Евгений Капба
На золотом крыльце - 5

Глава 1. Снова в школу

У взрослого человека в организме содержится пять-шесть литров крови, по венам циркулирует примерно 60-70% от общего объема, то есть, грубо говоря – три с половиной литра. За один раз обычный, цивильный человек в качестве донора может сдать что-то около 50-80 грамм крови на 10 килограмм живого веса. В земских больницах желающих стать донорами приглашают в пункт переливания крови раз в два месяца, после пятой донации необходимо сделать перерыв не менее девяноста дней.

Я весил примерно восемьдесят пять килограммов – сложно сказать точнее после всей той дичи, что творилась на негаторной практике. Но в любом случае около шестисот грамм из меня нацедить за одну процедуру было вполне реально. И никакого перерыва в шестьдесят дней я делать не собирался, конечно. Я ведь не цивильный обыватель, в конце концов! Есть такая волшебная штука – зелье регенерации, кроме того, мне вполне по средствам усиленное питание: говядина, гранатовый сок, гречка, яблочки, вино, грецкие орехи, шпинат и все такое прочее, кроветворное. Пять дней, чтобы флёр от эликсира рассосался – и можно сдавать следующую порцию. Главное – хорошо спать и кушать.

Отчего спешка? Для мамы я был идеальным донором, вот и все.

Карлайл заразил ее, да, но отец очень быстро погрузил маму в стазис – яд содержался в крови, в сосудах, но не поразил весь организм. Если заменить ей всю циркулирующую кровь единовременно и ввести сыворотку, изготовленную индивидуально на основе генетического материала носферату – то вероятность выздоровления будет крайне велика. Тут даже не выздоровление скорее, а экстракция заразы. Мама-то в упыря не обернулась благодаря тому, что Федор Иванович сработал оперативно и выбрал единственно верный вариант действий.

Сам принцип излечения от вампиризма, ну, или снятия проклятья гематофагии при помощи крови заразившего жертву упыря был известен и ранее, например, в восемнадцатом веке о нем Огюстен Кальме писал в своем трактате «О явлениях духов и о вампирах или оживших мертвецах в Венгрии, Моравии и т.д.» Эту книжку я еще в детстве на Лукоморье видал, у деда Кости была специфическая библиотека. Но у нас на дворе – не восемнадцатый век, вся передовая опричная наука к услугам его высочества, так что я был уверен: сыворотку сделают быстро и качественно. Где нужно – техника и фармакология подхватят эстафету у магии, и все получится.

У меня в голове еще не устаканилось понимание того, что младший цесаревич – мой отец, потому я в мыслях звал его по-всякому. Высочеством, Федором Иоанновичем, папашей, «Федей» и Поликлиниковым. А в лицо – никак не звал. По большому счету, он просто объяснил мне диспозицию с маминым лечением, показал фото, где она лежит в ванне с черной жидкостью – наверняка на основе мертвой и живой воды – и спросил, что я думаю по этому поводу.

– Буду сдавать кровь, – сказал тогда я. Ну а какие еще были варианты? – А вы пока делайте эту самую сыворотку. Если нужно организовать доступ к организму Карлайла – мы с Элькой организуем, хоть прямо сейчас!

– Справимся сами, – серьезно кивнул Федор Иванович. Мне понравилась эта серьезность – он воспринимал нас не как вздорных детей, а как доказавших свою компетентность настоящих магов! – Значит, так: забор крови – каждые пять дней, в медблоке колледжа. У Боткиной хватит квалификации сохранить материал в состоянии, которое нам необходимо. Не части, не изматывай себя, это ни к чему. И вот что…

– …я не дурак, мне очевидные вещи объяснять не надо. – Я сунул руки в карманы. – Я был и останусь Титовым. И Эля никому ничего не расскажет.

– Мог бы назваться Рюриковичем, – пожал он плечами, глядя на меня с одобрением. – Имеешь право.

– Титов – менее претенциозно, – откликнулся я. – Я думаю – потому и не Смарагдов? Хорошо, что не Смарагдов.

– Хм… – Было видно, что отцу этот разговор по душе. – Мне показалось неправильным давать тебе фамилию Поликлиников – все-таки это дурацкая шутка, понятная очень немногим, да и звучит нелепо. А Смарагдов – очевидный официальный псевдоним. Бриллиантов, Изумрудов, Смарагдов – не годится, верно. А когда ты понял, почему – Титов?

– Сразу, как только узнал, кто я такой на самом деле. Тит-Смарагд-Иоанн – полное имя нашего державного предка, я об этом читал.

– Читал, ну-ну… – кивнул он, пряча улыбку. – Когда все будет готово к лечению – я заберу тебя. Ты имеешь право присутствовать, когда Даша… мама… очнется.

– Ей будет тяжело, – пришло мне в голову. – Хорошо бы, чтобы она видела вокруг себя знакомых, привычные лица. Муж, постаревший лет на пятнадцать, взрослый сын, который пешком под стол ходил – так себе обстановочка для пробуждения после ужасного стресса, а?

Цесаревич ухватил себя за бороду, растерянно запустил руки в волосы…

– Ты думаешь? Нет, ну, резон есть… Омоложение? Ведь столько лет прошло… И Ремезовых пригласить, и их поправить… Да-да-да… – Он хлопнул меня по плечу и тут же отдернул руку, как будто застеснявшись своего порыва. – Если еще что-то хочешь спросить – спрашивай. Время не ждет. Работы много!

– Меня уже не надо отдавать упырю? – вот что меня интересовало.

– Зачем? Он же неправоспособен! – удивился отец, а потом кивнул своим мыслям: – А, точно… Ты сумел сделать с ним ЭТО, но не можешь понять, что именно… Если в двух словах: с головой у него теперь все очень-очень плохо.

Вообще-то я точно знал: если внутри ментала запихать кому-то в пасть целый том Большой Российской энциклопедии на букву «Г» – это не останется без последствий. В конце концов, когда я внутри чужих библиотек книжечки местами переставлял, порядок наводил, надписи писал и стихи читал – это прямо сильно влияло. А тут – энциклопедией накормить! Просто упырь – это ведь упырь! Я понятия не имею, что в голове у Карлайла творится, как кровососы на такие экзекуции реагируют! И произошло все это внутри моей, а не его библиотеки…

– Он поехал, – вдруг сказал цесаревич как-то очень по-простому. – Кукухой. Все, фляга свистнула, и обратной дороги для него нет. Если искать аналогии со сложившейся ситуацией, то описать ее можно так: к примеру, я был должен кому-то пулемет, но этот кто-то манифестировался как шизофреник. И я тут совершенно ни при чем, так сложилось без моего прямого участия. Ни один суд – гражданский, военный, магический, церковный – не обяжет меня вручить откровенному психу пулемет! Это противоречит нашему законодательству, мировым правовым обычаям и здравому смыслу! Можно отдать долг ближайшим родственникам или душеприказчику, но Авалон от него отказался, в лице самого пресветлого величества, так что обойдутся эльдары без моего сына. Великий телекинетик – это куда почище пулемета будет! А в качестве компенсации я позабочусь о том, чьим должником являюсь. Обеспечу ему до-о-о-олгую жизнь, насыщенную любопытными ощущениями!

Улыбка Федора Ивановича стала очень нехорошей, у меня аж мороз по коже прошел тогда. Аргументация была сомнительной, на мой взгляд, но кто я такой, чтобы спорить? В конце концов – это не я должник упыря, а цесаревич, пусть он и разбирается… В общем, на том мы тогда разговор окончили, скомканно попрощавшись. Я понимал – он хочет скорее начать лечение мамы, да и вообще – работает Триумвиром! Страшно подумать: вице-царь фактически. Один из трех.

Вспоминал я все это в медблоке колледжа, с катетером в вене, и теперь холодок по спине у меня тоже бегал, и голова кружилась. Но такое было и в первый раз, когда у меня взяли шестьсот граммов крови. Сейчас, едва я сел, как симптомы кровопотери дали себя знать. Я покрепче ухватился руками за стену и край кушетки и сохранил равновесие.

– Я бы ограничилась тремястами миллилитрами. – Боткина хмурилась. – Не понимаю, откуда возникла такая спешка…

– Я – идеальный донор для одного очень-очень хорошего и важного для меня человека. – Слова давались мне нелегко, голова была ватной. – И я бы очень хотел, чтобы… Ну не могу я ждать, понимаете? Только с моей помощью человека можно из комы вывести! А для этого нужно заменить ей всю кровь.

– Ладно, – вздохнула Боткина. – Давай помогу тебе выйти, там тебя уже твои дожидаются. И зелье выпей.

Зелье я выпил. От него щипало в носу и глаза слезились, так что когда я вышел из медблока – сразу лица Тинголова и Бёземюллера не различил, но их голоса слышал даже чересчур отчетливо, могли бы так и не орать.

– Посмотри на него, Руа, какой бледный! Краше в гроб кладут! Айн лебендер тотер! – практически взвалил меня на плечо Ави.

– Вылитый Кощей! – подтвердил эльф, и они потащили меня в столовку.

А я не знал – плакать мне или смеяться. Я-то знал, как именно выглядит Кощей, и на меня он похож не был от слова совсем!

***

С одной стороны – сидеть на лекциях и заниматься начерталкой и алхимией после всего пережитого казалось слегка туповатым. С другой стороны, за эти две недели я прекрасно осознал свой уровень. Дед Костя, Воронцов, Вишневецкий, Бабай, Пепеляев, владычица Эссириэ и Ядвига Сигизмундовна, да и отец, в конце концов – вот они были титанами. А я так – сопля паршивая типа того же Кузеньки. Просто у Кузеньки – камера, и ею он пользуется виртуозно и в пиар шарит, а у меня – магический дар, и им я могу только, как деревенский дурачок дубиной, размахивать.

По сути, единственное нормальное мое выступление состоялось, когда мы с Элькой закатали Карлайла в металлическое яйцо. Это было четко сработано! Остальное – так, метания и дичь. Обезьяна с гранатой – вот кем я являлся. Потому – учиться нужно было старательно, а еще – много читать и слушать, чего умные люди говорят. И ни в коем случае не лезть во всю эту высокую политику.

Ага, как же. Не влезешь тут, когда о ней все вокруг только и треплются!

– …Таким образом, невиданный за последние тридцать лет размах феодальных междоусобиц, который мы сейчас наблюдаем, имеет под собой вполне четкие основания. – Иван Ярославович Кузевич, наш историк, продемонстрировал нам указательный палец, символизирующий цифру 1: – Первое: право абсолютного вето на любые юридические акты и право моратория на внутренние военные конфликты есть только у Государя. Государь до сих пор не пришел в себя, правит Триумвират – и в целом неплохо справляется, но… Но есть вторая причина: кланы задыхаются. Они заперты в юридиках и не имеют права посягать на земские территории. Варианты экспансии ограничены: выморочные земли, заграничные походы или отвоеванные у Хтони участки. Балканские войны аристократам ожидаемых выгод не принесли: на месте Федерации образовалось несколько дружественных нам государств, аннексию которых Государь счел неуместной. Остается Средняя Азия – с ее поясом Аномалий, а еще – Дальний Восток и Аляска. Сами понимаете…

Элька под партой стянула туфли и теперь трогала мою коленку ногой. Ей было весело, и вообще – она сильно радовалась, что мой зловещий отец отпустил меня обратно в колледж. Она так и говорила: «твой зловещий родитель», чтобы не произносить имя цесаревича всуе. Почему именно «зловещий», объяснять отказывалась, но звучало действительно смешно и подходяще. Мы с ней не возвращались к теме моего происхождения и возможного совместного будущего, оставили все как есть – и это устраивало нас обоих. В конце концов – разберемся!

– Кантемирова! – нахмурился Иван Ярославович. – Что вы там хихикаете? Хотите продолжить за меня? Ваш товарищ – Бёземюллер – задал мне провокационный вопрос, с целью, похоже, сорвать тест по феодальным конфликтам на территории Государства Российского в конце двадцатого века…

Авигдор возмущенно запыхтел, делая вид, что протестует, хотя на самом деле так всё и было. А Кантемирова вскочила, тряхнула кудрями и с самым серьезным видом начала излагать:

– Простите, Иван Ярославович, что я отвлеклась. Но я все слушала! Вы про корпорации еще не сказали, это наверняка будет третья причина. Например, «Григорович» или «Яблочков» уже давно сравнялись по могуществу с крупными кланами и имеют в сервитутах очень большое влияние… «Метелица», «Илона» и «Сезам» тоже наступают на пятки аристократам. Говорят, некоторые из бедных дворян являются их клиентами и предоставляют корпорантам свои гербы и юридики в качестве прикрытия…

– Садитесь, Кантемирова, – сказал Кузевич. – Обычно девушки в гораздо меньшей степени интересуются политикой, но… Каждый из вас – маг, и все вы будете вовлечены в эти игрища, раньше или позже. Никому не удастся остаться в стороне, увы… Поэтому я могу только поприветствовать вашу осведомленность, это поможет вам сделать верный выбор.

Мы с Элькой переглянулись. Что у меня, что у нее выбора особенного не было. Точно так же, как Карлайлу было плевать, что я никогда не имел дела с Грозными, так и врагам Ермоловых будет феерически пофиг на то, что она – Кантемирова. Если, конечно, мы не поженимся и она не возьмет мою фамилию.

Я аж подзавис от этой мысли.

