# Нечисть. Лиходей. Книга 1

Tony Sart

Черные тучи беды подступают к родным землям.

Один мир, да только виды на него у каждого свои: власти жаждут чернокнижники, богатств и земель требуют пришлые, правду ищут Ведающие, былой силой грезят умруны, колдуны мертвые, и только Лихо…

Каждому что-то нужно.

Из края в край бродит ведун Неждан, мирит меж собой Быль и Небыль. Но неспокойно в груди сердце, покуда любимая томится в Пограничье, ягой обращенная. А за плечом тенью таится недоля, и кажется порой, будто кто толкает в спину, шепчет нужное: «Иди, иди!»

Прислушается ли?

Дорога – вот удел ведуна…

> Огромное спасибо моей жене Юле и сыну Артему за помощь в создании мира Нечисти!

## Плейлист

«Слава и смерть» – Блуждающие огни

«Вечно один» – Вольный путь

«Разными дорогами» – Канцлер Ги

«Север» – Карелия

«Толокно» – Калинов Мост

«Колдуньи» – Блуждающие огни

«О нехороших людях» – Пилот

«Странник» – Reg in the moss, Pulheriya

«Рассвет» – Блуждающие огни

«Баллада о древне-

русском воине» – Ария

«Костяная любовь» – Ворожея отражений

«Невольница» – Ягода

«Блеснет» – Калинов Мост

«Крылатая колыбельная» – WaveWind

«Старым жить» – Выход

«Память» – Кошка Сашка

«Ветер в ивах» – Калевала, Сварга

«Соколом» – Dasha Mist

«Княжий остров» – Николай Емелин

«Трудно быть Богом» – Wallace Band

«Цветная» – Калинов Мост

«Единственный враг» – Канцлер Ги

«Закрой глаза» – Блуждающие огни

«Никто вместо нас» – Пламенев

«Песня для Арчи» – Ворожея отражений

«Сон-трава» – Гром-птица

«Мы были всегда» – Травы Ветра

«Круговерть» – Woodscream

## Круг Первый. Кукла

### Зачин

> Давай, беги, беги! Время не ждет!

> Давно смириться пора с ценою побед.

> Твой долг тебя зовет, свобода так манит,

> Весь этот мир похож на полуночный бред.

> «Слава и смерть», Блуждающие огни

Ночь.

Непроглядная ночь замерла в лесу. Такая густая, что, казалось, все тонуло в ней, будто в черном омуте. Протяни руку – исчезнет во мраке.

Чахлый костерок, уже исходивший на убыль, еле чадил, почти не разгоняя тяжелую тьму. Так, лишь переливался грозно алыми угольками да вонял пережженным дымом умирающего огня.

Человек у костра громко чихнул, но, против приметы, не захлопнул рот, дабы хворь обратно не влетела. Шмыгнул, подергал крючковатым носом, словно раздумывая, повторить чих или нет, но только зевнул. Взял длинную корягу и пошурудил костерок. Будто подбодрил.

Сноп искр от потревоженных углей взметнулся к смоляному небу. Затрещал. Сгорел.

Человек плотнее закутался в ворох черных, порядком измазанных грязью одежд. Был он сух телом и слегка скрючен. В неверном свете огня угловатое, худое лицо его выглядело неживым, будто вырубленным из домовинной доски. И на этой неподвижной маске чуждо и страшно смотрелись черные блестящие глаза.

– Хорошая ночь. – Человек разлепил узкие губы, и в тишине леса хрипловатый, слегка насмешливый голос прозвучал гулом рога. Он помолчал, словно ожидая ответа. Кивнул чему-то и не спеша провел рукой по лицу, словно сон сгонял. Узкая ладонь медленно проползла по лбу. Пальцы тронули незаживающий знак чуть выше переносицы, пробежались к щеке и вдруг дернулись, отпрянули, будто испугавшись страшного косого шрама, располосовавшего половину лица.

Человек усмехнулся. И зло сплюнул в костер.

– Хорошая, – спустя какое-то время повторил он и бросил как бы между делом: – Выходи, палка. Не бойся!

Где-то во мраке раздался треск сучьев и копошение, а уже через миг в дрожащий свет костра буквально выпал ночной гость. Назвать явившегося человеком было трудно, во‐первых, потому как добрые люди не шастают да не таятся по черным лесам, а во‐вторых, потому как и меньше всего он мог бы походить на человека. Вернее верного обращался к нему хозяин костра: палка и есть.

Небольшое поленце с деловым видом отряхнулось, подергивая ручками-сучками, шустро прыгнуло к ближайшему мшелому камню и, забравшись на него, уселось. Зыркнуло на мужчину в черном единственным своим глазом, скрипнуло:

– Так-так, колдун-человек. Все по лесам, по ночам. Страшно, ай, холодно, ой-ёй. Шел бы домой, к жене, к детишкам малым. Топ-топ.

Тот, кого говорящее бревно обозвало колдуном, лишь поморщился. Без злобы, а скорее с легкой досадой.

– Уймись, Алчба, – буркнул он, даже не глянув в сторону гостя. – Оставь свои кривляния для других. Уж кому, а мне-то не скоморошничай.

– А чего так? А чего? – не унималось бревно, смешно болтая ножками-веточками. – Злой колдун знает тайны? Умный колдун, хитрый. Пагубе себя продал могущества ради. Черные знания дорого стоят. Куда дорога каждому чернокнижнику? Или силой великой обладать, коль зла много принес, или…

– Страшна участь того, кто подвел Пагубу. Нежитью тому быть беспамятной, в муках голода вечность коротать, – тускло закончил за поленом человек. – Ты явился мне байки-страшилки рассказывать или по делу?

