, значит, останемся только мы – хранить древнюю мудрость и передавать ее дальше.

Уж не предвидела ли Эйлан свою судьбу, уж не знала ли, что уцелеет только новая община на Авалоне?

Женщины отшатнулись, глаза их удивленно расширились. Если из слов Верховной жрицы они заключили, что Эйлан и всех прочих убили римляне, тем лучше. Кейлин не питала теплых чувств к Бендейгиду, нынешнему архидруиду, но, даже если он и лишился разума, все равно он – один из своих.

– Диэды больше нет? – Нежный голосок Кеи беспомощно дрогнул, девушка схватилась за руку Рианнон. – Но ведь я уже этой зимой должна была поехать к ней – совершенствоваться в музыке! Как же мне обучать послушниц священным песнопениям? Это тяжкая потеря! – Она откинулась назад; в серьезных серых глазах заблестели слезы.

Да, потеря и в самом деле велика, мрачно подумала про себя Кейлин, разумея отнюдь не только познания Диэды и ее музыкальный талант. Какой бы жрицей она стала, если бы не предпочла любви ненависть! Это урок и для нее самой: урок, о котором ни в коем случае нельзя забывать, когда ожесточение и горечь грозят подчинить себе душу.

– Наставлять вас буду я, – тихо произнесла Кейлин. – Я не обучалась таинствам бардов Эриу, но священные песнопения и сакральные обряды друидических жриц пришли из Вернеметона, я хорошо знаю их все.

– Ох! Я вовсе не то хотела сказать… – Кея умолкла на полуслове и залилась краской. – Конечно же, ты и поешь, и на арфе тоже играешь. А сыграй нам, Кейлин, ну пожалуйста! Твоя музыка так давно не звучала здесь, у нашего очага!

– Это не арфа, а крота[2], – машинально поправила Кейлин. И вздохнула. – Не сегодня, дитя. Я слишком устала. Лучше ты спой для нас и утоли нашу печаль.

Она заставила себя улыбнуться – и Кея приободрилась. Юная жрица не обладала вдохновенным даром Диэды, но голос ее, пусть и не сильный, звучал мелодично и верно, и она очень любила старинные песни.

Рианнон потрепала подругу по плечу.

– Сегодня мы все будем петь для Богини, и Она нас утешит. – Она обернулась к Кейлин. – По крайней мере, к нам вернулась ты. Мы боялись, не успеешь приехать до полнолуния.

– Надеюсь, я вас хоть чему-то научила! – воскликнула Кейлин. – Для того, чтобы совершить обряд, мне с вами быть не обязательно – вы и сами справитесь!

– Может, и справимся, – усмехнулась Рианнон. – Но без тебя обряд полнолуния – не то же самое, что с тобой!

Жрицы вышли из дома в непроглядную тьму; было холодно, но ветер, поднявшийся с наступлением ночи, разогнал туманы. За черной громадой Тора в ночном небе ослепительно сияли звезды. Кейлин глянула на восток: у горизонта уже разливалось серебристое зарево, хотя сама луна из-за холма еще не вышла.

– Давайте-ка поторопимся, – подгоняла она остальных, поплотнее кутаясь в теплый плащ. – Госпожа уже грядет. – Кейлин двинулась вверх по тропинке, остальные цепочкой выстроились за ней. В стылом воздухе дыхание срывалось с губ белыми облачками.

Только дойдя до первого поворота, Кейлин оглянулась назад. Дверь дома осталась открытой, в освещенном проеме обозначился темный силуэт. Гавен тоскливо глядел вслед уходящим женщинам; в его позе – во всем его облике – ощущалось душераздирающее одиночество. В первый момент Кейлин захотелось окликнуть мальчика и позвать его с собой. Но возмущенная Эйлунед такой шум поднимет! По крайней мере, он здесь, на священном острове. Дверь закрылась, Гавен исчез. Кейлин вдохнула поглубже и решительно зашагала вверх по холму.

Ее не было с месяц, и теперь крутой подъем давался ей непросто. Дойдя наконец до вершины, она остановилась, с трудом переводя дыхание и борясь с искушением ухватиться за один из стоячих камней. Постепенно подтянулись и остальные. Мало-помалу головокружение прошло, и Кейлин заняла свое место у алтарного камня. Одна за другой жрицы входили в каменный круг, двигаясь посолонь вокруг алтаря. На поясе у каждой поблескивало отполированное серебряное зеркальце. Кея поставила на камень плоскую и широкую серебряную чашу, а Бериан – она принесла обеты совсем недавно, в день середины лета, – наполнила чашу водой из священного источника.

Очерчивать круг не было нужды. Это место и без того было священным, подниматься сюда имели право только жрицы; когда же кольцо женщин замкнулось, воздух внутри него словно бы загустел и застыл недвижно. Даже ветер, пробиравший до костей, улегся.

– Мы славим купол небес в лучистом сиянии! – Кейлин воздела руки, остальные последовали ее примеру. – Мы славим священную землю, из коей вышли! – Она наклонилась и тронула заиндевелую траву. – Хранители Четырех Сторон Света, мы приветствуем вас! – Жрицы все как одна поворачивались в каждом направлении и всматривались в даль – казалось, они вот-вот разглядят смутно мерцающие силуэты Стихий, имена и обличия которых сокрыты в сердцах мудрецов.

Кейлин снова оборотилась лицом на запад.

– Мы чтим наших предков, ушедших до нас. Оберегайте наших детей, о священные. «Эйлан, любимая, храни меня… Храни своего сына». Жрица закрыла глаза, и на краткий миг ей почудилось, будто волос ее мягко коснулась незримая рука.

Кейлин оборотилась к востоку – туда, где уже меркли звезды в зареве встающей луны. Воздух вокруг жрицы словно бы напряженно завибрировал в предвкушении; остальные женщины последовали ее примеру, ожидая, чтобы над холмами показался сияющий краешек. Сверкнул серебристый проблеск, Кейлин облегченно выдохнула – высокая сосна на дальней вершине внезапно резким силуэтом выступила из тьмы. А в следующий миг луна уже засияла во все небо – громадная, чуть подкрашенная золотом. С каждой минутой она поднималась все выше и, оставляя землю позади, разгоралась все светлее и ярче, пока не поплыла над миром свободно и вольно в своей незамутненной чистоте. Жрицы все как одна молитвенно воздели руки.

Кейлин с усилием заставила голос звучать ровно, погружаясь в знакомый ритм ритуала.

– Восходит на востоке Владычица Луна, – запела она.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи! – хором подхватили остальные.

– Да святится все сущее, что озарено Твоим светом… – Голос Кейлин звучал все громче, равно как и поддерживающий ее хор; могущество ее росло, подкрепляясь силой прочих жриц, а сила жриц прибывала вместе с ее вдохновением.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи…

– Да пребудет прекрасно всякое деяние, явленное в Твоем свете… – Каждая новая строка давалась все легче, ответ хора отражал назад волну силы. А по мере того, как мощь росла и множилась, Кейлин становилось все теплее.

– Да воссияет ясный Твой свет на вершинах холмов… – Теперь, заканчивая строку, Кейлин удерживала ноту на протяжении всего хорового ответа, а прочие жрицы, в свой черед выпевая последнее созвучие, подкрепляли тему Кейлин дивной гармонией.

– Да воссияет ясный Твой свет над лугом и лесом… – Луна уже поднялась высоко над верхушками деревьев. Перед Кейлин раскинулась долина Авалон со своими семью священными островами; на глазах у жрицы видение словно бы ширилось – теперь Кейлин видела перед собою всю Британию.

– Да осияет дивный Твой свет все пути-дороги и всех странников… – Кейлин раскинула руки в благословляющем жесте; звонкое сопрано Кеи внезапно воспарило над всей музыкальной тканью хора.

– Да осияет дивный Твой свет волны морские… – Взор Кейлин скользил по водам все дальше. Она уже почти не чувствовала тела.

– Да воссияет дивный Твой свет среди звезд небесных. – Лунный свет наполнял все ее существо, музыка возносила ее ввысь. Кейлин парила между землей и небесами, видела все сущее и изливала душу в ликующем благословении.

– Матерь Света, дивная луна времен года… – Кейлин чувствовала, как ее сознание сужается: теперь она видела одну только лучезарную луну.

– Приди к нам, о Госпожа! Да станем мы Твоим зерцалом!

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи…

Кейлин удерживала последнюю ноту до тех пор, пока не отзвучал хор, и даже после того; прочие, ощущая, как нарастает сила, подкрепляли ее своей собственной гармонией. Могучий аккорд вибрировал эхом, пока певицы переводили дух – вибрировал, но не смолкал.

Жрицы полностью отдались этой силе: они сами чувствовали, не нуждаясь ни в каком знаке, в какой момент достать зеркальца. Вот, по-прежнему распевая, женщины сдвинулись теснее и встали полукругом лицом к луне. Кейлин, все еще стоя с восточной стороны алтаря, повернулась к ним. Музыка стихла до приглушенного отзвука.