– И что же – после того, как мы выйдем из колледжа, я и, например, Басманов и Кочубей с Адашевым будем вынуждены убивать друг друга? – спросил Макс Серебряный. – Плевал я…

Кузевич только грустно улыбнулся:

– На самом деле выбор у вас один: или стать государевым человеком, уйти в опричнину, или – работать на благо родного клана. Перебежчиков нигде не любят. Так что да, возможно, вам придется убивать друг друга… Но! Это вовсе не значит, что вы должны превратиться в скотину, Серебряный. Только вы определяете, как себя вести в каждой конкретной ситуации, помните это… А еще помните: нынешняя наша ситуация уникальна тем, что у нас есть Государь, но он по объективным причинам своих обязанностей исполнять не может! Если бы он был в добром здоровье и твердой памяти, то, как это было не раз – остановил бы усобицу после месяца боев и назначил бы арбитраж. Но сейчас, несмотря на то, что Триумвират сосредоточил в своих руках всю полноту власти, покуситься на то, что происходит внутри юридик, царевичи не могут. Иначе они настроят против себя всю аристократию…

– А почему бы не… – подала голос Наталья Воротынская и тут же замолчала, как будто испугавшись своей мысли, а потом изменила реплику так, чтобы она прозвучала как вопрос: – Скажите, а бывало, чтобы Государь уходил с престола добровольно или – по болезни?

– Иван Четвертый удалился в Александровскую слободу в 1575 году и отрекся от престола в пользу Симеона-Булата, – ответил Иван Ярославович. – Это самый известный случай. Правда, он потом вернулся по многочисленным просьбам аристократии и народа. Еще был Федор Третий – он передал власть своему единственному сыну и постригся в монахи. И нет, я не думаю, чтобы царевичи отстранили отца от власти из-за того, что он находится в несознательном состоянии.

– А почему? – спросила Воротынская, широко раскрыв глаза.

– Потому, Наталья, что мы на своем веку можем наблюдать удивительное политическое явление, какого Твердь не наблюдала пару сотен лет, не меньше: царственные братья дружны между собой и не имеют ни малейшего желания воевать друг с другом за престол! – отчеканил Кузевич. – А теперь берем в руки планшеты, открываем раздел «Тесты», находим тему «Феодальные усобицы»…

– Но десять минут до звонка-а-а-а-а! – взвыли студенты.

– Ничего-ничего. Я накину всем по баллу, – утешил нас молодой преподаватель. – Каникулы завершились неделю назад, пора заканчивать с раскачкой и включаться в работу!

Решать тест было странно, учитывая тот факт, что основными действующими лицами кровавых событий конца восьмидесятых – начала девяностых годов двадцатого века были деды и отцы тех, с кем я учился.

Коалиция Серебряных и Вяземских (Свет и Огонь) тогда враждовала с альянсом Демидовых (Земля) и Воротынских (Вода). Пожарские по старой памяти резались с Морозовыми, а Ермоловы в очередной раз схлестнулись с Ород-Равом, пытаясь потеснить сибирских лаэгрим. И это я только навскидку, ориентируясь на фамилии однокурсников, перечислил, замятня тридцать лет назад шла страшная, аристократы рубились повсюду – от Белостока до Владивостока! До двадцати войн за десять лет! А потом наш Государь вошел в силу и бардак прекратил. Нашел куда направить силушку богатырскую своих буйных вассалов…

Эти – воевали, а в земщине в то же время бушевали страшные дефициты, выдавали по килограмму сахара в одни руки, вонючая, с желтизной, скумбрия считалась деликатесом, веерные отключения электроэнергии были в порядке вещей, а зарплату заводчанам выдавали продукцией завода. Например – радиаторами. Или подшипниками.

А в сервитутах шла своя война всех против всех: банды, группировки и корпорации просто пилили имущество, денежные потоки и рынки сбыта, не глядя на попутные жертвы. Прямо скажем: богохранимое Отечество представляло собой тогда зловонную клоаку. Я этого не видел, я родился гораздо позже… Читал – много, это да. У деда Кости имелись подшивки прессы, и волосы дыбом вставали от этих газетных колонок, напечатанных убористым шрифтом на дрянной бумаге… Но Рус – он пережил нечто подобное. У них там, на Земле, тоже все было плохо в это время, пока человек, который взял власть, не стал действовать решительно и беспощадно. Королев помнил и эту чертову скумбрию, и макароны на завтрак, обед и ужин…

– Ты чего? – спросила Эля, когда мы вышли в коридор. – Не хмурься, смотреть страшно! Нормально зарешал все?

– Норма-а-ально, – откликнулся я и приобнял ее за талию. – Что у нас теперь?

– Алхимия! – сказала она, заглянув в расписание. – Лабораторная. Будем снова мучить алкагест. Вот же глупости, а? Ну невозможно его создать в товарных количествах, это уже научно и магнаучно доказано! И в чем тогда смысл? Парацельс придумал, Бонавентура добыл пару капель, а нам теперь мучайся!

У меня в кармане завибрировал телефон, я достал его и глянул на экран.

– Ого! – сказал я.

– Что значит – «ого»?

– Для меня посылка от Ива́нова! Сигурд Эрикович пишет, мол, ему с курьером привезли.

– Это который Гутцайт? – прищурилась Элька. – А Ива́нов – из того красивого дома в Ингрии?

– Ага, – кивнул я. – Они.

– Слу-у-ушай, а возьмешь меня с собой? – Она сложила руки умоляюще и глянула на меня своими глазищами.

– О! – обрадовался я. – День перестает быть душным! Вечером погоним в Саарскую Мызу за посылкой! И пожрем у Гутцайта…

– Ну что значит «пожрем»? – обиделась она. – Я думала – свидание!

– Нет, Элька, ты просто пока не в курсе. Я закажу тебе библейскую похлебку, долму и сочни. И ты поймешь, что значит «пожрем»! А свидание у нас будет потом, когда мы возьмем кофе и поднимемся на второй этаж!

– Ага! – кивнула она и счастливо заулыбалась. – А что мне надеть?

Умеют же девушки озадачить! Откуда мне знать, что ей надеть?

– Надевай что хочешь, все равно – зима на дворе, на «Козодое» не поедем. Пошли, сначала с алкагестом разберемся, а там что-нибудь придумаем… – потащил ее в сторону лаборатории я.

А она и не сопротивлялась.

Глава 2. Борщ из старого петуха

В мире, где правит магия, а в Хтони бегают существа, сама жизнь которых противоречит здравому смыслу, пытаться рационально объяснить некоторые вещи – дохлое занятие. Я все думал о произошедшем в Лукоморье, о том, как глупо попался Карлайл, о своей над ним победе… Абсурд, чистой воды абсурд!

Похоже – его появление в моей Библиотеке стало результатом срабатывания активной ментальной защиты, чем-то вроде мгновенной контратаки. Он планировал это заранее, как удар последнего шанса. Но при этом сюрпризом для упыря оказались мои методы взаимодействия с менталом и – мои особые отношения с книгами. Магия – это только на пятьдесят процентов наука. Вторая половина – это наитие, интуиция, воображение, что-то тонкое и неуловимое, не поддающееся логике сухих формул и графиков. Именно эта ее часть в мою пользу и сыграла.

Очень хотелось поговорить обо всем этом с кем-то умным и знающим, но Ян Амосович, кажется, избегал меня или просто был сильно занят, я никак не мог поймать его в кабинете без посторонних. Дед Костя – он даже попрощался со мной очень сухо, чем заставил задуматься о природе наших с ним отношений. Может быть – мое воспитание для него было просто отработкой долга, обязанностью, которую он на себя взвалил? Самым подходящим кандидатом казался отец, но… Но мне все еще хотелось дать ему в морду. Хотя, конечно, тем, что мама – жива, он меня купил.

Признаться честно – сейчас я испытывал к нему чувство определенной благодарности: хотя бы за то, что он просто оставил меня в покое на некоторое время. Я был благодарен своему отцу, да. Человеку, который засрал мне всю жизнь.

Я бы не простил его, если бы он оказался каким-нибудь опричным полковником, не простил бы, если бы он был Юсуповым, Гагариным, Белозерским или каким угодно другим аристократом. Но Грозный – это Грозный. Это самая сложная работа в мире – быть Грозным в Государстве Российском. Я же не дурак – требовать от одного из четырех самых влиятельных людей на одной шестой части суши, чтобы он нянькался со мной, играл в солдатики и за ручку на аттракционы водил… Хотелось бы, конечно, детства, как в фильмах про счастливые семьи: чтоб хлеб на костре жарить вместе и засыпать под сказки на ночь, но – мир в принципе штука несправедливая. У кого-то отец – алкаш, у другого – умер, у третьего – многоженец, у четвертого – великий писатель, который срать хотел на все, кроме своих книжечек. Мой родитель еще не самый худший, получается. Заботился как мог, исходя из существующего положения дел. Пусть и чужими руками. В итоге-то я неплохо так устроился!

Грешно было жаловаться, сидя на заднем сиденье офигительного электрокара в обнимку с шикарной девушкой.

Нас с Элей от ворот колледжа забрали Цубербюлеры на представительном внедорожнике. Не «Урса», конечно, а «Илона» – но бизнес-класса, с климат-контролем, мониторами повсюду и встроенным массажером под каждым сиденьем. Элька тут же стала тыкать во все кнопки и теперь жмурилась и ежилась, подставляя спину разогретым до оптимальной температуры валикам внутри обивки.

– Я давно спросить хотел, – я взял ее ладошку в свою руку, – вот когда я тебе питахайю дарил – ты удивлялась, личи мы вместе кушали – для тебя это было в новинку, теперь ты от массажера балдеешь… Ты же дочка миллиардера! Ермоловы – это же ого-го! А ты вовсе никакая не изнеженная и не расфуфыренная, готовить умеешь, в походе не ноешь, с дробовиком обращаешься – загляденье…

– Сам ты зафуфы… нафуфы… Ай, ну тебя! – Она ткнула меня кулачком в плечо. – Ты же видел моего отца! Он выглядит как сумасшедший злодей-профессор из глупых фильмов не потому, что не может иначе, а потому, что хочет! У меня была комната с черными стенами, стол, стул, кровать, книжки и завтрак, обед, ужин по расписанию. И ни минутки свободного времени! Я никогда не чувствовала себя принцессой в сказочном замке, все больше – загнанной поняшкой… Уроки, индивидуальные занятия, танцы, боевая подготовка, постоянные переезды. Какая тут питахайя? Какие массажные кресла? Так что отстань и дай расслабиться. А лучше…

Кантемирова потянулась через меня, нажала на какие-то кнопочки, валики заработали и внутри моего сиденья. Блин, это было и вправду классно! Я откинул голову и шумно выдохнул, чувствуя, как постепенно превращаюсь в желе.

– Аллес гут, йа? – обернулся и радостно оскалился бородатый Ганс Цубербюлер. – Это мы сами сделали, своими лапками! Мы с Фрицем! Юные фройляйн такое любят, йа-йа! Они потом очень добрые к таким работягам, как мы.

Эля подозрительно на него уставилась, но потом лениво отмахнулась и продолжила наслаждаться механическим массажем. А я по-новому взглянул на двух братьев-бизнесменов. С гномами всегда так – непонятно, сколько им лет. Вообще-то Фриц и Ганс, похоже, едва-едва вступили в возраст кхазадской зрелости, по человеческим меркам им было бы лет тридцать. А по фактическим, гномским – может быть, сорок? Они вообще чуть медленнее взрослеют, кхазады. Молодые мужики, в общем. Так почему бы им фигуристых фройляйн на тачке и не покатать?

– Это… – сказал второй брат – Фриц, который сидел за рулем. – Мин херц, я так понимаю, что Гутцайт будет тебе что-то предлагать. Мы хотим, чтобы ты знал: на кхазадов Ингерманландии ты можешь рассчитывать. Не только на Гутцайта.

Я вздохнул и выключил массажер. «Мин херц» – это они у Людвига Ароновича подхватили. Меня теперь все знакомые гномы так зовут.

– Значит, могу рассчитывать? – переспросил я. – И почему ты решил мне об этом заявить прямо сейчас?

– О! – Глаза кхазада в зеркале заднего вида прищурились. – У меня есть наитие, что ты вырастешь в великого человека. Станешь личностью не меньшей величины, чем Сигурд Эрикович – среди кхазадов. Кажется, даже большей. Может быть, назначат тебя лет через десять замминистром или даже – министром… Ш-ш-ш-шайзе, то есть – думным дьяком! Или мэром Ингрии. Ш-ш-шайзе…

– Я понял. – Я пристукнул кулаком по переднему сиденью. – Аронович напел?

– Ты – талантливый, предприимчивый, перспективный волшебник. Все знают, как ты орудовал в Ингрии во время Инцидента. И Титов – не настоящая твоя фамилия, всякий, кто поглядит в твои глаза, это поймет… Как я раньше не видел, а? Дас ист фантастиш…

Вот это я от него и хотел услышать. Отвод глаз начал слетать всерьез, и мне следовало озаботиться его обновлением – пусть и не таким мощным, как получилось у Кощея. Снова нужно было учиться.

За окном замелькали уютные дома и засыпанные снегом скверы Саарской Мызы. Впереди виднелась громада Публичного дома культуры. Фриц Цубербюлер аккуратно припарковал машину у входа, я покинул салон первым, обежал «Илону» с тыла и открыл дверцу Эле.

Когда Эльвира уже поставила ножку в отороченном мехом сапожке на заснеженный тротуар, над нашей головой с гулом турбин прошествовало звено дирижаблей, сверкающих металлическими бортами и искрящихся самоцветами.

– О! – сказал Ганс. – Демидовы полетели Нарышкиным мозги вправлять.

На крыльцо вышел Сигурд Эрикович Гутцайт, задумчиво провожая взглядом дирижабли.