Бревно отломало от себя кусок коры, подкинуло в костер. Огонь зашипел, будто от боли, заискрил, пыхнул зеленоватыми всполохами.

– По делу, – скрипнула деревяшка. Теперь голосок ее был сер. Шутки кончились. – Я тебе путь к нужной яге указал, как уговаривались…

– И я с тобой за то расплатился сполна, – оборвал было колдун, но бревно лишь раздраженно цыкнуло и продолжило:

– То да. Но скажи мне, колдун, почто тебе дуреху-ведуна в лапы Кощеевы вести? Возитесь вы с ним аки с дитем малым. Что ты, что… эта… – При последних словах деревяшка замялась, лишь зло махнула лапкой куда-то во тьму. – Ладно у нее свои забавы чик-чик, которые только она понимает, но тебе-то оно зачем? А?

Чернокнижник долго смотрел в костер, ковырял угли палочкой.

– Коль скажу, отстанешь? – с легкой издевкой вдруг спросил он, впервые глянув прямо в глаз бревну.

Полено качнулось, видимо, кивая, и с нескрываемым любопытством подалось вперед.

Человек вновь тронул шрам и заговорил:

– Ты все верно сказала, палка. И про участь, и про награду за злую службу. Да только мало мне той награды! Почему, спрашиваешь, вожусь с ведуном? Почему к Кощею веду, будто щенка-слепыша? Потому что…

Колдун сделал паузу.

– Потому что у Мары всегда должен быть Кощей!

– Ой-ёй, – всплеснуло ручками-сучками полено в притворной тревоге. – Вот уж не думало, что доживу, увидев, как чернокнижник умом тронется. Ой, ай! Блаженный, ты зачем мне сказки на ночь рассказываешь? То каждый малец знать знает, а! Да тебе с тех сказок что?

– А вот и то, – огрызнулся колдун. – В давние времена, когда в силе еще были богатыри Волотовичи, не давали они спуску злу. Сколько ходили ворога бить за хищения девиц они, сколько сгубили Кощеев? И не счесть! И всегда Мара выбирала себе нового мужа-смотрителя. Из самых злых чернокнижников самого достойного! Да, иные настали времена, первых витязей сменили другие, кровью пожиже, а там и следующие. Так и ушли сыны волотов. Не осталось ни капли. Некому стало Кощеев изводить. Уж не упомнить теперь, сколько последний из них сидит на костяном троне. Век? Два?

– К чему ты клонишь? – с сомнением спросило полено, явно не понимая, о чем толкует колдун.

– К тому, – хитро прищурился человек, – что ведун убьет Кощея! А я самый злой колдун из ныне живущих.

Чернокнижник резко наклонился к полену, глаза его горели лихорадочным огнем.

– Ведун убьет Кощея для Меня!

С минуту бревно ошарашенно молчало, но вдруг залилось трескучим смехом. Оно упало с камня, валялось по земле, сучило ручками и ножками и дважды чуть было не угодило в костер.

Колдун, разом угаснув, вновь ковырял палкой в углях, не обращая внимания на веселье коряги.

Вдоволь нахохотавшись, бревно все же взяло себя в руки, кряхтя забралось обратно на камень. Хрипло откашлялось.

– Ты действительно веришь, что простой ведун в силах одолеть Кощея?

– А ты действительно думаешь, что Она даст ведуна в обиду? – вопросом на вопрос ответил колдун. – Или тебе напомнить, Алчба, твое позорное бегство из той деревни? Знаешь ли, лихоманки такие болтушки: что видели, то по всей Руси растрещат. Как сороки.

Если бы у полена было что-то похожее на лицо, то можно было сказать, что оно изменилось в лице. Кора вокруг его глаза треснула. Алчба часто и зло задышал. Все веселье как рукой смахнуло.

– Ты, человек… – Вкрадчивый тихий скрип не сулил ничего хорошего. Тень от костра за маленьким поленом стала расти, шириться, сливаться с мраком леса. Давить стала ночь. – Знаешь, с кем говоришь?

– Знаю, – как ни в чем не бывало ответил чернокнижник. – Я, скажу тебе как родному, очень люблю выведывать побольше о своих… так скажем, соратниках. А значит, и укорот сыскать могу. Как-никак ты из наших. В каком-то роде.

Было видно, что больших сил стоило гордому Алчбе успокоиться. Бревно долго сопело, зыркало глазом, но потом взяло себя в лапки и непринужденно заскрипело:

– Хитро придумал ты это, колдунец-молодец! Ох-ах, как хитро. Поторопить судьбу, в спинку подтолкнуть, за бок ущипнуть. Хорошую историю ты рассказал мне, чернокнижник! Как и обещал, отстаю. Один только вопросец: отчего ж сами чернокнижники в очереди не стоят, чтоб Кощея приморить да его место занять? Отчего ты лично не пойдешь ножками топ-топ и не оборишь его? Страшно колдуну? Чужими руками жар загребать – чай не самому топором махать, а?

– Обидеть хочешь, – усмехнулся человек. – Я сам бы, может, и попробовал Кощея одолеть. Не силой, так обманом. Да только…

Колдун вздохнул даже как-то грустно.

– Да только, – продолжил он чуть погодя, – повелось так, что лишь с благими намерениями, добрыми помыслами и чистым сердцем можно и путь в царство Кощеево найти, и одолеть мертвого князя. А с этими качествами, сам понимаешь, у нашего брата весьма туго. Ни один колдун даже собрату по ремеслу не поможет без корысти, что уж говорить о таком деле, как Кощея одолеть. Для себя любимого тоже ж за корысть идет. Каждый колдун, кто в дело темное шел, Пагубе в верности присягал лишь ради себя, ради силы, власти, алчности. Нет в нас доброго. На том и стоим. Потому и чужими руками, потому и подталкиваем ведуна каждый со своей стороны, каждый со своим интересом. Я со своим… Она… со своим. Вот и кумекай, Алчба.