– О Госпожа, сойди к нам с небес! О Госпожа, пребудь среди нас! О Госпожа, явись! – Она уронила руки.

Жрицы наклонили зеркальца, пытаясь поймать лунный свет: тринадцать серебряных поверхностей полыхнули белым огнем. Бледные лунные блики затанцевали по траве, скользя по направлению к алтарю. Мягко замерцала серебряная чаша, рассыпая яркие отблески по стоячим камням и недвижным фигурам жриц. Но вот отраженные зеркалами лунные лучи сошлись в одной точке – на глади воды в чаше. Тринадцать трепещущих маленьких лун слились вместе как шарики ртути – и стали едины.

– Госпожа, Ты безымянна, и однако ж имен твоих не счесть, – негромко говорила Кейлин. – Ты, что лишена формы, и однако ж с тысячью лиц – так же, как луны, отраженные нашими зеркалами, сливаются в единый образ, да будет так же с Твоим отражением в сердцах наших. Госпожа, мы взываем к Тебе! Сойди к нам с небес, пребудь с нами!

Кейлин медленно выдохнула. Негромкий гул голосов смолк; тишина запульсировала ожиданием. Все взгляды, все внимание, само бытие сосредоточились на ослепительно-яркой вспышке света в серебряной чаше. Жрица чувствовала, как разум меркнет и сознание знакомо смещается – она все глубже погружалась в транс, плоть ее словно бы растворялась, таяла, и не оставалось ничего, кроме зрения.

Но вот затмилось и оно: отражение луны в воде уже не просматривалось. Или, может статься, менялось не отражение, но исходящее от него сияние: оно разгоралось все ярче, пока луну и ее образ на воде не соединил луч света. В лунном луче закружилась искристая пыль – и соткалась в смутно мерцающую фигуру, что глядела на Кейлин сияющим взглядом.

«Госпожа, – взывала жрица в сердце своем, – я потеряла ту, кого любила. Как жить мне одной?»

«Но ты не одна – у тебя есть сестры и дочери, – донесся ответ, укоризненный и, вероятно, чуть насмешливый. – У тебя есть сын… и есть Я…»

Кейлин смутно сознавала, что ноги у нее подкосились и теперь она стоит на коленях. Это не имело ровным счетом никакого значения. Душа ее устремилась к Богине, та улыбнулась ей, и в следующий миг любовь, которой жрица дарила Богиню, хлынула назад таким неодолимым потоком, что на какое-то время жрица обо всем позабыла.

Когда Кейлин очнулась, луна уже миновала половину своего пути по небу. Мистическое присутствие Богини, благословившей жриц, больше не ощущалось. Резко похолодало. Повсюду вокруг Кейлин женщины постепенно приходили в себя. Кейлин с усилием напрягла затекшие мышцы и, вся дрожа, поднялась на ноги. Фрагменты видения все еще мелькали в ее памяти. Богиня говорила с нею, сказала ей все, что нужно – но с каждой минутой бессвязные обрывки гасли и таяли.

– Владычица, Ты благословила нас, так прими нашу благодарность, – прошептала Кейлин. – Дозволь нам нести Твое благословение в мир.

Вместе жрицы вполголоса возблагодарили Хранителей. Кея вышла вперед, взяла в руки серебряную чашу и вылила воду в ручей, поблескивающий за камнем. Затем, снова двигаясь посолонь, они обошли алтарь кругом и вернулись к тропе. Рядом с алтарным камнем осталась одна Кейлин.

– Кейлин, ты идешь? Холодина-то какая – зуб на зуб не попадает! – Эйлунед, замыкающая цепочку жриц, остановилась ее подождать.

– Нет еще. Мне надо о многом подумать. Я тут задержусь ненадолго. Не тревожься, у меня теплый плащ, – добавила она, хотя, по правде сказать, холод пробирал ее до костей. – А ты ступай.

– Ну ладно, – с сомнением откликнулась жрица. Однако последние слова Кейлин отчетливо прозвучали приказом. Так что спустя мгновение и Эйлунед тоже повернулась и скрылась за выступом холма.

Когда все ушли, Кейлин преклонила колени у алтаря и обняла его – как будто могла тем самым удержать в своих руках Богиню, еще недавно стоявшую тут.

– Госпожа, не молчи! Скажи мне ясно, чего ты от меня требуешь!

Но ответа не было. В камне заключалась некая сила – Кейлин всей кожей ощущала легкое покалывание, но Госпожа исчезла и камень остыл. Жрица со вздохом откинулась назад, на пятки.

Луна скользила по небу, тени от стоячих камней словно бы заградили доступ в круг. Кейлин глубоко погрузилась в себя: она смотрела прямо перед собою невидящим взглядом и, лишь поднявшись на ноги, осознала, что глаза ее прикованы к одному из самых крупных менгиров.

Круг камней на вершине Тора был небольшого размера, и большинство их доходили жрице только до пояса или до плеча. Но этот внезапно вырос на целую голову. Едва Кейлин это заметила, камень словно бы дрогнул – и от него отделилась темная фигура.

– Кто… – начала было жрица, но едва заговорив, уже поняла, так же ясно, как и днем, кто перед нею. Послышался тихий смех, и женщина-фэйри выступила в лунный свет – как и прежде, в платье из оленьих шкур и в венке из ягод. Холода она словно бы не ощущала.

– Владычица Фаэри, приветствую тебя, – тихо произнесла Кейлин.

– Привет мой и тебе, Черный дрозд, – снова рассмеялась женщина-фэйри. – Впрочем, нет, ты теперь стала лебедицей – и плаваешь по озеру в окружении своих лебедят.

– Что ты тут делаешь?

– А где мне и быть, дитя? Иной мир соприкасается с вашим во многих точках, хотя таких точек сейчас стало куда меньше прежнего. Каменные круги в определенные времена становятся вратами, как и все грани и кромки земли – горные вершины, пещеры, берега, где море сходится с землей… Но кое-что из этого неизменно существует в обоих мирах, и Тор среди них – одно из самых могущественных мест силы.

– Я это чувствую, – тихо проговорила Кейлин. – Так иногда было и на Девичьем холме неподалеку от Лесной обители.

Женщина-фэйри вздохнула.

– Тот холм – священное место, и сейчас – еще больше прежнего, но пролитая там кровь запечатала врата.

Кейлин закусила губу: она снова живо как наяву видела остывшую золу под плачущим небом. Неужто она никогда не перестанет горевать об Эйлан?

– Ты правильно поступила, уехав оттуда, – похвалила женщина-фэйри. – И правильно, что привезла сюда мальчика.

– Зачем он тебе? – резко спросила Кейлин, вдруг испугавшись за Гавена.

– Чтобы подготовить мальчика к его судьбе… А ты, жрица, чего для него хочешь – можешь ответить?

Кейлин заморгала, пытаясь вновь направить разговор в нужное ей русло.

– И что же такое ему суждено? Он поведет нас против римлян и восстановит древние обычаи?

– Это не единственная возможная победа, – отвечала Владычица. – Почему, как ты думаешь, Эйлан пошла на все, чтобы родить этого ребенка и уберечь его от опасностей?

– Она была ему матерью… – начала Кейлин, но женщина-фэйри перебила ее на полуслове.

– Она была Верховной жрицей – одной из самых могущественных! А еще в жилах ее текла кровь того народа, что принес величайшую мудрость человеческую на эти берега. В глазах людей она нарушила обеты, а римлянин, ее возлюбленный, умер позорной смертью, но ты-то знаешь лучше!

Кейлин неотрывно глядела на нее. В душе жрицы снова пробудилась боль давних насмешек, шрамы от которых, как ей казалось, давно изгладились.

– Я не в этой земле родилась, и роду я незнатного, – с трудом выговорила она. – Ты пытаешься мне сказать, что я не имею права ни воспитывать мальчика, ни вообще здесь стоять?

– Черный дрозд, – женщина-фэйри покачала головой, – послушай, что скажу. Все то, чем владела Эйлан по праву наследия, принадлежит тебе в силу твоего обучения и в силу трудов твоих, и как дар Владычицы Жизни. Сама Эйлан доверила тебе эту миссию. Но Гавен – последний в роду Мудрых и единственный их наследник: отец его был сыном Дракона по линии матери и кровью своей связал себя со здешней землей.

– Так вот что ты имела в виду, когда назвала его Сыном Ста Королей… – прошептала Кейлин. – Но что в том для нас толку сейчас? Правят-то римляне.

– Не могу сказать. Мне дано знать только то, что его должно подготовить. Ты и жрецы-друиды наставят его величайшей мудрости рода человеческого. А я, если ты заплатишь мою цену, открою ему тайны этой земли, которую вы называете Британией.

– Твою цену, – повторила Кейлин, судорожно сглотнув.

– Пора наводить мосты, – промолвила королева. – У меня есть дочь, Шианна, я родила ее от мужчины из твоего народа. Она – ровесница мальчика. Я хочу, чтобы ты взяла ее на воспитание в ваш Дом дев. Обучи ее вашим обычаям и вашей мудрости, Владычица Авалона, а я обучу Гавена всему, что знаю сама…

Глава 2

Стало быть, ты приехал, чтобы вступить в наш орден? – спросил старик.

