# Радиус хрупкости

Ольга Птицева, Литагент «Аттикус 65% fiction RU (подписка)»

Середина нулевых. В сером моногородке каждый день идет тихая борьба за выживание. Здесь ложь – это способ защиты, доверие – редкая ценность, безысходность – замкнутое пространство, откуда выбраться не представляется возможным ни взрослым, ни будущим выпускникам местной школы. Но есть радиус хрупкости, соединяющий две точки: дочь приезжего инспектора Сеню и ее одноклассника по прозвищу Фрост.

Фрост – изгой среди ровесников. Днем он старается стать невидимым, ночами он ловкий геймер, зарабатывающий деньги. У него есть страшная тайна, которая его мучит. Сеня балансирует на грани нормальности и аутсайдерства. Каждый день ей предстоит решать задачу: вновь предать себя в угоду одноклассникам или найти силы быть собой. Спасает лишь переписка с сестрой в «аське», любимые песни «Animal ДжаZ» и «Сплина».

«Радиус хрупкости» – роман о подростковой изоляции, системной жестокости и той болезненной точке, где рождается настоящая близость и хрупкость становится силой.

© Ольга Птицева, 2026

© Екатерина Щеглова, иллюстрация на обложке, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

Иллюстрация на обложке Екатерины Щегловой

* * *

> Никакой дорогой,

> даже самой правильной,

> нельзя проходить мимо того,

> кому нужен друг.

> В. П. Крапивин


## Глава 1

СЕНЯ

Сеня складывала учебники в рюкзак. Один за другим. Чем старше класс, тем мрачнее обложки. Ромбы какие-то, суровые лица, острые треугольники.

Что там по расписанию? Две математики – тесты-тесты. Вот тебе вопрос, вот варианты ответа. Брось кости, считалочку детскую вспомни про эники-беники-ели-вареники. Потом обществознание. Что ты знаешь о правовом устройстве государства, где выпало родиться? Цензура запрещена. Народ – главный носитель суверенитета. Ага. А потом русский, с ним проще, к нему и готовиться не надо, просто прислушаться к чуйке на запятые и суффиксы, всегда прокатывало, и тут прокатит. Географию с биологией можно в расчет не брать, отсидеть, не вникая даже.

И все. День пройден. Не так уж и сложно на самом-то деле.

– Ты все копаешься?

Это мама вышла из кухни в коридор. Сеня представила, как мама трогает пальцем горячие еще бигуди, раздражается, что они остывают так медленно, и решает поторопить хоть что-нибудь, например Сеню.

– Собираюсь уже!

В рюкзаке два отделения. Одно – для книг, второе – для тетрадей. Для каждого предмета тетрадь своя. Математика – тонкая в клетку, русский – в линейку, тоже тонкая. Для обществознания толстая тетрадь на спиральке. Для остального – сборная из блоков. В один боковой карман – пенал, зарядка от телефона, в другой – бутылка с водой. Тонкий плеер с мотком наушников в кармашек с молнией. Все.

– Тридцать минут до звонка!

Мама уже стояла в дверях комнаты. Сеня оглянулась через плечо. На маме ночнушка и тапочки. Бигуди медленно остывали на голове.

– Почему вечером не собралась?

Ответить нечего. Вчера Сеня мучилась от неясной тревоги. Писала Гере, но та укатила на свиданку и все не отвечала и не отвечала. От этого неясная тревога Сени становилась только сильней. Да и было с чего тревожиться – из окна спальни виднелся школьный угол. Сеня старалась не смотреть на него, но смотрела. Кирпичная стена. Три этажа. Если высунуть голову из окна, то можно увидеть крыльцо и входные двери. Сеня трижды училась в таких школах, ничего примечательного. А вот восьмой класс она отходила в школу-бублик – выстроенные кругом корпуса, внутри крытое футбольное поле. Весь девятый класс пришлось ездить на муниципальном автобусе через пустыри в школу-тюрьму. Тюрьмой ее прозвали за узкие окна-бойницы, КПП с металлоискателем на входе и обязательные прогулки во время обеденной перемены. Остальные школы были почти идентичны.

Городки тоже походили друг на друга, как близнецы с парой родимых пятен и приобретенных инвалидностей, чтобы их можно было хоть как-то различать. То через центральную улицу тянулся прокисший ров, воняющий канализацией. То железнодорожные пути обрывались ржавой стрелкой прямо на школьном дворе. То вместо обещанного парка на площади возводили уродливую коробку ТЦ.

Если бы Сеню попросили написать гид по городам, где она успела пожить, то вся собранная опытным путем информация уместилась бы в одной фразе: ничего интересного, но спасибо, что спросили. Ну, может, еще: почтовое отделение обычно работает до пяти, продуктовый магазин – до девяти, на автобусной станции принимают оплату без сдачи.

– Ты домашку сделала?

Пока Сеня упаковывала в рюкзак контурные карты, мама напряженно топталась на пороге.

– Первый же день, какая домашка? – подумала Сеня и зачем-то повторила это вслух.

– Это у тебя первый! Нормальные люди уже две недели учатся…

Будто бы это Сеня затормозила с переездом. Сеня, а не мамина прошлая работа, косяк с билетами на службе отца и транспортная фирма, растерявшая их коробки.

– Я нагоню, – пообещала Сеня, оставляя оправдания при себе.

Маме и самой было лень препираться, да и бигуди уже остыли. Она осторожно пощупала их, быстро успокоилась и ушла в ванную, освобождая путь к двери. Сеня схватила плащ, скинула тапочки, перепрыгнула из них в ботинки. Ботинки были налиты приятной ликующей тяжестью. Сеня отвоевала их у мамы прошлой весной, но радость до сих пор не выветрилась.

– Какие-то они страшные.

– Мам, ты сказала, что я могу сама выбрать. Я выбрала.

– Девочки в таких не ходят.

– Мам, они из женского отдела, вот, смотри.

– Да что я, не вижу, что ли? Все равно грубые какие-то. Давай эти.

– Не хочу эти. У меня от каблуков ноги болят.

– Да что там за каблук… Зато стройнит.

– Мам, ты обещала.

– Да что за уродство, а? Может, тебя в мужском отделе одевать будем?

– Лида, а что ты против мужского отдела имеешь?

Это отец. Зашел на кухню, налил воды из чайника. Даже не посмотрел на них, но реплику произнес. Ее хватило.

– Ну, хочешь уродские, ходи в уродских. На вот деньги, покупай.

Плащ тоже стоило поменять, он стал узок в груди и плечах, расстегивался на самую неловкую пуговицу, стягивал живот поясом. Сеня даже выбрала новый – размером побольше и длинный. Как мешок, скажет мама и поморщится. А переезд и без того был нервным, и Сеня решила отложить войну за обновку до следующего раза. Пока и ботинок достаточно. Что есть, тому и радуйся, говорила бабушка, а маленькая Сеня все запомнила. В детстве она была прилежной.

Сеня вышла из подъезда, на улице пахло влажной, но прогретой листвой. В плаще тут же стало жарко. Сеня распахнула его, запустила руку в карман и вытащила телефон. Все утро тот был на беззвучном, чтобы ни единым писком не выдать поток сообщений от Геры. Она всегда писала во время завтрака. Сидела на своей идеальной кухоньке, в пяти минутах от Цветного бульвара, ковыряла поджаренным хлебом в яичнице и строчила двоюродной сестрице про вчерашнее свидание и сегодняшнее похмелье. Узнай об этом мама, сразу начала бы вопить.

Нет, не так, вопить бы она начала, как только увидела бы имя в оповещении ICQ. ГеRRRа. А не Лера, как было вписано в паспорте. Еще и тонна смайликов-цветочков в довесок.

– Лерой нашу бабушку звали, было бы вам известно, – процедила бы она. – Валерия Панкратовна. Но кому это теперь важно?..

Гере память о героической прабабке не помешала откреститься от имени и наскоро придумать себе другое.

ГеRRRа: Ну нравится мне так. Разве должно быть какое-то логическое объяснение? Нравится, и все.

У тебя что, так не бывает?

Сеня тогда не нашлась что ответить. Может, живи она в арендованной на свой страх и риск студии в пяти минутах от Цветного бульвара, право выбирать что-либо, включая то, как тебя должны называть, само собой стало бы ей даровано. Сообщений от Геры хватило на всю дорогу до школы.

ГеRRRа: Слушай, ну у меня вчера был просто фейл какой-то.

ГеRRRа: Я ему написала ради прикола, в общем-то.

Ну, там фотка была ничего, правда смазанная ужасно.

Но описание какое-то дурное совершенно. Чет про ищу девушку под знаком тельца и девы, скорпионы и львы – мимо.

ГеRRRа: Я с таких всегда угораю. Спецом выхожу на контакт и бешу потом, утверждаю их веру, что львы – эгоистичные сучки.

Ряд смайликов, бьющихся головой о стену.

ГеRRRа: А он так быстренько мне, мол, не, я переписываться не люблю, давай встретимся там-то там-то. Ну, я чет подумала, а давай, чего я теряю? Ехать было пятнадцать минут.

Сеня обошла выбоину на тротуаре и очистила подошву ботинка о ее край: успела налипнуть мокрая листва.

ГеRRRа: Короче, приезжаю, а там он. Блин, я фотик не взяла прям зря. Такой индийский божок с третьим глазом на лбу.

Еще один смайлик – теперь с вываленным языком.

ГеRRRа: Нет, ты не врубилась, по ходу. У него реально третий глаз был на лбу нарисован. Блестками какими-то.

Сеня улыбнулась в ответ. Представила полутемный бар с высокими стульями, про такие обычно рассказывала Гера, а в нем божка с третьим глазом на лбу. И все это в жалких двух с половиной часах езды от Сени.

ГеRRRа: И я ему с ходу такая: очень приятно, Гера.

Львица. Ты бы видела, как у него лицо вытянулось.

Сидит, ресницами хлопает. Я думаю, все, баста, сейчас слезы польются сразу из трех глаз. А он собрался и выдал – Виталий, из того же блядского племени.

ГеRRRа: Короч, мы так накидались, что я сейчас еду из его долбаной глухомани. Из Ясенева! На кой ляд туда поперлась, не припомню уже.

ГеRRRа: Ладно, вру, припомню. Целуется и правда как бог. Но право слово, того не стоит.

ГеRRRа: Исповедовалась тебе, стало легче. Сама как?

Между Сеней и школой остался один только хилый палисадник – три березки и кусты. Сеня свернула с дорожки, оперлась спиной на ствол, быстро набрала:

Sene4ka: Учебный день. Школа новая. Стремно.

ГеRRRа: Не кипишуй. Первый раз, что ли?

Не первый. От этого, правда, было еще паршивее на душе, но Гера знала, чем поддержать:

ГеRRRа: Зато точно последний. Зачеркивай палочки на стене. А я тебе уже раскладушку в икее присматриваю. Это магаз такой новый, мебель всякая классная, не бабкина, как надо.

И неясная тревога отступила. Гера была права. Что бы ни случилось, время играло на ее, Сениной, стороне. Потому что шло. От сентября к маю. От начала года к концу. От первой четверти к последней. От безликого Трудового к Москве. От мамы и отца к Гере. От никчемной Сени к той, что будет ездить на свидания в бар. И научится фотографировать на зеркалку.

ГеRRRа: Напиши, как чего там.

Сеня отправила ей смайлик, оставляющий после себя шлейф поцелуйчиков, и вернулась на тропинку. На нижней ступени школьного крыльца уже стояли люди. Немного, трое всего, но достаточно, чтобы сбиться с шага – либо в МОУ СОШ «Гимназия № 1» города Трудового учились акселераты, либо на сентябрьском солнышке грелись будущие выпускники. Сенины новые одноклассники. Она подошла ближе, и те замолчали. Рассмотреть их не вышло, все слилось в мутное пятно. Сеня ненавидела этот момент – первого знакомства, когда ничего еще не решено и может сложиться как угодно.

«Первый раз, что ли? – спросила ее внутренняя Гера. – Зато точно последний!»

Сеня схватила воздух, протолкнула в себя и на выдохе сказала:

– Привет!..

Первой обернулась та, что стояла к Сене ближе всего. От нее расходился плотный запах духов, что-то с пряной горчинкой. Посмотрела пристально, чуть сощурив подведенные синим глаза. До ответа не снизошла. Справа от нее вторая – ниже и круглее, с нежными кудряшками, такими светлыми, что на солнце было не разглядеть цвета, только сияние вокруг головы. Вот она ответила:

– Привет.

Голос мягкий и глубокий, а улыбка спокойная. На левой щеке ямочка. В носу тоненькое колечко.

– Вы из одиннадцатого «Б»? – спросила Сеня только у нее.

На двух других смотреть было страшно до озноба. Но ответил ей мужской голос – грубее и ниже:

– Типа того.

Пришлось поднять глаза и тут же столкнуться взглядом с тем, кто привалился к колонне и рассматривал Сеню, как смотрят в окно маршрутки – без любопытства, от нечего делать. Он был высокий – выше остальных, широкоплечий, спортивная куртка, накинутая поверх рубашки, вот-вот треснет.

– Значит, я к вам, – призналась Сеня, чтобы не тянуть всю эту неловкость. – Меня Сеня зовут. Сеня Казанцева.

И в воздухе что-то поменялось. Так бывает в позднем августе, ближе к полудню, когда духота вдруг прорезается осенней прохладой. Парень оттолкнулся от колонны. Та первая, что с подведенными глазами, откинула волосы.

– А я тебя знаю! – сказала вторая. – Ты дочка Анатолия Казанцева, да? Который… Завод инспектирует?

Перед словом «завод» она сделала паузу. Крохотную заминку. Но той было достаточно, чтобы понять – завод здесь не просто завод, он – Завод.

– На самом деле отец приехал готовить сотрудников к проверке, а проводить ее будет экспертная группа из министерства. Ближе к весне.

Ее слушали внимательно. Слишком напряженно для утра перед началом занятий. И это Сеня сложила в свой невидимый ящичек для заметок о людях, с которыми придется уживаться на новом месте.

– Но пока он – главная шишка, ага, – подал голос стоящий у колонны. – Я Алексей, кстати говоря.

– Пф, – поморщилась девица с синей подводкой. – Нашелся тут Алексей. Почита он, – сказала, а глаза уже не глаза – щелочки. – Значит, до весны ты у нас – главная прима. Океюшки. Учтем.

Тут надо было ухмыльнуться зловеще. Или пренебрежительно засмеяться. Но Сеня просто застыла, не в силах понять, чего же от нее ждут. А без этого – как выбрать реакцию, чтобы вписаться. И она промолчала. Вдруг молчание это сочтут за ответ, не хуже прочих?

– Не слушай Лильку, она змеюка, – пришла ей на помощь вторая. – Значит, ты – Сеня, так?

Кивок.

– Красивое имя! А полное?

– Есения.

И мысленно сжалась: только пусть не называют так, господи боже, пусть лучше на спину плюнут, чем это.

– Но лучше Сеня, да?

Еще один кивок. Пронесло.

– Договорились. А меня Женя зовут.

Такое жужжащее имя ей, округлой и ласковой, совершенно не шло, и Сеня решила примерить к ней другое. Не сейчас, а позже, когда будет без сна ворочаться в постели, вспоминая этот разговор в мучительных деталях. А пока Сеня пересчитала стоящих на крыльце – трое. Это уже что-то. Можно жить, если держаться этой троицы. Прибиваться к ним на переменах. Поддакивать в общих разговорах. Чем дальше, тем проще. Главное – пережить первый день. Последний первый день.

– Нас вообще только собрали в общий класс, – продолжила Женя, откидывая с лица немного сияния. – Так что ты не сильно отстала, не переживай.

– А видно, что я переживаю? – Сеня постаралась вложить в голос максимум иронии, но получилось вяло.

– Слегка, – улыбнулась Женя.

– Ты еще ничего, – перебил ее Почита. – А ко мне тут малек прицепился…

– Почита у нас тренер в детской группе, – прошептала Лилька почти дружески.

Она вертела в руках длинный конец ремня, которым были подпоясаны мешковатые джинсы, точно мужские. Рубашка на Лильке была обрезана так, что между ней и ремнем виднелась полоска голой кожи. Форменное безобразие, сказала бы мама.

– У тебя ботинки крутанские, – продолжила шептать Лилька, растягивая губы, выкрашенные темной, почти черной помадой. Накрасься так Сеня, все бы подумали, что она косит под солистку группы «СЛОТ». Но от похвалы ботинкам стало заметно веселей.

– Спасибо, – беззвучно ответила она, делая вид, что слушает Почиту.

Тот как раз заканчивал историю:

– И я ему говорю: ты бы хоть очки снял!

У нас контактный вид спорта, разобьются прямо на морде твоей ни фига делать. А мне потом отвечай, почему у тебя глаза вытекли.

– Как же ты задолбал гру-у-узить, – протянула Лилька. – Пойдемте внутрь, а? Чего тут топтаться.

– Так Афониных ждем, – напомнила Женя.

– Настька пока галстук своему ненаглядному погладит, мы тут сжаримся. – Лилька сорвалась с места и стремительно скрылась внутри школы.

Почита последовал за ней, но на ходу обернулся и подмигнул Сене. Ресницы у него были густые и длинные, кукольные какие-то. И от этого глаза казались еще больше и прозрачнее – как у мультяшного бычка.