Полено на некоторое время замерло, в раздумьях поскрипывая корой губ, но вдруг резко засобиралось, засуетилось, спрыгнуло с камня и засеменило обратно к границе тьмы.

В последний момент оглянулось, хитро скрежетнуло:

– Хорошая история! Глядишь, и я себе в ней пользу сыщу!

И юркнуло в ночь.

На этот раз без шума и возни. Будто и не было.

Человек долго молчал, копошась палкой в умирающем костре. Катал на узких губах улыбку.

– Так и я не от дружбы близкой тебе это рассказал, палка.

От ухмылки шрам на лице колдуна дернулся червем.

### Банник

> Вечно один и нелюдим.
> Он не знает, кто он есть.
> Вечно скитаться, дорогу искать
> Он зачем-то обязан здесь.

> «Вечно один», Вольный путь

– И что ты думаешь? Она мне говорит: «Горын, не смей даже и помышлять…»


Прошло уже несколько седмиц, как я покинул Пограничье. Цель освободить Ладу настолько поглотила меня, что я непроизвольно обходил стороной людские селения, избегал широких дорог и торговых рек. Страшился, что случайное дело отвлечет, собьет с пути – и навсегда исчезнет даже туманная надежда вызволить ведунку. Головой я понимал всю глупость подобных страхов, но никак не мог побороть это чувство. А потому вновь и вновь увиливал в непролазные чащи вместо хоженых троп.

– …а я разве буду терпеть? Выхватил меч и давай кромсать этих тварей!

Время шло, а я все никак не мог найти хоть какую-то зацепку, нащупать ниточку, что вела бы к цели. Те редкие слухи, сплетни и пересуды, что умудрился я собрать среди встречной нечисти, больше походили на детские сказки, где я должен был выступать в роли того самого несчастного, которому надо было «пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что».

Байки да былички. И только.

– …и я ему говорю: «Как ты меня назвал? А ну, повтори, песий сын!»

С каждым днем я погружался во все более мрачные думы. Устремленность моя, хоть и не угасшая ни на искру, но все же подергивалась пеплом отчаяния. Шагай, ведун, поднимай пыль.

И все же я упорно шел вперед. Цепляясь за любой слух, проверяя каждую сплетню. Спал я мало. Все мои мысли были поглощены лишь спасением Лады, и порой я изводил себя настолько, что и в редкие тревожные часы дремы звала она меня из пелены снов. Я просыпался и брел дальше.

Я приду!

– …прямо по седалищу. И ты только подумай! Хоть и из полозов, а гордая.

Наверное, я бы уже сгорел от собственных мрачных дум, если бы не мой новый спутник. Череп, который я прихватил из избы яги-Лады, вечно всем довольный и никогда не умолкающий Горын.

Лишь постоянная болтовня моего спутника не давала мне окончательно сорваться, завыть от бессилия. Обычно трескотня его голоса сливалась в бессвяз-

ный шум. Будто ветер в степи. Но в те моменты, когда я все же вслушивался в его рассказы, то поражался, как много знал он историй из таких древних времен, когда еще не было богатырей, Ржавой Степи, Ведающих. Когда мир принадлежал старшим народам, а людской род был молод и малочислен.

Иногда я слушал и внимал.

Но чаще хотел сорвать болтливую башку с поясных ремней и зашвырнуть в самый дальний овраг. Хотел примерно раза по три на дню.

И все же не вышвыривал.

Все же сам зазвал попутчика.

– …а я смотрю: дело худо. Уже и кошка эта драная не рада, что так случилось. Хоть и мертвые, а все одно страшно.

Я пробирался через невысокий, но до ужаса густой и колючий кустарник, заполонивший весь молодой лесок. Пасмурное небо, что проглядывало через жидкие стволы, все никак не могло разродиться дождем. Горын, которому шипы и ненастье были нипочем, задорно вещал очередную историю.

– Кто мертвые? – спросил я непроизвольно. Больше чтобы перебить череп. Игнорировать его рассказы не получалось. Пробовал. В надежде, что рано или поздно болтуну надоест баять в одиночку и он угомонится. Куда там! Как оказалось, Горыну совершенно не нужен был собеседник или слушатель. Он просто нес безудержный треп в мир.

– Как «кто»? – искренне изумился череп. – Кот Баюн же!

Сухая ветка взялась откуда ни возьмись, чуть не выколов мне глаз. Чудом увернувшись, я выругался.

– Это который из сказок детских? – невесело проворчал я. – Где-то там живет гигантский кот. Путников речами убаюкивает и сжирает. Сидит на железном столбе. А, и когти у него тоже железные. Там что-то еще про его целительные силы. Не упомню уж.

– Да-да, – обрадовался череп. – Тот самый. Так вот, он и говорит мне…

Я остановился. Глянул на пояс, туда, где болталась костяная башка. На меня уставились два бледно-голубых огонька из черных провалов глазниц.

Честные и правдивые, как слово князя.

– Тебе? – недоверчиво спросил я, выдирая из окончательно превратившейся в рванину рубахи колючку. Действие абсолютно бесполезное, так как я был весь утыкан ее острыми сестрицами.

– Мне! – в свою очередь удивился моей непонятливости череп. – Вот слушал бы ты тем, что у тебя по бокам башки торчит, а не седалищем, тогда бы не задавал глупых вопросов!

– Я тебя сейчас сдвину на поясе за спину, – раздраженно рыкнул я. – Вот моему седалищу и будешь рассказывать, раз, по твоему разумению, им я слушаю. Так сказать, прямо на ушко шептать будешь!