Гавен удивленно вскинул глаза. Когда накануне вечером жрица Кея отвела его к Бранносу, мальчик решил про себя, что дряхлый бард выжил из ума, да и музыкальный дар давно утратил. Волосы его поседели, руки так тряслись, что перебирать струны арфы он уже не мог; когда Гавен вошел в хижину, Браннос приподнялся с постели только для того, чтобы показать мальчику на ворох овчин – ложись, мол, туда, устраивайся поудобнее! – и снова крепко уснул.

На первый взгляд, бард не очень-то годился на роль наставника в этом незнакомом месте, зато овчины были теплые, блохи в них не водились, а мальчуган очень устал. Не успел Гавен толком обдумать все странные события, что случились с ним за последний месяц, как его уже сморил сон. Но поутру Браннос оказался совсем не полоумным растяпой, каким предстал накануне вечером. Слезящиеся серые глаза смотрели на удивление вдумчиво: Гавен чувствовал, что краснеет под этим пытливым взглядом.

–

– Сам не знаю, – опасливо отозвался он. – Моя приемная матушка пока еще не сказала мне, что я буду тут делать. Она спросила, хочу ли я стать бардом, но я покамест выучил только самые простенькие песенки – те, что пели дети, воспитанники Лесной обители. Петь мне нравится, но ведь для барда этого мало…

Здесь мальчуган немного слукавил. Гавен просто обожал петь, но архидруид Арданос, величайший из бардов своего времени, на дух мальчика не переносил и не разрешал ему даже пытаться. Теперь, когда Гавен узнал, что Арданос приходился ему родным прадедом и хотел убить Эйлан, обнаружив, что она ждет ребенка, он понял причину его неприязни, но все еще побаивался выказывать свой интерес к музыке открыто.

– Если бы таково было мое призвание, ведь я бы в неведении не остался, правда? – осторожно подбирая слова, спросил мальчик.

Старик сплюнул в огонь.

– А чем бы тебе хотелось заниматься?

– В Лесной обители я помогал с козами, иногда работал в саду. А в свободное время играл в мяч с другими детьми.

– То есть учиться ты не любишь – тебе бы на вольной воле бегать, так? – Бард снова так и впился в него испытующим взглядом.

– Мне нравится что-то делать своими руками, – медленно проговорил Гавен, – но и учиться мне тоже нравится – если, конечно, это что-то интересное. Друиды, помнится, рассказывали сказания о героях, а я все слушал и не мог наслушаться… – Мальчик задумался про себя, а каким таким преданиям учат своих детей римляне, но на всякий случай решил не спрашивать.

– Если тебе нравятся истории, мы с тобой поладим, – улыбнулся Браннос. – Хочешь остаться у меня?

Гавен отвел взгляд.

– Мне кажется, в моей родне были барды. Возможно, именно поэтому госпожа Кейлин и определила меня к тебе. Но захочешь ли ты держать меня при себе, если таланта к музыке у меня все-таки нет?

– Увы, мне нужны твои крепкие руки и ноги, а вовсе не музыка. – Старик вздохнул – и снова сдвинул кустистые брови. – Тебе «кажется», что в твоей семье были барды? То есть ты доподлинно не знаешь? Кто твои родители?

Мальчуган настороженно глядел на него. Кейлин не говорила, что он должен хранить свое происхождение в секрете, однако знание это было Гавену настолько в новинку, что казалось каким-то ненастоящим. Но может статься, Браннос живет на свете так долго, что уже разучился удивляться?

– Ты не поверишь, но до недавнего времени я даже имен своих родителей не знал! Они мертвы, и, наверное, им уже не повредит, даже если люди про меня и узнают… – Слова мальчика, неожиданно для него самого, зазвенели обидой. – Говорят, моей матерью была Верховная жрица Вернеметона, госпожа Эйлан. – Он вспомнил ее нежный голос, смутное благоухание, исходящее от ее покрывал, и часто-часто заморгал, пытаясь сдержать слезы. – А мой отец был римлянином, так что, сам видишь, мне и родиться-то не следовало.

Престарелый друид петь уже не мог, но вот на слух не жаловался. Он безошибочно распознал горькую ноту в мальчишеском голосе – и вздохнул.

– В этом доме не важно, кем были твои родители. Сам Куномаглос – который главенствует здесь над жрецами-друидами, так же, как госпожа Кейлин главенствует над жрицами – родился в семье горшечников под Лондинием. На земле никому из нас не дано знать, кроме как понаслышке, кем была его мать и кем был отец. А перед лицом богов имеет значение только то, чего ты сумел достичь сам.

«Это не совсем так, – подумал про себя Гавен. – Кейлин сказала, что была рядом, когда я появился на свет, так что уж она-то знает, кто моя мать. Но, наверное, это и есть «узнать понаслышке», ведь я вынужден поверить ей на слово. А могу ли я ей доверять? – внезапно спросил себя мальчик. – Или этому старику, или кому угодно из здешних?» Как ни странно, перед мысленным взором Гавена вдруг возник лик королевы Фаэри. Вот ей доверять можно, подумал он, сам себе удивляясь: он ведь даже не поручился бы, что она существует на самом деле.

– Среди друидов нашего ордена происхождение значения не имеет, – говорил старик. – Все люди приходят в мир одинаково – орущими голыми младенцами, и не важно, сын ты архидруида или бездомного бродяги – все начинают жизнь с чистого листа – и я, и ты, сын нищего, или короля, или сотни королей – все ровно так жизнь и начинают, да и заканчивают одинаково – завернутыми в саван.

Гавен уставился на него во все глаза. Владычица народа фэйри тоже так сказала – «Сын Ста Королей». Мальчика бросало то в жар, то в холод. Она обещала прийти за ним. Наверное, тогда она и объяснит ему, что значит этот титул. Сердце его неистово забилось; Гавен сам не знал, что это – волнующее предвкушение или страх.

Луна, поприветствовавшая возвращение Верховной жрицы на Авалон, шла на убыль; Кейлин вернулась к заведенному порядку, как будто никуда и не уезжала. Поутру, когда друиды поднимались на Тор восславить рассвет, жрицы совершали свои моления у горящего очага. Вечерами, когда на далеком море начинался прилив и вода на болотах поднималась, жрицы, глядя на запад, воздавали почести закатному солнцу. Ночами Тор принадлежал жрицам: в честь полнолуния, и новолуния, и молодой луны у жриц были свои обряды и таинства.

Это просто поразительно, как быстро зарождаются традиции, думала про себя Кейлин, спеша следом за Эйлунед в амбар. Община жриц на священном острове еще и года не просуществовала, а Эйлунед уже воспринимает распорядок и правила, предложенные Кейлин, как нерушимый закон и вековой обычай.

– Помнишь, когда Водомерка пришел сюда впервые, он принес нам мешок ячменя! А на сей раз, когда он явился за лекарством, он вообще ничего не принес. – Эйлунед первой спускалась по тропке к амбару – и не умолкала ни на минуту. – Владычица, ты должна понять: так дальше продолжаться не может. У нас здесь обученных жриц и без того мало, они не успевают лечить даже тех, кто готов хоть что-то дать взамен; а если ты еще и всех сиротинушек подбирать будешь, вообще не представляю, как нам растянуть наши скудные запасы, чтобы не помереть с голоду зимой!

На мгновение Кейлин потеряла дар речи. Ускорив шаг, она нагнала свою спутницу.

– Этот мальчик не просто сирота – он сын Эйлан!

– Так пусть Бендейгид его и забирает! В конце концов, он ей отец.

Кейлин покачала головой, вспоминая их последний разговор. Бендейгид безумен. И лучше ему вообще не знать, что Гавен остался в живых.

Эйлунед отодвинула засов на двери амбара. Дверь распахнулась – какая-то мелкая серая живность метнулась им под ноги и юркнула в кусты.

Эйлунед взвизгнула и прянула назад, прямо в объятия Кейлин.

– Да будь ты проклята, мерзкая тварь… Будь ты проклята!..

– Замолчи! – прикрикнула Кейлин, встряхнув ее хорошенько за плечи. – Не тебе проклинать живое существо, которое так же вправе добывать себе пропитание, как и мы. Не тебе отказывать в помощи тем, кто о ней просит, тем более Водомерке, который возит нас по озеру туда и сюда, а вместо платы довольствуется разве что благословением!

Эйлунед обернулась, щеки ее зловеще побагровели.

– Я всего лишь выполняю ту работу, которую ты же мне и поручила, – воскликнула она. – И вот благодарность!

Кейлин выпустила товарку и тяжко вздохнула.

– Я не хотела тебя обидеть; я не говорю, что ты делаешь что-то не так. Мы здесь обосновались не так давно и все еще приноравливаемся к нашей новой жизни: пытаемся разобраться, что нам делать и в чем наша нужда. Но я твердо знаю одно: если для того, чтобы выжить, мы должны стать жестокими и жадными стяжателями, подобно римлянам, так значит, нам здесь и не место! Мы здесь для того, чтобы служить Госпоже. Давай доверимся Ей – и Она нас поддержит!