– А кто такие Афонины? – спросила Сеня, пока они поднимались по последним ступеням лестницы.

– Это мы так смеемся, не бери в голову. – Женя остановилась и ловким движением вытащила колечко из носа, легонько поморщившись. – Мы так называем Вадика Афонина и Настю Королеву. Они с детства вместе, дождутся выпускного и поженятся.

– Они вместе живут?

Женя пожала плечами.

– В соседних квартирах. Но родители дружат сто лет, так что, по сути, вместе. Их вообще не разлепить. Ходят как неразлучники. – Понизила голос и закончила: – Сказать честно, все им завидуют немножко. Вот и шутят. Но по-доброму, ты не думай.

Они остановились на пороге. Изнутри тянуло сквозняком. Улицу и фойе разделяли только деревянные двери. Ни тебе рамки металлоискателя, ни пристального надзора охранника.

– А кому пропуск показывать? – замешкалась Сеня.

– Пропуск? – Женя сморщила нос и стала похожа на персидского котенка. – Их только для вида раздают, пропускной аппарат сломался года два назад, так и не починили. Ну что? Пойдем? Первой сдвоенная математика стоит, лучше не опаздывать…

Идти не хотелось. Минутная радость от первого знакомства успела испариться, на смену ей пришла знакомая тревога.

– А кто еще в классе? Или он такой маленький?

Женя перехватила сумочку в другую руку и достала пакет со сменкой.

– С нами Антоша Дрозд, он уже внутри, наверное. Приходит раньше, чтобы физикой дополнительно позаниматься. К олимпиаде региональной готовится.

Сеня подождала, пока Женя скинет узкие туфли и переобуется в кожаные балетки с металлическими заклепками.

– И все?

Тут Женя сбилась. Сделала еще одну неуместную паузу, достаточную, чтобы внести ее в список важных деталей. Положила уличные туфли в пакет, а пакет утрамбовала обратно в сум ку. У гардеробной толпились, но большей частью малышня. Видимо, среди старшеклассников не было принято сдавать одежду.

– Нет, еще Фрост… Ну, Федя Морозов, – ответила наконец Женя. – И ты теперь. Получается восемь человек. Отлично для профильного класса, как думаешь?

Сеня постаралась улыбнуться в ответ. Жене этого хватило.

Профильными называли классы, которые после выпуска зачисляли по распределению. Академии, университеты, кафедры и потоки, нужные государству. Люди, за учебу которых готово платить министерство, чтобы через пять лет вернуть их на завод, вместе с новыми знаниями и умениями. Нет, не так. На Завод.

Кабинет математики прятался на цокольном этаже. Они спустились по короткой лестнице, а под ноги то и дело норовило попасть что-то маленькое, тонкошее, перетянутое лямками разномастных рюкзаков.

– Тут еще труды у мелких проходят, – объяснила Женя и поймала бегущего на нее мальчишку за плечи. – По сторонам смотри!

Мальчишка вытер потное лицо рукавом, отпихнул Женю и понесся дальше.

– А откуда вы к нам переехали? – спросила она, провожая мальчишку взглядом; тот запнулся на последней ступеньке, но тут же подскочил и скрылся из виду.

– Из Воронежской области, – ответила Сеня, с ужасом понимая, что название городка, в котором оттрубила последние полтора года, выскочило из памяти.

– Ты там и родилась?

Дверь в кабинет была открыта, изнутри раздавались голоса, но слов было не разобрать. Женя остановилась у окна напротив класса, поставила сумку на подоконник и начала искать что-то, между делом поглядывая на Сеню.

– Нет, мы много катаемся с родителями. Из-за папиной работы. Родилась на Урале, только мы почти сразу оттуда уехали.

Женя наконец нащупала искомое и вытащила помаду. Открутила крышечку, провела по губам почти бесцветным и липким.

– Будешь? – протянула Сене тюбик.

Но на секунду поскучнела и проворно спрятала помаду обратно в сумку.

– Здравствуйте, Маргарита Олеговна, – проговорила она и добавила тише: – По твою душу.

– Епифанцева, ты бы юбку вообще не надевала, что уж, – раздалось за спиной у Сени. – Казанцева, так?

Пришлось обернуться. Маргарита Олеговна оказалась худой брюнеткой с острым отрезом каре. А вот ресницы у нее были светлые, и глаза от этого казались блеклыми, будто слепыми.

– Казанцева, да.

Пока Женя одергивала совершенно позволительной длины клетчатую юбку, Маргарита Олеговна схватила Сеню за локоть и повела в дальний угол рекреации.

– Мы вообще не берем учеников посреди года в профильные классы, – начала она, стискивая пальцы. – Но за тебя попросили отдельно. С Завода попросили.

И снова чуть заметная пауза перед словом «завод». Сеня закусила губу, чтобы сдержать смешок.

– Поэтому мы все ждем от тебя успехов и прилежности. Чтобы папе твоему не было стыдно.

Маникюр у Маргариты Олеговны был алым, но заметно облупленным. Зато на безымянном пальце – кольцо с увесистым камешком. И это Сеня тоже отправила в ящик забавных фактов. Будет чем отвлечь Геру от неудачного свидания.

– Я вас поняла, – ответила Сеня, чтобы заполнить паузу.

Маргарита Олеговна отпустила ее локоть и встала у окна. За ним начинался школьный парк – редкий и упорный, весь в зелени.

– Передай папе, что у нас родительское собрание в пятницу. Будем ему очень рады.

– Вообще-то, на собрания у нас ходит мама, – ядовито процедила Сеня, но тут же решила, что в первый день лучше не нарываться, и добавила: – Я передам, конечно. Но не уверена, что…

– Я понимаю, – поспешно перебила ее Маргарита Олеговна и растянула губы в улыбке, помада в тон ногтям. – Папа у тебя человек занятой. Но если получится, то для нас всех это, конечно, станет событием…

Сеня покивала. Белесые глаза Маргариты Олеговны смотрели пристально. Вроде бы ничего опасного, осталось только погоду обсудить для полной идиллии, но по спине у Сени уже потекла первая холодная капля.

– Ну иди, – сжалилась Маргарита Олеговна.

И тут же раздался звонок.

Сеня зашла в класс, когда остальные уже расселись. К знакомым лицам прибавились незнакомые. И те и другие напряженно рассматривали Сеню. Она скользнула в проход между партами и села за самую дальнюю. Между ней и ближайшей спиной оказалось три ряда успокаивающей пустоты. Женя сидела у самой доски. Она обернулась и помахала. Сеня выдавила улыбку.

– Вопросы по домашнему заданию были? – подал голос седой мужичок в клетчатой рубашке, такой худой, что рубашка эта шла волнами на его груди.

В воздух взлетела первая рука. Парень был незнакомый.

– Давай, Афонин, вещай, – разрешил ему мужичок.

Пока Афонин выбирался из-за парты, что с его комплекцией было не самым простым действием, Сеня повесила плащ на спину свободного стула и достала из рюкзака тетрадь по математике. На первой странице она оставила себе подсказку – Гусев Леонид Павлович. Запоминать имена и отчества Сеня уже не пыталась. И пару раз неплохо попадала, перепутав имя очередного учителя. Но Гусев выглядел беззлобно. Слушал внимательно, изучал домашку Афонина и сочувственно кивал.

Пока они копались, Сеня успела разглядеть остальных. Рядом с Женей за первой партой сидел хрупкий мальчик с копной отросших волос, почти таких же светлых, как у нее самой. Со спины они казались почти близнецами. Только Женя – округлая и мягкая, а мальчик – хрупкий до звона, прислушайся, и различишь. Позади них развалилась на стуле Лилька, на Гусева она даже не смотрела и что-то ожесточенно набирала в телефоне. Почита тоже не скучал, а старательно списывал из ее распахнутой тетради. У него точно не было вопросов по домашней работе.

Единственным плюсом первого дня на новом месте была свобода от страха, что домашка не удалась. Сеня постаралась сконцентрироваться на этом чувстве, чтобы его не заслонила привычная тревога. Нет уж. Сегодня она может себе позволить просто сидеть и наблюдать.

– В следующий раз будь внимательней, – подвел итог Гусев, и Афонин начал обратный путь за парту.

Он не был толстым, скорее просто низеньким и крупным, а еще ему стоило поменять рубашку на новую, размером больше. Или махнуться с Гусевым, его размер бы подошел. За партой Афонина уже ждали. По первому же прикосновению – ладонь на локоть, нежно, но привычно, без трепета новизны – Сеня поняла, что девушка рядом с ним – Настька Королева. Афонин сел, и Настька начала аккуратно переписывать в свою тетрадь пометки Гусева. Коса, в которую были собраны ее волосы, соскользнула с плеча. Афонин осторожно дернул за кончик. Настька пихнула его в мягкий бок. Афонин хмыкнул.

Сеня стала смотреть в сторону. Щеки у нее потеплели от чужой нежности. А в стороне сидел последний незнакомец. Он горбился, склонившись к столу так низко, что если и мог списывать с доски график функции, который успел начертить Гусев, то только носом, для ручки места не оставалось. Черная толстовка с капюшоном заслоняла парня от остального пространства. Белые буквы через всю спину лишали простора для фантазии, складываясь в лаконичное FROST. Вот и познакомились.

– Сегодня мы заканчиваем повторение прошлогодней программы, – сказал Гусев, отложил мел и вернулся к учительскому столу. – Напомните мне, как получить уравнение касательной к графику функций.

Сеня отвернулась от доски и начала искать в рюкзаке учебник. Шанс, что спросят ее, был минимальным. Учителя не любят вызывать новеньких, только не в первый день.

– Казанцева?.. – полувопросительно произнес Гусев.

Пришлось вставать. Никакого уравнения в памяти не вспыхнуло. Вообще ничего. Чистый лист. И белые буквы на черной толстовке.

– Вы чего так далеко забрались? Подсаживайтесь ближе. – Гусев смотрел доброжелательно. – Компания у нас маленькая. Вон, рядом с Федором абсолютно пусто.

Фрост не шелохнулся. Зато Сене пришлось брать в охапку плащ и рюкзак, пересаживаться на свободное место. Вблизи Фрост оказался точно таким же, как издалека, – сгорбленным пацаном в безразмерной толстовке. На щеке можно было разглядеть пару воспаленных точек и темные следы от тех, что уже прошли.

– Итак, Есения, да? – спросил Гусев, сверяясь с журналом.

– Сеня, – чуть слышно поправила она.

Но Гусев разобрал:

– Замечательно, Сеня. Вы проходили графики функции?

Да. Нет. Не знаю. Выбирай любое, на вкус.

– Да, – выбрала Сеня.

– Сумеешь воспроизвести уравнение?

Сеня замешкалась. Гусев смотрел заинтересованно и чуть покачивался из стороны в сторону. Ждал. Нужно было признаться, что никакого уравнения она не помнит, а может, и не знала его толком. В прошлой школе математику вела полуслепая Раиса Дмитриевна, из класса можно было выйти в начале урока и вернуться к концу. Иногда Сеня так и поступала. Чаще, чем следовало.

– Давайте я, – раздалось с первой парты. – Сеня еще не освоилась.

Не дожидаясь разрешения, Женя вышла к доске, взяла мел и принялась выписывать закорючки: y, f, (x).

– Записывайте за Епифанцевой, – посоветовал Гусев.

Сеня схватила ручку и начала перерисовывать символы. С тем же успехом можно было бы рисовать быков из наскальной живописи времен палеолита. Но все старательно конспектировали, даже Лилька отобрала тетрадь у Почиты. Только Фрост остался без движения. Сеня бросила взгляд в его тетрадь. Под аккуратно прорисованным графиком красовалось трехслойное уравнение. Законченное. До последней точки после скобки.

На перерыв ушли все, не считая Фроста. После звонка между сдвоенными уроками математики он так и остался сидеть за партой, уткнувшись в телефон. Сеня подумала, что он просто листает мелодии, но через мгновение поняла – играет. На крошечном экране мелькали пиксельные силуэты: кто-то прыгал, стрелял, перекатывался, пока сверху сыпались цифры.

Фрост молча нажимал кнопки с невероятной скоростью. Уголком рта он едва заметно ухмылялся, точно знал наперед, где появится следующий враг.

– Ну ты как? – спросила Женя, подзывая Сеню к выходу.

Та неопределенно пожала плечами. Гусев разительно отличался от Раисы Дмитриевны. Как минимум тем, что не разгадывал сканворды во время урока.

– Леонид Павлович у нас бодрый, да, – улыбнулась Женя. – Зато объясняет понятно. Ладно. – Она взлохматила волосы. – Пойдем подышим.

Вместе они вышли из кабинета, но подниматься в рекреацию не стали. Свернули к спортивному залу, прошли мимо раздевалок – на дверях мужской был сначала нарисован, а после замазан по контуру внушающих размеров член. Сеня хмыкнула, Женя в ответ закатила глаза:

– Гордость нашего Почиты – его орлы намалевали. Достойная смена растет.

– Он тренером работает?

– Повинность несет за былые заслуги. – Женя остановилась рядом с неприметной дверью, окрашенной в цвет стены, толкнула ее, и та со скрипом распахнулась. – Под ноги смотри, тут ступеньки высокие.

Сеня осторожно спустилась на одну, потом на другую. Огляделась. Школьный корпус стыковался с приземистым спортивным залом, образуя кирпичный карман, скрытый от чужих глаз. В две противоположные стены уперли доску, на ней уже сидела Лилька. Вытянула длинные ноги, курила тонкую ментоловую сигаретку и лениво стряхивала пепел на землю.

– Думала, сдохну от скуки, – пожаловалась она. – Но у нас всегда тухло, так что ты не удивляйся.

Сеня как раз достала телефон, чтобы написать Гере, мол, села в лужу на первом же занятии, полный аларм, но Лилька точно обращалась к ней, пришлось реагировать.

– Бывает и хуже.

Лилька издала протяжный стон и запрокинула голову. Кирпичная крошка тут же запуталась у нее в волосах.

– Твою мать. – Лилька отряхнулась. – Дайте расческу, плиз.

Требовательно вытянула руку, Женя вложила в нее деревянный гребешок, присела рядом и достала из сумки бутылку с водой. Почита по смотрел заинтересованно:

– Евгения, а не рано ли?

– Для воды комнатной температуры? – вопросом на вопрос ответила Женя, сделала глоток.

Почита наклонился к ней, Женя шумно выдохнула ему в лицо.

– Хорошая девочка.

– Да пошел ты, – беззлобно огрызнулась Женя, перехватила изумленный взгляд Сени и поспешно объяснила: – Мы так шутим, скоро привыкнешь.

Сеня выдавила улыбку и отступила к дальней стене. Вытащила телефон и быстро набрала Гере:

Sene4ka: У меня перерыв.

ГеRRRа: И как? Горю от любопытства.

Sene4ka: Школа – обычная. Препод по математике – заумный. Одноклассники – странные.

ГеRRRа: Носят колпаки и разговаривают с акцентом?

И еще:

ГеRRRа: РИСУЮТ ТРЕТИЙ ГЛАЗ?

Объяснить с ходу, что именно не так с Женей, маленькими глотками пьющей воду из бутылки, или с Лилькой, продолжающей методично расчесывать гладкие темные волосы чужим гребешком, или с Почитой, вышедшим наружу из закутка, чтобы пару раз подтянуться на турнике, не получилось. Но это что-то отчетливо ощущалось. А пока Сеня отправила смайлик с выпученными глазами.

– Значит, здесь нелегальная курилка? – спросила она, обращаясь к Жене, но за нее ответил Почита:

– Здесь курилка для неудачников вроде нас. – Отряхнул руки, сложил их рупором и заголосил в сторону школьного двора: – Дрозд, сюда шуруй!..

– Слышь, ты, может, и неудачник, – процедила Лилька. – Но лично я сюда стремилась, чтобы со всякими рукожопыми на одном поле не садиться, понял?

– Будто они тебя на этом поле ждут…

– Да хватит вам, – попросила Женя, пряча пустую бутылку под доской. – Совсем Сеню напугаете.

Страха Сеня не испытывала, скорее раздражение. От него покалывало в кончиках пальцев и немного хотелось плакать. Либо это ментоловый дымок щипал в глазах.

– Ну, ей пора бы уже въехать, а то стоит глазами хлопает. – Лилька зажгла вторую сигарету, затянулась еще. – Устроить тебе экспресс-курс погружения?

– Давай.

– Дроозд! – еще раз гаркнул Почита.

– Да к Марго он попер, успокойся, – огрызнулась Лилька. – В общем, слушай. – Она цапнула Сеню за рукав, заставляя сесть рядом. – Есть ашники, они из соседней параллели. Раньше мы учились в одном классе все, а перед выпускным нас разделили.

Доска под Сеней опасно заскрипела, пришлось перенести вес на ноги, в бедрах стало жечь.

– Главное для уяснения – нас выбрали профильными, а они отстойники, поняла? Мы укатим учиться в Москву, а этих максимум ждет педагогический в Туле.

Голос у Лильки стал тоньше, а над верхней губой блеснула капелька пота. Сене захотелось опустить ладонь на ее плечо и легонько сжать. Но Лилька бы такой поддержки не оценила.

– Только они отучатся и свалят в прекрасное далёко, – подал голос Почита. – А нам на Завод возвращаться.

– Если ты последний дебил, то возвращайся, конечно. Я вот не планирую.