Горын лишь молча клацнул челюстью.

– Язык не прикусил? – решил добить я поверженную костяшку.

И, не получив ответа, двинулся дальше, руками и посохом продирая себе дорогу.

Конечно же, болтуна хватило ненадолго. Не прошло и получаса, как он вновь принялся баять. Уже совсем другую историю, совсем про другие времена.


Лесок кончился как-то сразу, без просветов.

Вот минуту назад мы с силой протискивались через паутину кустов, веток и сушняка – и вдруг спустя миг оказались на краю обширного поля. Высокая трава ходила тревожными волнами, гонимая ветром. Небо, тяжелое и набухшее тучами, теперь было видно далеко, до самого края. Там, у горизонта, оно было почти черным, готовое разразиться грозой.

Громыхнуло. Где-то далеко.

В сотне шагов от леска, из которого я выпал, обнаружилась небольшая деревушка. Кажется, подворий в пять, не более. Особо разглядеть не получалось: было до нее несколько сотен шагов, – но и дикое поле вокруг, отсутствие дыма из печных труб и тишина вместо привычного шума людского быта яснее ясного говорили, что селение заброшено.

– Поищем кров, – зачем-то шепнул я. Честно сказать, я порядком выбился из сил в борьбе с кустами, а потому отдохнуть было необходимо. К тому же последние дни я только и делал, что куда-то карабкался, продирался, полз, и нынче одежда моя представляла собой ветхую рванину, сплошь покрытую смесью застывшей грязи и пыли.

– Мне это напомнило одну историю, – мигом включился череп. – Как-то заперли одного молодчика с дохлой чернокнижницей в одной избе, говорят: мол, ты ж ведун, изгоняй…

Но я уже не слушал болтуна, а быстрым шагом, радый податливости разнотравья, держал путь к покинутой деревне.

Громыхнуло еще раз. Уже ближе.


Селение действительно оказалось заброшенным. Причем давно. Избы и амбары изрядно покосились, стали врастать в землю. Бревна, темные от времени и сплошь покрытые гнилушками и лишайником, больше походили на свал бурелома. Крыши хат порядком просели, и даже не пахло уже ни прелым сеном, ни мшелым деревом. Всё выдули ветра. Скорее всего, когда-то подворья были отделены плетнями и заборами, а само село окружал частокол, но теперь все это пообвалилось и утонуло в густых травах. Вся деревня представляла из себя лишь трухлявые остовы хижин, медленно поглощаемых полем.

Гуляет ветер, шумит дикое поле.

Обойдя кругом небольшое поселение, я с сожалением отметил, что ни одной избы, хоть как-то пригодной, чтобы укрыться от непогоды, не осталось. Мертвые развалины.

Мрачное место меня пугало мало, да и злобной нечисти вокруг я не чуял – так, лишь пара-тройка полевичков, – но после многодневных блужданий по лесам все же теплилась надежда скоротать ночь под крышей.

Я было решил уже самому соорудить какой-нибудь схрон, когда чуть поодаль приметил вполне себе приличную баню. Да, она также была трачена временем, перекорежена и темна, но выглядела относительно целой. Недолго думая, я поспешил к ней. С силой дернул просевшую дверь, со скрипом отворил ее и заглянул внутрь.

В нос ударил спертый запах старых бревен и сырости. Прелый аромат подгнивающего дерева будто вывалился наружу тяжелым смрадом. Впрочем, как я и ожидал, баня была целехонька. Ни щелей меж бревен, ни стоячих вод на полу не было. Ладно строили, добротно!

Не рискуя шагнуть внутрь, я вглядывался в полумрак. Прямо за узким предбанником, под низким, черным от копоти и времени потолком, располагались в круг скамьи. В углу покоилась сложенная из кривых валунов печь. То там, то здесь виднелись останки сгнивших ковшиков, бадей и ушат. В общем, баня как баня. Какие в каждом селе. Разве что заброшенная.

– А не попариться ли? – пробормотал я. Эта внезапная шальная мысль вдруг показалась мне такой манящей, сладостной. И так в последнее время доводилось если и мыться, то в ледяных лесных ручьях, а уж когда я в последний раз от души жаром баловался, про то и забыл.

Устал я. Жутко устал.

Череп на поясе дернулся.

– Думаешь, хорошая мысль тревожить баню в заброшенной деревне? – как бы невзначай поинтересовался он. – Я все понимаю. Ведун, гроза злыдней, усмиритель Небыли. Но все же… не кажется ли тебе, что ты ищешь приключений на… то, чем слушаешь?

Честно говоря, у меня не осталось сил препираться с Горыном, а потому я лишь отмахнулся и все же сдвинул костяной кочан за спину. В конце концов, коль обитает тут еще банник, то уважим, попаримся. Да и краюху хлеба уж не пожалею для старичка.


Дрова для растопки найти не составило никакого труда. Побродив по селению, я быстро насобирал бревен, выломал остатки заборов и нанес трухи. Благо деревня раскинулась в поле, под всеми ветрами. Да и погоды в последние дни стояли сухие.

Пока я складывал растопку, прочищал печь да таскал воду из колодца (и тут мне свезло: журавль [1] был почти цел), день уже изрядно стал клониться к закату. Поле за границами деревни постепенно тускнело. Где-то вдали продолжало то и дело громыхать, но небо все никак не могло разродиться ливнем.

Все это время Горын, впервые, наверное, за все наше знакомство обидевшийся и замолчавший всерьез и надолго, следил за мной, гордо и безмолвно возлежа на походном коробе. Его я скинул неподалеку от бани, туда же примостив посох.

Иногда череп, поймав мой взгляд, злобно полыхал огоньками в глазницах, но не говорил ни слова.