Эйлунед покачала головой; но румянец гнева на лице ее постепенно угас.

– По-твоему, Госпожа задумала нас голодом уморить? Глянь-ка сюда, – она приподняла каменную плиту над овощной ямой и указала вниз, – яма наполовину пуста, а до середины зимы еще месяц!

«Яма наполовину полна», – возразила про себя Кейлин. Но ведь для того она и поставила Эйлунед заведовать кладовыми – чтобы самой о хозяйственных нуждах не задумываться.

– У нас есть еще две ямы, и они-то пока еще полны доверху, – невозмутимо напомнила Верховная жрица, – но спасибо тебе за то, что обратила мое внимание на эту.

– В закромах Вернеметона зерна было запасено на несколько зим, а теперь ртов там меньше, – промолвила Эйлунед. – Может, тамошние жрицы поделились бы с нами?

Кейлин зажмурилась: она ясно, как наяву, снова видела перед собою кучу пепла на Девичьем холме. Да, верно, Эйлан и многих других кормить уже не придется, ни в эту зиму, ни когда бы то ни было. Жрица напомнила себе, что это был чисто практический совет: конечно же, Эйлунед не хотела причинить ей боль.

– Я спрошу. – Кейлин изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал спокойно и ровно. – Но если, как поговаривают, женская община в Лесной обители будет распущена, в грядущем году мы уже не сможем полагаться на ее поддержку и помощь. В любом случае, возможно, будет лучше, если в Деве о нас позабудут. Арданос замешался в дела римлян и едва не погубил нас всех. Полагаю, нам стоит затаиться, а если так, то надо придумать, как самим добыть пропитание.

– Это уж тебе решать, Владычица. Я только заведую запасами, которые у нас есть, – промолвила Эйлунед. Она задвинула каменную плиту обратно. «Нет, решать Госпоже, – подумала Кейлин, пока они подсчитывали мешки и бочки. – Мы здесь ради Нее, и не след нам о том забывать».

Да, она сама и многие другие жрицы постарше никогда не знали иного дома, кроме обители. Но женщин, обладающих столь ценными знаниями и умениями, приняли бы с распростертыми объятиями в доме любого бриттского вождя. О том, чтобы покинуть общину, тяжко и думать, но, во всяком случае, от голода никто не умрет. Все они сошлись служить Богине, потому что Богиня их призвала, и если Богине нужны жрицы, подумала Кейлин, улыбаясь краем губ, пусть Она и изыщет способ накормить их.

…И одна я не справляюсь! – возмущалась Эйлунед. Вздрогнув, Кейлин осознала, что пропустила мимо ушей все ее жалобы, словно невнятный шум где-то на заднем плане. Она вопросительно изогнула брови.

– Не могу ж я отслеживать каждое зернышко ячменя и каждую репку! Пусть девчонки отрабатывают свое содержание – пусть мне помогают!

Кейлин нахмурилась: в голову ей внезапно пришла идея. «А вот и ответ – воистину дар Госпожи!» – подумала она. Девушки, которые обучаются у жриц, проходят хорошую школу: таким в любом доме и в любом хозяйстве только порадуются. А почему бы не принимать в обучение дочерей влиятельных фамилий? – пусть воспитываются в обители, пока им не придет пора выйти замуж! Римлянам дела нет до того, чем занимаются их женщины – ну так им и нет нужды знать.

– Будут тебе помощницы, – пообещала она Эйлунед. – Ты станешь обучать их, как вести хозяйство, Кея обучит их музыке, а я обучу древним преданиям нашего народа и мудрости друидов. А какие истории станут они рассказывать своим детям, как ты думаешь? Какие песни станут петь своим новорожденным малышам?

– Наверное, наши, но…

– Конечно, наши, – подтвердила Кейлин, – а римские папаши, которые видят своих детей раз в день за обедом, ничего ровным счетом не заподозрят. Все, что говорит женщина, римляне считают полной чепухой. Но весь этот остров можно отвоевать у них через детей тех женщин, что обучались на Авалоне!

Эйлунед пожала плечами и улыбнулась, не вполне понимая замысел Верховной жрицы. Женщины вновь принялись рачительно подсчитывать и оценивать припасы, а Кейлин между тем напряженно раздумывала про себя. В общине уже есть одна послушница, маленькая Алия, которая обетов жрицы принимать не собирается. Когда она вернется домой, она обо всем расскажет женщинам, а друиды известят мужчин знатных семей, в которых по сей день чтят древние обычаи.

Ни римлянам с их армиями, ни христианам с их разглагольствованиями о вечных муках никогда не перебороть тех самых первых слов, что слышит дитя на руках у матери. Пусть мужчины телом принадлежат Риму, но на их души станет влиять Авалон, священный остров, надежно укрытый среди болот, – с нарастающим волнением предвкушала Кейлин.

Гавен проснулся спозаранку и полежал немного с открытыми глазами: в голове теснились мысли и заснуть уже не удавалось, хотя краешек неба, что просматривался сквозь трещину в стене хижины-мазанки, только-только озарился светом дня. Браннос все еще тихонько похрапывал на соседней постели, но под его окном слышалось покашливание и шуршание одежд. Мальчуган выглянул наружу. Небеса над головой были еще темны, но на востоке разливался бледно-розоватый румянец – там, где вот-вот запылает заря.

Сын Эйлан жил на Авалоне уже с неделю и понемногу начинал усваивать тамошние обычаи. Перед домом друидов собирались мужчины – послушники в сером, старшие жрецы в белом – готовясь встречать рассвет. Все молчали: Гавен знал, что друиды не проронят ни слова до тех пор, пока солнечный диск не засияет над холмами светло и ярко. День будет ясным; уж настолько-то мальчуган в погоде разбирался – недаром же он прожил всю свою жизнь в друидическом святилище.

Гавен поднялся с постели; не побеспокоив престарелого жреца, потихоньку оделся – спасибо, его не определили в Дом дев, где с ним нянчились бы как с девчонкой! – и выскользнул из хижины. Вокруг царила предрассветная полумгла; во влажном воздухе разливалась благоуханная свежесть раннего утра. Мальчуган вздохнул полной грудью.

Словно повинуясь некоему немому сигналу, рассветная процессия двинулась по направлению к тропе. Гавен подождал в густой тени под свесом соломенной крыши, пока друиды не прошли мимо, а затем неслышно спустился к озеру. Женщина-фэйри велела ждать там. И с тех самых пор, как Гавена привезли на Авалон, он каждый день приходил на берег. Ему не то чтобы верилось, что королева Фаэри и впрямь за ним придет, но он полюбил смотреть, как над болотами медленно разгорается сияние дня.

По небу уже разливался первый розовый отблеск зари. Светало; в утренних лучах солнца четко вырисовывалось скопление построек у подножия Тора. Взгляд различал длинный высокий конек крыши над залом собраний – прямоугольным на римский манер. Позади него тускло поблескивали соломенные крыши круглых хижин: в тех, что попросторнее, жили жрицы, в тех, что поменьше – послушницы. Чуть в стороне стоял домик Верховной жрицы, а еще дальше – кухни, и ткацкие мастерские, и сарай для коз. С другой стороны холма виднелись куда более обветшавшие крыши строений, принадлежавших друидам. Еще ниже по склону, как хорошо знал Гавен, бил священный источник; а на выгонах и пастбищах стояли принадлежавшие христианам круглые каменные домишки – ни дать ни взять пчелиные ульи! Эти домики скучились вокруг тернового куста, который вырос из посоха отца Иосифа.

Но так далеко Гавен еще не забредал. Жрицы, посовещавшись немного о том, какую работу можно поручить мальчику, приставили его помогать пасти коз, которых держали ради молока. А вот поехал бы он к своему деду-римлянину, так уж верно, не стал бы козопасом! – думал про себя Гавен. Ну да козы – не такая уж плохая компания. Мальчуган окинул взглядом светлеющее небо: скоро проснутся жрицы, все сядут завтракать, придет к общему столу и он – подкрепиться хлебом и элем. А тут и козы громким блеянием напомнят, что им давно пора в луга. Единственная его возможность побыть наедине с собой – это сейчас.

В голове мальчика снова зазвучали слова королевы Фаэри: «Сын Ста Королей». Что она имела в виду? Почему он? Эти мысли не давали покоя. С тех пор, как к нему обратились с таким странным приветствием, минуло уже много дней. Когда же она придет за ним?

Гавен долго сидел на берегу, глядя на серую гладь воды: на его глазах она превращалась в расплавленное серебро, отражая бледное осеннее небо. Подмораживало, но мальчуган к холоду был привычен, да к тому же Браннос дал ему теплую овчину – укутаться на манер плаща. Вокруг царила тишина – но не безмолвие: мальчуган и сам попритих, прислушиваясь к шепоту ветра в кронах деревьев и к легким вздохам волн, целующих берег.