– Надо с Витебском связаться, по поводу льна договориться. Чувствую, подскочит в цене, – сказал он. – Нарышкиным – конец. Аллес вирд бренне, аллес вирд зешторт. Нечего было яблочникам продаваться. Жалко льнозавода, правда. Лен – правильный материал…

Мы с Кантемировой переглянулись: вот и подтверждение догадкам Эльки! Гутцайт просто так про «яблочников» говорить бы не стал, не такой он мужик.

– Ну, пойдемте, пойдемте! – сделал гостеприимный жест «не такой мужик». – У нас тут уже и борщ поспел: из старого петуха с гречкой!

Эльвира умоляюще глянула на меня:

– Ты обещал долму! Я не хочу есть борщ с гречкой! Это какое-то извращение…

– Нет-нет-нет, фройляйн, у них тут потрясающие борщи! – принялись уверять Эльку Цубербюлеры. – Вчера у них был с медвежатиной и можжевельником, мы чуть бороды не сожрали! А извращение – это с вяленым инжиром, но тоже – вкусно, йа!

Из окна вдруг выглянула физиономия Людвига Ароновича. Он скорчил рожу, а потом стал манить нас к себе: это сломило волю девушки к сопротивлению, потому как Лейхенберга она любила искренне. И он Элю – тоже, даже звал ее внучкой. А раньше пенял мне, что я, мол, зря с Ермоловой связался! А как узнал Эльку поближе – так в любой спорной ситуации не сторону «мин херца» выбирал, а за «внучу» впрягался и конфетками ее подкармливал. Вот и доверяй после этого старым друзьям… Переобулся в воздухе!

***

Стоило признать: борщ из старого петуха вышел офигенный. И пампушки с чесноком – просто объедение, и сметана – густейшая… Я подозревал, что это – особая гутцайтошная магия: превращать любой обед в обжираловку! Даже Элька сёрбала и вздыхала мечтательно. Раньше я за ней такого никогда не замечал.

– Михаил, можно вас на несколько минут? – привстал Сигурд Эрикович, и я тут же засобирался.

Он ко мне – со всем уважением, так что не вижу причин, почему я мог ему отказать. Я кивнул Эльке, и мы с кхазадом вышли из обеденного зала к лестнице, ведущей на второй этаж. Даже это чисто утилитарное пространство здесь было обставлено эклектично, но со вкусом: какие-то африканские маски, фигурки, мозаики, зеркала в золотых оправах – глаза разбегались от обилия любопытных и эстетичных деталей.

– Мин херц, – сказал Гутцайт. – Есть одна личная просьба. Понимаете, в последнее время у меня не жизнь, а светопреставление, множество мелких дел сыплются на меня как из рога изобилия, и моя голова сильно болит. У меня мигрень, вот что. Как говорит мой доктор – на нервной почве… Таблетки я пить не хочу, к магам-целителям и тем более – к менталистам обращаться не могу. Пускать абы кого в свою голову в моем положении – смерти подобно. Но вечерами болит страшно, вот я и подумал…

– Вы НАСТОЛЬКО мне доверяете? – поразился я.

– О… – Гутцайт поскреб лысину пальцами, которые были унизаны перстнями. – Да. Пожалуй – да. Вы ведь не станете болтать направо и налево… Да и куда не надо не полезете. Отзывы о ваших процедурах – самые положительные!

– Я согласен. Не сомневайтесь – буду исключительно деликатен. Поднимемся на второй этаж? Мне нужно, чтобы вы были совершенно расслаблены.

Мы поднялись по лестнице, оказавшись среди обширного пространства, которое Аронович в свое время обозвал «коровкингом». Люксовый такой коворкинг. Лепнина, зеленый бархат, иконы, картины, полки с книгами и произведениями искусства… Сигурд Эрикович подошел к большому секретеру, на котором стоял патефон, чем-то щелкнул, наложил пластинку, приладил иголку – торжественные аккорды загремели во всю мощь, Гутцайт уселся в одно из бархатных кресел и сказал:

– Приступайте.

Я встал за спинкой кресла, положил пальцы ему на виски и прикрыл глаза. Дверь была здесь: добротная, металлическая, с медной кованой ручкой. Я потянул за нее – и подался вперед, шагая внутрь сознания великого кхазада.

И тут же рассмеялся: Чертоги Разума Гутцайта представляли собой не что иное, как Публичный дом культуры! Вот это да! Он в реальности создал себе точную копию своего внутреннего мира, или напротив – так свыкся со своей штаб-квартирой, что и память его визуализировалась таким занятным образом.

Действительно, тут, в этом самом ментальном коворкинге, царил завал: в отличие от материального прообраза, книги тут были навалены стопками на диванах, секретере, этажерках и на полу, бумаги заполнили собой все оставшиеся свободными поверхности, стулья валялись в беспорядке, на полу можно было увидеть мусор: обрывки, клочки, ошметки… Похоже, этот замечательный старик страшно задолбался!

Имелись здесь и откровенно пугающие моменты: например, целая полка с черными кожаными обложками фолиантов, под толстым бронированным стеклом, закрытом на два больших навесных замка. Или – явно оружейные сейфы, целых три, разных размеров, спрятанные в углу за роялем. Ничего подобного в Публичном доме культуры я не замечал, но – кто знает, что таят его чердак и подвалы? В любом случае – это меня не касалось. Лезть в эти закоулки разума и памяти старого кхазада – значило показать себя настоящей скотиной, и делать этого я никогда не стал бы.

Мне вдруг захотелось добавить происходящему кинематографичности, так что я картинно поднял руки над головой и дважды щелкнул пальцами: в этом не было никакой нужды, но выглядело стильно! Книги тут же принялись выстраиваться стройными рядами на полках, мусор нещадно полетел за дверь – ничего не случится, это ведь не паутина и паразиты, цел будет Публичный дом культуры снаружи! Бумаги стали паковаться в выдвижные ящики, мебель затанцевала по всему ментальному коворкингу, располагаясь ровно в том порядке, в каком я видел ее пару минут назад в реальном мире. Да, здесь образовался некоторый бардак – но бардак деловой, а не всякая бредятина, с которой я сталкивался до этого, копаясь в мозгах больных, ущербных, пораженных зловредными зависимостями личностей. Гутцайт не сошел с ума, у него не завелся паразит, и не было у него никакого проклятья. Просто – задолбали дядьку! Бывает.

Закончив, я шагнул наружу и осознал себя все так же стоящим над Сигурдом Эриковичем. Он спал с совершенно безмятежным выражением лица, привольно раскинувшись в кресле. Я не стал его будить – спустился на первый этаж и пояснил чаевничающим кхазадам и Эльке:

– Отдыхает. Спустится скоро.

– Отдыхающий Гутцайт? – поднял бровь Лейхенберг. – Невероятно.

***

Я сломал старомодную сургучную печать, вскрыл конверт, развернул хрусткий лист крафтовой бумаги и стал читать строчки, выведенные каллиграфическим, витиеватым почерком.

«Здравствуйте, дорогой Михаил. Хочу выразить вам глубокую признательность за то, что вы в свое время уделили мне внимание, и за то преображение, которое в результате нашего общения со мной произошло. Могу сказать честно – я обрел себя! Пишу я вам с острова Капри – необыкновенного клочка суши, который давал в свое время приют многим выдающимся писателям, художникам, поэтам, музыкантам. Я заново открываю для себя мир, вижу дальние страны, о которых раньше только и мог, что мечтать, я даже начал писать! Не надеясь превзойти своего славного предка, я тем не менее уверен: мои путевые заметки найдут своего читателя – и уже находят. У меня теперь есть свой блог, и я регулярно публикую там свои наблюдения и размышления. Десять тысяч подписчиков за два месяца – неплохой результат, он вдохновляет меня и заставляет двигаться дальше. Имеющееся состояние позволяет мне не заботиться о средствах для существования, так что я чувствую себя вполне свободно и так хорошо, как никогда раньше.

Мне стало известно ваше горячее желание пожить в Ингрии, завести собственное дело, осесть. Всякий имеет на это право, точно так же, как всякий имеет право расширять свои горизонты и видеть мир во всем его многообразии. Вы подарили мне второе, я же – дарю вам первое. Небезызвестный вам Сигурд Эрикович Гутцайт, весьма почтенный кхазад, является моим поверенным и уполномочен передать вам дарственную на мою недвижимость в Ингрии, в доме номер один по улице Тверской. Думаю, вам отрадно будет узнать, что помимо квартиры, в которой мы имели счастье видеться, и другие помещения в Башне принадлежат мне. Вы можете употребить все шесть этажей, мансарду и цокольные помещения так, как сочтете нужным. На данный момент их применение – суточная аренда, так что никаких неприятностей и треволнений по выселению жильцов или тяжб с предпринимателями у вас не предвидится. Не сомневайтесь – мое письмо составлено в трезвом уме и доброй памяти, я вполне отдаю себе отчет в своих действиях. Я дарю вам свою собственность, потому что вы подарили мне целый мир!

Искренне ваш – Всеслав Иванов».

– Офигеть, – сказал я, отрываясь от чтения письма. – Просто – офигеть! Это какой-то прикол? Он просто взял и подарил мне Башню? Так не бывает!

– Что значит – «прикол»? Никакой не прикол! – возмутился Гутцайт, который выглядел бодрым и отдохнувшим, хотя поспал там, наверху, в кресле всего четверть часа, не больше. – Написано же: Сигурд Эрикович – поверенный! С такими вещами не шутят, уж поверьте! Вот – дарственная, вот – все остальные документы на недвижимость, вам остается только подписи поставить… Эрика! Принеси мою печать, будь любезна! Я заверю. У меня есть аттестация нотариуса, все будет честь по чести!

Он достал из кармана связку ключей на массивном стальном кольце и швырнул мне. Я поймал их обеими руками и не знал, что с ними теперь делать.

– А в чем подвох? – Поверить в происходящее было невозможно, и потому тупил я страшно. – Чего я такого сделал-то?

– Он не понимает, майне херрен. – Сигурд Эрикович обвел взглядом сидящих за столом гномов. Они в ответ на его реплику тут же сделали снисходительные и сочувственные выражения своих бородатых лиц, чертовы артисты! – Михаил… Вот то, что вы сделали со мной там, наверху – за это можно какие угодно деньги отдать. Потому что мозг – главное оружие и инструмент всякого дельца, и вы делаете его максимально эффективным. Да я вообще припомнить не могу, когда за последние лет десять так четко мыслил и представлял себе, что и как нужно делать! А вы… Вы даже не поинтересовались оплатой!

– Так со своих же, как бы, ну… – Я даже растерялся.

– Со своих! – Он поднял указательный палец и радостно оскалился под седой бородой. – Считаю необходимым предупредить, Михаил: я склонен настаивать, что вам необходим помощник и наставник – в деловой сфере. Вы подпишете документы на владение недвижимостью, это – ценный актив. Предлагаю себя в качестве консультанта и поверенного в дальнейшем ее использовании. Безвозмездно, на бессрочной основе. И отказа не приемлю. Тем более – у нас уже есть подобного рода опыт, пациентов я вам искал вполне успешно – и конфиденциально, прошу заметить!

Он встал со своего места и протянул мне свою лапищу.

– А я и не думаю отказываться! – Я мигом ухватил его за руку и потряс.

Такой союзник – это подарок небес!

– А поехали – посмотрим? – подала голос Эля.

Я точно знал, что она имеет в виду!

– А… А поехали! – Дурак я, что ли, «нет» говорить?

Глава 3. Жилищный вопрос

Цубербюлеры мигом заявили, что отвезут нас на место и потом докинут до колледжа, если только я пообещаю, что все строительно-монтажные работы, реставрацию и ремонт в Башне буду делать исключительно через них. А я-то что? Мне – не жалко. Я вообще пока находился в состоянии легкой прострации, потому как Башня на Тверской – это Башня на Тверской! Круче, наверное, было бы, только если бы мне кхазадскую кирху на Ваське подарили. А так я представить себе не мог ничего более идеального.

Я маг, и у меня будет своя Башня. О-фи-геть!

– Книжное ателье, – сказала Элька, ее мысли явно шли примерно в той же колее, что и у меня.

– Что? – удивился я. – В каком смысле? А! «Книжное ателье»? Ух! Классно звучит! Госпожа Кантемирова, определенно, прямо сейчас я предлагаю вам долю в деле и звание младшего партнера! Мне нужен трансфигуратор и трансмутатор! Мы будем реставрировать книги, и продавать их, и… И всё такое. И одеждой, если хочешь, тоже будем заниматься. Ты мечтала трансфигурировать платья? Почему бы и нет! На первом этаже организуем салон платьев, на втором – книжный магазин, на третьем – мастерская по ремонту книг, а на остальных будут жить всякие балбесы типа нас с тобой, ну и мы – тоже. Согласна?

– Я подумаю! – задрала нос она. А потом спросила: – Почему – младшего? Почему мы не можем быть просто партнерами?

– Так ты ж меня на полгода младше! – тут же нашелся я.

Остальные доводы меня бы просто убили в итоге. А тут…

– Бе-бе-бе! – привела самый весомый аргумент Кантемирова.

Цубербюлеры перемигивались там, на передних сиденьях. А мы с Элей любовались в окна на Ингрию и не могли насмотреться.

Город залечил раны от недавнего Инцидента, и мне было радостно думать, что к этому приложил руки и я тоже. Все-таки ставить на место крыши – мой профиль! Сколько в таком быстром восстановлении заслуг принадлежало магии, а сколько – трудолюбию, упорству и страсти к прекрасному, которые были свойственны ингрийцам, сказать сложно. Однако покрытая белоснежным ковром, переливающаяся морем огней праздничной иллюминации Ингрия представляла собой настоящую рождественскую сказку. Светящиеся арки, гирлянды на деревьях и зданиях, лазерные проекции на дворцах, лучи прожекторов в небе… А еще – голограммы, магические светляки, дирижабли с габаритными огнями, заточенные в волшебные узилища элементали! Почти отсутствующий световой день этот необыкновенный город компенсировал сияющим многоцветьем искусственного происхождения, не желая сдаваться ночной тьме. И не сдавался! И побеждал.