Меня это вполне устраивало.


Небо уже клубилось сумраком, когда баня была готова. Несколько часов упорных сражений с чадящей печью, пропарка стылых стен – и прохладная сырость внутри сменилась обжигающим жаром. Не поскупившись на гостинцы, я перед самой растопкой разложил на скамьях добрые ломти хлеба да немного ягод. То-то банник порадуется, небось давно к нему никто не хаживал.

В густых сумерках, отмахиваясь от доставучей мошкары, я быстро скинул свои одежды. Бросил короткий взгляд на Горына и все же спросил:

– Не хочешь?

Предложение, конечно, было самым дурацким, но я, видимо чувствуя некоторую вину, уточнил. Череп лишь буркнул невпопад:

– Жар костей не ломит.

Я пожал плечами и, подхватив свои вещи, чтобы закинуть в предбанник на случай дождя, двинулся к бане. Резко рванув дверь, быстро юркнул внутрь. Чтобы пар не выпускать.

Череп я назло оставил снаружи, насадив того на торчащую жердь.

Парная встретила меня родным с детства уютом. Низкие потолки и бревенчатые стены небольшой комнатушки будто обнимали, укрывали от бед внешнего мира. Гудели камни печи, щелкали в огне дрова. Горячий пар висел в воздухе и, казалось, был живой. Он ощущался всем телом, прикасался, пробирался под самую кожу. Родное место каждому человеку. Здесь мы появляемся на свет, здесь же нас и омывают перед последней дорогой в Лес. Конечно, коль доведется окончить свои дни не на чужбине или в диких местах.

Я ухнул от набежавшей волны жара, резко выдохнул и пробрался к скамье, поближе к печке. С детства любил лютый чад.

Примостившись, сначала аккуратно, чтоб не ошпариться, а там и вполную, я развалился, растянулся во весь рост и блаженно прикрыл глаза. Все тело мое, по первой почувствовавшее слабину, разом заныло, но жар быстро пробрался до самых костей, и на смену тягости пришло обволакивающее расслабление.

В голове моей блуждал неспешный хоровод мыслей. Думалось странное, что с давних времен баня считалась как и источником здоровья, так и нечистым местом. И вроде понятно все: рожали в банях в крови и боли, да и омовение покойника не из радостных событий, – а все же никак не мог я уложить это для себя. Хотя, помнится, читал я, что и банник…

Тук.

Тук-тук.

Где-то сверху застучало. Сначала робко, но потом все чаще и чаще. А спустя пару мгновений на крышу бани обрушилась частая дробь ливня.

– Разродилось наконец, – шепнул я, со злорадством подумав, каково сейчас снаружи Горыну. А нечего было башку костяную воротить – грелся бы тоже.

Я совсем расслабился, буквально растекся по скамье. Под свинцовыми веками плыли алые пятна. Тело, потное и разгоряченное, отдавало всю усталость и тяжесть последних дней. Трещала печь, где-то колотил по крыше дождь, ласковым жаром плыл вокруг пар.

Кажется, я стал дремать, и в этом мареве полузабытья показалось, что слышался мне слабый, глухой крик Горына:

– Полночь! Непутевый ты ведун. Неждан, скоро полночь!

– Какая полночь? – пробормотал, или мне лишь показалось, что пробормотал, я и разом рухнул в сон.


Я открыл глаза и резко сел на скамье.

Все вокруг изменилось до неузнаваемости. Ощущения доброго уюта как не бывало. Жар теперь не ласкал теплом, а обжигал, резал кожу сотнями невидимых ножей, полосовал тысячами кнутов. Воздух в бане приобрел зловещие багряные оттенки, будто рядом разожгли множество костров. Печь же больше не потрескивала дровами, а истошно гудела, завывала. Порой из-за закрытой заслонки вырывались снопы искр, взвивались к черному потолку, но, против обыкновения, не сгорали, а продолжали метаться, подхватываемые алыми горячими вихрями, словно огненные мухи. Бревенчатые стены сплошь были усеяны блестящей темной слизью, похожей на смолу. То и дело где-то в глубине этих разводов набухали пузыри и с противным чавканьем лопались, обдавая все вокруг черной желчью.

Кинув взгляд вниз, я непроизвольно подобрал ноги. Вместо бревенчатых досок пол теперь покрывала бледная розоватая трава. Она шевелилась, колыхалась волнами, будто от ветра, как недавно перетекало поле. Кажется, там, под белесым покрывалом, ворочалось что-то мрачное, живое.

На некоторых скамьях можно было разглядеть неряшливые кровавые свежие разводы. Густые струи тянулись с деревянных досок вниз, пропадали в траве.

Повернув голову, я стиснул зубы. В дальнем углу грязно-белой кучей были навалены тела. Груда мертвецов едва шевелилась, дергалась то ли от колыхания пола, то ли из-за чего-то внутри нее. В руках некоторые покойники сжимали надкусанные куски плесневелого хлеба.

Гостинцы.

Я все понял сразу. Остро и ясно.

Сморенный бессонницей последних дней, расслабленный в тепле бани после холодных ночей в лесу, я просто не совладал с собой и уснул. Не вызывало сомнений, что я застал в парилке полночь, нарушил самый страшный запрет банника и теперь оказался во власти разгневанной нечисти, в самом сердце личной Небыли жихаря [2].

Ох, прав был Горын. Что ж ты, ведун непутевый, сначала делаешь, а потом думаешь? Сколько лет по свету ходишь, сколько невидали повстречал, а все нет-нет да и дернет какая дурь за руку, и, будто мальчишка, несешься творить глупости!

Вот как сейчас – нарушил уклад банника без злого умысла, а по дурости. Да только не объяснить теперь небыльнику ничего.