Он закрыл глаза, затаил дыхание: в этот миг все негромкие звуки повсюду вокруг него становились музыкой. Мальчик не столько услышал, сколько почувствовал, как обретает бытие песня – он не знал, доносится ли она извне или это поет его дух, но мелодия звучала все нежнее. Не открывая глаз, он достал из кармана ивовую свирель, подарок Бранноса, и заиграл.

Раздались первые ноты, такие визгливые и резкие, что мальчик едва не швырнул свирель в воду; но вот нота зазвучала чище. Гавен набрал в грудь побольше воздуха, сосредоточился – и попытался еще раз. Снова послышалась звонкая, напевная трель. Мальчуган осторожно переставил пальцы и принялся медленно выстраивать мелодию. Он расслабился, задышал ровнее и глубже – и с головой погрузился в нарождающуюся гармонию.

Растворившись в музыке, Гавен не сразу заметил появление Госпожи. В мерцающей дымке над озером обозначилась тень – и постепенно обрела четкие очертания: словно по волшебству, тень скользила по поверхности, пока наконец не приблизилась настолько, чтобы мальчик смог разглядеть низкий нос челна, на котором стояла женщина-фэйри, и тонкий прямой шест в ее руке.

Челн был похож на ту лодку, на которой Водомерка перевез Кейлин с мальчиком на остров, но только ýже; Госпожа направляла челн, отталкиваясь шестом – размашистыми, уверенными движениями. Гавен не сводил с нее глаз. При первой встрече мальчуган слишком смутился, чтобы рассмотреть женщину-фэйри как следует. Ее изящные мускулистые руки были обнажены, несмотря на холод; темные волосы собраны в узел надо лбом, высоким и гладким, перечеркнутым темными прямыми линиями бровей. Темные глаза сверкают как два драгоценных камня. А при ней – совсем юная девочка: крепко сбитая, на румяных – кровь с молоком! – щечках, нежных, как густые сливки, играют ямочки, а пышные блестящие волосы – медно-золотого оттенка, как некогда у Владычицы Эйлан – у его матери. Волосы девочки были заплетены в одну длинную косу, под стать жрицам. Девочка улыбнулась ему быстрой улыбкой, румяные щечки трогательно сморщились.

– Это моя дочь Шианна, – промолвила Владычица, глядя на него яркими и зоркими, как у птицы, глазами. – А тебя каким именем нарекли, господин?

– Моя мать звала меня Гавен, – отозвался он. – Но почему ты…

– Ты умеешь управляться с шестом, Гавен? – перебила мальчика Владычица, не дав задать вопрос.

– Не умею, госпожа. Меня не учили ничему, что связано с водой. Но прежде чем мы отправимся в путь…

– Вот и хорошо. Тебе не придется переучиваться; а уж этому умению я тебя наставить смогу. – И снова ее слова помешали Гавену договорить. – Но пока что тебе достаточно просто сесть в лодку, по возможности ее не опрокинув. Перешагивай осторожнее. Для купанья сейчас холодновато. – Она протянула мальчугану миниатюрную, твердую как камень ладонь и поддержала его. Челн накренился; Гавен неуклюже сел, схватившись за борта; по правде сказать, растерялся он не только потому, что лодка раскачивалась: мальчика удивляло и тревожило, что он с такой готовностью отзывается на повеление королевы.

Шианна захихикала, и темные глаза Владычицы с неодобрением обратились на нее.

– Если бы тебя никто никогда не учил, ты бы тоже ничего не умела. Пристало ли насмехаться над неведением?

«Вот и развеяла бы мое неведение», – подумал Гавен про себя. Но повторять свой вопрос не стал и пытаться. Может, Владычица выслушает его позже, когда они доплывут до места. Но куда же она его везет?

– Да мне просто представилось, каково это – искупаться в такой денек… – запротестовала Шианна. Она изо всех сил старалась казаться серьезной, но не сдержалась и захихикала снова. Владычица снисходительно улыбнулась, оттолкнулась шестом, и челн плавно заскользил по глади озера.

Гавен оглянулся на девочку. Может, конечно, она над ним и потешается, но глаза ее так мило при этом сощуриваются – да пусть себе дразнится на здоровье! Посреди всего этого бескрайнего пространства серебряных вод и бледного неба она казалась ярким язычком пламени: хоть руки грей о ее рыжие волосы! Гавен робко улыбнулся. В ответ Шианна одарила его такой лучезарной улыбкой, что растопился ледяной панцирь, в который мальчуган пытался заковать свои чувства. Лишь гораздо позже он осознал, что в этот самый миг она навсегда вошла в его сердце.

Но тогда он просто почувствовал, что согрелся, и ослабил кожаный ремешок, стягивающий плед из овчины. Челн тихо скользил по воде, солнце поднималось все выше. Гавен смирно сидел на месте, наблюдая за Шианной из-под ресниц. Владычица, похоже, в словах не нуждалась; девочка следовала ее примеру. Гавен, не смея нарушить молчание, прислушивался к негромкому плеску воды да к случайным крикам птиц.

Озеро было спокойно, вот разве что налетевший ветерок поднимал легкую зыбь – и подрагивала рябь в тех местах, где, как объяснила Владычица, на дне таились коряги или наносы песка. Осень выдалась дождливая, вода стояла высоко; Гавен глядел, как колыхаются над водой метелки полевицы, и воображал себе затопленные луга. Над поверхностью выступали кочки и пригорки, тут и там между ними топорщились заросли тростника. Полдень уже миновал, когда Владычица наконец-то причалила лодку к галечному берегу одного из островков, который – по крайней мере, в глазах Гавена – ничем не отличался от всех прочих. Она вышла на твердую землю и знаком поманила детей за собой.

– Ты умеешь разводить костер? – спросила она мальчика.

– Прошу прощения, госпожа, этому меня тоже не учили. – Гавен покраснел до корней волос. – Я знаю, как поддерживать пламя, но это все. Друиды почитают огонь священным. Ему дозволяли погаснуть только по особым случаям, и тогда его снова зажигали сами жрецы.

– Как это похоже на мужчин – сделать таинство из того, что умеет любая хозяйка на хуторе, – презрительно фыркнула Шианна. Но Владычица покачала головой.

– Огонь – это воистину великое таинство. И, как и любая сила, может представлять опасность, а может быть слугой или богом. Важно то, как мы его используем.

– И какой же огонь мы разведем здесь? – невозмутимо полюбопытствовал Гавен.

– Да просто дорожный костерок – сготовить нам обед. Шианна, покажи ему, где берется растопка.

Шианна протянула Гавену руку; ее маленькие теплые пальчики легли на его запястье.

– Пошли, надо набрать сухих листьев и хвороста: все, что легко вспыхивает и быстро горит; мелкие прутики, кору – вот, смотри. – Она выпустила руку мальчика и подобрала несколько веточек. Вместе они принялись собирать сушняк и складывать листья и ветки небольшой кучкой в неглубокую обугленную яму во влажной земле. Рядом лежала аккуратная груда сучьев покрупнее. Видимо, Шианна с матерью были в этом месте не в первый раз.

Когда Владычица сочла, что растопки достаточно, она достала из кожаного мешочка, висящего на поясе, кремень и кресало, и показала Гавену, как с их помощью разжечь огонь. Вверх взметнулись алые язычки. Мальчуган подивился про себя, что его заставляют выполнять работу прислуги – после того, как назвали королем. Но, глядя в пламя, он вспомнил, что королева Фаэри только что рассказывала – и на краткий миг все понял. Даже костер для приготовления пищи – сакрален; и, наверное, в нынешние времена, когда во внешнем мире правят римляне, даже священный король может быть призван к служению – пусть даже в мелочах и тайными способами.

Очень скоро над ямой уже весело плясало пламя. Владычица подбрасывала в костер все более крупные ветки, а когда он разгорелся, пошарила в лодке и достала из мешка обмякшую безголовую тушку зайца. Небольшим кремневым ножом она освежевала и выпотрошила тушку и нанизала ее на зеленые ветки, уложенные поверх костровой ямы. Часть сучьев уже прогорели; над углями поднимался ровный жар. Спустя несколько мгновений в огонь закапал жир и мясной сок. От аппетитного запаха у Гавена предвкушающе заурчало в животе; мальчик остро осознал, что пропустил завтрак.

Мясо поджарилось, Владычица разрезала тушку кремневым ножом и оделила обоих детей, себе, однако, не взяв ни куска. Гавен уплетал за обе щеки. Когда с трапезой было покончено, королева показала, где закопать кости и шкурку.

– Госпожа, – промолвил Гавен, вытирая руки о тунику, – спасибо за угощение. Но я все еще знать не знаю, чего ты от меня хочешь. Не ответишь ли мне теперь, когда мы поели?

Некоторое время Владычица пристально его разглядывала.

– Тебе кажется, будто ты знаешь, кто ты, но на самом деле нет. Я же сказала тебе, я – проводник. Я помогу тебе понять, к чему предназначает тебя судьба. – Она направилась к челну и жестом поманила за собою детей.