– Мы что – правда будем здесь жить? – восхищенно спросила Эля и, взмахнув ресницами, глянула на меня.

– Очень бы этого хотелось, – кивнул я и сжал зубы.

Я легко мог это себе представить: окончим колледж, поженимся с Кантемировой, переедем на Тверскую, станем ходить по выставкам и театрам, вести дела – с душой и огоньком, потому как если книги – магические, то огонька будет много и интересностей всяких – через край. Где артефакты – там много денег и магии, а еще – тайны и приключения! И это не говоря о платьях! Золушки – они офигеть какие разные бывают, уверен – скучать не придется! Но вообще-то, если случится, что мой отец займет престол, то я почти наверняка поселюсь в Александровской слободе. Братьев-сестер у меня нет, так что…

Хоть мы и «федины», а я не просто «федин», а – Федин, и даже – Федорович, но мне почему-то очень не хотелось, чтобы он становился Государем. Мне хотелось просто пожить. Хотя бы несколько лет. Врубиться в жизнь, почувствовать себя человеком. Повзрослеть, да. И да, жениться на Эльке! Может, потом – дети там, не знаю. Страшно пока думать, но, в принципе, дети – сами по себе прикольные. И куча таких дочек, как Эля – это ж с ума сойти можно, в хорошем смысле! А пацана я бы драться научил. И на рыбалку бы ходили, и на аттракционы.

Вдоль ограды Таврического сада сновали роботы-уборщики, разгребая снег, пересвистываясь и перемигиваясь, а на земской стороне Шпалерной улицы матерились и дымили цигарками снага-дворники в оранжевых жилетках, отдыхая от тяжких трудов. Фриц Цубербюлер объехал бригаду зеленокожих, остановил машину на положенном расстоянии от перекрестка и заглушил мотор. Я открыл дверцу, вдохнул морозный воздух, вылез наружу и подал руку Эльке: она ерзала там по сиденью, чтобы выйти справа и не пугать водителей проезжающих мимо машин резко открывшимися дверями авто.

Делая галантный вид, я подал ей руку. И выглядит красиво, типа я такой молодец, и потрогать Эльку лишний раз – сплошное удовольствие. У меня, если честно, всякий раз, когда она на меня смотрела снизу вверх, широко открыв глаза и улыбаясь – дыхание в зобу спирало. Теперь – тоже.

– Мы здесь подождем, – сказал Ганс. – А вы осматривайте новые владения!

Я выдохнул целый клуб пара, шмыгнул носом, привыкая к морозному воздуху, поднял воротник и огляделся: звено боевых дронов маячило над дорогой, опричный броневик с тонированными стеклами был где ему и положено: метрах в двадцати от нас, у тротуара. Вот же у парней работа собачья… Кто там – Голицын? Оболенский? Барбашин? Нейдгардт? Гущенко с Ющенкой? Однозначно – кто-то знакомый, это тактика у них такая, чтобы в случае экстремальной ситуации мы от неожиданности не поубивали друг друга – хотя бы одно примелькавшееся лицо меня стережет. Кофе им купить, что ли?

Вообще – странная идея: охранять двух без пяти минут великих магов. Ладно, допустим – потенциально великих, а нынче – молодых дурошлепов. Но если мы не справимся с напастью, то как опричники помогут? Там уж танковая дивизия нужна или команда мечты, как та, что на Лукоморье против Карлайла собралась. С другой стороны, у них – опыт. Часто решительность и опыт важнее силы, в этом я уже убедился.

– Пойдем? – Я взял Элю за руку.

Дверь парадного распахнулась нам навстречу, вывалилась шумная компания молодых ребят нашего возраста, может – на пару лет старше. Они смеялись, толкались, тащили какие-то сумки… Девушки были ярко накрашены, парни – в легком подпитии. Похоже – у кого-то была классная туса! Та самая суточная аренда, о которой говорил Иванов?

Мы поднимались по лестнице, и я смотрел на нее по-новому, по-хозяйски, уже мысленно прикидывая, какие плиты на ступенях стоит поменять и где шлифануть перила. А потом глянул на Эльку: она здесь никогда не была и сейчас чувствовала то, что и я в первый раз: восторг. Стены – с лепниной! На потолке – фрески! Двери – резные, ручки – литые, с завитушками и мордами чудищ! Дворец, а не подъезд!

С некоторым благоговением я сунул ключ в замок квартиры Иванова, повернул, но… Он не поворачивался! Дверь оказалась уже открыта!

– Там кто-то есть, – сказал я и тут же моргнул, переключаясь на эфирное зрение.

Из карманов моих штанов, подцепленные телекинезом, появились стальные шарики, закружились в хороводе вокруг нас. Короткой формулой я поставил перед собой универсальный щит. Элька зажгла светляк. Мы переглянулись, девушка взялась за ручку – и резким движением распахнула дверь!

– Входите, чада Божии, входите… – Этот звучный голос я слышал один раз в жизни, но запомнил его очень хорошо.

– Отец Аристарх? – удивился я.

Действительно – это был он. Размахивая широкими рукавами черной рясы, как большая птица – крыльями, игумен перемещался по квартире с серебряной чашей и чем-то вроде кисти в руках, окроплял святой водой углы комнат и речитативом продолжал произносить прерванную нами молитву:

– …от всякого зла невредимыми сохрани, благословляя их и это жилище, и в безопасности их жизнь всегда сохраняй, изобильно все блага Твои им Твоим благословением на пользу подавая…

Мы в нерешительности замерли. Священник явно знал, что делал: у него и свечи были наготове, и какие-то наклейки с крестами, и масло… Отец Аристарх проводил обряд очень артистично и торжественно, его музыкальный баритон гремел, а эфир… Эфира я не чувствовал! И шарики металлические давно у меня в кармане лежали, и светляк Элькин погас. Дела-а-а-а! Мы закрыли за собой дверь, да так и стояли в коридорчике. Големов, кстати, не наблюдалось, и никаких других предметов быта – тоже. Только стены и мебель. Похоже, свою коллекцию редкостей хозяин забрал с собой. Ну и ладно! И так грех жаловаться.

Например, мебель – это хорошо, мебель у Иванова была крутая, эстетичная. Массив! Политура! Опять же – завитушки всякие.

– …о сохранении их от голода, мора, землетрясения, наводнения, огня, меча и нашествия иноплеменников, и всякого смертоносного поражения, и о даровании им здравия, и об ограждении их долгоденствием… – продолжал Аристарх.

Я уже понял, что он делает – квартиру освящает. Но не за этим же сюда пришел духовник Государя? Хотя, учитывая мой новый статус, который для служителя Божия, похоже, не был секретом и раньше, – может, и за этим.

– Михаил, вы в полной мере доверяете этой девице? – поинтересовался игумен Александро-Невской лавры, закончив с положенными для этого случая обрядами.

– Доверяю, как себе, – заявил я. – Если она меня предаст, то можно сразу сдохнуть.

– Миха-а-а-а-а! – ткнула меня в бок Элька.

Аристарх вздохнул и принялся складывать предметы церковного обихода в большой кожаный кофр.

– Михаил, – сказал он. – Скоро вас позовут в Александровскую слободу. И у меня будет к вам большая просьба…

– Очень внимательно слушаю. – Я замер и вытянулся в струнку, как сурикат. Вот оно!

– Попросите Феодора Иоанновича показать вам Государя. Посмотрите на него… По-своему. Вы знаете, что я имею в виду. Просто – посмотрите. И подумайте. Не хочу навязывать вам никаких решений – Господь управит. Вы – хороший человек, Михаил, и сможете понять, что именно стоит предпринять. – Отец Аристарх внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул и засобирался. – Ну… Квартирку я вам освятил, после бывшего хозяина это было очень даже необходимо, потому как самый страшный грех в христианстве какой? Пра-а-авильно – уныние! Тут даже стены им пропитались. Вы от этой напасти господина Иванова излечили, это – дело богоугодное, а я – тоже сделал что мог, теперь место это чистое, дышится тут легко!

Он двинулся к дверям и, отворяя их богатырским жестом, провозгласил:

– С миром изыдем!

Шаги игумена гулко загрохотали по лестнице, удаляясь.

– Это что – Гутцайт спелся с церковью? – задала очевидный вопрос Элька.

– Все страньше и страньше! – сказал я, цитируя известную авалонскую сказку, потому что ничего более подходящего мне в голову не приходило.

***

Мы побродили по огромной шестикомнатной квартире, поигрались с крутящимися выключателями света, помучили фортепиано, пустили воду во впечатляющих размеров ванной и остановились у окна, вид из которого был просто невероятным: ингрийские заснеженные крыши, городская иллюминация, огромная луна в небе.

– Гляди! – вскрикнула Эля и указала куда-то пальчиком.

По заснеженной крыше со стороны Смольного сломя голову мчался человек в длинном пальто. Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь и продолжая движение со всей скоростью, на какую только был способен. Красный шарф вился за ним, одежда его дымилась… Мужчина лет сорока, с окровавленным лицом и слипшимися от пота волосами, ниспадавшими на глаза и лоб – я рассмотрел его в деталях.

Его преследовали: четверо молодых людей в архаичных ферязях с непокрытыми головами едва ли не летели над крышами, атакуя беглеца молниями из магических жезлов в руках. Черный орел с рогом, булавой и крестом на гербах, вышитых на их одежде, ясно давали понять – перед нами люди Одоевских, сильного клана аэромантов.

– Открывай, Миха! Открывай! Это дядя Паша Гагарин! – чуть ли не подпрыгнула Кантемирова.

– Дурдом, – сказал я и кинулся к окну. А потом уточнил на всякий случай: – Хороший человек?

– Коньки мне подарил на десять лет! Очень хороший! – заверила Эльвира. – Скорей давай, скорей!

– Готовь щит, – кивнул я.

Открыть окно – секундное дело для телекинетика. Если не дергаться и не суетиться.

– Universalis scutum contra aerem! – прозвенел голос Кантемировой, и эфир структурировался, создавая мощную защитную сферу, которая радужным маревом зависла вокруг верхних этажей башни. Девушка высунулась в окно и закричала своему знакомому: – Дядя Паша, это я – Эля! Это я!

Ухватить незнакомого Гагарина за одежду, прорвав последние крохи магической защиты, и втащить в квартиру – заняло три секунды.

Дядя Паша очевидно специализировался на геомантии. По крайней мере, классическая Каменная Кожа на его лице и руках говорила сама за себя. Если бы не она – его бы уже поджарили, а так – пострадала только одежда.

– Эльвира? – Он явно был ошарашен и пытался понять, что происходит. Но все-таки поспешил нас предупредить: – Одоевские!

– Пусть попробуют! – Я нахмурился и сунул руки в карманы.

Через окно навстречу преследователям Гагарина вылетели поочередно фортепиано, комод, секретер, письменный стол и целая стая стульев. Следом за ними проследовали вазы и тумбочки. Преследователи замерли, явно обескураженные такой демонстрацией силы. Я уже видел: ни одного полноценного мага среди них не было, одни пустоцветы, хотя и увешанные артефактами и амулетами, как рождественская елка – игрушками.

– Япона мать, – сказал один из четверых, небритый красивый парень с русыми волосами. – Вы кто такие?

– О, можешь посмотреть в эфир, – откликнулся я. – Тебе понравится. Но как минимум я – хозяин этой квартиры, и Павел Гагарин на данный момент находится под моей защитой. Достаточная информация для начала.

– Два мага второго порядка, – констатировала девушка с толстенной косой, которая выбивалась из-под дорогущей меховой шапки. – Защита – танком не пробьешь. А блондинчик – телекинетик. Гляди, как он роялем вальсирует… Влегкую!

– Я и крышей повальсировать могу, – усмехнулся я. – Давайте разойдемся краями? Тут – сервитутная территория, вам ловить нечего. Я в своем праве – если жахну, мало не покажется.

– Как звать тебя, юноша? – прищурившись, спросил чернобородый молодой мужчина лихого вида. – Дерзкий ты и в чужие дела любишь нос совать…

– Миха, – сказал я и поклонился. – К вашим услугам.

– Миша – еле дыша, – ухмыльнулся он и сразу стал мне противен. – Безродный, что ли?

– СЛОВО И ДЕЛО ГОСУДАРЕВО!!!

Раздался рев турбин конвертоплана, плотные снопы света из прожекторов заплясали по крышам, опричники одновременно вломились в двери квартиры и высадились на крышу, грохоча рифлеными подошвами ботинок и тыча в Одоевских оружием.

Я и глазом моргнуть не успел, так они ловко сработали!

– С-с-с-скотство, я же говорила: переть за ним в сервитут – плохая идея! – ругнулась девушка.

– Господа, господа! – Я повысил голос, обращаясь к монстрам в бронескафандрах. – Ничего не случилось, у нас тут обмен любезностями! Эти достойные воины из клана Одоевских сопроводили моего личного гостя – Павла Гагарина – до моей квартиры и уже уходят. Все верно?

Одоевские мрачно переглянулись, и девушка (видимо, она была у преследователей за главную) сказала:

– Верно. Мы увлеклись немного, побегали по крышам… Хотели сопроводить как можно быстрее… – Она покосилась сначала на стволы автоматов Татаринова, потом – на матовые черные стекла забрал опричных шлемов и, наконец, на меня.

Внезапно ее зрачки расширились: она увидела мои глаза. Зелено-голубая гетерохромия плюс явные фамильные черты, которые без отвода глаз только слепой не заметил бы – все это породило в ее голове осознание. Она сделала довольно изящный книксен, махнула рукой другим клановым и пошла прочь по крыше. Люди Одоевских последовали за ней.