Поздно!

Первым делом я решил рвануть к выходу. Без особой надежды, на авось, но попробовать стоило. Одним резким движением я соскочил со скамьи в бледно-розовое озеро травы. К моему немалому удивлению, она оказалась холодной, даже ледяной по сравнению с острым жаром воздуха. Будто под палящим солнцем ступил в холодный ручей. А еще травинки показались мне липкими, но я уже не стал обращать на это внимания, а голышом, как есть, рванул в предбанник.

Проскочив высокий порог и чуть не угодив головой в, казалось, специально нырнувшую вниз притолоку, я мигом преодолел небольшую комнатушку и с силой врезался плечом в дверь, норовя выбить ее с одного маха.

Из глаз брызнули искры, а плечо остро рвануло болью. Зашипев и выругавшись, я шагнул назад и осмотрел то, что некогда было старым добрым запором бани. Сейчас он был вкривь и вкось заколочен множеством дряхлых досок, а между кривых тесаных бревен двери можно было разглядеть тлеющие всполохи углей. Будто они прогорали изнутри, копили в глубине древесины огонь.

Вещи! В ведунском коробке остались обереги. Да и укоротов там было вдосталь. Но одного взгляда на предбанную лавку хватило, чтобы понять: надеяться на свою поклажу не стоит. Видимо, вход в кружение Небыли настолько изменил бытие внутри бани, что места моим пожиткам здесь просто не нашлось. Лавка была пуста.

Я почувствовал, что жар стал заметно набирать силу. Дышать было больно, горло драло при каждом вдохе, а в носу запахло паленым.

Решив рвануть назад, на скамью, я развернулся и обомлел от ужаса. Теперь передо мной тянулся длинный бревенчатый коридор, который уходил куда-то во тьму. Иногда по нему прокатывались алые зарницы, и тогда в нем можно было различить множество ответвлений. Десятки, сотни проходов.

Вдруг меня взяла лютая, страшная злость. Не мог я сгинуть в какой-то бане в безымянной деревне посреди дикого поля. Нарушить слово, оставить Ладу-любаву в руках Кощея? Да и спросить мне было много с кого по совести!

Нет уж, хозяин банный! Париться будем с огоньком!

Как там писали Ведающие? «Коль затянуло в кружение Небыли, то главное – продержаться до рассвета, до первых петухов». Откуда взяться тем самым петухам в этом чурами забытом месте, я предпочитал сейчас не думать.

Понимая, что ничему вокруг нельзя было доверять, что основная цель жихаря – сжечь меня, предварительно изрядно помучив, я решил тянуть время.

– Что же ты не соблюдаешь закон гостеприимства, добрый хозяин? – крикнул я, тут же закашлявшись. Воздух жег уж совсем нестерпимо. – И гостинцев я тебе оставил, и попарился славно, уважил. А то стоит твоя баня без дела, без парного тела. Ни новую жизнь принести, ни старую проводить.

Я медленно двинулся вперед в надежде, что где-то дальше разгоняющийся жар будет послабее. Прикрывая рот ладонью, чтобы не сильно палить горло, я продолжал говорить:

– Так ты, значит, гостей встречаешь?

Мне было очень важно выманить банника на разговор, заболтать.

– Я к тебе добром, а ты жечь удумал? Смотри, хозяин, рука не дрогнет – не поленюсь, веники мертвячьи, что за покойниками в бане воду сметали, найду, по четырем углам бани воткну – сотню лет будешь только с мертвецами париться! Век тебе вечностью покажется.

Непроизвольно я перешел на заговорный ритм, но так было и лучше. Часто спасает ведуна не столько слово заветное, сколько верно произнесенное. А потому я так и шел вперед, монотонно укоряя и устрашая банника всем, что приходило в голову.

Но небыльник все не показывался.

А жар меж тем становился злей и злей. Я провел рукой по волосам – они были раскаленные и ломкие, и мне даже показалось, что кое-где начали тлеть.

Тем временем я уже добрел до первых проемов, в которых, как я видел, то и дело полыхали багряные раскаты. Вновь стал нарастать гул печи. Шагнув вперед, я решился заглянуть внутрь.

Парные.

Коридор вел во множество парных. Раскаленных, смрадных, родных сестриц той, в которой проснулся я. Также лежали груды мертвецов, сочились смолой стены, колыхалась под хороводом искр белесая трава на полу. Несколько завороженный этим зрелищем, я продолжал бубнить:

– И раз уж ответил ты злом на доброе дело, то несдобровать тебе, хозяин. Слово ведуна мое крепко!

– Ведуна? – Старческий дребезжащий голос раздался так резко и внезапно, что я невольно вздрогнул. – Что ж ты, ведун, а не знаешь, что за полночь париться людям ход заказан! То каждый разумеет.

– Тут твоя правда, – ответил я жестко. – Но не со злого умысла, а с устатку, с дороги долгой да трудной. Вот и разморило.

– Разморило, – передразнил гнусный невидимый старик. – Тебя еще женушка моя порвать хотела, потому как один ты пошел париться. Да я отговорил. А надо было послушать! Так что не серчай, ведун. Такой уговор испокон веков. И ради тебя уклад меняться не будет!

То ли жар уже туманил голову, то ли страх, но вдруг я увидел, как в проходе вдали появился невысокий старичок. Был он абсолютно голый, как и я. Бо́льшую часть его щуплого тела прикрывала всклокоченная седая борода, сплошь облепленная парны́ми листиками. Голову обрамляли нечесаные, опять же седые космы, торчащие вверх. Страшно полыхали угли маленьких злобных глаз, еще более ярких на чумазом от сажи лице. В руках, страшно обожженных до черных ожогов, он держал обугленный парной веник, лениво тлеющий огарками.