– Ой, все! – решительно оборвала их Женя. – Вон Антошка идет.

Через двор к ним шел Антон Дрозд. Серый пиджак он скинул и тащил за собой.

– Ну что, оседлала тебя? – спросил Почита, толкая его в плечо.

Ответить Антон не успел, раздался приглушенный стенами звонок. Лилька тут же вскочила на ноги, забралась на ступеньки и потянула на себя дверь.

– Не тормозите, – позвала она. – Гусев скальп сдерет.

Вся ожесточенность, с которой Лилька тушила сигарету о стену, расчесывала волосы и говорила про тех, других, не прошедших в профильный класс, испарилась. И Лилька стала тем, кем была, – девочкой, не окончившей школу. Девочкой, опаздывающей на урок.

– Вот копуша, а, – проворчал Почита, подхватил Женьку и поднял через две ступеньки.

Та проворно скрылась за дверью. Почита повернулся к Сене, но она выставила вперед ладонь, отгораживаясь от него. Почита хохотнул и тоже исчез в коридоре.

Снизу ступени казались еще выше. Почти неприступными. Сеня представила, как пытается забраться на первую и ее сарафан лопается на заднице. Рядом закончил отряхивать пиджак Антон. Он стоял совсем близко. От него пахло мелом и чем-то чуть заметным, кажется цветочным.

– Сейчас помогу, – догадался он. – Давно надо было притащить сюда кирпичей…

Легко вскочил на ступеньку, протянул Сене руку. На ощупь его ладонь была шершавой и очень хрупкой, будто состояла из одних только косточек.

ГеRRRа: Это неплохо, что класс маленький.

(россыпь розовых сердечек)

Sene4ka: Меня трижды вызвали к доске за сегодня. ТРИЖДЫ!

Уткнулась в стык между подушкой и стеной, закрыла глаза и постаралась дышать глубоко. На второй математике Гусев таки предложил ей продемонстрировать навыки решения логарифмических задач.

Спустя мучительные десять минут вызвал ей в помощь Лильку. В четыре руки они раскололи уравнение и даже перешли к новому основанию. Но если быть справедливой, то Сенины руки в этом деле только мешались. Надо отдать должное Лильке: та воздержалась от комментариев, только губы поджала в тонкую темную полоску.

На обществознании тучная Татьяна Павловна выбрала Сеню в жертвы блиц-опроса. Вспомнить, что за право дается гражданам в тридцать первой главе, Сеня не смогла, а когда вернулась на место и открыла многострадальную главу, то испытала острый приступ досады – что есть это право, что нет, все равно воспользоваться им не дают, может, и заучивать его нет смысла? Русский прошел спокойно, тут врожденная грамотность Сеню не подвела. Потом они разошлись на долгую перемену. Выпили чая в обшарпанной столовой, послушали, как Почита костерит пятиклашек за двойную порцию масла на сдобной булке.

– В штаны уже не помещаешься, Костин! Кто за тебя бегать будет?

Костин – пухлый мальчик в вельветовых брючках, краснел и пыхтел, но булку из рук не выпустил. Когда он наконец свалил, Почита закинулся бананом и пошел подтягиваться во двор. И забрал с собой Антона. Сеня отметила это краем глаза. Она и сама была бы не против выйти наружу, но про это так и не вспомнили.

– Научит он его плохому, – насмешливо протянула Лилька, перехватив Сенин взгляд.

– Это кто еще кого, – засмеялась Женька и захлопнула контурную карту, на которой осторожно выделяла залежи горючего сланца.

И не зря, о них начали спрашивать сразу после звонка. Сеня наугад ткнула в Уральские горы. Не попала. И снова ни единого смешка за спиной. А вот над Лилькой, перепутавшей бассейны с залежами, потешались не скрываясь. От этого стало противно, будто в мягкую жвачку вляпалась. А почему – Сеня все никак не могла уловить.

Она достала телефон.

ГеRRRа: Как тебя приняли-то? Уже измазали спину мелом? Откомментили тебе фотки на стене самым неприличным образом?

Sene4ka: Были милы и приветливы.

ГеRRRа: Хорошо же!

Сеня поискала слова, но так и не нашла их.

Sene4ka: Ну как тебе сказать… Пока непонятно.

Как-то наигранно у них это радушие. Друг с другом они не такие милые.

ГеRRRа: Ну еще бы!

И пропала на долгие пятнадцать минут, за которые Сеня успела найти пару самых неприятных расшифровок ее заявления.

ГеRRRа: Соррян, звонил трехглазый, предложил попить винишка, буду собираться. Они, видимо, страсть как боятся дядю Толика, вот и ссут перед тобой. Пользуйся моментом.

Дядя Толик, он же Анатолий Борисович Казанцев, в этот момент допивал вечерний чай. Мама уже помыла посуду после ужина – борщ с фасолью и картофельная запеканка, и осторожно расспрашивала отца про завод. Благоговейной паузы перед этим словом она не делала, и то хорошо.

– Организация у них так себе. В документации совсем швах. Если бы проверка была завтра, головы бы полетели, – отвечал отец.

– Сам понимаешь, Толя, не будь все плохо, тебя бы не позвали.

– А мне теперь расхлебывай, да. Еще и увольнения надо провести. Есть уже пара кандидатов.

– Ты, главное, к сердцу близко не принимай. Не принимай близко к сердцу.

Сеня накрыла голову подушкой. Хотелось поддаться усталости и заснуть. Проспать всю ночь до самого будильника. Но в рюкзаке наливалась тяжестью домашка от Гусева. И мысли тяжелели вместе с ней. От тонкой линии поджатых губ Лильки до Почиты, проверяюще го на вкус воду в бутылке Жени. А еще хрупкие ладони Антона Дрозда. И почему-то темные пятна на щеках Фроста, с которым они не успели перекинуться ни словом, хоть и просидели вместе шесть уроков подряд.

– Он всегда такой?.. – спросила Сеня в перерыве между географией и биологией, на которую учитель так и не пришел, сославшись на внезапную простуду. – Федя этот.

– Фрост? – Женя сморщилась. – Он отбитый, да. Не обращай внимания…

– Смотри, как бы с ним в лужу не сесть, – перебил ее Почита и тут же сорвался с места, понесся по коридору, распугивая малышню; те расступались, как лилипуты перед Гулливером.

– В смысле?

– Старые шутки, – отрезала Женя. – Даже в голову не бери.

Сеня и не стала. Иначе для ладоней Антона там не осталось бы места. Домой они шли вмес те. Лысый палисадник, вывеска продуктового на углу дома и затоптанная детская площадка с перевернутой урной. Зато у панельной пятиэтажки внезапно раскинулась клумба – роскошная ваза, а в ней нежные бархатцы и кустовые розы, томные в своем увядании.

– Это Зинаида Андреевна растит, – объяснил Антон. – Бабушка из сорок шестого дома. Ходит, поливает, высаживает. Никто ее не просит, а она все равно возится.

– Молодец какая. – Сеня наклонилась к кусту и вдохнула поглубже; пахло осенью и влажной землей.

Этот запах смешался с остальными – асфальтом, мусоркой у магазина и мелом, которым пахли волосы Антона; он тоже наклонился к клумбе и глубоко дышал, прикрыв глаза. На левой щеке у него было три родинки. Одна побольше, и две совсем маленькие.

– И цветы никто не рвет?

Антон отстранился:

– Рвут, конечно. А Зинаида Андреевна новые высаживает. Пойдем?

Сеня судорожно искала тему для разговора, но в голову лезла одна ерунда: а ты здесь родился? А какой у тебя любимый цвет? А куда бы ты отсюда уехал, если бы мог? Хоть анкету в тетрадке заводи. Можно и про знак зодиака спросить, что уж. Гера бы оценила.

– Как тебе первый день? – первым нашелся Антон.

Сеня облизнула пересохшие губы.

– Нормально. Только сосед у меня странный. Ни слова за весь день не сказал.

– Фрост? – Антон поправил на плече ремень сумки с учебниками. – Он такой, да.

– Из тех, кто рвет цветы на клумбе? – попыталась пошутить Сеня, но вышло криво.

– Нет, не из этих. – Антон остановился на перекрестке. – Мне направо теперь, я на Комиссарова живу. А ты на Строителей?

Сеня кивнула.

– Завтра увидимся.

Проводила его взглядом. Он шел по обочине дороги. Мимо проехала тонированная легковушка, просигналила приветственно, Антон в ответ поднял руку. Чужой город жил чужой жизнью. И становиться его частью не хотелось.

А теперь Сеня стояла у окна в комнате, которую мама по привычке нарекла детской, и смотрела на перекресток между улицей Комиссарова и Трудовой. Ей казалось, что в комнате чуть заметно пахнет влажной землей, осенью и мелом. Запахом новой жизни, которую хочешь не хочешь, а придется прожить до конца.

ФРОСТ

Четыре яйца, треть стакана теплого молока, соль и перец по вкусу. Взболтать сначала только яйца, чтобы появилась легкая пеночка. Можно с помощью венчика, можно просто вилкой. Потом добавить молоко и хорошенько перемешать, потом посолить. В сковороду налить подсолнечное масло, прогреть, добавить кусочек сливочного. Когда растает, залить яично-молочное, уменьшить огонь и накрыть крышкой. Минуты через три, когда схватится, можно приоткрыть и пошкрябать лопаткой, чтобы снизу не подгорало. А можно просто перемешать, но тогда пышный омлет не получится.

Фрост отложил исходящую паром крышку и начал осторожно приподнимать пласты будущего омлета и переворачивать их. Так и пропечется, и не станет месивом. Потом засыпал слой тертого сыра. И снова накрыл крышкой. Еще минут пять на слабом огне – и будет готово.

Папа сидел на табуретке у холодильника и молол кофе. Зерна он заказывал в Москве у давнего приятеля. Тот присылал сразу много, а брал дешево. Наверное, по старой памяти. Первую пару дней зерна одуряюще пахли. Запах доносился из плотно закрытого пакета, растекался по квартире, щекотал ноздри и мешал спать. Фрост чувствовал его сквозь сон, вдыхал глубоко, выдыхал медленно. А когда все-таки засыпал, то ему снились старый дом и старая жизнь. Просыпаться после этих снов было совсем уж невыносимо. Но потом запах утихал. И дома снова воцарялся привычный дух сырого дерева и папиных сигарет, которые он прятал на обувной полке.

– В турочке сегодня заварим? – спросил папа и замер с мельницей в руках.

Мельница была старая, купленная в Стамбуле до рождения Фроста. Медная ручка искривилась, ступка потускнела и стала отдавать зеленым. Папа смеялся, что в нее можно просто заливать кипяток и пить кофе, не заваривая. А то и не засыпая зерен.

– Как хочешь, – ответил Фрост, снял сковородку с плиты и поставил на тонкий спил дерева, который они приловчили под подставку. – Два бутера съешь?

Папа рассеянно кивнул, приоткрыл мельницу, сунул в нее нос, посидел так, выпрямился и начал домалывать.

– Крупновато, – поделился он. – Если бы во френч-прессе заваривали, то подошло бы. А в турочке надо помельче.

Можно было ответить, мол, во френч-прессе кофе водянистей получается, плотность уже не та, даже крепость падает. А в турке, понятное дело, выходит куда ярче. Они потому и варят всегда только так, даже на гейзер не переходят. Но слова подбирались медленно и вязко. Шумело в голове, как в старом телевизоре, отключенном от антенны. Еще чуть – и вспыхнет голубой экран. Фрост потянулся за тарелками, сморщился от боли в правом запястье. Определенно, стоило поспать. И не мутные полтора часа. А хотя бы четыре.

Пока он возился, омлет успел покрыться сырной корочкой. Фрост разделил его на две половины, разложил по тарелкам. Отошел от плиты, чтобы не мешать папе, тот уже приступил к варке и шептал что-то чуть слышно, наверное просил турочку, чтобы кофе не горчил. Не подведи нас, милая. И так денек назревает так себе.

– Что-то ты смурной, – заметил папа, когда кофе был разлит по чашкам, а масло на подсушенном хлебе растеклось желтой лужицей. – В школе чего?

Фрост усиленно двигал челюстями, чтобы не уснуть прямо за столом, и отвечать не собирался.

– Ты, если не успеваешь что-то, мне скажи. Прижмемся, наймем тебе репетитора.

Омлет оказался пересоленным, кофе ощутимо горчил, запястье ныло так, что даже вилку дер жать было трудно. Фрост попробовал разозлиться: злость поддерживала в нем тонус, но спать хотелось слишком уж сильно.

– Все нормально, пап. Программа легкая, не парься.

Папа парился. Между бровей у него собралась морщина. Фрост пригляделся и с удивлением заметил, что брови у отца стали седыми. И клоки волос, торчащие из ноздрей, тоже. Когда только успели? Или это Фрост слишком редко смотрел на папу вот так – пристально, не отводя глаз?

– Ты мне сразу говори, – повторил папа.

Фрост потянулся посмотреть время. До первого урока оставался час. Пора было выдвигаться. Телефон нервно дернулся, напоминая о непрочитанных сообщениях. Фрост отхлебнул еще кофе, поморщился от горечи, покосился на папу. Тот смаковал каждый глоток. Жмурился, цокал и шумно глотал.

Сербал. Вот как называла это мама. Глупое слово. Нелепое слово. Мамино слово. Мамина страсть к хорошему кофе. Мамина мельница из Стамбула. Мамина турка из поездки в Узбекистан. Мамин запах в свежих зернах. Мамин рецепт омлета.

Фрост со скрипом отодвинул стул, ножки заскребли по плиткам. Папа дернулся, открыл глаза, уставился на Фроста, будто не сразу понял, кто перед ним. Будто ожидал увидеть совсем другого человека. Но увы.

– Сорян, – буркнул Фрост. – На автобус опаздываю.

– Деньги на проезд есть?

Фрост неопределенно дернул плечом.

– Возьми в кошельке. – Папа вытер пролитый кофе и потянулся за туркой долить гущу.

Еще один пространный жест в ответ. Вроде бы согласие, вроде бы и нет. Умалчивание вместо вранья как стратегия выживания. Фрост заскочил в комнату, перехватил волосы резинкой, запихал в сумку учебники и ворох мятых тетрадей, проверил, устойчивое ли соединение, компу надо было за день успеть подгрузить обновления, выключил монитор, чтобы тот не смущал папу. И не привлекал лишнего внимания. Залез в толстовку, натянул капюшон.

– Опять в мешке своем, – беззлобно заметил папа. – Еще и космы до лопаток уже!..

Он стоял в дверях, грел ладони о чашку. Фрост попытался улыбнуться, но скулы еще сводило горечью.

– У вас точно форму не ввели? А то приду на собрание, и ваша Олеговна мне пропишет.

Они поравнялись в дверном проеме.

– Будто ты на собрания ходишь.

Папа хохотнул, почесал щеку плечом:

– Теперь буду! Родитель выпускника, не фунт изюму.

Фрост пробрался в коридор, влез в кеды, закинул рюкзак за спину.

– Ну, бывай, пап, – сказал он, возясь с замком. – Пообедать не забудь.

Проскочил через три ступеньки мягковатой от сырости лестницы и оказался на улице. Прямо за домом начинался лес. Фрост перепрыгнул через собравшуюся за ночь лужу и побежал к остановке. Единственный автобус, идущий в сторону школы, уже показался за поворотом. Фрост ввалился в салон вместе с двумя старушками. Одна тащила за собой дребезжащую коляску. Колеса у нее застревали в грязи, примотанная проволокой сумка так и норовила соскользнуть.

– Помоги, милок, – попросила старушка, картинно охая.

Фрост пригляделся, старушка оказалась не рандомная, одна из множества похожих друг на друга, как копипасты, в потертых пальтишках и пуховичках с чужого плеча. С этой старушкой папа работал в одном цеху. Он – руками, она – шваброй. Кажется, старушка эта даже пару раз приносила какие-то пироги. В первые недели после переезда у них нашлось немало сочувствующих. Потом они, правда, схлынули. Фрост попытался вспомнить, как зовут именно эту сердобольную. То ли Мария Семеновна. То ли Марина Степановна. То ли что-то среднее из этих вариантов. Пока вспоминал, в руки ему уже впихнули коляску. Пришлось хвататься за крепление и втаскивать в автобус.

– Ох, оброс ты как, Феденька! Я и не узнала сразу, – прицепилась Мария Степановна, примостившись у окна. – Привет папке передавай. Небось он старый уже совсем.

– Да и вы не молодеете, – не удержался Фрост, и светский разговор иссяк сам собой.

Фрост натянул капюшон глубже, передал водителю одиннадцать рублей мелочью и забился в дальний угол автобуса. Ехать было прилично. Восемь остановок. Тридцать минут, если повезет не попасть в пробку на переезде. Фрост попытался вытянуть ноги, уперся коленями в спинку переднего сиденья и достал плеер. Вжал клавишу включения, выставил случайный выбор. Плеер подумал немного.

– Колки острые осколки, разбиты в пух и прах войска, – запел ему на ухо голос питерского Михалыча, к голосу присоединился гитарный риф. – Клейки весенние скамейки, и в лужах, и в глаза тоска[1].

Фрост огляделся. До весны было так же далеко, как до Питера, о котором так надсадно пелось. Побывал бы Михалыч в Трудовом осенью, многое бы понял и про колкие осколки. И про разбитые войска. Фрост достал телефон, вышка в лесхозе ловила с перебоями, но для загрузки текстового чата на сайте гильдии ее хватало.