– Вы точно знаете, что делаете? – спросил из-под шлема Барбашин, провожая поворотом головы уходящих пустоцветов.

Вот кто дежурил в машине сегодня – князь Владимир!

– Это Павел Гагарин. Он Эльке коньки на десятилетие подарил. Хороший человек, – развел руками я. – Извините за беспокойство, князь. Вы не переживайте за нас так сильно, можете кофе взять – тут за углом пекарня есть, польская. «Булька пшеш бибулька» называется, или типа того, у них печенюшки вкусные…

– Обожаю, ять, поляков! – раздался хриплый голос из-под одного из шлемов, и опричники заржали.

– Ладно, пойдем за кофе. – Барбашинское забрало раздвинулось, и я увидел ухмыляющуюся княжескую физиономию. – И за бульками и бибульками. Полчаса ничего не устраивай, ладно?

– Ага, – сказал я. – Постараюсь. – И принялся расставлять летающую мебель по местам.

Представляю себе мордашки тех паненок в булочной, когда к ним дюжина демонов с собачьими головами и метлами на скафандрах заявится и затребует кофе! Это будет восторг, точно.

Как только опричники ушли, мы усадили Гагарина в кресло, и Элька предложила:

– Давай качнем ему немного маны? А то он совсем плохой.

У нашего нежданного гостя наблюдалось явное магическое истощение: он был пустоцветом и держал Каменную Кожу и универсальный щит на бегу – это не шутки! В общем, если уж решил кого-то спасать, так надо делать это до конца: мы взялись за руки, положили ладони на плечи и качнули. Ага, опять поработали батарейками. Скорее даже – аккумуляторами. Два начинающих великих мага – это ого-го! Гагарина от нашего подарка аж подкинуло, он вскочил на ноги и с ошалелым видом трусцой пробежался по комнате туда-сюда, от окна к дверям и обратно.

– Так-так-так! – сказал он и снова немного пробежался. – Так-так-так! Ничего себе вы меня зарядили! Спасибо, Эльвира! Это что – Лев Давыдыч решил меня прикрыть? Гагарины нынче не очень с Ермоловыми ладят… Странно, странно… А вы, молодой человек – наверное, Рикович?

– Титов, – сказал я.

– А я – Кантемирова, – в тон мне проговорила Эля.

– Ничего не понимаю, – округлил глаза Гагарин. – Ну да ладно. Уверен – вы скажете, что здесь очутились случайно?

– Хороший вопрос. – Мы переглянулись. – А расскажете, чего по крышам-то бежали и что клановые маги забыли на земской и сервитутной территории?

– Так это ж нынче обычное дело! – удивился он. – Вы что – новости не смотрите?

– Последние пару недель как-то не очень… – призналась Эля. – Мы в Васюгане были, на практике…

– Ах, на практике? Ну, тогда давайте я вам расскажу! Есть что-нибудь попить? – Этот Гагарин был вроде бы на самом деле неплохим человеком, но каким-то слегка суетливым.

– А давайте в этой самой «Бульке» чего-нибудь закажем тоже? – обрадовалась Кантемирова. – И отпразднуем новоселье!

– Давайте, – кивнул я, полез за телефоном и через пару секунд уже набирал Барбашина. – Князь? Слушайте, а можете и нам три кофе взять, не в службу, а в дружбу? И чего-нибудь пожевать, поплотнее? Я из окна выгляну – подниму телекинезом, ладно?

Краем уха я услышал, как Гагарин говорит Эльке:

– Это твой парень? Внушает уважение, знаешь ли! Понятия не имею, почему он – Титов, но тот факт, что князья ему кофе заказывают, кое о чем говорит!

Глава 4. Апперкот

На самом деле Гагарин ничего такого нового не рассказал. Просто – обобщил и так ставшие очевидными вещи и явления, в богохранимом Отечестве происходящие.

Схлестнулись две партии – «димина» и «васина». Гагарины принадлежали ко второй: представители этого клана нередко служили по гражданской части, нередко – в приказе Большой Казны или по дипломатической линии, что сближало их со сферой ответственности царевича Василия.

Одоевские – военная косточка, их младшие сыновья делали карьеру на офицерских должностях в армии, не забывая об интересах клана. Воинственные аэроманты принадлежали к партии «ястребов» в Госсовете, почти всегда голосовали за жесткую линию в политике и силовые методы решения внешнеполитических вопросов. Они искали только повода и на любом светском мероприятии старались выловить и примерно наказать «гражданских штафирок». Так что эпизод, который мы увидели на крыше, был всего лишь маленькой частью большого дурдома.

Аристократы сводили счеты и не особенно при этом церемонились с сервитутными или земскими территориями, особенно в таких лоскутных городах, как Ингрия или Минск. Попутные жертвы и разрушения множились. Сервитутный свирепый народ брался за оружие, выставлял патрули, вводил пропускной режим. Снова ощетинился винтовками Васильевский остров, снова на осадное положение перешел Грибанал. А сколько таких Грибаналов по стране? Но сервитуты – это сервитуты, они вечно бурлят и готовы показать зубы при любой опасности.

Земщина пока терпела, раскачивалась, цивильные писали жалобы и собирали подписи для подачи петиций в Государственную Думу, депутаты произносили гневные речи о разгуле магов и необходимости навести порядок.

Павел Гагарин был на удивление благоразумным человеком, да и весь их клан тоже. Они не хотели раскачивать лодку, но иногда кто-то другой эту лодку может просто поднять и жахнуть тебе по голове – и тут сразу же начинает работать извечный закон: бей или беги!

Гагарин выбрал бежать и в ситуации «пятеро против одного» – был однозначно прав.

– Не стоит злить земщину, – сказал он перед тем, как мы расстались. – Их – сто пятьдесят миллионов. Кланы думают, что вернулись в старые добрые времена, и очень ошибаются…

Проблема была в том, что петиции читать нынче оказалось некому. Цесаревичи были заняты – все трое. Василий убыл в Германскую Конфедерацию заключать экономический договор о поставках ресурсов, Дмитрий руководил учениями на границе с чжурчжэнями – за Амуром, в Маньчжурии снова заметили японских эмиссаров. Досужий народ в этом тоже видел знаки: мол, Василий – «западник», а Дмитрий планирует разворот внешней политики и военной активности на Восток.

«Федина» партия в конфликт напрямую не вмешивалась, сторонники младшего царевича делали свои дела на своих местах и выжидали. Ни Воронцов, ни Ермолов-старший, ни тот же Пепеляев (который, как я внезапно выяснил, тоже являлся землевладельцем не из последних и весьма значимой общественной фигурой в Великом Княжестве Белорусском, Ливонском и Жемойтском) – никто из них своего мнения о происходящем не высказывал и публично не выступал. А Федор не появлялся на публике уже несколько дней. Никто не знал, чем занят младший царевич.

А я – знал.

Государственная машина продолжала работать: милиция-полиция-жандармерия ловили преступников, опричники-пограничники блюли границы, учителя – учили, врачи – лечили, чиновники – управляли. Но – с оглядочкой. Потому что здесь и сейчас сила была за магами, и они потихоньку теряли берега, почуяв, что вожжи держать некому.

Это все, конечно, тревожило и напрягало многих. «Народ волнуется!» – так, кажется, было у Пушкина. Да и я волновался, если честно. Например, потому, что встречи в рамках регулярного чемпионата по русской стенке временно были прекращены. Никаких выездов, никаких драк, никакого «сектора»! Все расстроились, да, но я – особенно. Фиг его знает, может, принцам драться перед зрителями – невместно? Может, как выпущусь – меня в Грановитой палате на золотую цепь посадят и будут международным делегациям показывать?

Страшно подумать – если отец станет Государем, я буду ЕДИНСТВЕННЫМ наследником. Это какая-то дичь, если честно.

Всю жизнь жить как принц мне не улыбалось, и поэтому я с удвоенной силой ударился в учебу. Особенно зверски мучил основы менталистики, набрал кучу книг в библиотеке и валялся с ними на кровати, сканируя взглядом страницы и пытаясь повторять магические техники. Может – инициируюсь вторым порядком, может – нет, но отвод глаз мне был нужен как воздух! Пока получалось поставить самую слабую из его версий, которая действовала что-то около часа, и постоянно подновлять ее на переменах. Потому что одно дело – часы на стене, а другое – живой человек!

Потому-то те, кто общался со мной более плотно, например – Руари Тинголов или Мих-Мих – нет-нет да и спрашивали:

– Ты что – постригся по-другому? Похож на кого-то стал… На Корнилу Дозловского, что ли?

Популярный, кстати, актер. По телику как раз сериал с ним шел – не то «Капибара», не то «Куркума» – про Восстание Пустоцветов и плохих вампиров, которые заполонили высшее общество. Очень злободневно! Но суть-то не в «Капибаре!» Суть в том, что если каждый встречный-поперечный станет узнавать во мне кровь Иоанна Грозного – это здорово добавит проблем! Если ты Рюрикович – то нынче не в фаворе, после раскрытия заговора и массовых чисток. Если из Грозных – то еще хуже, так что выбор был очевиден: торчать в кампусе, учиться, вешать на себя отвод глаз и сдавать кровь. Потому что увидеть маму я очень хотел.

Интервал между донациями удалось уменьшить до трех дней – Боткина сжалилась надо мной и набодяжила какой-то хитрый эликсир. На вкус он напоминал томатный сок и по консистенции был похожим, но об ингредиентах я предпочитал не спрашивать. Да и не ответила бы целительница, это как пить дать. В любом случае – время ожидания сокращалось. Но вообще история с мамой меня заедала здорово, я понятия не имел: как мы встретимся, что будет, когда она очнется?

Конечно – у меня была Элька. Не представляю, что бы я без нее делал? Она часто зависала у нас в комнате – не до ночи, конечно, а в рамках приличия. Играли в настолки с пацанами, кино смотрели – с тем же Дозловским, к занятиям готовились.

А потом я провожал ее до девчачьей общаги, которая так и осталась в стиле барокко, никто ее не переделывал. И мы до одури целовались на крыльце и не могли разойтись. Потом спать было вообще невозможно, и меня жутко бесила вся эта общажная система и необходимость прятаться по углам и сваливать на свидания в Ингрию по выходным. При том, что все всё знали! Нет, оно понятно: дай студентам волю – вообще дурдом начнется. Но лично в моем случае… И вправду жениться, что ли?

Не, ну а что? Государи Российские и вообще – Грозные уже лет двести почти не практикуют браки с иностранками, потому как дипломатической выгоды от этого по факту – ноль, и, скажем, галльская или сиамская принцесса на троне вовсе не гарантирует союз или хотя бы нейтралитет этой страны. С точки зрения генетического разнообразия – так у нас тут одна шестая часть суши, на секундочку: есть Багратионы, есть Нахичеванские, есть Радзивиллы, Маннергеймы, Заславские, Воротынские, Нарышкины и Гагарины, и кто угодно еще. Блондинки, брюнетки, рыженькие, Темные, Светлые, Огненные, Боевые и Водяные. А у меня вот Кантемирова будет, урожденная Ермолова! И пусть скажут, что недостойна, их Лев Давыдович на атомы расщепит, а я эти атомы в район предела Кеплера закину при помощи телекинеза.

Даже абстрагируясь от того, что я в Эльку дико влюблен, нет ни одного аргумента против! Она настоящая красавица, а народ очень любит красавиц. Она – трансмутатор и трансфигуратор страшной силы, так что вопросов ни у кого к предрасположенности детей к овладению даром не возникнет. Она Ермолова – то есть прирожденная аристократка, и вместе с тем – не Темная, и это тоже хорошо, потому как против Темных у народа справедливое предубеждение…

Определенно, нужно было с этим вопросом что-то решать!

***

– Подрасслабился, – сказал Мих-Мих и швырнул в меня перчатки. – Закончил разминку? Теперь у тебя спарринги.

Я поймал их – одну за другой – и принялся надевать, оглядываясь.

– Так нет же никого в зале! – Кулачка была отличным способом сбросить напряжение, так что я сбегал сюда, пока Эля была на танцах или на своих семинарах по трансфигурации.

К нам какой-то титулованный кхазад из Железноводска приехал, вел двухнедельный спецкурс по академической трансфигурации, вот Кантемирова и не пропускала ни одного занятия. Я думаю – это специально из-за нее Ян Амосович этого херра пригласил. Херр Беркенбош хоть и картавил безбожно, но в предмете шарил будь здоров, даром что сам – пустоцвет-геомант. У Эльки с ее синдромом отличницы просто не было шансов упустить такую возможность!

– У вас пятнадцать минут, – сказал Мих-Мих кому-то. – Я как раз схожу ведомость заполню. Смотрите, аккуратно.

Скрипнула и хлопнула дверь, и за моей спиной послышались шаги. Я обернулся и сказал:

– Офигеть.

– Здравствуй, сын. – Федор Иванович – в майке-борцовке, черных опричных штанах и каких-то странных мокасинах натягивал перчатки. – Ты вроде как в морду мне дать хотел…

– А откуда…

– Менталисты мы! – Он обнажил белые зубы в улыбке, и я увидел, что в целом мой отец выглядит теперь гораздо свежее, чем несколько дней назад.

Не на двадцать пять лет, конечно, но на классные тридцать – вполне. Никакой черноты под глазами, аккуратная стрижка, приличная борода, подтянутое тело… Хотя он вроде всегда был атлетом и бойцом что надо, судя по воспоминаниям, которые мне в башку транслировала Конская Голова.