«А как же сто королей?» – хотелось спросить мальчику. Но он не посмел.

На сей раз женщина-фэйри вывела челн на открытую воду, туда, где впадающая в болото река промыла в нем широкую протоку; Владычица низко наклонялась, чтобы достать шестом до дна. Остров, к которому она направлялась, был довольно большим; от возвышения, что просматривалось чуть западнее, его отделял лишь узкий пролив.

– Постарайтесь не шуметь, – наказала королева Фаэри, когда все вышли на берег, и повела детей сквозь рощу.

Даже в начале зимы, когда листья уже опадали, пробираться между стволами и под низко нависающими ветками было задачей не из простых; под ногой неосторожного путника хрустко шуршали сухие листья. Поначалу Гавен так старался ступать потише, что даже не задавался вопросом, а куда они идут. Женщина-фэйри двигалась совершенно бесшумно; Шианна – почти так же неслышно, как ее мать. Глядя на них, мальчуган ощущал себя неуклюжей коровой.

Владычица подняла руку, подавая знак остановиться. Гавен облегченно выдохнул. Женщина-фэйри медленно отвела в сторону ветку орешника. Взгляду открылась полянка, на которой благородные олени пощипывали жухлую траву.

– Присмотрись к оленям, Гавен: тебе должно изучить их повадки, – тихо велела она. – Летом ты их здесь не встретишь. В полуденный зной они прячутся и кормиться выходят только в сумерках. Но сейчас они знают – надо нагулять побольше жиру в преддверии зимы. Для охотника очень важно понимать зверей, которых он выслеживает.

– Выходит, мне предстоит стать охотником, госпожа? – спросил Гавен полушепотом, набравшись храбрости.

Владычица ответила не сразу.

– Что ты станешь делать, это не важно, – так же тихо промолвила она. – Другое дело – кто ты и что ты. Вот этому тебе и предстоит научиться.

Шианна завладела его рукой и потянула вниз, заставляя улечься в ложбинку среди травы.

– Будем наблюдать за оленями вот с этого места, – прошептала она. – Отсюда мы все увидим.

Гавен устроился бок о бок с Шианной. Тесно прижавшись к ней, он вдруг остро осознал, что Шианна – девочка, и не старше его. Прежде он девочек почти не видел, и уж конечно, ни к одной из них не прикасался; в Эйлан и Кейлин, которых мальчуган знал всю жизнь, он видел не столько женщин, сколько жриц. Внезапно в памяти воскресло все то, что он всю жизнь слышал, не понимая. Это новое знание накрыло его с головой: щеки запылали жарким румянцем. Чтобы себя не выдать, он спрятал лицо в прохладную траву. Он ощущал влажный потный аромат Шианниных волос и резкий запах ее грубо выделанной кожаной юбки.

Спустя какое-то время Шианна ткнула его в бок и зашептала:

– Смотри!

Появилась лань – она изящно ступала по траве, высоко поднимая точеные ноги и легко балансируя на миниатюрных копытцах – как они выдерживают ее вес, оставалось только гадать. За нею, приотстав на несколько шагов, семенил подросший олененок, детские пятнышки уже почти исчезли – к зиме он перелинял и постепенно обрастал длинной лохматой шерстью. Малыш шел за матерью, но в сравнении с ее уверенной грацией его движения казались то неуклюжими, а то невыразимо трогательными. «Он прямо как я», – усмехнулся про себя Гавен.

На глазах у мальчика лань с олененком медленно прошли через всю поляну, время от времени останавливаясь, чтобы принюхаться. Затем, верно испугавшись какого-то звука, которого Гавен даже не услышал, лань вскинула голову и прянула прочь. Олененок, оставшись один, сперва словно прирос к месту, мгновение-другое постоял неподвижно – и резко метнулся следом за ней.

Гавен выдохнул – только теперь осознав, что вот уже какое-то время наблюдал за происходящим на поляне, затаив дух.

«Эйлан, моя мать, была совсем как эта лань, – думал он, не в первый раз пытаясь справиться с этой мыслью. – Она была так занята ролью Верховной жрицы, что на самом деле даже и не сознавала, что я тут, рядом, и уж тем более не задумывалась, кто я и что я».

Сейчас он уже почти свыкся с этой болью. Под боком у него устроилась Шианна, и это знание казалось куда более настоящим, чем любое воспоминание. Гавен крепче сжал в пальцах ее маленькую повлажневшую ладошку. Он зашевелился, устраиваясь поудобнее, но тут девочка указала на опушку леса. Гавен замер не дыша: из-под деревьев появилась тень. Шианна невольно охнула: через поляну неспешно прошествовал великолепный олень, увенчанный короной ветвистых рогов. Он шел, гордо вскинув голову – живое воплощение благородного величия.

Вот он повернул голову и на миг замешкался – как если бы мог рассмотреть Гавена сквозь листву.

Рядом громко зашептала Шианна:

– Король-Олень! Он, верно, вышел поприветствовать тебя! Мне он порою за целый месяц так ни разу и не покажется!

Словно повинуясь чьей-то чужой воле, Гавен поднялся на ноги. На одно бесконечно-долгое мгновение мальчик встретился взглядом с оленем – глаза в глаза. Но вот рогач дернул ухом и изготовился к прыжку. Гавен закусил губу, уверенный, что это он вспугнул зверя, но в следующий миг черная оперенная стрела пронеслась в воздухе и воткнулась в землю в том самом месте, где только что стоял олень. За ней – еще одна. Но к тому времени все стадо уже скрылось за деревьями: поляна опустела, только ветки на опушке еще подрагивали.

Гавен обернулся в ту сторону, откуда вылетели стрелы. Из-за деревьев вышли двое, затеняя глаза рукой от послеполуденного солнца.

– Стойте! – Губы Владычицы задвигались, но голос раздавался словно бы со всех сторон одновременно. Охотники остановились как вкопанные и испуганно заозирались. – Эта дичь не для вас!

– Кто смеет запрещать нам… – начал было тот, что повыше. А вот его спутник осенил себя знаком, ограждающим от зла, и шепотом одернул приятеля.

– Запрещает сам лес – и Богиня, дарующая жизнь всему сущему. Других оленей стреляйте, если угодно – в эту пору года охота дозволена! – но не этого. Вы дерзнули угрожать Королю-Оленю. Ступайте поищите другой след.

Оба охотника задрожали от страха. Не осмелившись даже подобрать стрелы, они развернулись, нырнули обратно в подлесок и кинулись прочь, с треском продираясь сквозь кусты.

Госпожа выступила из тени раскидистого дуба и поманила детей рукой.

– Нам пора возвращаться, – проговорила она. – День уже на исходе. Я рада, что мы увидели Короля-Оленя. Его-то я и хотела тебе показать, Гавен – за этим я тебя сюда и привезла.

Гавен хотел уже было заговорить, но передумал. От внимания королевы Фаэри это не укрылось:

– Что такое? Не бойся говорить со мною начистоту. Вероятно, я не всегда смогу выполнить то, что ты просишь, или открыть тебе все, что ты желаешь знать; но ты спрашивай, не робея; если мне придется отказать тебе в просьбе, то я всегда объясню почему.

– Ты помешала этим людям подстрелить рогача. Почему? И почему они тебя послушались?

– Эти люди – жители здешних мест, попробовали бы они меня не послушаться! А что до оленя – никакой охотник, принадлежащий к одному из старших народов, не причинит ему вреда намеренно. Короля-Оленя вправе убить только король.

– Но у нас нет короля, – прошептал мальчик, чувствуя, что он приближается к разгадке, и страшась узнать правду.

– Сейчас – нет, – согласилась женщина-фэйри. – Пойдем. – И она зашагала обратно к лодке.

Гавен тяжело вздохнул.

– Мне не хочется возвращаться. Для обитателей Тора я – просто-напросто лишняя обуза.

К немалому удивлению мальчика, Госпожа не стала уверять его в том, что у воспитателей его намерения самые благие. Он-то привык к тому, что взрослые всегда заодно.

А Госпожа словно бы замялась. И наконец медленно проговорила:

– Мне тоже не хочется, чтобы ты возвращался на Тор: мне не по душе, когда ты несчастен. Но рано или поздно каждый взрослый человек вынужден делать то, к чему у него нет ни желания, ни таланта. Я сочла бы за честь взять на воспитание отрока столь славного рода и всегда мечтала о сыне, который рос бы вместе с моей дочерью, однако тебе должно оставаться в святилище столько, сколько нужно, чтобы выучиться на друида. Те же познания необходимы и моей дочери тоже.

Гавен ненадолго призадумался.

– Но я не хочу быть друидом, – заявил он.

– Я не сказала, что ты станешь друидом. Я сказала только, что тебе необходимо обучиться всему, что знают друиды, дабы исполнить свое предназначение.

– Так в чем же состоит мое предназначение? – выпалил мальчик.

– Я не могу тебе этого сказать.

– Не можешь – или не хочешь? – закричал он.