«Мужик, ты вчера был просто космос!» – писал ему Демид из Казани.

«Как тузик грелку их, вообще», – подхватывал восторги Тим из Ростова.

«Фрост – наш герой! Отсосите, нубы!» – не унимался Серый, кажется уже переехавший в Лондон, но это не точно.

Запястье отозвалось на похвалы новым приступом боли. Фрост пошевелил пальцами, чтобы разогнать кровь. Кончики в них онемели. Вчера даже пришлось погуглить: туннельный синдром. как. вылечить. «Гугл» не придумал ничего лучше, чем посоветовать меньше нагружать руку. Чтобы успокоиться, Фрост зашел в онлайн-кошелек. На счету красовалась треть нужной суммы. В долларах. После этого даже получилось немного поспать. И сейчас было бы нелишним. Фрост откинулся на спинку сиденья. Автобус подскакивал на ухабах и рытвинах. Дорогу из лесхоза не чинили уже лет десять кряду. А зачем? Бабки из Лебяжьего с жалобами в администрацию не пойдут. А кто еще здесь ездит? Ну, кроме Фроста. И прочих не удачников.

– Я обещааю, – тянулось в наушниках. – Можешь лететь. Не будет ничего-о…[2]

Вот именно. Ничего не будет. И лететь отсюда некуда. Фрост оборвал песню на самой высокой ноте. Следом плеер выдал ненапряжное техно. С ним ехать стало пободрей. Автобус как раз миновал железнодорожный переезд, по которому время от времени сновали абсолютно пустые электрички. Светофор начинал мигать минут за семь до их приближения и провожал их долгим холостым сигналом. У переезда успевало набраться достаточно машин, чтобы это можно было назвать пробкой. Особенно недовольно пыхтели грузовые фуры, везущие на завод грузы с красноречивым «ЗАВОД» на боку.

Но в этот раз пронесло. Автобус подскочил на рельсах, скрипнул, почти завалился на бок, но выровнялся и поехал дальше. Бывалые пассажиры даже не ойкнули. Фрост так и вовсе скатился в дрему, а очнулся на первой остановке в черте города, когда все вокруг задвигалось, подчиненное общему порыву выйти наружу.

Старушки из Лебяжьего выкатились из автобуса вместе с тележкой. На этот раз обошлись без сторонней помощи. У Марии Семеновны с головы упала вязаная шапочка, другая старушка ее с трудом, но подняла, начала отряхивать. От них – скособоченных и полупрозрачных, несмотря на грузность и кучу тряпья, – расходился стойкий аромат тоски. Дебаф высокого уровня. Фрост смотрел на них через стекло автобуса, пока тот выруливал с остановки. Шапочку успели водрузить на лысеющую макушку. И перевернуть коляску на колдобине рядом с универмагом. Фрост отвернулся.

И зря. На другой стороне улицы начинался и шел через весь город сквер. Лысые клумбы, уставшие от жизни каштаны. Погнутые лавки. Даже фонтан с подсветкой. Гордость администрации, ночное сердце местной гопоты. После уроков мама любила прогуливаться по скверу. Жили они как раз по другую его сторону. И можно было выходить из дому в начале шестого, идти по аллее все быстрей и быстрей, чтобы ровно посередине, у фонтана с подсветкой, перехватить маму, идущую домой.

– Та, что была со мной, где ты теперь? – спросил у Фроста голос в наушниках. – На другой полосе? Если можно вместе все…[3]

Фрост рванул наушники, вырубил плеер. И к нему тут же хлынули сторонние звуки. Скрип автобуса, сигналы других машин, разговор двух мужиков, сидящих через проход.

– Да прикатил уже, поди, – качал головой чернявый с проседью. – Мне Канителин звонил, туда-сюды, говорит, будут проверять, а сам надулся как мышь на крупу.

– А чего проверять-то? – Второй был лысым и кругленьким. – Воруют, так всегда воровали. Чиним потихоньку, латаем. Чего проверять, я вас спрашиваю?

– Да не ори ты!.. – Чернявый махнул ладонью. – Я, что ль, проверятеля этого привез? Сказали, важная шишка. Анатолий, мать его, Казанцев. Сам смотреть будет, к министерской проверке готовить. Шапки полетят, это я тебе точно говорю.

Лысый сморщился, чертыхнулся сквозь зубы. Двух передних ему недоставало. Из нагрудного кармана засаленной курточки выглядывал знакомый пропуск, да и без него Фрост с ходу определил, что ехали мужики на завод. А значит, на завод же проверка и нагрянула. Фрост закусил губу и уперся взглядом в окно.

«Чтобы. Вас. Там, – четко и раздельно думал он, наблюдая, как автобус подъезжает к остановке „Улица Строителей“, – Позакрывали. Всех. К. Черту».

Автобус скрипнул в последний раз и остановился. Фрост протиснулся к выходу, выскочил наружу. Автобус пыхнул вонючим жаром и пополз дальше. До конечной остановки было ехать и ехать. А вот школа уже виднелась за углом, только дорогу перебеги. Фрост остановился на перекрестке, старательно смотря строго перед собой. Стоило неосторожно скосить глаза вправо, и день можно считать испорченным окончательно. Но и не глядя Фрост знал, что увидит там. Кирпичная стена дома. Лавочка у второго подъезда. Вытоптанный палисадник и старый клен.

Сбоку засигналили машины, поддали газку. Рядом ойкнула женщина в кожаной куртке с меховым воротником, оступилась и упала бы, но Фрост успел подставить ей локоть. Она оперлась, но глянула неприязненно и отстранилась с видом, будто бы Фрост задолжал ей пятьсот рублей и все никак не соберется отдать. От чужого прикосновения заныло притихшее было запястье. Впереди было семь уроков. И ладно бы только уроков. Еще и шесть перемен. Фрост чувствовал, как внутри его наливается мучительной тяжестью утренний омлет. Желудок у Фроста вечно начинал шалить от нервов.

Спасти этот день уже не представлялось возможным. И Фрост посмотрел. Повернул голову на последнем шаге через дорогу. Дом стоял на своем месте. Клен опадал изъязвленными чернотой листьями. Дверь второго подъезда медленно отворялась. Фрост помнил, что там вечно заедал доводчик. Надо толкать сверху вниз, но не сильно, а плавно. Мама забывала об этом, билась об дверь, а потом кто-нибудь открывал ее снаружи.

Фрост замедлил шаг. На секунду ему показалось – если рвануть сейчас к двери и открыть, то из подъезда выйдет мама. Всего секунда. Но ее хватило, чтобы застыть посреди дороги. Фросту тут же загудела раздолбанная «пятерка». А в плечо со всей силы впечаталась тетка в кожаной куртке. От мехового воротника несло куревом. Пришлось ускоряться, перепрыгивать лужу на обочине. А когда Фрост обернулся к подъезду, то никакой мамы там не оказалось. Даже тени ее. Даже подобия. У лавочки стояла новенькая в светлом плаще. Плащ этот был ей заметно узок. Она что-то читала с экрана телефона. И улыбалась сама себе. Фрост присмотрелся. Новеньких тут не бывало. Обычно. До назначения на завод всяческих проверяльщиков. Так вот куда поселили семью Казанцева. Кто бы сомневался. Дом служебный, самый лучший в городе, других вариантов не было.

Фрост засунул руки в карманы и зашагал в сторону школы. Картинка сама собой складывалась у него в голове. И сомневаться в ее правдивости не приходилось.

Правила претерпевания школы были выработаны давно и прочно. Фрост бы назвал их правилами выживания, но звучало это трагично. Много чести для оскудевшей компании неудачников, которые окружали Фроста семь часов пять дней в неделю и пять часов в последний, шестой день. А дальше было тридцать девять часов полнейшей свободы. И ради них стоило потерпеть.

Главное, что понял Фрост за время, проведенное внутри учебного процесса, мало походило на памятки, которые он искал тайком, пока еще верил, что из этого всего есть какой-то логичный и действенный выход. Что делать, если тебя обижают в классе? Памятки советовали рассказать о трудностях взрослым и постараться быть открытым по отношению к одноклассникам. Честно признаваться, как тебе одиноко и горько быть изгоем. Фрост представил себе, что выходит на середину класса и выдает трогательный спич о глубине собственного отчуждения и желании стать частью коллектива. И как на втором же предложении ему в рот попадает пережеванный бумажный комок. Почита с детства не знал промаха.

Если бы Фросту захотелось составить свою собственную памятку, то она бы включила в себя два главных постулата – не открываться и не нарываться. Чем меньше внимания ты к себе привлекаешь, тем лучше. Да, не сразу. Да, порой про тебя все равно будут вспоминать со скуки. И пинать со скуки. Но вода камень точит. А равнодушная и отстраненная жертва перестает быть жертвой забавной. Так что молчи. Не возникай. И не поддавайся на провокации.

Был еще третий постулат, в результативность которого Фрост и сам не верил. Но мама искренне его уверяла. И Фрост поверил, он вообще теперь был склонен верить каждому слову, которое она говорила. Если мог вспомнить, что же такого она говорила.

Но про школу все было ясно. Мама проработала в ней семнадцать лет, пока не перешла сначала в МФЦ, а потом на завод. Вела математику у средних классов. Но домой к ним приходили одни будущие выпускники – готовиться к итоговому экзамену. Мама объясняла мягко и неторопливо, спрашивала строго, но знания, которые она так бережно упаковывала в перегруженные заботами юные головы, чудесным образом оставались там. Так что маминой строгости никто не боялся. И после экзаменов к ним домой ломились счастливые обладатели аттестатов. А вместе с ними цветы, бряцающие бутылки и шоколад в гигантских коробках. Мама обнимала каждого, гладила по голове, полной знаний, и отпускала идти своей новой дорогой. Фрост даже злился на нее за эту нежность к чужим ребятам. Но наступал новый учебный год, к ним начинали ходить другие, а прошлые больше не появлялись. Вечером мама пересчитывала оплату за занятия и вздыхала:

– И вот не жалко им столько денег мне таскать?

– Ты б не жаловалась, Рай, – улыбался папа. – Мы на эти деньжищи к морю поедем. А они поступят куда хотят.

– Так в школе ведь тому же самому учат, – объясняла мама, пряча деньги в конверт, а конверт – между книжками на полке. – Я теми же словами на уроке им талдычу, ни в какую. А сюда приходят, и сразу все им понятно, сразу все легко.

– Так потому что в школе ты им говоришь за так. Когда за так, тогда и не нужно. – Папа ставил чайник, раскладывал на блюде зефирные кругляшки с мягкой сердцевиной. – А если заплатил, то сразу и отношение другое. Ответственное!

– Ой, Вить, давай кофейку, – просила мама, усаживаясь в кресло под абажуром.

– Да какой кофеек на ночь глядя!..

– Какой-какой… Черный.

И папа вздыхал. Снимал чайник с плиты и шел за мельничкой. А мама оставалась сидеть под мягким светом вечерней лампы. И волосы у нее поблескивали. А под глазами собирались тревожные тени. Фрост понимал, что такого конкретного вечера могло и не быть. Были другие – множество одинаковых вечеров, которые сложились в его памяти в один. Чтобы можно было его вспоминать. Додумывать детали. Наделять родительские слова новым смыслом. Но главное точно было сказано. Все, что в школе дают бесплатно, надо брать так тщательно, будто ты заплатил. И это Фрост вынес бы в третий постулат претерпевания.

Если уж он обязан бóльшую часть дня торчать среди конченых тупиц, то пускай это принесет пользу будущему себе, который и не вспомнит, как тех придурков звали. Так что Фрост слушал, вникал и записывал. Повторял про себя услышанное, чтобы закрепить. И тут же применял на практике, чтобы новое осело не только в голове, но и в пальцах.

Угол падения равен углу отражения? Отлично, рассчитай показатель преломления, если одна из сред – вакуум. Холодная война началась с войны в Корее? Или с речи Черчилля в Фултоне? А в каком это году? А дальше что было? И есть ли в этом доказательства всеобщей эволюции? А если нет, то в чем они есть? Может быть, человек со всей его тупостью и жадностью – это только переходная форма? И даже здорово, если все перегрызутся, освобождая место новому, сильному и справедливому виду? Искусственному интеллекту, например. И выносливым андроидам. Нет, стоп. Это уже не школьная программа. И не программа вовсе.

Как только учитель начинал мямлить, повторяться или отходить в дебри недоказательной науки, основанной на его собственном жизненном опыте, Фрост переставал слушать. Кроме бесплатных знаний, в школе не было ничего стоящего потерянного времени. Вот как раз время Фроста стоило дорого. Дороже, чем мамины репетиторские часы.

– Морозов, ты там что? Телефон достал? – Марго даже приподнялась на стуле от негодования. – Я сказала, убрать все на контрольной!

Ее белесые ресницы двигались быстро и бесшумно, как лапки у гусеницы. Она всегда начинала быстро моргать, когда возмущалась. И отдирала пластинки лака от ногтей, когда злилась. Фрост положил телефон экраном вниз и выпрямился, вставая:

– Я уже передал листочек.

– Где? – Марго картинно похлопала по столу ладонями; кольцо на ее пальце звякнуло.

Фрост вышел из-за парты, наклонился. На полу валялась его контрольная. Точнее, то, что от нее осталось. Листок успели смять, развернуть и отпечатать на нем грязную подошву. Спины сидящих впереди не шелохнулись. Ни единого смешка. Ни одного сдавленного вдоха. Это давно перестало быть развлечением, скорее данностью. Укладом привычной рутины. Фрост сдает листок, листок переходит с учительского стола в руки сидящих за первой партой и тут же оказывается на полу. А теперь поднимай его и отряхивай, неси обратно, сдавай заново.

– Это что? – сморщилась Марго.

– Моя контрольная. – Получилось сипло: первые три урока Фрост провел в благословенном молчании. – Я уже все решил. И дополнительную задачку тоже.

– В таком виде? – Теперь морщился не только нос, но и лоб.

– Да.

И снова ни смешка. Если бы начали гоготать, стало бы легче. Понятнее стало бы. Но Фрост давно перестал пытаться их понять.

– В таком виде я твою промокашку не приму. – Марго отмахнулась. – Иди на место и переписывай.

Фрост развернулся и пошел. Ни одна голова не поднялась, чтобы посмотреть на его позор. Любой позор, ставший привычным, перестает быть позором. По длине подошвы на листке было ясно, что в этот раз постарался Почита. На той неделе работу Фроста топтали узкие ботинки с каблуком. А как-то на бланке срезового теста Фрост обнаружил прилепленную прокладку. Это уж точно был не Почита. Хотя кто его знает.

Фрост вернулся на место. Вырвал из тетрадки новый двойной листок. Вывел на нем дату, тему и условия первой задачи. До звонка оставалось минут пятнадцать, можно успеть, если не тупить с графиком движения тела по горизонтальной поверхности. Фрост повел плечом, собираясь с мыслями. Локоть коснулся чего-то мягкого и живого. Понадобилось одно звенящее мгновение, чтобы вспомнить, что теперь он сидит не один.

Казанцева смотрела на него, моргая чуть медленней, чем Марго, но достаточно быстро, чтобы выдать свой испуг. Можно было извиниться. Тычок получился весомым. Но перед глазами тут же вспыхнул старый дом и входная дверь, заедающая изнутри. Так что он просто отвернулся. Успев заметить мельком, что листок перед Казанцевой девственно-чист. Даже графика к первой задаче на нем не оказалось. Впрочем, отпечатка чужой подошвы тоже не было.

Свою работу Фрост сдал после звонка, дождавшись, пока остальные соберутся и вывалятся из класса. Марго равнодушно кивнула, укладывая его листок поверх остальных.

– Дрозд, задержись, – сказала она, глядя вглубь кабинета.

Уже в дверях Фрост оглянулся. Дрозд стоял у дальнего окна и гладил пыльный лист фикуса, стоявшего там с времен основания школы. А может, с появления письменности на Руси. Марго села за первую парту и выдвинула соседний стул, приглашая Дрозда к ней присоединиться. Но тот не шел. Фросту показалось, что его тонкие пальцы подрагивают. Или это он смахивал пыль с фикуса.

– Морозов, дверь закрой, – оборвала наблюдения Марго, и Фрост подчинился.

Он вышел из школы в районе пятнадцати. До начала конфы оставалось еще четыре часа. Достаточно, чтобы доехать домой, перекусить, наскоро набросать домашку и погрузиться в компьютерное кресло, как погружаются в горячую воду – чуть жжет, но чувствуешь себя в безопасности.

В чате гильдии прятались непрочитанные сообщения. Фрост пролистывал их – ряд серых буковок на экране с трещиной по правому краю. В конце прошлого года телефон выскочил из рук на лестнице и пролетел по ступеням вниз к ногам Афонина, и тот с удовольствием припечатал его ботинком. Это тебе не листочки с контрольными топтать, Вадик любил играть по-крупному. Еще летом Фрост заработал на новый телефон, но решил, что может и потерпеть, деньги с кошелька не выводить. Трещина почти не мешала, зато была наглядным напоминанием, зачем он так пыжится и не спит по ночам.