– Вам Голова привет передавала. – Я никак не мог определиться, как мне к нему обращаться. – Клялась в вечной любви к хозяину и мечтала о новом лошадином туловище, обязательно кобылячьем, благородных кровей.

– Кха-а-а! – Цесаревич подавился смехом, а потом сказал: – Ты кулаком мне по роже заехать хотел или с ноги? Не то чтобы я мечтал подставляться, но правила спарринга можно скорректировать.

Мне стало неловко. Все-таки бить батьку ногами по лицу – как-то неприлично. Одно дело – хороший удар кулаком справа в челюсть. Или – слева. Это благородно, это по-мужски. А другое – кедами в физиономию тыкать. Есть в этом что-то такое неинтересное и скучное.

– Три раунда по минуте на кулаках? – предложил я, хотя мне было чертовски стремно. Это ж не студенты из русской стенки, это – взрослый матерый мужик! Я видел, как он воюет – это ж страх Господень! – Ну, чтобы темпа движухи не терять. Можно и по две минуты, но я, если честно, уже успел задолбаться, буду потом ходить по рингу как инвалид, высунув язык на плечо.

– Ну, давай – три по минуте… Если дело в движухе! – пожал плечами Федор Иванович. – Движуха – наше всё! Пошли в ринг.

Мы перелезли через канаты, цесаревич вдохнул – и сквозь эфир я увидел, как мана вливается ему в рот и нос. Странное зрелище!

– Sexaginta secundis comitem est, – буднично проговорил он, и в воздухе над нашими головами сформировался циферблат секундомера ровно на шестьдесят секунд. Увидев мой удивленный взгляд, он сказал: – Визуализация. Для менталиста – техника проще пареной репы. Научу потом. Бой!

И бросился в атаку!

Определенно – мой отец был не дурак подраться! Потрясающая скорость, отличная работа ногами, реакция – круче, чем у Мих-Миха! Несмотря на все мои серии и на взвинченный темп – он в этом раунде уверенно держал первенство. А все – из-за этой удивительной подвижности! Хрен попадешь!

«Борис-хрен-попадешь» – почему-то всплыло в голове, и я пропустил крепкий удар в скулу. На сей раз Королев подсунулся не вовремя, я ведь почти раскусил цесаревича! Что-то в его манере боя было слегка странное, какой-то изъян, который вполне мог привести меня к исполнению детского желания – дать папаше в морду!

«ВРЕМЯ!» – грубым голосом сказал будильник, и мы отпрянули друг от друга.

– Лезешь на рожон, – констатировал Федор Иванович после того, как завел будильник на две минуты перерыва. – Ставишь все на атаку. Опрометчиво! Береженого Бог бережет…

– Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, – парировал я, и тут у меня в голове стрикнуло: я понял, что не так было с отцовской манерой ведения боя! Но виду не подал, а сказал уверенно: – В следующем раунде посмотрим. Исходя из моего небольшого опыта – если целую минуту непрерывно бить человека, ему становится очень плохо. Поэтому ставка на одну длинную атаку чаще всего оправдана, главное – держать темп и не выдохнуться раньше времени. Кстати! У нас тут чемпионат по русской стенке накрылся… Из-за вашей политики…

– Из-за НАШЕЙ политики, – перебил меня отец. – Привыкай смотреть на вещи под таким углом. Тебе не удастся отсидеться, может быть – не сейчас, но спустя время придется разделить груз ответственности…

– Я согласен лет через пятнадцать-двадцать стать наместником Ингрии, – тут же выпалил я, офигевая от собственной наглости. – Но подучиться надо, поднатореть в бизнесе, пообщаться с народом, вообще – врубиться в жизнь. Раз такое дело – придется, наверное, заочно в Северо-Западный институт управления поступать после колледжа.

– Почему – заочно? – поинтересовался он.

– Потому что мы с Элькой бизнес открываем, – пояснил я. – Книжное ателье!

– Какое-какое ателье?..

«ВРЕ-Е-Е-Е-ЕМЯ-А-А-А!» – высоким женским контральто пропел будильник.

Мы разошлись в разные углы ринга и замерли.

– Готов? – спросил отец.

– Поехали! – кивнул я и ринулся вперед.

Мне нужен был клинч! Я не привык к ближней дистанции, но он не был готов к этому еще сильнее. Царевич по праву мог считаться отличным воином и очень хорошим фехтовальщиком, и вот в этом и заключалась его проблема! Он не привык драться без оружия, он фехтовал своими кулаками, как будто это были две короткие рапиры или – стилеты. И точка фокуса у него всегда находилась чуть впереди, как будто на острие клинка, а не у костяшек пальцев!

Я поймал крепкий удар по ребрам и еще один – в ухо, аж в голове зазвенело, но потом – поднырнул под руку, прошел в самую душу, оказался близко-близко к царевичу и, чуть приподнявшись на носочках, влепил ему апперкот в бороду!

Клац! Рот Федора Ивановича с шумом захлопнулся, он пошатнулся и сделал несколько шагов назад, явно находясь в состоянии нокдауна.

А потом восстановил равновесие, уперся руками в колени и сплюнул кровь на ринг.

– Шабака, – проговорил он, мотая головой. – Я прикушил яжык!

– Блин! – расстроился я. – Третьего раунда не будет?

– Ну ты пших, шынок! – снова сплюнул Поликлиников. – Дай желье, оно в шумке!

А я просто подошел к нему, снимая на ходу перчатки, взял за предплечье – и качнул ему немного жизненной энергии.

– Опа! – сказал он и посмотрел мне прямо в глаза.

Зрачки его были расширены, на лице застыло выражение искреннего изумления.

– Не мана? Жизнь? Мне? – Федор Иванович прищурился.

– Вы ж отец мой, – пожал плечами я, стараясь делать бравый вид. – Получше многих, между прочим. Я ж понимаю. Не совсем ведь дурак, хотя местами и обидно было, и злость одолевала. Я и сейчас бешусь, но толку-то с этого? Тем более – вам, наверное, нужно будет делать официальное заявление. С прокушенным языком – неудобно.

– Какое заявление? – Он вылез из ринга, сходил за бумажными полотенцами в тренерскую, вернулся и вытер кровь.

И заработал этим тысячу очков в моем личном рейтинге. Нормальный дядька мой отец! С пониманием! А что вивисекцией людей пользует – так это, наверное, издержки профессии. Цесаревич – очень нервная работа.

– Ну, перед Госдумой, когда они петицию подадут… – Я пошел попить водички, пытаясь выставить все таким образом, будто сказал это так, между делом.

– Петицию, значит?

– Ага. О произволе магов и повсеместном создании добровольных народных дружин. – Я снова присосался к бутылке.

– Думаешь? – Он подошел ко мне и попросил: – Дай и мне попить. А то ранка зажила, теперь – сушит.

– Ага. Вышемирский прецедент не так давно случился, глядишь – народ за оружие возьмется… – Я смотрел, как отец пьет – залпом, большими глотками. Капли текли у него по рыжей бороде. – Тут один умный человек недавно напомнил, что земских у нас – сто пятьдесят миллионов. Добавь сюда сервитуты – совсем страшно получится. Магия, конечно, сила, но на практике проверено: длинная очередь из ручного пулемета вполне заменяет файербол.

– Да ты, я гляжу, подготовился! – Кажется, в голосе Федора Ивановича прозвучали нотки восхищения. – Знал, что я приду?

– Не-а. Не готовился. Есть у меня одна беда: что думаю, то и говорю, – признался я. – Нарезаю порой отборную дичь. Ничего с собой поделать не могу! Потом, правда, прилетает иногда, разбираться приходится… А про Вышемир я все почитал, когда узнал, что наш общий знакомый – дракон, – оказывается, тот еще помещик!

– Не помещик он. Оставил в своей юридике земские порядки, даже земского предводителя менять не стал. Там у него такой идеалист работает, что ужас один! Я его в Ученую Стражу сманивал, не поверишь – отказался! Пепеляев фанат от педагогики, ему с остальным возиться не с руки. Он полномочия делегирует так, что обзавидуешься! Доверяет людям, понимаешь? Ну, и кое-кому из нелюдей – тоже.

– А вы? – заинтересовался я.

– А мы – менталисты. – Он развел руками в картинном жесте. – С нашей стороны людям доверять было бы антинаучно.

И сразу же засобирался: вытерся полотенцем, сложил вещи в сумку, подошел к двери, но на прощанье обернулся:

– Как думаешь, на первый раз отцовско-сыновьего общения хватит? Понятия не имею, как это делается, если честно.

– Да и я как-то не очень представляю, как правильно с родителями общаться… – пожал плечами я. – А деретесь классно. Мне понравилось.

Конечно, мне не понравилось! Он набил меня прямо сильно, у меня вся морда теперь болела и ребра! Но я бы ему это не сказал ни за какие коврижки. Нужно было держать марку.

– Думаю, организуем вашему курсу поездку в Александровскую слободу на следующей неделе, а? – оглянулся Федор Иванович. – Как тебе мысль? Там и встретимся. Все-таки я – шеф вашего колледжа, так что можно устроить…

– Давайте – как кровь досдам? – предложил я. – Нормально будет.

– Договорились! – Он тронул мое плечо и вышел из зала.

А я пошел допивать воду. Душу мне грела мысль о том, что по роже я ему все-таки съездил.

Глава 5. На экскурсию

Электробус с полусотней студентов – это то еще злачное местечко! От Пеллы до Александровской слободы – 760 километров, и каким бы комфортабельным он ни был, шесть или семь часов в дороге, в замкнутом пространстве кому угодно крышу набекрень сдвинут. Так что атмосфера в салоне царила, мягко говоря, специфическая.

Руари, который уже неплохо научился контролировать свой необычный дар, взял с собой гитару, и теперь на задних сиденьях развернулся импровизированный концерт по заявкам: «Мурка», «Цыганочка», «Яхта, парус» и куча песен из репертуара величайшей звезды всех времен и народов – Тиля Бернеса – звучали в исполнении эльфа одинаково гармонично. И где только нахватался? Эльф – и «Мурка»! Подумать только!

– …кольца и браслеты разве ж я тебе не покупал?! – вопрошал Руари своим волшебным голосом на заднем сиденье.

Воровская история в его исполнении походила на куртуазную балладу века эдак шестнадцатого. И никто не рыдал и не хохотал в голос – эльф подпускал магии в музыку дозированно, так что хотелось подпевать и веселиться, а не разбивать голову о стенку. Впрок идет учение в колледже лесному уникуму!

Авигдор отбивал такт на своем чемоданчике, и получалось у кхазада, прямо скажем, неплохо. В чувстве ритма бакенбардистому крепышу не откажешь! Он один из всех взял с собой чемоданчик – деревянный, со стальными уголками. Остальные довольствовались рюкзаками и небольшими сумками с необходимым минимумом вещей – не на год же едем, всего две ночевки! Багаж лежал частью на полках сверху, частью – тонким слоем на полу автобуса, путаясь под ногами и создавая бесчисленные поводы для препирательств и шуток – это как водится.

На сиденьях слева от меня пацаны что-то постоянно ели, шурша упаковками и пшикая банками с газировкой и энергетиками. Вокруг них разносился сытный аромат приправ и канцерогенов, аж в глазах щипало. Работал телевизор – там показывали сериал про небритого пустоцвета средних лет, у которого имелся странный дар: нюх! Он своим носом что только не выделывал, покруче, чем полицейские собаки! Работал на Сыскной приказ и вылавливал всяких мерзавцев, вынюхивал, как положено.

Я смотрел краем глаза, не очень внимательно – меня больше Элька интересовала, чем кино. Девушка устроила кудрявую голову на моих коленях, ноги по своему обыкновению закинула высоко вверх, упираясь в небольшой промежуток между двумя окнами, и читала книжку про маньяков. Книжка называлась «Странная Соня Бриллиантова», и там рассказывалось, как все всех похищали, держали взаперти годами и забеременевали в принудительном порядке. А потом у жертв случался гельсингфорский синдром и любовь с маньяком. Полная жесть!

– Ты зачем это читаешь? – спросил я. – Кошмар же!

Книжка была в мягкой обложке, со страницами из газетной бумаги, которые на ходу отклеивались и вываливались.

– Кошмар, – призналась она и положила книгу себе на лицо. Голос ее прозвучал глуховато: – Но оно, знаешь… Я когда почитаю, какие у них там ужасы творятся, так сразу тебя любить сильнее начинаю. Вот эта книжка, потом еще – «Чайки Авроры», «Снаружи убийцы», «Вдоль по лестнице пошел», «Людное место»… После них как-то все происходящее вокруг кажется вполне нормальным, не таким и стремным!

– Ты чего – все это прочитала? – удивился я.

– О! А давай ты тоже прочитаешь, и мы будем бояться вместе? – предложила она. – Вместе бояться веселее!

Я подозрительно на нее посмотрел:

– Ты что – тоже смотрела старые мультики? Мне баба Вася других в детстве не показывала, говорила – современная мультиндустрия для неразвитой психики смерти подобна. У меня вообще доступ к телевизору был ограничен.

– Смотрела! – Элька убрала от лица книгу и взглянула на меня из-под пушистых ресниц. – Так что – будешь читать? «Чайки Авроры» – самая клевая, по ней еще сериал сняли…

– Э-э-э-э… Ну, ладно… – согласился я.

В конце концов, не все же Транквилла, Сенеку и всяких прочих Парацельсов мучить? Современной литературе тоже нужно давать шанс!

Счастливая и довольная, Элька продолжила чтение, поудобнее устроив голову у меня на коленях. Ее вовсе не смущали стесненные обстоятельства, она чувствовала себя вполне комфортно на автобусном сиденье.