Вот и сам хозяин явился!

Банник шлепнул веником по полу, отчего бледная трава пошла частыми волнами, будто вода, и закричал:

– А ну, роднуля, уважь гостя. Посмотри, правда ли у ведуна нутро не как у прочих?

В тот же миг спину мою резанула страшная боль. Будто рванули крючьями от самой шеи и до поясницы. Я с криком дернулся вперед и обернулся, чтобы увидеть, как длинная тощая старуха заносит когтистые длинные руки для нового удара. На меня смотрели желтые безумные глаза, ужасный нечеловеческий рот под крючковатым носом раздирала широкая улыбка. Всклокоченная страшная баба прыгнула ко мне.

Вот уж угодил так угодил! Угораздило еще и на обдериху, женушку банника, нарваться!

Эта парочка меня изведет, вдоволь потешится.

Я дернул прочь. Не различая дороги, не заботясь тем, куда исчез старик, не чувствуя липкой крови, заливающей спину. Я несся, гонимый жаждой жизни. Мчал по узкому темному коридору. Из встречных проемов меня обдавал нестерпимый жар, я слышал, как в парных поднимались, тупо мыча, мертвецы. Видел, как хороводы искр собирались в вихри, неслись следом за мной. Вот уже потоки булькающей смолы стали выплескиваться в коридор, заливая, поглощая белесый ковер травы… Обжигая горло дыханием, я бежал вперед. Только вперед.

Затылком чувствуя безумный взгляд желтых глаз обдерихи.

– Рви, рви его, лапушка! – со всех сторон звучал азартный хохот банника. – Дери с него кожу, дери мясо!

Пот заливал глаза, силы иссякали. Я не знал, сколько бегу, сколько времени оставалось до рассвета. Я просто бежал.

В какой-то момент я споткнулся о липкую, словно схватившую меня траву. Упал, покатился кубарем, на бледно-розовом пологе за мной потянулись смазанные пятна крови.

Поднявшись на локтях, почти ничего не различая, не соображая, я лишь видел размытый силуэт обдерихи. Она шла теперь не спеша, желая растянуть свою кровавую потеху, насладиться вдоволь ужасом жертвы, нарушившей запрет.

Жажда жить, выбраться, спасти любимую сама вложила в мою голову нужные мысли.

«Ты же знаешь, что можешь сделать! Воспользуйся силой Лихо. Даром! Зачем погибать? Из-за страха, что где-то твое дело аукнется? – Это был голос разума, голос здравого смысла. Голос, который я не желал слушать и гнал от себя каждый раз, когда соблазн был велик. – Аукнется конечно! Но кому будет лучше, если тебя сейчас разорвет эта безумная нечисть? Точно не Ладе! А там уж кто знает, чем наше слово отзовется».

Я стиснул зубы до хруста, до противного скрежета и боли. Мне очень не хотелось вновь использовать страшное наследие свое, но сейчас, на краю гибели, говорил во мне не голос моей матушки, беспощадной твари, для которой жизни людские лишь забава. Нет, сейчас говорило простое желание жить.

Я медленно поднялся на дрожащие после бега ноги.

Сморгнул с век пот. Улыбнулся.

И с силой дробным перестуком хлопнул себя ладонями по бедрам.

Со всей лихой злостью отчаявшегося человека…

Щелкнули звонко пальцы.


Дверь поддалась не сразу. Стоило больших усилий открыть ее, но это уже не было волшбой Небыли, силой нечисти. Просто рассохся проем, вот и все.

За моей спиной замолкал гул печей, оседали гаснущие искры, медленно остывал пар.

Я перешагнул высокий порог, ступил на прохладную, еще мокрую от ночного ливня траву, зеленую и сочную. Хлопнул скрипучей дверью и долго смотрел на рассветное, пока что серое небо.

От меня еще валил пар, будто выскочил я только что с хорошей бани в прохладу. Изорванная спина горела. Подойдя к Горыну, я чуть замешкался, кашлянул, прочищая обожженное горло, и сказал негромко:

– Прости. Ты был прав. – Я кивком указал на черный безмолвный каркас бани. – Пришлось… сам знаешь.

– Тебе с этим жить, Неждан, – неожиданно спокойно и даже, как мне показалось, печально проскрипел череп. – Тебе.


Мы не стали задерживаться в этой мертвой деревне. Я кое-как наспех перевязал раны, долго пытаясь извернуться. Горын лишь притворно охал каждый раз, когда я поворачивался к нему спиной, но советов не давал. После того как все же удалось соорудить некое подобие перевязки, я с шипением оделся, взял короб, пристроил своего спутника на пояс и, перехватив поудобнее посох, собрался было выдвигаться в путь, но в последний момент не удержался.

Быстро подошел к бане и настежь распахнул дверь.

Прямо за узким предбанником, под низким, черным от копоти и времени потолком располагались в круг скамьи. В углу покоилась сложенная из кривых валунов печь. То там, то здесь виднелись останки сгнивших ковшиков, бадей и ушат. В общем, баня как баня. Какие в каждом селе.

Разве что заброшенная.

Теперь я точно знал, что внутри нет никого.

Совсем.


Вдали, за самой кромкой леса, едва заметный от заброшенного подворья, поднимался столб дыма. Пожар?

Чем наше слово отзовется…


### Упырь

> Разными дорогами – быстрые шаги,
> Инеем не трогала седина виски.
> И забрызган плащ его.
> Ржавый кровосток.
> Он по-настоящему одинок.

> «Разными дорогами», Канцлер Ги

Дожди зарядили на всю неделю.