На крыльце Фрост сбился с шага. В лицо ему пахнуло осенью. Самой ранней, не морозной еще, даже не жухлой. Осенью, где сладко отцветают бархатцы. А паутинки медленно дрейфуют по воздуху, густому, как свежий мед. В такой осени хочется замедлиться, замереть даже. Дышать глубоко, жмуриться от солнца, уже не жгучего, еще не бумажного. Но какое тебе, Феденька, замедление, если до первой катки осталось четыре часа? Фрост засунул руки в карманы джинсов, подобрался и начал выполнять привычный маневр – пересечь школьный двор быстрым шагом, свернуть на остановку и нырнуть в нужный автобус. Порой, если на крыльце тусовались особо прилипчивые вурдалаки, Фрост садился в автобус, идущий совершенно другим маршрутом, выходил из него на следующей остановке и дожидался своего. Да, времени терялось прилично. Но нервы дороже.

Вурдалаков было не видать. Тусовались, наверное, в своем зассанном углу на школьном стадионе. Фрост поправил лямки рюкзака, пересек двор и оказался по другую сторону заборчика. Казалось бы, всего один шаг. Но дышать стало значительно легче. Фрост вдохнул поглубже, в носу засвербело. Чертовы паутинки не просто летали по воздуху, но и норовили забиться поглубже в дыхательные пути. Фрост потер нос рукавом, но не помогло. Он чихнул сдавленно и звонко, как слоненок из диснеевского мультика, были бы уши чуть пошире, то взлетел бы.

– Будь здоров, Феденька, – раздалось сбоку ленивое и знакомое.

Голова сама собой втянулась в плечи. Внутри Фроста будто бы прятался отлаженный приборчик втягивания, этакий складной механизм. И уши начинали гореть, хотя за них Фроста давно уже никто не таскал, – видимо, переросли эту забаву. И скальп заломило. Вот за волосы его драли до сих пор.

У забора стоял Почита. Он стащил свитер и остался в одной майке.

– Пойди трусы проверь, а то мало ли, – все так же лениво посоветовал Почита.

Задираться ему было в лом. Но и промолчать он не мог. Фрост дернул плечом, дурацкая лямка рюкзака соскакивала и соскакивала, даже она не могла перестать докапываться до Фроста. Мешать ему просто быть. Просто идти. Злость поднялась снизу вверх. Она всегда зарождалась где-то ниже солнечного сплетения, под пупком, и стремительно нарастала, как кофейная пена в турке. Не снимешь с огня – и долго потом будешь оттирать плитку. Фрост развернулся и зашагал к перекрестку.

– Даже спасибо не сказал, – кинул ему в спину Почита. – Совсем без уважения живешь, Морозов.

Поворачиваться было нельзя. Фрост и не собирался.

– Взяли к нам за папкины слезки, а он выеживается теперь, чмошник, – добил подачу Почита.

И Фрост повернулся. За день писанины в ноющем запястье собралось достаточно колючей боли, чтобы переплавить ее в добавочную дозу злости. Той хватило, чтобы пенка вышла из берегов. Фрост рванул на Почиту, тот заржал и отвернулся, будто бить собрались вовсе не его.

– Видишь, какие асоциальные у нас типчики бывают.

По одному только голосу можно было понять, что говорит Почита не с Фростом. И даже не с закадычной своей подружкой Лилькой. Голос у него стал ниже и бархатней. Так Почита говорил лишь с теми, в ком видел индивидуальную выгоду. Особенно когда эти полезные люди оказывались женщинами. Любых возрастов.

– Я ему по-дружески, со всей душой, а он бросается. Говорю же, Феденька у нас головой ушибленный.

Казанцева все это время пряталась у Почиты под боком и почти не просматривалась с тропинки. То ли и правда хотела скрыться от чужих глаз. То ли не поняла еще, что крутиться рядом с Почиталиным у школьного забора – плохая идея, особенно если хочешь сохранить положительную репутацию. Рядом задумчиво топтался Антоша. Вид у него был помятый.

Фрост замер на половине шага. Драться с Почитой не имело смысла. Драться с ним на глазах у Казанцевой – и того хуже.

– Шел бы ты, Феденька, – подсказал Почита и осклабился.

Его телячьи глаза смотрели масляно и гадко. И весь он был масляным и гадким. И всё вокруг него становилось именно таким. Особенно Казанцева, равнодушно наблюдающая за их перепалкой.

«Завтра же пересяду», – подумал Фрост, развернулся и пошел к перекрестку.

Из окон старого дома была видна и школа, и двор, и забор вокруг. Шансов, что к вечеру до гражданина Казанцева дойдут слухи, с кем и где околачивается его дочурка, предостаточно. На этой мысли можно было продержаться ближайшие три с половиной часа.

А дальше начнется работа. Когда Фрост работал, то не концентрировался ни на чем, кроме механической памяти рук и максимального напряжения внимания. Это было четвертым постулатом претерпевания – оставляй школьное дерьмище в школе, а дома спи, ешь и работай. Если придерживаться четвертого правила, то первые три однажды потеряют актуальность.

И вот тогда начнется жизнь. Ни днем раньше. Ни днем позже. Именно тогда.

Уже перед домом, кособоким и подтопленным, Фрост достал из кармана телефон. От злости руки стали ледяными, пальцы слушались плохо. Или это от кулаков, которые Фрост сжимал всю дорогу в переполненном автобусе, пахнущем бензином и луком. Даже музыку слушать не хотелось. Только не хватало еще одной обнадеживающей оды радости, которая обязательно случится, стоит только подождать.

В чате команды предвкушали вечерний замес, мерились статами и разминали кисти рук. Если завалятся сегодня, дальше уже не пройдут. И никакой тебе половины суммы, Феденька. Не помогут папины слезки.

Sene4ka: Федя, привет!..

Фрост почти не заглядывал в аську – хватало общения в гильдии. А тут сторонний контакт, дурацкий ник – Sene4ka. Палец завис над экраном. Сенечка, говоришь? Ну-ну. Единственный известный ему контакт с таким именем буквально полчаса назад прятался под боком у Почиты. Фрост попытался вспомнить, когда ему в последний раз писал кто-нибудь из класса. Никогда, наверное. Только в учебной группе «ВКонтакте», куда Марго строчила грозные сообщения, когда была не в духе. И даже там Фроста не тегали. Даже не вспоминали про его присутствие, всегда бы так. А тут целое сообщение. От самой Казанцевой. Грех не прочитать. Палец тапнул по сообщению. Телефон подумал половину секунды и развернул девственно-чистую переписку с одним-единственным вопросом:

Скажи, пожалуйста, не мог бы ты мне помочь разобраться в теме по физике?

И рыдающий смайлик.

Пустое место на листе, где должна быть контрольная. Жалкое молчание у доски. Мучительные вздохи под локтем у Фроста. Сочувствие вспыхнуло было, но тут же затухло в безвоздушном пространстве перманентной злости. Мень ше бы терлась рядом с Почитой, больше бы сидела за учебником.

Фрост запрокинул голову, втянул воздух сквозь зубы. Небо набралось глубокой синевы. На его фоне пожелтевшие листья каштанов стали почти ореховыми, как на картинке. Из приоткрытой кухонной форточки доносился слабый запах сигаретного дыма. Фрост потоптался на крыльце, прокашлялся и медленно зашагал по лестнице, чтобы папа успел спрятать следы преступления. Мама говорила, что любить – это принимать слабости другого. Папины слабости Фрост принимал. Остальные – не собирался. Даже свои собственные.

На ходу Фрост закрыл наметившуюся переписку с Сеней. Заблокировал ее точечным нажатием, как прицельным выстрелом. Спрятал телефон обратно в карман.

Теперь пальцы слушались его лучше, но кисть все еще поднывала. Фрост остановился на предпоследней ступеньке, развернулся и бегом спустился вниз, снова окунулся в плотный осенний воздух. У леса было холоднее, чем в городе. Почти настоящая осень. Тропинка до сторожки петляла в перелеске, потом уходила в глубину. Папа дежурил там один, без сменщика, но позволял себе перерывы и возвращался домой, чтобы полежать на ортопедическом матрасе. Последние годы спина болела все чаще, перерывы становились все длиннее, а папа смеялся, мол, совсем старый дед стал, одно кряхтение. А Фрост мысленно добавлял к сумме, которую необходимо заработать для переезда к морю, обследование и лечение, профилактику и физиотерапию, а может, и санаторий какой.

Домик сторожки вынырнул из-за деревьев, и Фрост прибавил шагу. Под кроссовками хлюпала грязь, зато пахло хвоей и смолой. Каштаны сменились соснами, серая асфальтовая пыль – мхом и сухими иголками. Фрост дышал глубоко и часто. Так дышат после слез. Когда внутренняя горечь уже схлынула и осталась сосущая пустота, которую необходимо заполнить. Чем угодно. Даже воздухом.

В предбаннике Фрост пошарил под связкой газет для розжига печки, нашел ключ от сарайки и сразу пошел туда. Курил папа после выпитого чая, но до получасовой дремы. Тридцати минут за старым сарайчиком, оставленным еще предыдущим лесником, хватит. Там, где на поваленной сосне расставлены банки, а в воздухе отчетливо пахнет порохом. Постоянно пахнет порохом.

Ружье стояло в углу сарайки, Фрост подхватил его и привычно удивился тяжести. Взял патроны – три штуки, чтобы не слишком заметно уменьшить папин запас. Вышел наружу. Встал метрах в ста до банок. Одна огурцовая, с цветастой этикеткой «Дядя Ваня», другая – из-под сливового компота, третья совсем затертая, не разберешь. Расставил ноги пошире, развернулся вполоборота.

Чуть глубже в лесу надрывно трещала сорока. Фрост рассеянно подумал, что сгонит ее подальше своим грохотом. Но мысли в нем уже замедлились и растворились. Не осталось ничего, даже маминого присутствия, которое он постоянно ощущал где-то на краю сознания. Между ним и охотничьим ружьем не оставалось места для мамы. Ружье пришло в жизнь Фроста, когда мама из нее вышла, не объяснившись толком. Она сама говорила: свято место пусто не бывает. Место выжженной пустыни тоже заполняется с удивительной скоростью, мам.

Первый выстрел разошелся по лесу раскатистым эхом. Фрост пошевелил челюстью, чтобы отложило уши. Баночные осколки блестели в траве. От «Дяди Вани» не осталось даже пестрого клочка. Отдачей больно дернуло плечо, зато кисти стали легкие и подвижные. Леденящая злость уходила из них.

Фрост перезарядил ружье, прицелился в следующую банку. Нет, он не представлял, что это Почита со всей его ленцой и телячьим взглядом. Нет, не представлял. Просто жал на спусковой крючок. Перезаряжал. И снова жал.

Грохот разносился по лесу сразу во все стороны. От сторожки в лес. От сторожки в Лебяжье. От сторожки к приоткрытой кухонной форточке. Но мама учила принимать слабости тех, кого любишь. А папа был лучшим из ее учеников.

## Глава 2

СЕНЯ

О том, что без помощи ей не справиться, Сеня думала всю первую неделю. И всю вторую, пока сидела на бесконечном сдвоенном уроке математики, где Гусев вымучивал из класса решение особо заковыристых задачек. Сеня наблюдала, как тянет руку Женечка, как задумчиво строчат в тетрадях Афонины, и ей становилось даже не тоскливо, нет, скорее безнадежно.

– Сеня, не хотите с нами поделиться вариантами? – спросил ее Гусев, когда она окончательно зависла над уравнением; пришлось поспешно собираться с мыслями.

Мыслей хватило на жалобное:

– Мой вариант уже озвучила Лиля.

Гусев покивал:

– Ахмедова нам предоставила самое типовое решение, это неплохо, но можно интереснее. Подумайте еще немного.

Сеня перехватила на себе ироничный Лилькин взгляд и отвела глаза. У локтя, где беззвучно писал на двойном листке Фрост, раздался сдавленный смешок. Сеня дернулась, смешок затих. Захотелось двинуть так, чтобы почувствовать им хоть что-то живое. Обычно по левую сторону от Сени было тихо и прохладно, будто чуть поддувало из форточки, за которой мороз.

Зато на вопросы учителей Фрост отвечал безошибочно. Вставал с места почти бесшумно, подбирал слова молниеносно, словно заранее знал, что спросят именно его, и успел хорошенько подготовиться. Сеня давила в себе болючий укол зависти. А Фрост усаживался обратно на стул и растворялся в вакууме, что возникал вокруг него в ту же секунду, как учитель отводил взгляд.

– Слушай, а чего он такой? – все пыталась спросить Сеня у Женечки, но слова застревали в горле, потому что спрашивать хотелось другое: – Слушай, а чего вы с ним так?

За этим «так» скрывался единый воздух, становящийся густым и едким, стоило Фросту зайти в кабинет к остальным. Его не били. Или, может, не делали этого при Сене. Но мелкие пакости, которыми наполнялся каждый день, возводили вокруг Фроста даже не стену, а бронебойный колпак. Временами Сеня забывала, что сидит не одна, разваливалась поудобнее, а потом утыкалась в локоть или плечо и вздрагивала то ли от страха, то ли от отвращения. Так бывает, если в темноте нащупать ногой влажную тряпку. И сразу не поймешь, то ли мама оставила швабру в углу, то ли это чья-то мертвая конечность валяется.

«Извини, я случайно», – хотелось прошептать Сене, чтобы как-то обозначить прикосновение, но и эти слова застревали в ней.

Вдруг простое «извини» само собой прорубит окошко в беспросветном вакууме, вдруг потянет за собой ответное слово? Вдруг завяжется разговор? Вдруг его услышат? Вдруг на следующее утро Сеня зайдет в класс и с порога получит в лицо пережеванный бумажный шарик, липкий от свежей слюны? Вдруг достаточно всего одного слова, чтобы оказаться по другую сторону от остальных?

Сеня и так уже стояла на краю. Она чувствовала это по обрывкам разговоров, пойманных в курилке, куда ее уже никто не звал, она сама шла, ожидая каждый раз, что ее не пустят. Пока еще пускали. Но говорили о чем-то неясном, определенно тайном. Своем.

– Ну, Сашка там вообще темное творит, – улыбалась Женечка, жадно вдыхая дым от Лилькиной сигареты.

– Гриф-то? – скалился Почита, обнажая крепкие зубы. – Да ровный он чел, не начинай. Я к нему не с пустыми руками.

– Главное, после него руки мой. – Лилька курила больше всех, а говорила – меньше, зато смотрела цепко, и все мимо Сени.

– А вы коготь на нем видели? – Иногда с ними из класса выходили Афонины, но в разговор встревала только Настя, а Вадик больше молчал и щурился на солнце. – Искусственный, наверное.

– Обижаешь, у Санька все натуральное. – Почита забирал у Лильки сигарету, докуривал и тушил о стену. – Ладно, погнали, а то начнут орать, что мы тут тремся после звонка.

– Такое ты ссыкло, Лешенька. – Лилька тянулась, хлопала ладонью между его лопаток, но вставала и шла. И все они шли. Продолжали перешучиваться, но шли. И Сеня послушно шла за ними, не понимая ни единого слова в их разговорах.

На уроках никто обычно не переговаривался. В классе нагнеталась тишина, как воздух в ши не, – она повышала давление, пока в ушах не начинало тонко звенеть. Сеня откидывалась на стуле, смотрела на остальных. Наблюдала за ними, выискивала подтверждения своим страхам. И находила.

Вот Лилька достает телефон из сумки, прячет его под партой и строчит что-то, почти не глядя. Забытый поверх учебников телефон Женечки вздрагивает, она накрывает его рукой, смотрит на экран сквозь пальцы. Тогда за партой Афониных тоже начинается возня, это Вадик прячется за Настей, чтобы напечатать ответ, а та толкает его локтем, мол, перестань ты, бога ради, что как маленький, а потом поворачивается и сама читает с его телефона, что было написано. Лилька скрючивается под партой и беззвучно дрожит от смеха, пока Почита не выхватывает из ее рук телефон. Он печатает, не скрываясь, только чуть заслонившись учебником. Вадик беззвучно хохочет в ответ, Настя поворачивается к Почите и показывает ему средний палец. Лилька скрывает смешок за кашлем, и они все затихают. Кросс-переписка в аське закончена, всем участникам благодарности.

Сеня смотрела на них со стороны. Так в детстве стоишь у витрины с конструкторами: пестрые башенки, малюсенькие машинки с настоящими колесиками, целые города и безумно красивая лошадь в пятнышко – это каждая третья коричневая деталька скреплена точно с такой же, но белой. Концентрация радости, только руку протяни. Но между рукой и угловатой лошадкой прослойка стекла, и если мама не разрешит, то никакой лошадки не будет. Даже потрогать ее не удастся. А мама не разрешит. Никогда не разрешала и в этот раз не станет.

Вот и слаженный танец с телефонами остается по другую сторону от Сени. Ее телефон молчит, хоть и положен на парту так, чтобы сразу заметить упавшее сообщение. Но ничего не приходит. Сеню добавили в закрытую группу «ВК». Там были все они и Маргарита Олеговна. Увидев в списке ее аватарку – портрет на фоне школьной доски почета, строгий пиджак и идеальные стрелки, Сеня тут же поняла, что душевных разговоров можно не ждать. Их и не было. Пару раз Лилька уточняла домашнюю работу по истории и литературе. А Женечка присылала общешкольное расписание мероприятий.

Sene4ka: Жень, а где вы обычно общаетесь?

Не удержалась Сеня в конце первой недели и отправила ей сообщение в аське.