Я ехал и думал: процентов шестьдесят из моих однокурсников там, за пределами колледжа, передвигались по стране на машинах премиум-класса или в частных самолетах, конвертопланах, а то и вовсе – на стратосферниках. А мы тут вот тряслись вместе с кучей «безродных» в электробусе! Смотрели про этого «Нюхателя», пели под гитару, толпились у туалета во время остановок на зарядных станциях… Немножко реальной жизни для золотой молодежи – это то что доктор прописал. А точнее – то, что прописал один помешанный на педагогике дракон и его прекрасная жена. Правильным путем идет отечественное образование, однозначно!

– Остановка через десять минут! – крикнул Ян Амосович.

Он вместе с нами поехал, как сопровождающий. А еще – Борис Борисович и Кузевичи, оба. Там норма какая-то существовала, что-то вроде один педагог на двенадцать учащихся, я в эти дебри не лез особо. Кроме преподов, из совсем взрослых в салоне находился только водитель – интересный такой кхазад по имени Дитрих и по фамилии Каценкрацен. На приборной панели в специальных кронштейнах у него хранилась секира. Обычно шоферы там собачек с мотающимися головами цепляют, иконки или стеклянные фиговины, а у этого – секира! Этот самый Дитрих пробурчал что-то одобрительное на реплику директора и снова склонился над рулем, перестраиваясь в крайнюю полосу, чтобы удобнее было свернуть на стоянку.

Все зашевелились, принялись искать затерявшуюся под сиденьями обувь, распутывать куртки и пальто на вешалках и обсуждать, какой еще гастрятины купят в магазинчике на зарядной станции. Судя по разговорам – чипсы ожидал геноцид. Мы проехали село с интересным названием Яжелбицы и уже приближались к Валдаю, но в сам город Ян Амосович заезжать не хотел. Мол, пусть живет земство спокойно, без нашего дуроватого присутствия.

– На зарядочной негаторы наденьте, – сказал Полуэктов. – Нечего народ пугать.

Студенты начали вздыхать, но колечки наподобие тех, что у нас с негаторной практики остались, на пальцы надели. И я – тоже. Классно, когда у колледжа шеф – царевич, да? Такие подгоны, как это колечко – воистину царский подарок!

***

Когда мы заезжали на парковку у автозарядочной станции, в небесах послышались рев и шум крыльев и прямо перед автобусом на асфальт стали приземляться грифоны. Зрелище уникальное, грифоны вообще – химера редкая, так что все прильнули к окнам, а водитель заорал:

– Зие зенд унвершимт, флигинде гаунар! Я ж чуть в вас не влепился, а? У меня полный автобус пассажиров, вы что творите?!

– Кто говно? Да сам ты – говно, коротышка херов! – послышался ответный возглас. – Подвиньтесь, земские черти, или сдайте назад! Подождете, пока Лупандины изволят кофею откушать, а-ха-ха-ха-ха!!!

Расхохотались они хором, даже их ездовые монстры издавали какие-то звуки, явно демонстрируя хорошее настроение.

– Лупандины – химерологи, – сказала Эля, глядя в окно. – Так себе, средненький клан. Но зверушки у них получаются серьезные. Глянь, какие классные грифоны – прямо как у них на гербе! Красивые.

Перепалка меж тем продолжалась, гном уже потянулся за секирой, дворяне на химерах обступили автобус, грозя водителю всеми карами небесными за грубость и наглость. На площадку у зарядных точек высыпали посетители, персонал станции, водители припаркованных машин. Еще бы – такое зрелище! Кто-то уже снимал происходящее на камеры смартфонов: тут были не только земские жители, хватало и сервитутских – трасса-то оживленная!

– А давайте-ка, ребята, мы сейчас все выйдем из автобуса, – встал со своего места Ян Амосович, расправляя складки костюма. – Негаторы пока не снимайте. Друг мой Дитрих, открой-ка нам двери!

И мы пошли наружу, покидая салон через обе двери, двумя потоками. Полсотни юношей и девушек во главе с четырьмя преподавателями, каждый из которых мог бы снести с лица земли эту заправку щелчком пальцев, выходили на улицу, жмурясь от яркого снега, вдыхая морозный воздух, с интересом разглядывая грифонов и аристократов. Шутки, прибаутки, хиханьки и хаханьки – этот непременный атрибут студенческой толкучки – тут же возникли сами собой.

– Это чего? – Лупандинский заводила смотрел на нас сверху вниз, из седла это было удобно. – Что за детский сад на выгуле?

Его грифон расправил крылья, раззявил клювоподобную пасть, издавая агрессивный клекот.

– Господа, – сказал Ян Амосович, остановившись в полуметре от страшного зверя и со скучным выражением лица глядя на клановых всадников. – Господа, вы, кажется, забыли, где находитесь.

– Ты ничего не путаешь, старик? Это ты забыл, где находишься! – прорычал Лупандин – разбойного вида брюнет лет тридцати пяти. – Тут вокруг трассы на многие километры окрест – наша сила и наша земля!

Полуэктов и сам был под воздействием негатора и потому с виду казался обычным преподавателем или ученым, максимум – чиновником средней руки. Штука была в том, что все это было правдой, но составляло только малую часть всей картины. Наш директор – многогранная личность!

– Здесь не Речь Посполитая, – все тем же ровным тоном проговорил Ян Амосович. – Здесь не Османская Порта. Не Авалон! Вы в Государстве Российском, господа!Проявите уважение к законам и правилам, здесь установленным.

– Да что ты такое, мать твою, несешь? – удивился уже другой химеролог, горяча своего чудовищного скакуна. – Придержи язык, старик!

– Это ты придержи язык, свинья, пока я не вызвал тебя на дуэль и не смешал твой прах с дерьмом этого петушиного кошака! – вдруг рявкнул Ян Амосович.

Он и без магии мог произвести впечатление.

– Да кто ты, мать твою, такой? – удивился Лупандин.

– А ну-ка, ребята, снимите негаторы, – повернулся к нам Полуэктов, и мы сделали это.

И он сделал это тоже. Эфир забурлил, захлебнувшись страшной силой, которой шибануло от всех нас. Я вдруг отчетливо осознал, какая это мощь – наш колледж! Я понял, почему к магучебным заведениям всегда было такое пристальное внимание. Мы ведь все были волшебниками, кто-то первой, кто-то – второй ступени, но… Пятьдесят магов разной специализации, готовые постоять друг за друга, и из них – как минимум десяток полноценных, всамделишных, а это, я вам скажу, куда круче любых, даже самых страшных монстров.

– Доктор магических наук, кандидат педагогических наук, профессор, член-корреспондент Московской академии, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» с бантом, кавалер ордена Святого Георгия третьей степени, энергет вне категорий, директор собственного его высочества цесаревича Федора Иоанновича экспериментального Пеллинского колледжа прикладной магии Ян Амосович Полуэктов – вот кто я, мать твою, такой! – прогремел этот великий старик так, что грифоны поджали хвосты. – А это – мои ребята. Так что засунь свой поганый язык себе в глотку и соблюдай правила дорожного движения, будь любезен. Они кровью написаны! Гужевой транспорт тоже в них учтен, вам следует изучить их прежде, чем садиться в седло… Давай, Дитрих, паркуйся.

Наездники грифонов попятились, переговариваясь между собой. Борис Борисович громко, во весь голос, спросил:

– А можно я этого дефективного на дуэль вызову, если вы не стали? – И кровожадно погладил свою лысину.

– Борис Борисович, – укоризненно проговорил Ян Амосович. – Вы всерьез хотите оказать достопочтенным работникам зарядной станции такую медвежью услугу? Пепла и костей будет многовато, отскребать их с асфальта – удовольствие сомнительное…

Пиромант с сожалением вздохнул, огонь в его глазах погас, и руки от лысины он убрал. Директор подумал еще немного и сказал:

– Я поясню кое-что для вас, ребята, потому что эти детишки на грифонах уже неисправимы. Слушайте внимательно, вы должны хорошенько запомнить этот случай, поскольку и сами можете оказаться в такой ситуации. – Ян Амосович сделал широкий жест, обведя рукой все вокруг – от зарядочной станции до самого горизонта. – В нашем богохранимом отечестве дела обстоят таким образом, что есть ненулевая вероятность встретить на парковке посреди Валдайской возвышенности самый обычный земский электробус, набитый волшебниками. Или – увидеть трехголового дракона у школьной доски, настоящего князя среди орды оборванных орков, и даже с глубоким удивлением распознать царевича в том чудаке, который в грязном белом халате пьет чай с печеньем «Рапсодия» в замызганной кафешке. Не стоит думать, что, напялив на себя серебряный кафтан с гербом и усевшись на дурацкого кошака с крыльями и клювом, ты априори самый крутой и тебе все можно, о нет! Здесь, на нашей Родине, часто все не то, чем кажется. Так что – к черту спесь и предрассудки: великий волшебник перед вами или обычный уборщик – если вы будете вежливыми и тактичными, это нисколько вам не повредит. Понятно?

– Да-а-а-а, Ян Амосович… – нестройно протянули мы.

– А вы чего тут зависли? – удивился директор, глядя на Лупандиных, чьи грифоны мялись неподалеку. – Дуйте отсюда, пока я не передумал!

– Значит, вы – «федины», – сквозь зубы проговорил их вожак. – Что ж, запомним!

И дернул за поводья своей ездовой химеры, издал странный горловой звук, повинуясь которому все крылатые всадники сорвались с места, подняв настоящую пургу. И скрылись в небесах!

– Чур, я первый! – заорал Адашев и рванул к туалету, безбожно расталкивая товарищей.

И все загомонили и ломанулись к павильону зарядочной станции, туда, где маняще расположились на витрине вожделенные чипсы и банки-бутылки с газировкой, пахло кофе и пирожками. А я стоял с непокрытой головой, провожая взглядом удаляющиеся точки грифоньих всадников. Странная ситуация, странная встреча… Неужели аристократы и вправду не понимают, какую яму себе роют? Сначала – Одоевские, теперь – Лупандины, наверняка по стране – многие и многие десятки подобных инцидентов… Чудовищная провокация? Но ради чего? Чтобы – что? Или и вправду – обнаглели, и пора бы опричникам засучить рукава, пока не начался русский бунт, бессмысленный и беспощадный?

Был и еще один интересный момент: это что получается – Полуэктов и Поликлиников в кафе «Альфа» познакомились, прямо там, в Пелле? По крайней мере, шоколадную «Рапсодию» там точно с чаем подают.

– Михаил, – Полуэктов сам подошел ко мне, видимо, приняв какое-то решение, – как я понимаю, ты уже знаешь о своем происхождении?

Он удачно воспользовался моментом: народ взял в осаду магазинчик и туалет, водитель отогнал электробус на парковку, мы остались одни на площадке.

– Ага, – сказал я. – Повидались с отцом на негаторной практике, да и в колледж он заглядывал. Маму вот-вот надеюсь тоже увидеть.

– Я и подумать не мог, – признался Ян Амосович. – Думал – кто-то из Рюриковичей или из самых-самых. Воронцов, Демидов, Юсупов… При том, что мы несколько раз виделись с твоим родителем, но он всегда был под личиной.

– Он ко мне в детстве тоже так являлся. А Воронцов – мой крестный, – кивнул я. – Отвод глаз – страшная штука. Знаете, я ведь сам как дурачок ходил, у меня все перед носом было, очевидные вещи! Но когда я задавал себе и окружающим правильные вопросы – появлялась тысяча причин, чтобы на них не отвечать. Гетерохромия? Бывает! Федорович? Ну, в конце-то концов, мало ли Федоров… Двойная ини…

Тут я заткнулся. И посмотрел на директора. Тот поднял бровь: он все понял. И понял, что я понял, что он понял.

– Ладно тебе, – вздохнул Полуэктов. – Я чувствовал твою предрасположенность к менталистике, но думал, что тут все в рамках нормы. Знаешь – бывает, что маг сам, например, светлый, но и огненные техники из академической магии у него хорошо получаются. Склонность! Если бы не этот самый отвод глаз – я бы все понял. Кто его ставил – твой отец?

– Иголкин, – ответил я. – Если бы отец – это было бы слишком очевидно. Его братья могли бы распознать, да мало ли кто еще? Ведь у каждого мага свой почерк, верно?

– Иголкин… Бессмертный? Этот может. Тебе бы менталиста хорошего найти, в наставники – может, и второй порядок бы получил, а? – глянул на меня Полуэктов. – Телекинез – это власть над предметами, а менталистика… Сам понимаешь!

Я все понимал. Менталистика – самая страшная магия из всех, даже хуже тьмы и некромантии.

– Есть кто-то на примете? – в лоб спросил я. – У меня – только книжки. Ну, еще – отец и Иголкин, но они меня учить не будут, я уверен. Не знаю, какие на то у них причины, но хотели бы учить – уже учили бы. Цесаревич точно знает о моем втором даре, но не торопится что-либо по этому поводу предпринимать.

– Могу позвонить Риковичу, – моментально ответил Полуэктов. – Он вообще-то мой ученик – тоже в Пелле учился в свое время, только мы тогда не подшефным заведением были, а попроще намного.

– Иван Иванович? – удивился я. – Из Сыскного приказа? Он же легенда! Наверное, график у него сумасшедший, да?

– Да, – сказал Ян Амосович. – Но пару часов в неделю выкроит. В конце концов – у нас стационарный телепорт в главном корпусе зачем стоит?

– Действительно, – вытаращился я. – А так можно?

– В твоем случае, думаю, можно, – кивнул директор. – И вообще – это общеупотребительная практика, мы приглашаем преподавателей на договорной основе и платим неплохо. А фонды наши полны как никогда, с чего бы это, а? Хе-хе!