Шианна побледнела как полотно, и от Гавена это не укрылось. Ему совсем не хотелось на глазах у девочки ссориться с ее матерью, но он должен был узнать правду.

Женщина-фэйри долго смотрела на него, не говоря ни слова.

– Когда ты видишь недобрые, подсвеченные алым тучи, ты ведь знаешь, что идет гроза, так? Но ты не можешь сказать доподлинно, где именно прольется дождь и насколько сильный. Вот так же и с погодой нашего духовного мира. Я знаю ее приливы и отливы, знаю ее циклы. Я читаю знаки и распознаю скрытые силы. Я вижу в тебе силу, дитя; вижу, как от тебя расходится магическая зыбь – так вихрится вода над затопленной корягой. И хотя сейчас это тебя не утешит, я знаю, что ты здесь не просто так, а с какой-то целью. Но что это за цель, я не знаю, а если бы знала, то не имела бы права ее назвать; ведь зачастую люди, стараясь исполнить пророчество или, наоборот, помешать его исполнению, совершают ровно то, чего делать ни в коем случае не следует.

Гавена это все не особо обнадежило. Но, дослушав королеву Фаэри до конца, мальчуган спросил:

– Госпожа, а увижу ли я тебя снова?

– Всенепременно увидишь. Ведь моей родной дочери предстоит жить среди послушниц Авалона, так? Когда я приду повидаться с ней, я навещу и тебя. Ты ведь приглядишь за ней в общине друидов так же, как она приглядывала за тобой в лесу?

Гавен изумленно воззрился на нее: на его взгляд, Шианна никак не походила на служительниц Богини. В глазах мальчика образцовым примером жрицы была Эйлан, ну, или хотя бы Кейлин.

Выходит, Шианна станет жрицей? Неужели у нее тоже есть предназначение?

Глава 3

С приближением зимнего солнцестояния становилось все темнее, дождливее и холоднее. Даже козы уже не рвались на волю. Все чаще и чаще Гавен наведывался к похожим на пчелиные улья домикам – туда, где у подножия Тора расстилались пастбища. Поначалу, заслышав распевный речитатив, доносящийся из большого круглого строения, которое христиане называли своей церковью, мальчик не уходил с поля, но музыка его просто завораживала. День ото дня он подходил все ближе.

Гавен твердил себе, что это просто потому, что дождь идет и ветер уж больно холодный, так что ему просто хочется следить за козами из укрытия. Будь с ним хоть один приятель его лет, все могло бы сложиться иначе, но королева Фаэри еще не исполнила своего обещания привезти на Авалон Шианну, и мальчику было одиноко. Если показывался кто-нибудь из монахов, Гавен прятался, но их протяжная, медленная музыка волновала его и будоражила не меньше, чем напевы бардов, – пусть и совсем иначе.

Однажды, незадолго до солнцеворота, мальчуган в очередной раз спрятался под стеной – он нуждался в укрытии как никогда: в ночи ему снились кошмары, его мать в окружении языков пламени взывала к сыну, умоляя спасти ее. У Гавена разрывалось сердце, но во сне он не знал, что Эйлан зовет именно его, и не пришел к ней на помощь. Только проснувшись, он вспомнил, что он – ее сын. Тогда мальчик расплакался – он ведь не успел ни спасти мать, ни даже просто сказать ей, что любил бы ее всем сердцем, если бы она только ему позволила.

Он устроился под оштукатуренной плетеной стеной, подоткнул под себя овчину. Сегодня музыка звучала красиво как никогда: она полнилась радостью, хотя слов мальчик не понимал. Она разгоняла ночную скорбь – так иней тает в первых лучах солнца. Гавен завороженно смотрел, как в ледяных кристалликах играют радужные отсветы. Постепенно веки его отяжелели, и он сам не заметил, как уснул.

Разбудили его не звуки, но тишина. Пение смолкло, дверь распахнулась. Из круглого строения вышло двенадцать старцев в серых одеждах – по крайней мере, мальчугану они показались стариками. С неистово колотящимся сердцем Гавен забился под овчину и затаился, как мышь при виде совы. Замыкал процессию сухонький, маленький старичок, согбенный годами и совершенно седой. Он остановился, огляделся, сразу высмотрел дрожащего Гавена и так и впился в него острым взглядом. А затем шагнул к мальчику и дружелюбно кивнул ему.

– Я тебя не знаю. Ты, верно, юный друид?

Монах, шедший впереди старика в самом хвосте процессии, – высоченный, с редеющими волосами и угреватой кожей, – оглянулся назад и негодующе воззрился на чужака. Но старик воздел руку – не то предостерегая, не то благословляя, – и тот, все еще хмурясь, отвернулся и следом за всеми прочими удалился в свою похожую на улей хижину.

Ободренный приветливостью старика, Гавен поднялся на ноги.

– Нет, господин. Я – сирота, моя приемная матушка привезла меня сюда, потому что другой родни у меня нет. Но моя мать была жрицей, так что, полагаю, и мне тоже суждено стать друидом.

Старик с легким удивлением поглядел на него.

– В самом деле? А мне казалось, жрицы у друидов приносят обет целомудрия, так же, как и наши девы: они не выходят замуж и детей не рожают.

– Так и есть, – подтвердил Гавен, вспоминая кое-какие замечания Эйлунед: та, когда думала, что мальчик ее не слышит, в словах не церемонилась. – Иные говорят, что мне вообще не следовало появляться на свет. И что нам с матерью лучше было бы умереть.

Старый священник окинул его сочувственным взглядом.

– Господь наш, когда Он еще жил среди нас, сжалился даже над женщиной, взятой в прелюбодеянии[3]. А еще Он говорил про малых детей, что таковых есть Царствие Небесное[4]. Но не припоминаю, чтобы Он уточнял, рождены эти дети в законном браке или же вне такового.

Гавен нахмурился. А имеет ли его душа хоть какую-то ценность в глазах старика-священника? Поколебавшись мгновение, он набрался храбрости спросить.

– Души всех людей равно ценны в глазах истинного Бога, маленький брат. И твоя ценна не менее любой другой.

– В глазах истинного бога? – эхом повторил Гавен. – То есть твой бог, кем бы он ни был, считает, что моя душа принадлежит ему, хоть я ему и не поклоняюсь?

– Первейшая из истин твоей веры, равно как и моей, заключается в том, что все боги, какими бы именами мы их ни называли, суть воплощение единого Бога, – мягко проговорил священник. – Источник всего один; единый Бог владычествует и над назарянином, и над друидом.

Старик улыбнулся и тяжело опустился на скамейку, поставленную рядом с кустиком терновника.

– Мы тут с тобой толкуем о бессмертных душах, а до сих пор не познакомились! Мои братья зовутся Брон и Алан – они наши запевщики; Брон женат на моей сестре. Брат Павел присоединился к нам последним. А я – Иосиф; в общине меня называют «отец». Если твой земной отец возражать не станет, мне было бы приятно, если бы и ты меня так называл.

Гавен смотрел на старика во все глаза.

– Своего земного отца я никогда в жизни не видел, а теперь он мертв, так что никому не ведомо, понравилось бы ему это или нет! А что до моей матери, ее я знал, но… – мальчуган нервно сглотнул, вспомнив свой сон, – но не знал, что я ее сын.

Старик помолчал немного, не сводя взгляда с мальчика. А затем вздохнул.

– Ты называешь себя сиротой, но это не так. У тебя есть и Отец, и Мать…

– В Ином мире… – начал было Гавен, но отец Иосиф перебил его:

– Нет, повсюду вокруг. Господь и Отец твой, и Мать. Но мать у тебя есть и в этом мире тоже, ты ведь воспитанник юной жрицы Кейлин, так?

– Кейлин? Юная? – рассмеялся Гавен.

– Для меня – а я по-настоящему стар – Кейлин все равно что дитя, – благодушно отозвался отец Иосиф.

– Выходит, она обо мне рассказывала? – подозрительно спросил мальчуган. Он хорошо знал, что Эйлунед и прочие жрицы любят посплетничать на его счет. Мысль о том, что жрицы еще и христианам про него разболтали, выводила мальчика из себя. Но старик-священник просто улыбнулся ему:

– Мы с твоей приемной матушкой частенько беседуем промеж себя. Во имя Господа, который говорил, что все мы – дети Божии, я буду тебе отцом.

Гавен пожал плечами, вспоминая, какая молва ходит о христианах.

– Такого сына, как я, тебе не надобно. У меня ведь есть и вторая приемная матушка, Владычица Старшего народа – тех, кого называют фэйри. Ты с ней знаком?

Старик покачал головой.

– Увы, нет, я не имею чести знать ее, но не сомневаюсь, что она во всех отношениях достойная особа.

Гавен облегченно выдохнул – однако ж он все еще не вполне доверял своему новому знакомцу.

– Я слыхал, христиане считают, будто все женщины – зло.