Та помолчала. Было видно, что она набирает ответ. Перестает набирать. И набирает снова.

JenyaKiss: Нам друг друга в школе хватает))

Сеня как раз имитировала активные занятия домашней работой за надсадно гудящим домашним компьютером. А на деле бесцельно листала обновления в пабликах «ВК». Там ничего интересного не было: Бритни Спирс все еще в опале после неудачного похода к парикмахеру, Дима Билан готовится к «Евровидению», а на премию Муз-ТВ номинировали дурацкую Максим с ее сопливыми песнями. Чем больше Сеня вчитывалась в новости, тем больше злилась. Еще и многочисленные бывшие одноклассницы обменивались подборками выпускных платьев, а сама Сеня даже не начинала про это все думать. Проводной интернет с трудом обновлял ленту новостей, в роутере что-то кряхтело, Сеня сжималась от этого звука – еще немного, и мама ворвется в комнату и потребует восстановить тишину.

Выдуманные сплетни в паблике «Подслушано» дополнились постом с размытой фоткой. Сеня перехватила ее на излете, до того как увидели остальные.

Лилька стояла перед зеркалом в домашней пижаме – черно-белые ромбы на трениках, серая длинная футболка поверх, на ногах у нее красовались знакомые ботинки. Сеня узнала их сразу же и даже задумалась на секунду, а не пришла ли она домой в сменке? Не заметив даже, что Лилька стащила ее мартинсы из фирменного пакета в раздевалке.

Лилька приложила к фотографии лаконичное: «приехали! буду теперь как столичная эмка!» Но Сеня даже не успела вчитаться в сообщение, как оно тут же исчезло со стены. Не давая себе времени на сомнения, Сеня нашла Лильку в списке друзей и написала:

Sene4ka: Видела фотку! Тебе очень идет.

Лилька в ответ прислала смайлик:

LILYALI00: Такой я косяк, пипец. Марго бы убила за фотку!!

Сеня вдохнула поглубже, набираясь смелости.

Sene4ka: Группой ошиблась?

LILYALI00: Ага

Sene4ka: А куда хотела отправить?

Лилька ответила быстро. Быстрей жалостливой Женечки.

LILYALI00: Нашим в переписку. Тебя там нет.

Sene4ka: Добавишь?

Клавиши скользили под вспотевшими пальцами, но Лильке на эти страдания было плевать.

LILYALI00: Слушай, не дави, ок? Ты, конечно, ничего, но мы не сто лет друг друга знаем.

А потом все-таки подсластила пилюлю.

LILYALI00: Если я тебя добавлю, все подумают, что я к тебе клеюсь из-за родаков твоих. Вон ботинки купила, как у тебя.

И ряд смеющихся смайликов.

Сеня рухнула на кровать и растянулась так, чтобы упереться пятками и затылком. Полежала, прислушиваясь, как в родительской спальне бурчит телевизор. Мамин сериал уже закончился, начались папины политические передачи. Снова подсела к компу. После разговора с Лилькой терять было нечего. Нашла в списке группы Антона. Аватарка у него была не слишком удачная. Светлые прядки, скула, губа, нос и правый глаз, а левый уже за краем снимка. Можно было написать что-нибудь легкое.

Sene4ka: Привет! Уже подготовился к тесту по обществу?

Или нет, менее ботанское.

Sene4ka: Привет. Не подскажешь, где здесь киношка ближайшая?

Нет, это можно счесть за приглашение. Лучше так, с отсылкой к их общему. Микроскопическому, но все-таки общему.

Sene4ka: Привет. Сегодня шла мимо клумбы. Бархатцы отцвели.

Набранное сообщение смотрело на Сеню с экрана. Сеня смотрела на него. Перечитывала слова, беззвучно шевеля губами. С каждым повторением они теряли смысл, становились блеклыми и глупыми. Бархатцы отцвели, вот же стыд.

Сеня стерла сообщение медленно, по одной буковке, а по телу разливалась тяжесть, душная, как стыд. На одно сообщение Сене уже не ответили. Сдуру додумалась написать Фросту. По физике намечалась лабораторная, и не скрыться от нее было, не срулить. А Федя Морозов щелкал задачки, будто они – колотый арахис из пачки, купленной в ларьке на боку школы. Логичней всего было попросить его. Тихонько, пока никто не видит. Между уроками, в коротком перерыве. Или прямо во время, просто на пальцах. Помочь разобраться, ткнуть, где неверно, показать, как надо.

Фрост даже не ответил. Прочитал и отправил Сеню в бан, будто бы это она была чумная и тайная их переписка несла угрозу его, Фроста, репутации, а не наоборот. Сеня тогда разозлилась остро и неожиданно. Вот и теперь вспыхнула обидой на себя саму, вышла из комнаты, налила воды, выпила быстрыми глотками. От воды в желудке стало холодно и гулко. Захотелось тут же заесть эту водную пустоту. Сеня вытащила из хлебницы корочку черного, отрезала сыра, откусила. Застыла перед окном, жуя и не чувствуя вкуса.

С физикой точно придется разбираться самой. Сеня представила, как пишет Женечке, мол, помоги мне с темой, пожалуйста. А та вечером же рассказывает родителям, что дочка майора Казанцева куда тупее, чем из себя строит. И утром эта новость доползает до отца.

Или до мамы.

– Опять сухомятничаешь? – Мама заглянула на кухню. – Супу бы поела. А то все булки жуешь.

Живот сам собой втянулся под ребра.

– Я попозже суп, – пообещала Сеня, сунула недоеденный бутерброд в мусорку и выскочила из кухни.

– Еще и хлеб выбрасывает!..

Сеня проскользнула мимо, почувствовала жар – мама не доверяла стиралке рубашки отца, всегда полоскала вручную, потом замачивала, потом промывала от пены, выжимала руками и развешивала на плечиках в ванной. Уставала ужасно, но каждую среду после работы устраивала день стирки. По средам, возвращаясь из школы, Сеня старалась не отсвечивать. И есть суп.

Sene4ka: У меня тут гребаная среда. А у тебя?

Гера не ответила. Она вообще теперь отвечала редко, скомканно и суматошно. Набегала с десяткой коротких сообщений рано утром, пока Сеня досыпала перед звонком будильника.

ГеRRRа: Ты как?

ГеRRRа: Я вот норм

ГеRRRа: Вчера ходили с Трехглазым на выставку мусора. Он вообще протащился, а я хз.

ГеRRRа: Говорит, что я – варвар

ГеRRRа: Точнее, варварка. Тащится с феминитивов.

ГеRRRа: АХХАХАХ

ГеRRRа: Ответь мне, как проснешься. Я побежала бегать. Мы теперь бегаем с ним, ага

ГеRRRа: Ненавижу это

ГеRRRа: Но вообще норм

Сначала Сеня продирала глаза и спешила ответить. Вдруг между пробежкой и работой у Геры найдется полчаса, чтобы поболтать, как раньше. Не находилось. Ответ на сбивчивые сообщения Сени приходил только следующим утром. Или вообще не приходил.

Сеня лежала без сна и представляла, как Трехглазый рисует третий глаз Гере и та сразу прозревает и видит в Сене то, из чего она на самом деле состоит. Никчемность, бесполезность и обычность. Таким и думать нечего о переезде в Москву. Сиди в своем Трудовом. Или еще где-нибудь, не важно где, все равно города отцовского квартирования списаны друг с друга, как сочинение Почиты на прошлой неделе.

– Я тебе говорила, блин! – шипела Лилька. – Прочитай, как я написала, и сам напиши другое! Думаешь, Корнеевна слепая? Или тупая? Нет, это ты тупой!

Почита что-то мычал, пряча в сумке тетрадь с перечеркнутым сочинением.

– Да чего там писать другое-то? Те же отцы и дети. Чего я там сочинил бы?

– Что-нибудь, Леша! Хоть что-нибудь!

Антонина Корнеевна – сутулая, еще не очень старая, но пыльная вся – быстро выкупила, чьей работой вдохновился Почита, и назначила по пересдаче обоим.

Сеня осталась с четверкой в тетради. Середнячок, зато не списанный. Только примеров не хватило. Про извечный конфликт старшего поколения с младшим, которому нет конца и края, Сеня могла бы написать вообще без отсылок к нетленке Тургенева. Собственного опыта ей бы хватило.

– Отец через полчаса домой приедет, ты хоть подмела бы! – закричала из коридора мама.

Сеня шумно выдохнула. И пошла подметать.

Непрожеванный как следует бутерброд обернулся ночной изжогой. Сеня вертелась в постели, подтягивала колени к животу, путалась в простыне, мяла подушку, чтобы устроиться поудобней, но не получалось. А когда забылась смутной дремой, зазвенел будильник. Пришлось вставать, запихивать себя в юбку с блузкой и идти через промозглость к школе. Заходить в нее, кивать на вялые приветствия, сидеть, тупо уставившись в стык между доской и стенкой.

– Сеня, вы не приболели? – спросил Гусев, когда она пропустила свою фамилию, прозвучавшую на перекличке.

– Немножко, – сорвалось с языка, но особым враньем это не было.

Тяжесть наполняла живот. Сеня чувствовала себя рыхлой и пористой, расходящейся в стороны за границами пояса юбки. Мама и тут оказалась права, нужно было срочно переставать сухомятничать. Сеня просунула палец под резинку колготок, живот был мягким и вялым, втянула его. Посидела так. Палец нащупал нижние ребра. Сеня трогала их, представляя, как наросшие на кости мясо и жир исчезают и она остается острой и хрупкой, абсолютно гладкой и чистой, без шелушащихся бляшек на бедрах. Мышцы заныли, живот сам собой расслабился. Сеня ткнула его пальцем и только потом подумала, как это выглядит со стороны. Уши потеплели, она вытащила руку из-под пояса юбки, одернула блузку и вытянула руки перед собой.

– Ты чего копаешься под одеялом, а? – спрашивала мама громким шепотом, заглядывая к ней перед сном. – Вытащи немедленно руки, сейчас папа увидит!

Отец никогда не заходил в Сенину спальню, так что угроза эта была пустой и обидной. А еще непонятной. И совершенно незаслуженной. Руки у Сени постоянно мерзли, вот она и грела пальцы, положив их между бедер. Но разве маме это объяснишь? Она смотрела и видела только то, что хотела. Или, наоборот, исключительно то, чего не хотела бы видеть.

Сеня даже научилась чувствовать мамин взгляд спиной. Будто мушка приземлилась и мед ленно перебирает лапками. Стоило подумать об этом, как липкая щекотка пробежала по шее. Сеня вздрогнула, резко обернулась и встретилась глазами с Фростом.

Он смотрел, чуть подавшись к ней, и насмешливо кривил губы. Наблюдал, как она копошится у себя под юбкой. И пока Фрост не отвернулся, возвращаясь к решению задачки по равноускоренному движению двух электровозов, Сеня рассматривала его – вытянутое лицо с темными пятнами зарубцевавшихся угрей и легкой кривизной носа, длинные темные волосы, собранные в неряшливый хвост. Рассматривала и не знала, что ей сделать. Хмыкнуть: мол, да, поймана с поличным. Пожать плечами: ну, зачесался бок, что теперь? Или просто отвернуться, равнодушно и уничижающе, как сделал бы любой другой, находящийся в классе. Сеня ничего не сделала, и Фрост первым потерял к ней интерес.

Она замешкалась в сборах, давая ему первому выйти из кабинета. И когда оказалась наконец на ногах, все уже разошлись, даже не подумав ее дожидаться. Впереди была длинная перемена – достаточная, чтобы перекусить в столовой и зависнуть в курилке. Но солнце шпарило так яростно, как умеет только в зените бабьего лета, так что в столовой почти никого не оказалось.

Сеня взяла с длинного подноса стакан с водянистым компотом и песочное колечко на бумажной тарелочке, присела у столика. Тот покачнулся. Пришлось складывать тарелочку и подкладывать под короткую ножку.

– Можно к тебе?

Сеня дернулась, почти ударилась головой об стол, с трудом вылезла наружу и только потом смогла рассмотреть говорящую. Из-под короткой цветастой юбки у той выглядывали тонкие ноги в высоких носках. Под правой коленкой краснела свежая царапина. На лямках рюкзака позвякивали значки. Широкий ворот свитера оттянулся, оголяя ключицу и бретельку лифчика.

– Садись, если хочешь, – пробормотала Сеня, не зная, куда деть руки, испачканные в возне с ножкой стола.

– Меня Соня зовут, – представилась цветастая и села напротив.

Она и правда была вся – цветные пятна. Юбка, сшитая из разномастных лоскутов. Свитер – фиолетовый, бретельки лифчика – лимонные. На узких запястьях пластмассовые браслеты, тонкие и выпуклые, как нарисованные. И даже волосы с синими прядками.

– Ты же Казанцева, да?

Она улыбалась, между передними зубами – щелочка, смотрела легко и открыто, вертела в пальцах ложку, а ногти – в облупленном фиолетовом лаке.

– Сеня.

– Ой, прости, пожалуйста.

Улыбнулась еще шире, подула на чай в стакане, отхлебнула немного, сморщилась:

– Все равно несладкий, – отставила в сторону. – Ну как тебе у нас?

Сеня отломила от песочного колечка половину, крошки посыпались на стол.

– Да ничего. Привыкаю.

Соня хмыкнула, нагнулась к рюкзаку и вытащила оттуда яблоко. Обтерла его о свитер, откусила.

– Наверное, офигеваешь от нагрузки? Ваша параллель – ботаны.

Сеня спрятала улыбку в стакане с компотом, запила сухое колечко.

– Плотновато, да. Но вроде бы можно осилить.

Соня покивала, обгрызая яблоко с боков.

– Я даже не стала тестирование проходить, – призналась она. – Сразу поняла, что мне вообще не по уровню такое. Знаешь, как их выдрачивали весь прошлый год, просто ужас! – Она снова нырнула в рюкзак, спрятала недоеденное яблоко в пакетик. – Тебе повезло, конечно, что взяли в профильный просто так, представляю, как все там бесятся… – И осеклась, вскинулась испуганно: – Ой, прости, пожалуйста. Ты же не нарочно.

Но от ее слов Сене вдруг стало легче. Будто бы кто-то наконец произнес то, что все вокруг старательно умалчивали.

– На самом деле со мной все достаточно милы, – сказала она, делая паузы между словами, чтобы Соня уловила иронию.

Та хмыкнула в ответ:

– Ну еще бы они нет, у тебя же папа… – и снова сбилась. – Боже, что я несу, а?..

Жалобно уставилась на Сеню. К уголку рта прилип кусочек яблочной кожуры, Сене захотелось потянуться и смахнуть его. Дотронуться хоть до кого-нибудь. Кроме себя самой.

– Все ты правильно говоришь.

И Соня снова разулыбалась.

– Мы раньше учились вместе, – сказала она. – А потом это разделение дурацкое. Вообще не понимаю, зачем так делать. Все рассорились, общаться перестали. Будто других проблем нет. Дебилизм настоящий.

Сеня хотела ответить ей, что да, и правда дебилизм, опасный к тому же, заставляющий одних плеваться жеваной бумагой в других, но не успела: прозвенел звонок.

– Ты бы лучше не опаздывала, – сочувственно подсказала Соня.

– Да, у нас прям жестко с этим. – Сеня поднялась и подхватила рюкзак на плечо. – Вчера Лешу Почиталина на экономику не пустили. Остался без знаний по рыночным отношениям между физическими лицами.

Соня хмыкнула:

– Уж Леша про рыночные отношения все знает. Без всякой экономики.

Они вышли из столовой, почти соприкасаясь локтями. Сене нужно было подняться на третий, Соне – спускаться к кабинетам технологии.

– Я тебя в «ВК» поищу, хорошо? И в аське, – на прощание спросила Сеня.

– Конечно! Я везде – Сонечка Мармеладная, через четверку, по общим друзьям найдешь.

И побежала вниз, легкая, почти невесомая в этой своей цветастости, только браслеты застучали друг о друга. Сеня дождалась, пока Соня скроется за лестничным пролетом, постояла еще немножко, перекатываясь с пятки на носок. Тугой узел в желудке медленно рассасывался, оставляя место для свободного вдоха.

В класс Сеня вошла, почти успокоившись. Села рядом с Фростом, вытащила учебник и тетрадку, загородилась ими от остальных и достала телефон. Найти Соню было нетрудно. Соне4ек Мармеладных поиск нашел пятнадцать штук, а нужную вывел на самый верх. Соня смотрела с кругляшочка аватарки прямо и радостно, точно как в жизни. Только волосы у нее были покрашены ярче, или это удачно наложенный фильтр красиво их оттенял. Сеня отправила смайлик. И тут же получила ответ, будто бы Соня ждала от нее весточки, сидя на четыре этажа ниже.

Sone4ka: Ура! Давай походим после уроков? Можно чипсов взять и на бетонке сесть. Знаешь, где это?

Sene4ka: Нет.

Sene4ka: Нет – не знаю, да – давай погуляем. У нас сейчас последняя геометрия, а потом можно.

Sone4ka: Ой, не отвлекаю тогда! Пропустишь тему, и конец! Вообще не нагонишь! Напишу после звонка.

Сеня уже пропустила. На доске творилось что-то неразборчивое и масштабное. Туда позвали Настю, и она старательно вырисовывала график, орудуя длинной линейкой. Сеня покосилась в тетрадку Фроста. Его график заполнял весь разворот и останавливаться на достигнутом, судя по всему, не собирался.