– Если что – мне какое-то особенное отношение не нужно, наоборот даже! – Я сунул руки в карманы и разглядывал ботинки. – Мне и так всё нравилось, я вообще-то…

– …Отвод глаз на себя ставишь, чтобы друзья не узнали о твоем происхождении? Ну и зря! – отрубил Полуэктов – От Ермоловой, то есть Кантемировой – тоже скрываешься?

– Не-е-ет, от Эльки – нет! – запротестовал я. – Она первая узнала!

– Ну и от ребят не прячься. Они с тобой общались и дружили, пока ты был Титовым, никому не известным пустоцветом-телекинетиком. Если сейчас испугаются – то грош цена таким друзьям. Или ты думаешь, если я Борису Борисовичу скажу, кто твой отец – он тебя дрючить перестанет?

– О нет! – не удержал нервный смешок я. – Скорее – удвоит свои усилия! Будет меня нахлобучивать со страшной силой и ответственностью! Я ж взвою и на пиромантию и артефакторику вообще ходить перестану! Не говорите ему, пожалуйста, а?

– А-ха-ха, у меня теперь есть рычаг давления на тебя, так и знай, – погрозил мне пальцем директор. – А Риковичу я прямо сейчас позвоню. Иди давай, покупай свои чипсы, или что там… Не отрывайся от коллектива, высочество!

И я побежал в магазин.

Глава 6. Александровская Слобода

Александровская слобода представляла собой причудливый сплав футуристической опричной архитектуры с типичным «кремлевским» антуражем. Конструкции из стекла, металла, светящихся мультимедийных панелей, голограмм, лазерной подсветки и прочие ультрасовременные веяния соседствовали здесь с золотыми «луковками», килевидными арками, восьмигранными каменными шатрами, причелинами, лемехами и всем, что умники-искусствоведы называли псевдорусским, русским или неорусским стилем, под настроение, но в народе, увидев у возводимого здания эти хорошо знакомые детали – «как из сказки про царя Салтана» – тут же говорили: «по-кремлевски строят».

Мы подъезжали к Государевой резиденции ночью и потому смогли рассмотреть ее во всем сверкающем зимнем великолепии – солнечный свет был заменен искусственным и придавал Александровской слободе еще больше нуарного, таинственного блеска. Шел снег, яркая неоновая подсветка и лазерные лучи проекций причудливо играли в ночном небе, затейливая архитектура церквей, дворцов и теремов на фоне матерого милитаризма опричных укреплений, турелей и боевых машин создавали очень странное, ни с чем не сравнимое впечатление: этот город точно никогда не забудешь, даже если очень сильно захочешь!

Удалось нам увидеть и туристический фетиш: развод караула. Закованные в черную броню опричники элитного Слободского полка чеканным шагом занимали посты у ворот столичного города-крепости. Наверняка и внутри, в самой Цитадели, происходило то же самое – маршировали коробки псов государевых, лязгали траки тяжелой техники… По зимнему времени, правда, туристов не наблюдалось, это летом они тут толпились сотнями и тысячами, фоткаясь на фоне великанов в черной броне.

– Собирайте вещи, ребята, мы почти приехали. Ночуем в хостеле, а утром – экскурсия! – сказала Анастасия Юрьевна.

– А селить будут мальчик-девочка? – как можно более будничным тоном спросил Басманов.

Пацаны заржали, девчата зашикали, Ян Амосович повысил голос:

– Это хостел, а не пятизвездочный отель! Один блок для парней, второй – для девчат, третий – для преподавателей. Увижу, что кто-то не спит, а занимается ерундой – попрошу Бориса Борисовича нагрузить вас работой.

– У нас как раз методика гравировки по Бенвенуто Челлини зависла, – многообещающим тоном проговорил пиромант-артефактор. – Он по слоновой кости, правда, резал, а мы на ногтях пальцев ног потренируемся.

– Фу! – фыркнула Элька.

Угроза подействовала. Бориса Борисовича привыкли воспринимать всерьез, с него бы сталось – усадить всех в рядок вдоль стеночки в коридорчике и начать учить узорчики на ногтях резать при помощи концентрированного и узконаправленного повышения температуры. Как лупой выжигать, но магией. Кто промазал и попал по коже вместо ногтя – тот идиот. Кто спалил себе ногу – тоже!

Через огромную черную арку ворот мы заехали за периметр стен, окружающих Александровскую слободу. Опричник на шлагбауме даже заходить в салон не стал – ему было достаточно переглянуться с Яном Амосовичем, чтобы признать, что мы – свои, и необходимый уровень допуска имеется. Да и к чему визуальный осмотр, когда каждый чуял мощное воздействие сканирующих артефактов. Сколько нас, кто мы – по полу, возрасту и уровню владения магией, какие волшебные вещи с собой везем и какие заклинания наложены – думаю, все это уже было известно охране Государевой резиденции. Даже, наверное, все данные из медкарты и все родственники до седьмого колена. Мне стало смешно: я вожусь тут с дурацким отводом глаз, а эти мои усилия такому магоборудованию – как семечки.

Электробус, ведомый Дитрихом Каценкраценом, свернул в туннель, заехал на подземную парковку, развернулся и остановился.

– Выходим, выходим! Ждем сопровождающего!

Мы выбрались из салона, разминали ноги, оглядывали бетонное подземелье. Забавно: стены тут были расписаны яркими граффити, изображающими красоты родной земли. Ленские столбы, вулканы Камчатки, Эльбрус, бескрайние степи, Ледовитый океан и все такое прочее, красивое и величественное.

– Здравствуйте, дорогие гости Александровской слободы, моя фамилия Шеогоратский, и я буду вашим гидом. – К нам подошел стройный голубоглазый мужчина неопределенного возраста, его лицо просто сияло радушием и гостеприимством.

Наверное, так и должны выглядеть гиды, но… Этот конкретный тип гидом точно не был. То есть – может, и был, но это явно не могло считаться его основной профессией. И опричный комбез без знаков различия, с бейджиком на груди на это никак повлиять не мог.

– Зараза, – процедил я.

– Что такое? – дернула меня за палец Элька.

– Потом расскажу. Странные дела творятся!

Я пялился на «гида» во все глаза и не знал, что мне делать и к кому обращаться. Это ведь был он, тот самый гитарист! Скоморох! Я смотрел на него, он – на меня, мы улыбались друг другу. Цирковой ассасин казался очень уверенным в себе! Что значила вся эта дичь? Он работает на отца? Он – вражеский шпион? Он действует в своих интересах? Что делать мне?

– Господа, дамы… Проходим за мной! – Шеогоратский совершенно ничего не боялся, вел нас сначала по подземной парковке, под камерами, потом – по каким-то узким переулкам, минуя несколько постов с опричниками, которым махал приветливо, как старым знакомым.

Не забывал он и про свои обязанности гида:

– …кладка восемнадцатого века! Этот квартал заложен при государыне Ирине Великой. Хотя она и предпочитала Ингерманландию, где проживала в своей резиденции недалеко от Саарской Мызы, но оставила по себе память и в Александровской слободе. Взгляните, какие интересные контрфорсы – каждый из них украшен барельефами с изображениями любимых домашних питомцев государыни. Например, по ее заказу из Авалона доставили пару бармглотов и одного брандашмыга, которые содержались в Слободском химерарии, вы его завтра посмотрите… – трепался скоморох как по писаному! Как будто учился на историческом факуоьтете, а не слежкой, заказными убийствами и диверсиями промышлял.

Кладка тут, может, была и восемнадцатого века, но капитальный ремонт проводили совсем недавно. В двадцать первом столетии – точно. К подсветке, например, подходили с выдумкой: тут даже дорожки сияли диодными полосками вдоль бордюров! Окна, двери и системы безопасности старых двух- и трехэтажных особняков на вид казались супертехнологичными. Присмотревшись, я понял: уютные картины, которые мы видели якобы за стеклами, типа горящего камина, архаичного интерьера, кошки на столе и занавесочек – все это на самом деле оказалось трансляциями, которые демонстрировались на экранах! Жильцы домов Александровской слободы или учреждения, которые здесь располагались, были надежно защищены от постороннего внимания.

Один из таких домов – монументальный, с толстыми стенами и розовой подсветкой – стал конечным пунктом нашего маршрута.

– Проходим, не стесняемся. Мальчики налево, девочки – направо, преподаватели – прямо, – продолжал источать дружелюбие Шеогоротский. Или как его там?

Препоручив размещение девушек невесть откуда взявшейся немолодой уже горничной, сам он отправился с нами – показывать блок. Тут имелось три комнаты – примерно на шесть-восемь мест каждая – и коридорчик с диванчиком. Из коридорчика двери вели кроме комнат также в санузел на три кабинки и душевую – тоже на троих. Все было чисто, опрятно, но без какого-то особого шика. Аккуратненько.

Гид стал читать список с фамилиями и тыкать пальцем в кровати – двухъярусные, кстати. Давно не видал двухъярусных кроватей. Но эти выглядели неплохо, и матрасы у них были мягкие, удобные.

– Адашев, Басманов, Бёземюллер… – И продолжил в следующей комнате, и в третьей тоже, называя моих однокурсников в алфавитном порядке… И закончил: – Тинголов!

Я смотрел на него со злостью. Кроватей больше не было. Я остался без койки!

– Тито́в, – проговорил он. – Титов остался. Ай-яй-яй… Какая досада! Титов, вы не против лечь на диванчике в коридорчике?

– Я не против лечь на диванчике в коридорчике, – прорычал я.

Этот скоморох издевался надо мной! И что мне делать? Звонить Барбашину? Сообщить Яну Амосовичу? Не буду ли я выглядеть идиотом? В конце концов – здесь Александровская слобода, тут даже тараканы наверняка имеют звание и носят на хитине метлу и собачью голову! А горничная – так и подавно. И что, типа скоморох «из первой сотни», как сказал когда-то Иванов, что бы это ни значило, тусит тут просто так, сам по себе? Ни за что не поверю.

– Вот и чудненько, – обрадовался Шеогоротский. – Горячий обед доставят в контейнерах, потому как по позднему времени столовая уже не работает, а в ресторациях места бронировать нужно. Оставлю вас, господа, и пойду схожу к вашим преподавателям, может, им одеялки нужны.

И ушел.

– Какой-то шустрила, – сказал Бёземюллер. – Не нравится он мне. Подозрительно выглядит!

– Ага, – сказал я. – С ним надо держать ухо востро.

Но, если честно, ни фига мы не держали ухо востро. Нам принесли плов по-ордынски, желтый, жирный, с кучей мяса, овощей и сухофруктов – просто пища богов после бесконечных чипсов и газировки! Пацаны набросились на него, как полосатый жук на картошку, и сожрали весь, и высыпали последние рисинки себе в рот, и запили очень сладким чаем.

– Кто как – а я спать! – сказал бдительный гном и секунд через десять уже сопел на втором этаже кровати.

До душа добрались только аккуратист Серебряный и еще Тинголов – он эльф, ему положено. Ну и я – мне ж недалеко, я на диванчике, грех не сходить, к тому же лишние пять минут сна погоды не сделают, а вот душ – это после многочасовой дороги то что доктор прописал. Кстати – я впервые увидел специальные одноразовые тюбики с шампунем, зубной пастой и гелем для душа! И одноразовые зубные щетки на прозрачных ручках. Ну, как – одноразовые? Это кем-то другим считалось, что одноразовые. Настоящему студенту такая щетка может прослужить не один месяц! Но в целом – гигиенических принадлежностей нам отсыпали вдоволь, хоть тут не пожадничали. И полотенца выделили. Всем одинаковые – серого мышиного цвета, но приятные на ощупь и чистые.

После душа я себя чувствовал если не заново родившимся, то посвежевшим – точно. Пацаны ушли по комнатам, я развалился на диванчике и подумал, что неплохо устроился: тут, по крайней мере, никто духоту не создавал, запахи не распространял и с разговорами не лез. И диван был довольно удобный, надо сказать… Конечно, с Элькой под боком стало бы совсем хорошо, но – мечты, мечты…

Один раз в дверь нашего блока заглянул Иван Ярославович, кивнул мне – и больше не показывался. Тихо – и ладно! Пацаны и вправду спали как младенцы, скорее всего – вымотались из-за долгой дороги.

А потом из душевой вышел тот самый скоморох! Я аж офигел от таких раскладов: откуда он там взялся вообще? Не было там никакого скомороха, и мимо меня никто не проходил – я же не совсем дурак! Ну да, есть заклинания невидимости, но поглядывать еще и сквозь эфир периодически – это вошло у меня в привычку за почти год, прошедший после первой инициации. А всякое – ну, или почти всякое – магическое воздействие на мир вызывает возмущения в эфире. Короче – я бы наверняка хоть что-то заметил!

– Вставай, пошли! – сказал голубоглазый. – Его высочество зовет.

– С фига ли я должен тебе верить? – спросил я. – Откуда мне знать, что ты не шпион рептилоидов?

– «Умой меня, причеши меня

И на берег положи меня!

Чтобы те, кто проходит мимо…

Меня посчитали красивой!» – пропел он. Все-таки скоморох классно пел, голос у него был приятный. – Не знаю, что символизирует этот бред, но мне сообщили, что после этих слов ты точно пойдешь за мной. А еще попросили сказать, что кровь доставили. И я тоже понятия не имею, что это значит.

– Ага, – сказал я. – Понял.

И стал одеваться. Сунул ноги в штаны и ботинки, ухватился за куртку, но был остановлен жестом Шеогоратского – мол, не нужна верхняя одежда. Так и остался – в футболке, рубашке и джинсах. Ну и двинул за скоморохом – в душевую. А тот, как в худших фильмах, одновременно нажал на пару плиток, которые находились друг от друга на расстоянии вытянутых рук, и часть стены подалась куда-то вглубь.