– Но я так не считаю, – возразил отец Иосиф. – Ведь даже сам Господь, когда Он жил среди нас, водил дружбу со многими женщинами: вот, например, с Марией из Вифании, которая стала бы Ему женой, проживи Он чуть дольше; или с другой Марией, из города Магдалы, о которой Он сказал: «прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много»[5]. Так что, конечно же, в женщинах зла нет. Твоя собственная приемная матушка, Кейлин, очень достойная женщина. Я так скажу: женщины не злы сами по себе, но порою заблуждаются или совершают ошибки – точно так же, как и мужчины. И если кто-то из них и поступает дурно, так уж никоим образом не все до одной.

– Значит, Владычица Старшего народа не является воплощением зла – и ее дочь тоже? – Старик, судя по его словам, угрозы не представлял, но Гавену хотелось убедиться наверняка.

– Я с Владычицей незнаком, так что не знаю. Про Старший народ чего только не рассказывают! Одни считают, что это меньшие ангелы, которые не сражались ни на стороне Господа, ни на стороне Сатаны, когда он восстал, и были приговорены вечно жить здесь, на земле. А другие уверяют, будто Еве стало стыдно, что она народила такое множество детей, и нескольких она спрятала, и Бог не благословил их и не наделил душой.

Мои наставники учили, что народ Фаэри – это духи, они говорят от имени всего сущего в природе, что голосом не наделено. Но, конечно же, сотворил их Господь, кто ж еще? И точно так же, как люди, которые, попав в страну Фаэри, не умрут вовеки, те, кто принадлежит к Старшему роду, ежели решают связать свою судьбу с людьми, становятся смертны, а если живут они праведной жизнью, Господь Всемогущий дарует им душу. Что до ее дочери, она всего лишь дитя. А если она наполовину смертная, тогда душа у нее наверняка уже есть. Как дети могут быть воплощением зла? Повторю еще раз: сам Господь говорил, что таковых есть Царствие Небесное.

Отец Иосиф поглядел на Гавена и улыбнулся.

– Ты частенько приходишь послушать, как мы поем, так? Может, уже изнутри послушаешь, а не снаружи?

Гавен подозрительно зыркнул на него. Сердцем он уже потянулся к старику, но мальчику страшно надоело, что взрослые вечно объясняют ему, кто он такой и как обязан поступать.

– Это совсем не обязательно, – добавил отец Иосиф, – но изнутри лучше слышно, поверь моему слову. – Говорил он серьезно, но в глазах его прыгали озорные искорки. Мальчуган, не выдержав, рассмеялся. – А после праздника зимнего солнцестояния, когда свободного времени поприбавится, ты сможешь, если захочешь, поучиться петь…

Гавен затаил дыхание.

– Как ты узнал? Как ты узнал, что мне этого хочется больше всего на свете? Но разрешит ли мне Кейлин?

Но отец Иосиф только улыбнулся.

– Кейлин я беру на себя.

В просторном зале собраний разливалось пряное благоухание сосновых веток. Друиды загодя нарезали их с деревьев, растущих на соседнем холме вдоль лей-линии[6], что вела от Авалона. Эта линия шла через Тор с северо-востока и тянулась до самой дальней точки, где берег Британии далеко вдавался в западное море. Через Тор пролегали и другие лей-линии – с северо-запада и с севера: они были отмечены стоячими камнями, заводями или холмами, которые по большей части поросли соснами. Во плоти Кейлин этих линий не исследовала, но видела их, когда дух ее странствовал над землей. Ей казалось, что ныне все они так и пульсируют силой.

Согласно расчетам друидов, нынешняя ночь была самой темной в году. Завтра солнце пустится в обратный путь от южных небес, и хотя самые холодные месяцы зимы были еще впереди, уже затеплилась надежда, что лето все-таки вернется. «То, что мы делаем здесь, в узловой точке на пересечении линий, разошлет эхо силы по всей стране», – подумала Кейлин, веля Лизанде закрепить конец гирлянды на одном из столбов.

То же самое можно было с полным правом сказать не только об обрядах нынешней ночи, но обо всех деяниях жриц. Кейлин все яснее и яснее осознавала, что это прибежище среди болот – на самом деле тайное сердце Британии. Римляне могут править в «голове» страны – в Лондинии, – управляя всем тем, что происходит на внешнем плане. Но, просто находясь здесь, жрицы Авалона могут обращаться к ее душе.

В дальнем конце зала раздался девичий визг. Раскрасневшаяся Дика накинулась на Гавена и принялась хлестать его сосновой веткой. Эйлунед, грозно нахмурившись, зашагала было к ним, но Кейлин успела раньше.

– Да не трогал я тебя! – запротестовал мальчуган, прячась за Кейлин. Краем глаза жрица заметила, как Лизанда бочком-бочком отходит в сторону, и ухватила ее за руку.

– Первейший долг жрицы – правдивость, – строго напомнила Кейлин. – Если здесь мы будем говорить только правду, правда восторжествует по всей стране. – Послушница перевела взгляд с нее на Гавена и виновато покраснела.

– Просто Дика подвинулась не вовремя, – пробормотала Лизанда. – Я ж не ей, а ему нацеливалась пинка дать.

Кейлин не нужно было даже спрашивать зачем. В этом возрасте мальчишки и девчонки живут как кошка с собакой – эти два вида существ настолько разные, что непохожесть друг на друга их то завораживает, то отталкивает.

– Сегодня не до игры, ты же знаешь, – мягко проговорила Кейлин. – Ты думаешь, мы эти ветки развешиваем только ради приятного запаха? Сосна священна – она обещает продолжение жизни, теперь, когда все прочие деревья голы.

– И остролист тоже? – спросила Дика. Возмущение девушки уступило место любопытству.

– И остролист, и еще омела, которая рождается от молнии и зеленеет, не касаясь земли. Завтра друиды срежут омелу золотыми серпами, чтобы использовать ее в своей магии. – Кейлин умолкла и огляделась по сторонам. – Мы тут почти закончили. Ступайте пока погрейтесь, ведь солнце скоро сядет и мы погасим все огни.

Худенькая, щуплая Дика, которая вечно мерзла, кинулась к кованой жаровне, установленной посреди комнаты по римскому обычаю, и вытянула руки над огнем. Лизанда последовала за ней.

– Если негодницы тебя совсем задразнят, скажи мне, – посоветовала Кейлин Гавену. – Они, в сущности, еще дети, а ты здесь – единственный мальчик, близкий им по возрасту. Радуйся, что пока еще вы можете играть вместе: потому что, когда девочки повзрослеют и станут женщинами, им уже не дадут резвиться на воле.

– Ладно, не бери в голову, – добавила жрица, видя, что мальчуган окончательно сбит с толку. – Лучше сбегай к Рианнон: она как раз напекла сладких лепешек к празднику, может, какая и поломалась – глядишь, тебе перепадет! Мы связаны обетами и в преддверии обряда от еды воздерживаемся, но вам, подросткам, голодать нет нужды.

Гавен широко усмехнулся и убежал. Кейлин улыбнулась: какой он, в сущности, еще ребенок!

Когда погасили все огни, общий зал в доме жриц показался еще огромнее: точно глубокая пещера, заполненная стылой тьмой, в которой того гляди заплутаешь. Кейлин восседала посреди зала в парадном кресле, Гавен прижался к ней. Он чувствовал сквозь складки одежды тепло ее тела – и это успокаивало мальчика.

– Вот так и был возведен Хоровод Великанов, – завершила свою повесть Кея, в свой черед выступая в роли рассказчицы. – И никакие силы зла не смогли этому помешать!

На закате все собрались вместе в общем зале, и жрицы принялись по очереди рассказывать истории о ветрах и деревьях, о земле и солнце, о духах мертвых и о деяниях живых, и о неведомых созданиях, которые не то и не другое: они рыщут на пустошах между мирами. Кея поведала о постройке гигантского каменного хенджа[7]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тор – крупное обнажение скальной породы, резко поднимающееся среди гладких, пологих склонов округлого холма, либо высокий, отдельно стоящий холм как таковой. Само слово «тор» – кельтского происхождения, означающее «скала» или «холм», – входит в состав ряда топонимов, например: Гластонбери Тор, Масбери Тор, холм Торпенхау и др. – Здесь и далее, если не указано иное, – примечания переводчика.

Вернуться

2

Старинный струнный инструмент, использовавшийся в VI–XVIII вв.; изначально щипковый, с XI века – смычковый. Первоначально у кроты не было грифа, а количество струн равнялось трем или четырем; на ней играли как на лире. Крота была популярна в Ирландии и в Уэльсе.

Вернуться

3

Ин. 8:3–11.

Вернуться

4

Мф. 19:14.

Вернуться

5

Лк. 7:47.

Вернуться

6

Силовые линии, они же линии энергии земли, лей-линии – псевдонаучное понятие, предполагаемые геометрические энергетические линии под поверхностью земли, по которым течет особая энергия, или сила земли.

Вернуться

7

Особый тип ритуального доисторического сооружения на Британских островах: обширная круглая или овальная площадка, окруженная земляным валом, в котором проделаны входы. На такой площадке могут быть установлены группы камней (таков, например, знаменитый Стоунхендж).

Вернуться