Сеня не успела перечертить и половину Настиных художеств, когда дверь в кабинет распахнулась и к учительскому столу шагнула Марго, отмахнулась от возмущений Гусева, окинула класс злющими глазами; светлые ресницы делали их глазами хищной рыбы.

– После звонка всем оставаться на местах, ясно? У нас ЧП.

И так же решительно вышла из кабинета. Грохнула дверь. Гусев откашлялся.

– Ну, у вас точно еще осталось тридцать минут жизни. Давайте потратим их с толком. – Повернулся к притихшей Насте. – Как ваши успехи?

До звонка в классе зрело тревожное напряжение. Настя обмякла, закончила чертить график абсолютно кривой биссектрисой, расстроилась окончательно и попросилась сесть. На ее место вызвали Почиту, но тот и двух слов связать не смог, стоял набычившись, даже руки из карманов не вынимал. Гусев быстро понял, что боевой дух уже не восстановить. Дочертил недостающее, выписал формулу, посоветовал хорошенько разобраться с ней дома.

– Ну это если вас домой, конечно, отпустят, – добавил он в тишину и скрылся за дверью.

Первой заговорила Женечка. Обвела всех взглядом, по холодной ярости мало уступающим Марго:

– Ну и кто?

– Что – кто? – подал голос Почита, методично раскачиваясь на скрипящем стуле.

– Кто накосячил? – Женя сгребла учебник, тетрадку и ручку в сумку, дернула молнию, потом передумала и достала все обратно. – Мы же договорились: никаких чепэ до конца года.

– Ты что, Марго не знаешь? – прервал ее Афонин, аккуратно складывая в рюкзак сначала свою тетрадку, потом Настину. – Сама придумала что-нибудь. Сама устроила чепэ из этого.

Женя остановила на нем тяжелый взгляд, посидела так немного, поджала губы.

– Ну посмотрим, – процедила она и сгорбилась над столом.

Молчавший до этого Антон наклонился к ней и что-то сказал. Очень тихо. Почти прикасаясь губами к ее волосам. Внутри Сени дернулось и расплескалось жгучим. Весь урок она тайком поглядывала, как Антон сидит, держа спину удивительно прямой, как слушает, чуть наклонив голову, как записывает за Гусевым – быстрый взгляд на доску, движение локтя и плеча. Лица его Сеня не видела: Антон ни разу к ней не обернулся, поэтому дорисовала его сама. Все лучше, чем копировать с доски неразборчивые каракули, в которых для нее нет никакого смысла.

О том, что ЧП никак не может быть связано с ней, Сеня понимала с нежданной радостью. Отделенность от других вдруг оказалась преимуществом. Какие бы дела ни связывали их всех вне школьных стен, Сеню те не касались. И то хлеб. Маму никогда не вызывали в школу, и дебютировать с этим на последнем году Сеня не планировала.

– Все тут? – властно спросила Марго, распахивая дверь.

Их было не так уж и много, можно пересчитать по головам. Но она дождалась, пока Женечка поднимется и ответит:

– Да, все на месте, Маргарита Олеговна.

Только после этого Марго соизволила войти.

Одета она была в строгий костюм с юбкой бутылочного цвета. Тот обтягивал ее худые бедра так, что Сеня разглядела две косточки. У себя она их давно уже не нащупывала. Марго остановилась рядом с учительским столом, но за него не села. Покачнулась на тонких каблуках и с шумом выдохнула.

– Чье это? – спросила она.

И Сеня наконец заметила в руках у Марго пакет. Удивительно знакомый пакет. Фирменный пакет. Сам черный, а буквы на логотипе желтые. Мама от него плевалась: какое убожество, лучше мусорный возьми, но Сеня упрямо таскала в нем сменку, а потом в нем же сдавала любимые ботинки.

– Чье это, я вас спрашиваю?

Сеня почти уже подняла руку, но всмотрелась и поняла, что пакет не ее. Похожий очень, но другой. Поновее, еще не выцвел. Значит, и ботинки, которые в нем лежали, должны быть совсем новенькие, с ровной подошвой и без потертостей на носках. Точно не Сенины.

Ботинки Марго выудила из пакета, держа их двумя пальцами за шнуровку. Массивные подошвы со стуком опустила на стол. Раз. Два. Но в пакете определенно было что-то еще. Его Марго оставила на сладкое. Бутылка «Джек Дэниелс» смотрелась на учительском столе неприкаянно и печально.

– Последний шанс признаться, ясно? – Марго обошла стол и застыла там, опершись на побелевшие пальцы.

Никто не отозвался. Только Почита чуть расправил плечи, будто бы даже выдохнул облегченно. Сеня бы заинтересовалась его реакцией, но сама уже закоченела от страха, хоть виновата и не была. А та, чьи новые ботинки стояли теперь на столе у Гусева, продолжала лениво накручивать темную прядку на палец с двумя колечками. Сеня и не замечала раньше, что Лилька носит их, а теперь солнце пробивалось через окно и бликовало на тонких серебряных ободках.

– Это не просто нарушение, нет, – процедила Марго, и на лбу у нее набухла вена. – Это проступок, за который любого в этой школе вызвали бы на педсовет. Но вас… – она набрала побольше воздуха и закончила, – вас просто переведут. Куда-нибудь под Новоугольный. В шарагу. Или в Лебяжье.

Фрост издал сдавленный смешок. Или Сене так показалось. Марго и не заметила. Она опустилась на стул, придвинула его к столу и осталась сидеть так, широко разведя локти. Не женщина, а хищная птица. Стервятник с голой шеей, чтобы удобней было пролезать в брюхо всякой падали.

– Чье это? – повторила она и ткнула пальцем в бутылку. – Кто посмел принести эту гадость в школу? Сдать в раздевалку! Чтобы Нина Александровна нашла!.. Вы бы видели, как ей было неловко.

– А не надо по чужим пакетам щериться, – лениво отозвался Почита.

Марго подалась на его голос, как охотничья собака:

– Это твое, да? Твое, Почиталин? Так и знала, что твое.

Почита хохотнул:

– Куда мне эти боты натягивать прикажете? У меня сорок пятый размер.

Вена на лбу Марго приобрела нездоровый синий оттенок.

– Качаться на стуле перестал! – рявкнула она, снова вскочила. – Если вы сейчас же не признаетесь, чье это… То я! Я!.. – Она задохнулась от негодования. – Я никого отсюда не выпущу! Будем сидеть до посинения.

Сеня тихонько вытянула затекшие ноги. Телефон она спрятала в сумку, но знала, что Соня точно пишет ей, уточняет место встречи, а может, ждет на улице. И обязательно уйдет, если Сеня прямо сейчас не объявится. Подумает, что с этими никаких дел иметь нельзя, даже с такими новоявленными, как Сеня.

– О том, что это неподобающая для школы обувь, мы тоже поговорим! – не унималась Марго. – Вызовем родителей на педсовет и прямо перед исключением обсудим, почему в муниципальное учреждение нельзя ходить в таких ботинках…

– Каких? – бесстрашно перебил ее Почита, пока остальные пытались слиться с бежевыми стенами класса.

– Грубых! – Марго хлопнула по столу ладонью; темная жидкость в бутылке покачнулась. – Агрессивных! Так еще и не поймешь, для девочек они? Для мальчиков? Мы это тоже обсудим!

– А бухло будете обсуждать? Или только обувь агрессивную?

– Почиталин! – взвилась Марго. – Ты давно замечаний в дневник не получал? Хочешь обновить?

Почита снова хмыкнул, но уже тише. И качаться на стуле перестал. Лилька рядом с ним продолжала крутить волосы, но дергала их так отчаянно, что выдавала себя с потрохами. Марго как раз начала оглядывать каждого, и вена на ее лбу пульсировала все быстрее.

– Хорошо, – наконец решила она. – Не хотите, не надо. С этим… – взяла бутылку за горлышко и сунула в пакет, – и с этим… – туда же отправился первый ботинок, – я пойду к директору. И на педсовет будут приглашены родители всего класса. Вы слышали? Все ваши родители придут на педсовет, посвященный этой гадости… Да, Казанцева, тебе выйти?

Сеня держала руку под прямым углом к парте. Локоть скользил по столу, но пальцы не дрожали. Сеня очень старалась, чтобы они не дрожали.

– Это мое, – сказала она; голос все-таки сорвался, и получилось слишком громко.

Лилька обернулась к ней первой. Округлила глаза, вытянула губы трубочкой, мол, совсем тю-тю, Казанцева, чего творишь? Но Сеня точно знала, что делает. Бывают минуты пронзительной ясности, когда решение приходит одномоментно. Настолько верное, что и раздумывать больше не надо.

– Это мой пакет. – Больше голос не подводил, получилось, как она хотела, сухо и раздраженно. – Мои ботинки. И бутылка тоже моя.

Марго смотрела не моргая. Сеня почти слышала, как скрипят в ее голове шестеренки. Смех защекотал в груди, но Сеня сдержала его. Только бы не сфальшивить, только бы не проколоться. И она станет спасительницей. А спасительниц не списывают со счетов.

– Ты меня обманываешь, – нашлась Марго. – Пытаешься выгородить остальных…

Она и должна была так ответить, но Сеня опережала ее на два хода. Она с шумом отодвинула стул, поднялась и пошла по проходу к Марго. Та наблюдала за ней, и глаза у нее были такие же круглые, как у Лильки.

Ботинок, не успевший вернуться в пакет, на вид был больше, чем Сенин. Но времени сомневаться не осталось. Сеня сбросила балетку со вспотевшей ноги. Засунула стопу в чужой ботинок. Тот скрипнул, но оказался абсолютно впору. Сеня вытащила из пакета второй. Переобулась окончательно, плотно зашнуровалась. Выудила из пакета бутылку и поставила перед Марго.

– Папа забыл дома, мы договорились, что я после уроков ему отвезу, – сказала она, пожала плечами. – У них там встреча какая-то с руководством. Ну, вы понимаете…

Марго сморгнула. Потом еще раз. Белесые ресницы жалобно топорщились. Сеня возликовала, но важно было еще и сдержать лицо. Спрятала балетки в опустевший пакет.

– Я заберу? – спросила она, подтягивая к себе бутылку.

– Да, конечно, – пробормотала Марго. – Но передай папе, что у нас так не принято. Алкоголь в школе… Надо же понимать.

– Больше такого не повторится, я обещаю. – Жидкость приятно булькнула, когда Сеня спрятала бутылку в пакет. – Просто чепэ, сами понимаете.

Марго мелко закивала. Тишина в классе стала звенящей, только не страхом, а сгущенным ликованием. Сеня чувствовала эти вибрации, будто к работающему холодильнику прислонилась.

– Можно я пойду? Папа ждет.

Марго поднялась, одернула пиджак:

– Иди, конечно. Все идите.

И вышла сама. Сеня осталась стоять, ее потряхивало легким ознобом. Скорее от радости, чем от страха.

– Валим! – выдохнул Почита, вскочил из-за парты, бросил свое большое тело к двери, но на бегу успел приобнять Сеню. – Героиня, мать твою.

Он был горячим и твердым, пах агрессивным дезиком и немного потом. От его прикосновения озноб стал сильнее.

– Да, Сень, ты всех спасла, – согласилась Женечка. – И Марго по носу хлопнула, – мягко улыбнулась она. – Пойдемте скорее, пока ей реванша не захотелось.

Они шумно засобирались, особо не переговариваясь, но переживая стычку с Марго бессловесным образом. Сеня чувствовала их прикосновения. Женечка погладила ее по спине, Афонин хлопнул по плечу. А когда Сеня собрала сумку и почти уже вышла из кабинета, то столкнулась с Антоном. Он улыбался ей радостно, ничего не сказал, но потянулся и сжал ее пальцы своими. Холодными и хрупкими. Этого было достаточно, чтобы повторять стычку с Марго каждый день. На постоянной основе.

– Погоди, – попросила Лилька, цапнула ее за рукав и оттащила в сторону от кабинета. – Давай вместе выйдем.

Они спускались по лестнице шаг в шаг. Лилька молчала, но кусала нижнюю губу, будто сдерживая смех. На первом этаже их обогнал Фрост, Лилька закатила глаза и отодвинулась, чтобы тот до нее не дотронулся.

– Смотри, куда прешь, алё, – недовольно буркнула она ему вслед, но Фрост не обернулся. – Ладно. – Лилька притянула Сеню к себе и прикоснулась к ее щеке губами. – Ты мощь, подруга.

– Да мелочи, – выдавила Сеня.

– Нет, правда. – Лилька отстранилась, но смотрела серьезно. – Меня бабаня бы убила за такое. Ты бесстрашная вообще.

– Забей.

Они вышли из школы и завернули за угол.

Встали так, чтобы из окон их было не видно. Сеня вытащила бутылку и сунула Лильке в руки, та ловко спрятала ее за пазухой.

– Ботинками завтра махнемся, а то палевно, – сказала она. – На связи.

Махнула и пошла через школьный двор. Джинсовая куртка была велика ей размера на три, и Лилька в ней казалась совсем маленькой, стянувшей одежду у мамы. Может, так оно и было. Сеня прислонилась спиной к стене, достала из сумки телефон.

Соня написала ей три сообщения.

Sone4ka: Жду тебя на выходе!

Sone4ka: Ох, кажется, вас там Марго мурыжит((

Sone4ka: Тогда до завтра!

Можно было написать ей прямо сейчас – вдруг не ушла еще слишком далеко? Тогда есть шанс догнать, купить чипсов и пойти на бетонку. Но ее уже настиг озноб после стычки. Сеня медленно пошла в сторону дома. Открыла дверь своим ключом, мама копалась на кухне, орал телевизор. Сеня включила компьютер, дождалась, пока он загрузится и выйдет в Сеть. В висках стучало, и легонько подрагивали пальцы. Непросмотренных обновлений в «ВК» нашлось аж две штуки. Соня стучалась ей в друзья.

С каждой фотки она улыбалась во все зубы. То сидя на качелях в парке, то на фоне входа в зоопарк – точно московский. Цвет волос менялся вместе с одеждой, от цветного к цветному. С каждой фотографией Соня становилась все моложе и тоньше. Иногда на снимках появлялись другие люди. Чаще остальных – взрослая женщина в шарфах немыслимых цветов. Иногда Соня постила картинки – анимешные девочки, короткие юбки и матроски.

Сеня листала быстро, почти не всматриваясь, и проглядела бы появление парня, если бы его фотографии не стали появляться так часто.

Худой и совсем еще маленький – лет двенадцать, не больше, лопоухий и тонкошеий, как многие мальчишки в этом возрасте, он то висел на брусьях, то подтягивал спортивные гольфы, то демонстрировал красную футбольную форму, улыбаясь так широко, что уши разъезжались еще сильнее. На одном фото мальчишка прижимал к себе Соню. Волосы у нее были русые, без цветных вкраплений, зато лицо разукрашено так, будто бы она напала на мамину косметичку и унесла на себе все, что успела схватить. Глупое, детское фото. Зато объятия почти взрослые – правая рука мальчишки лежала на плоской еще Сониной груди, а левая стискивала оголенную талию.

Смотреть было неловко, но Сеня зачем-то приблизила снимок. Вот Сонино лицо – ошалелое от прикосновений, вот острый локоть мальчишки, вот его спортивная футболка и длинная шея, вырастающая из воротника. Сеня рассматривала его с жадным интересом. Что же такого в нем было, чтобы привлечь Соню? И куда он делся из ее многочисленных фото?

Лицо у мальчишки было смутно знакомое. Сеня приблизила его, потом отдалила. Прокрутила фотографию вниз – вдруг мальчишка отмечен на ней? Интересно, что из него выросло. Мальчик и правда был отмечен. И вырос он в Вадика Афонина. Сеня ткнула в отметку, уверенная, что это тезка.

Но с аватарки профиля на нее смотрела счастливая парочка – Вадик и Настя. Новую подружку Афонин обнимал со знакомым размахом. Одна рука на груди, вторая на талии. Только руки эти стали раза в два толще. Представить, что когда-то Афонин был тонкошеим мальчиком в спортивных гольфах, не получалось. Поделиться этим открытием хотелось до жгучей колики, но не с мамой же, право слово.

Сеня поводила курсором по странице Афонина: волк с оскаленной мордой, под ним подпись: «Брат, бей сильно, дыши ровно, настаивай на своем». Хихикнула, обновила страничку. Во входящих загорелось непросмотренное. Сеня успела вспотеть, пока в миг зависший интернет нехотя выдал ей приглашение в закрытую группу «Тру Бэ», куда ее минуту назад добавила Лилия Ахмедова.

LILYALI00: Надававший по заднице Марго – настоящий тру, я считаю! Добро пожаловать, короче

Сеня закрыла глаза и посидела так, откинувшись на спинку кресла, чтобы прочувствовать все, что забурлило в ней с бешеной силой. Она больше не одна. Она доказала, что тру. Взяла и доказала.

ФРОСТ

Главная хитрость была в плотности скручивания носков. Шерстяные и плотные, они занимали бóльшую часть коробки, распирали ее бока, кололи руки, пока Фрост мял их, чтобы стали податливее. Рулетик вышел весомый, умещаться в почтовый бокс номер два никак не желал, а третий могли не принять по адресу получения. Пришлось складывать носки плашмя, вытаскивать из упаковки чайные пакетики и закладывать их сверху. И даже немного внутрь.