Пару дней мне понадобилось, чтобы травами да примочками подлечить свежие раны, оставленные обдерихой. Та хоть и не была зверем или нежитью, а все же почти сразу глубокие рассечения на моей спине воспалились, будто от заразы. Мне пришлось сильно постараться, чтобы обработать увечья и не свалиться в лихорадке.

Впрочем, страдания эти доставили немало удовольствия моему спутнику. Горын вдоволь резвился и был неутомим на шутки, наблюдая, как я изворачиваюсь и мучаюсь, пытаясь обмазать раны при помощи насаженной на ветку тряпицы, или же, словно переевший меда медведь, трусь о ствол дерева, примостив к нему промоченный настоями мох.

Я лишь шипел от боли и досады, но в перебранку не вступал. Знал, что бесполезно.

Хоть я и не был знахарем, но кое-какие лекарские умения имел. Благо ведунов тому крепко учат. Все же по миру бескрайнему бродим, всякое может случиться. Иль себе помочь, иль кому другому. Впрок пошла наука, пригодилась. А потому уже к третьему дню вновь бодро вышагивал я по тропкам родных просторов.

После диких лесов мне все же пришлось выйти на тракт, потому как по правую руку начинались бескрайние болота, а по левую – такой частый бурелом, что продраться сквозь него не представлялось возможным. Дорога была, по всему видать, заезженная, несмотря на страшные места вокруг. Глубокие колеи не успевали зарасти травой, но теперь в них томилась стоячая вода.

Что поделать, дожди.

Стараясь идти чуть сбоку, дабы не увязнуть в раскисшей грязи, я обсуждал с Горыном свои планы.

– Ты же волшебный череп, – в который раз повторял я, – сам говорил: таких, как ты, яги с особым обрядом выкапывают, чтобы многое знать, многое ведать. А уж коль ты в услужении у Проводниц был, то и дорогу к Кощею знать должен!

– Ох, родное сердце, – в свою очередь в который раз вздыхал Горын. – Черепа заветные нужны ягам, чтобы в мир людей смотреть. Многое мы ведаем, то верно, но лишь в Были. Небыль тоже видим, но как часть мира, как проявление, отклик. Понимаешь? А за Пограничье нам взор закрыт. Никто в Лес [3] не смотрит.

– А яги? Проводницам-то точно ведомо? – не унимался я, ловко перескакивая скользкие валуны грязи и каждый раз скрежеща зубами от боли в спине.

– Что им ведомо, я тебе не скажу: не знаю, – проскрипел череп. – Да только и они водят мертвых лишь до опушки. Аль ты думаешь, я с тобой согласился идти, чтобы голову тебе морочить? Знал бы – сказал, обернулись туда-сюда шустрым ветром, девицу спасли – и всех делов!

Я замолчал.

В том, что Горын лукавит, я не сомневался. Хитрый болтун явно таил многое. Но и уличить в этом я его не мог, а потому мне оставалось лишь покорно дальше искать пути.

Я глянул на пасмурное небо, затянутое низкими тучами. Тут же на нос упала крупная капля. Потом другая.

И через минуту заморосил частый нудный дождь.

Закутавшись в промасленную накидку, которую последние дни почти не снимал, я побрел дальше. Шаг ускорять не стал. Смысла не было. Спешить надо, когда знаешь, куда дойдешь и когда, а я, если честно, даже примерно не представлял, где будет ближайшее селение.

Знай топай себе, втыкай посох в чавкающую землю да внимай болтовне Горына.

Лошадиное ржание я заслышал издали.

Повернувшись всем телом, чтобы не запускать дождь под накидку, я сквозь мокрую пелену увидал нагонявшую меня телегу. Шла она медленно, тяжело, разбрасывая крупные комья влажной земли с колес, качаясь и скользя по колее. Послушная коняка тянула всю эту тяжесть, фыркая и отдуваясь, круп ее исходил паром разгоряченного тела. Трудно было разглядеть что-либо в обозе: под темным навесом я не видел ни возницу, ни возможных попутчиков.

Я остановился и стал ждать телегу.

– Авось подвезут, – пробормотал я Горыну. – Или, на худой конец, дорогу подскажут. Знать, доберемся до какого села, переночуем.

– Ты меня-то припрячь, дурень! – хохотнул вновь повеселевший спутник. – Или ты думаешь, что крестьянин, завидя в мутной непогоде одинокого странника с черепом на поясе, не надумает себе невесть что? В лучшем случае будет потом заливать страх медовухой да в корчме разиням баять, как чернокнижника-умруна встретил. Двухголового!

И он разразился скрежещущим смехом.

Я подумал, что и то верно. Нечего людей стращать. А потому запахнул сильнее накидку, тем самым полностью скрыв череп от чужих глаз.

Мне пришлось прождать немало времени, прежде чем телега поравнялась со мной. Я махнул рукой в приветственном жесте и сдвинул край накидки, чтобы показать лицо. Добрый человек не будет себя от встречных прятать.

Возница натянул поводья, хрипло осадил лошадь и высунулся из-под навеса. На меня с легкой опаской поглядывал довольно крепкий мужчина с цепким взором. По тому, что я мог видеть из одежды, да по богатой шапке с оторочкой мехом я сразу смекнул, что повстречался мне купец. Да не из бедных. Только странно было, чего ж он без хотя бы пары воинов сопровождения? Даже если пустой едет, лихие люди за одну такую добрую шапку ножичком «угостить» могут. Не говоря уже о лошади. Да и волки с голодухи не побоятся сунуться. Неужто такой скупердяй, что пожалел медяков на охранку?

# Примечания

1

Рычажный механизм для подъема воды. – Здесь и далее прим. автора.

2

Одно из прозвищ банника.

3

Условное название загробного мира у славян.