Конфет в этот раз получилось много. Карамельки с молочным вкусом, сливочная «коровка», а еще упаковка «Москвички». Мама ее любила даже сильнее «Буревестника», за который вечно воевал Фрост.

– Ну ты распробуй, – просила мама. – Ты же жуешь и глотаешь сразу, а надо раскусить и на языке подержать.

Фрост кусал хрустящую конфету, и та разливалась во рту терпкой волной, сладкой в горечь.

– Ты чего сына ликером поишь, мать? – хохотал папа, смахивая фантики в ведро. – А вообще, удобно, конечно. Выпил и сразу закусил.

Можно ли теперь маме конфеты с ликером, Фрост не знал. И спросить было не у кого. А погуглить он боялся: вдруг окажется, что никаких конфет маме нельзя. И посылок в целом тоже. Вообще ничего нельзя. Поэтому-то все посылки уходят и не возвращаются. Ни сами, ни ответной запиской, мол, спасибо, сынок, очень радостно было получить от тебя весточку. Носки подошли, чай вкусный, но пришли еще, пожалуйста, крем для рук, очень они у меня сохнут от местного мыла.

Этого Фросту было бы достаточно. Но он получал только тишину в эфире и сам себе придумывал мамины запросы. Крем купил повышенной жирности, с оливковой веточкой на тюбике. Мыло взял увлажняющее. Пахло оно хвоей. Положил рядом с носками, пусть тоже пахнут лесом, почти таким же, как за окном отцовской спальни. Жалко, правда, что мама в это окно никогда не выглядывала, но на такие детали Фрост предпочитал забивать.

После школы он заглянул в магазин косметики со звучным названием «У Таисы», оглядел витрины – разномастные тюбики, мужские бритвы, женские бритвы, ряд шампуней, обещающих роскошные локоны и счастье в личной жизни, мочалки и пудреницы. Девушка за прилавком, скорее всего Таиса, посмотрела на Фрос та сонно и неодобрительно:

– Тебе чего?

Сформулировать ответ не получалось. Локоны Фросту были не нужны, а в счастье он не слишком-то верил и почти вышел уже наружу, но за высокой витриной у двери лежали гребешки – деревянные и резные. Когда-то у мамы были длинные волосы, Фрост видел на старых фотках. Потом она обрезала их по плечи, выкрасила в темный. Какие они теперь – длинные и русые, короткие и седые? Или вообще никаких?

– Брать будешь? Или глазеть пришел? – не унималась Таиса; голос у нее был высокий и надрывный.

– Буду, – решил Фрост, только бы она заткнулась. – Вот этот дайте, поменьше который.

Гребешок был отличный. Светлый, с резным орнаментом, то ли веточки, то ли просто загогулины. В руке лежал плотно и на ощупь был мягкий и теплый, почти живой.

Фрост обернул его в тонкие носки и осторожно всунул между пачкой кофе «3 в 1» и стенкой коробки. Больше ничего бы не поместилось, но и так сойдет.

Единственное, что в посылку поместилось сверх уже упакованного, Фрост сочинял на ходу. До почты было пешком минут пятнадцать, достаточно, чтобы подобрать слова для короткой записки. Что-то самое простое и ясное, не наполненное чрезмерным смыслом. «Мам, привет! Мы с папой нормально, скучаем по тебе. Дай знать, если что-то нужно, пришлем». Оставалась только подпись, и вот с ней каждый раз случался затык.

Федя? Как-то по-детски. Можно добавить – твой сын Федя, и все, кадр из жалобного советского фильма про сироту готов. Федор? Совсем тупо. Будто бы Фроста так хоть кто-нибудь называл, тем более мама. Проще всего было бы подписаться так, как он привык подписываться, – либо Морозов, либо Фрост. Но обратиться в записке через фамилию рука не поднималась, а Фроста мама уже не застала.

В прошлый раз до почты Фрост дошел раньше, чем принял решение, и посылка ушла совсем без записки. И злился потом на себя, и волновался: вдруг посылка без записки не будет вручена адресату? Или будет, но маме покажется, что Фрост злится на нее. Или обижен. Или забил и ничего уже не чувствует.

– Мам, привет, мы с папой нормально, – шептал Фрост, примеривая каждое слово. – Скучаем по тебе… – Тут дыхание сбилось, пришлось чуть постоять, зажмурившись. – Если что-то надо, напиши, пришлем.

Открыл глаза – и тут же встретился взглядом с женщиной, идущей навстречу. Тропинка была узкой, по обеим сторонам – грязное месиво и жухлая трава, так просто не разойтись. Кроссовки у Фроста когда-то были белые, но достаточно давно. Он шагнул в грязь, пропуская женщину. Та тянула за руку пацанчика лет семи. Пухлый, в спортивном костюмчике, с круглыми очками, а вместо дужек – резинка. Женщина пронеслась мимо, пацанчик за ней. Зыркнула на Фроста испуганно и тупо, как рыба, выкинутая на прилавок. Кажется, работала она в администрации. Фрост где-то ее точно видел, может, приходила в школу с комиссией. Запах – плотный и душный парфюм, маскирующий пот, ударил в нос. Фрост отвернулся и натянул капюшон, чтобы отделиться.

От женщины из администрации, от грязи на обочине тропинки, от пацана в очках, за которые он обязательно еще выхватит за школой. И от себя самого, не могущего придумать окончание записки.

На почте толпились люди. В субботу отделение работало до трех. Фрост занял место в хвосте, достал из рюкзака коробку. Прикинул по весу: отправка будет стоить рублей триста, не меньше.

Из дому Фрост вышел бочком, чтобы не пересечься с папой. Тот очищал от ржавчины утюг и смотрел телик. По экрану неслась ментовская машина с включенной мигалкой, будто бы в жизни этого дерьма не хватало.

– Ты куда? – все-таки спросил папа, когда Фрост натягивал кроссовки.

– Да пошатаюсь пойду, а то задница квадратная, – соврал тот.

– Хлеба купи! И макароны закончились.

Фрост неопределенно поддакнул и вышел.

Посылки не были тайной. Но и предметом вечерних бесед за хлебом и макаронами – тоже. Еще одна уступка на благо спокойной жизни бок о бок. Собственно, откуда у Фроста деньги на конфеты и гребешки, папа тоже не интересовался. Их обоих это устраивало. «Меньше знаешь – крепче спишь», – говорила мама, а потом прикрывала ладонью рот и делала грозные глаза, мол, тебя, Федька, это не касается, ты мне все-все должен рассказывать, хорошо? Хорошо, мам. Круто, если бы это правило работало в обе стороны. Но увы.

Очередь к почтовому окошку двигалась на удивление бодро. Две старушки оплатили ЖКХ по квитанции. У обеих суммы были высчитаны до копейки и выданы без сдачи, с особой гордостью. Помятый мужик в джинсовой панаме купил лотерейный билет. Подумал немного – и купил второй. Чем ближе Фрост подходил к окошку, тем тревожнее ему становилось.

Через мутную перегородку мелькали то светлые кудри сотрудницы почты, то ее наморщенный лоб. В местном отделении работали две операторши – дородная бабка с одышкой и молодая еще женщина с этими самыми куд рями. Вот на нее-то Фрост старался не попадать. Был вариант выйти из очереди и дождаться пересменки. Но время подходило к заветным трем часам дня, когда отделение закроется. И не будет тебе никакой пересменки, Феденька. Потащишь посылку домой, и отложится все на неделю. Думать об отправлении до следующей субботы будет невыносимо. Фрост стиснул зубы и сделал шаг к окошку.

– Что у вас? – равнодушно спросила операторша.

– Здрасте, мне посылку отправить по России.

– О, Федя, здравствуй, – узнала она Фроста. – Антоша!.. – обернулась за плечо, в форменном жилете. – Посмотри, Федя Морозов пришел.

Дрозд сидел за дальним компьютером и что-то набирал на скрипучей клавиатуре. Его ломкие пальцы застыли над клавишами. От монитора он не оторвался, только голову в шею втянул. Благо тетке его реакция была не нужна.

– Что-то ты давно к нам не заходил, – сказала она.

Последний раз у Дрозда в гостях Фрост был классе в пятом. Они с Антоном сидели на ковре у телика, играли в приставку. Кажется, стрелялка какая-то, Фрост не запомнил. А вот вкус коричных гренок, которые им пожарила бабушка Дрозда, отпечатался в памяти. Сливочная корочка, молочная мякоть. Отличные были гренки, мама такие не делала.

– Учебы много, – отмахнулся Фрост. – У меня посылка. По России.

И оттолкнул от себя коробку.

– С описью? – уточнила Анастасия Дрозд, как сообщал заляпанный бейджик на ее груди: оператор почтового отделения № 00832 по городу Трудовому. – С объявленной ценностью?

– Без.

Она покивала, тяжело поднялась с кресла и пошла взвешивать коробку. Это был последний шанс добавить к посылке записку. Закончить ее лаконично – «твой сын». Или вообще никак не заканчивать. Просто накорябать на листке: «Мам, скучаю очень и люблю тоже очень». Но Фрост так и остался стоять, наблюдая, как коробку сноровисто обклеивают почтовым скотчем. Может быть, в следующий раз с запиской выйдет лучше.

– Трекер слежения только оформите, пожалуйста, – заученно попросил Фрост.

Хотя ни разу еще не вбивал его в поиск. Просто не хватало духу посмотреть, принимают ли посылки? Или они уходят в никуда, чтобы осесть там как невостребованные. Тетка Дрозда покивала. Сам же он сидел за компом, но ничего не печатал и будто пошел тонкой рябью, как паутинка на ветру. Антон умел замирать и растворяться в действительности. Например, в тот раз, когда Почита пинал Фроста в углу мужского туалета на втором этаже. У Антона даже струйка, кажется, замерла на половине дела, и кафельная плитка начала проступать через его спину. Или Фросту это показалось, Почита тогда не хило так приложил его головой о подоконник.

– Адрес какой-то странный.

Фрост перевел взгляд с Антона на его тетку, та слеповато щурилась, рассматривая заполненный вкладыш.

– Там абонентский ящик. Только номер и индекс нужен, – успокоил ее Фрост.

– Ну смотри, вернется – придется по второму разу оплачивать.

Не вернется. Фрост проверял это много раз. Ни одна посылка так и не вернулась. И это поддерживало его во всех туалетах, школьных углах и курилке, куда его любил загонять Почита с дружками, чтобы размять ноги и скинуть стресс.

Чек вылезал из аппарата мучительно долго. Кряхтел и плевался, но все-таки сумел, скрипнул напоследок и затих. За все это время Антон ни разу не пошевелился. Тетка его скрашивала ожидание, ковыряя ногтем указательного пальца правой руки под ногтем большого пальца левой. Фрост же разглядывал грязное пятно на кроссовке. Оно было похоже на раздавленное с одного бока яйцо.

– Вот чек, тут номер отслеживания, – наконец сказала тетка Антона и протянула теплые еще бумажки.

– Спасибо. – Фрост спрятал их в карман.

– Ты к нам заглядывай, да, Антош?

Антон пошел совершенно зримой рябью и ничего не ответил.

– А то Антоша все учится да учится, – продолжила она; было видно, что работать ей не хочется совершенно, но позади уже закипал оставшийся хвост очереди. – Постоянно на занятиях своих. До самой ночи в школе торчит. Физиком будешь, да, Антош?

И снова рябь. Конечно физиком. Если тискаешься с физичкой, обязательно станешь физиком. Это физический, мать его, закон.

Фрост скривил губы, буркнул что-то неразборчивое и выскочил наружу. Времени успело натикать без пятнадцати три. Хвост очереди не зря волновался: до последнего клиента почтовое отделение № 00832 по городу Трудовому работать не приучено.

Фрост наклонился, стер с кроссовки пятно, палец обтер об штанину, воткнул наушники и зашагал к остановке. Следующим номером его насыщенной субботней программы был Гриф и дело важности такой высокой, что ехать ради него через весь город на двух автобусах, а потом идти три километра по обочине грузовой дороги было не то чтобы в удовольствие, но точно в жилу. Вот Фрост и поехал.

В наушниках гремел голос Летова, будто почувствовал, что смотреть на ползущие за окном автобуса улицы можно только под него. Вот и все, что было, не было и нет. Все слои размокли, все слова истлели.

Слова, оставшиеся в Фросте, вскипали и жглись. Хотелось выплюнуть их, отделить от себя. Но они только оседали в грудине, покрывали собой ребра, как ржавая накипь – старый папин утюг. Фрост прислонился лбом к стеклу, а Летов все не унимался: В стоптанных ботинках. Годы и окурки, в стираных карманах паспорта и пальцы.

Пальцы сами собой сжимались до побелевших костяшек. Врезать бы со всей дури по стенке автобуса, чтобы осталась вмятина с кровавыми подтеками, словно бы это не из Фроста сочится, а из автобусного нутра. Хоть раз бы посмотреть, как кровь вытекает из другого. Может, это и остудило бы глухую злость, бурлящую во Фросте вместе со словами. Летов зашелся в хрипе, рванула гитара – мощно и плотно, так, что Фроста прижало к замасленному сиденью: Резвые колеса, прочные постройки, новые декреты – братские могилы.

Постройки прочностью не отличались. Автобус свернул с главной улицы, ушел вбок, а там начинались городские аппендиксы – гаражные застройки, низкорослый самострой. Мужик копался в расхристанной машине, выставив две банки пива ей на крышу. Подул ветер, пустая банка кувыркнулась и улетела в траву. Мужик рассеянно махнул ей вслед. Попрощался, стало быть. Летов тоже сворачивал лавочку, подводил итог, но как жить с ним, Фрост пока не решил: вот и все, что было, – не было и нету, правильно и ясно, здорово и вечно.

Автобус как раз вышел на улицу Дзержинского – пустынную и серую; только на обочине что-то ожесточенно грызла собака. Такая же вечная, как любая другая. Зато абсолютно ясная в своем существовании. Фрост приподнялся на сиденье, проводил ее взглядом. Собака почувствовала его взгляд, оторвала морду, из пасти у нее торчало голубиное крыло. Все как у людей. Все как у людеей, подвел итог Летов, рванул гитару еще раз и затих.

Автобус подъехал к конечной, заскрипел и остервенело выдохнул. Фрост выбрался из него, размял плечи. Теперь нужно было ждать другой автобус, уже не городской, а прямой с завода. Чтобы провез мимо всех КПП до дальнего цеха. В выходные дни заводские автобусы ходили плохо; Фрост прислонился затылком к фонарному столбу и включил песню заново.

Автобус подошел, когда песня началась по третьему кругу. От нее уже сводило скулы, но Фрост слушал и слушал. Хотелось есть, на зубах скрипели песок и пыль, мимо проносились машины – то легковушки, то груженые заводские фуры; Фрост от них не отворачивался, не прикрывал лицо. Он слушал Летова, и злость в нем поднималась все выше и выше.

Когда нужный автобус притормозил у остановки, Фрост выключил Летова и сплюнул перед собой. Слюна была мутной и вязкой.

– Чё харкаешь-то? Харкаешь-то чего? Людям под ноги! – завопила старуха, выкатившаяся из автобуса. – Людям под ноги чего харкаешь-то?

Она была права. Сначала кривиться от грязи по обочинам, а потом самому разводить эту грязь – так себе решение. Чисто не там, где убирают, Федь, а где не свинячат, говорила мама, когда он прятал фантики между диванными подушками.

Старуха поправила сбившийся платок, пахнула на Фроста немытым старым телом.

– Небось мамка тебе жопу подтирает до сих пор!

Пустые челюсти жамкали, слюны с них уже натекло больше, чем сплюнул Фрост.

Надо было забраться в автобус и забить. Уступить старухе дорогу, показать ее сутулой спине средний палец как максимум. Но слова ее крутанули под злостью Фроста рычаг конфорки, и злость вскипела так, что стало горячо затылку.

– Слышь, – процедил Фрост, жмурясь от кипятка в голове. – На хер пошла!..

Старуха ахнула, вытаращила глаза – правый порос мутным бельмом, – не успела ничего сказать: автобус заскрипел, собираясь тронуться. Фрост запрыгнул в него, двери шумно сцепились друг с другом. Старуха осталась стоять, таращиться вслед.

А злость осталась во Фросте. Спустить ее плевком и сварой с прохожими не получалось. Слезами, дрочкой, бегом и отжиманиями – тоже. От бухла у Фроста тупела голова, и злость становилась только сильнее. От злости этой было только одно лекарство, но Фрост пообещал себе им не злоупотреблять. И злостью своей тоже. Вот такой смешной каламбур, только посмеяться над ним некому.

Заводской автобус трясся на колдобинах. Он тащился мимо КПП – третье, восьмое, потом почему-то первое, потом без номера, но все его называли «Залесское». В выходные рабочих было совсем мало; никто не выходил на остановках, не курил жадно из дверей, пока водитель обилечивал пассажиров без заводского удостоверения.

# Сноски

1

Цитата из песни «Можешь лететь» группы «Анимал ДжаZ», автор текста А. Красовицкий.

2

Цитата из песни «Можешь лететь» группы «Анимал ДжаZ», автор текста А. Красовицкий.

3

Цитата из песни «Та4то» группы «Бумбокс», автор текста А. Хлывнюк.