# Хроники города Т

Ян М

Город, в котором вы живёте, не такой, каким кажется.

За фасадами — лес, который смотрит в окна.

За рабочими буднями — шёпот из вентиляции.

За тишиной спальных районов — голоса пропавших.

«Хроники города Т.»: пять легенд, одна география, один страх.

### Часть 1 Те, кто выходят

#### Утро

Сергей Михайлович Невзоров не открывал глаза. Он просто лежал на спине и считал удары. Раз, два, три, четыре. Сосед сверху сверлил уже полгода. Сначала Невзоров ходил разбираться. Потом вызывал участкового — он сам был участковым, но в чужом районе, так что приезжал молодой лейтенант, писал протокол, уезжал, а дрель сверлила дальше. Потом Невзоров смирился.

Восемь утра. Значит, проспал.

Он сел на кровати. Кровать скрипнула — старая, ещё с тех времён, когда он её покупал. Сколько лет прошло — уже и не вспомнить. Как и диван, как и сервант с хрусталём, который никто никогда не доставал. Квартира была похожа на музей чужой жизни. Невзоров жил в нём смотрителем.

Встал, прошлёпал на кухню. Холодильник гудел ровно, устало, как старый пёс. Внутри — полпачки масла, засохший сыр и банка солёных огурцов, открытая неделю назад. Невзоров достал огурец, откусил. Хрустнуло. На вкус — как рассол и ничего.

Кофе он пил всегда один и тот же — растворимый, дешёвый, из красной пачки. Залил кипятком, размешал ложечкой, вышел на балкон.

Балкон у Невзорова был маленький, заваленный лыжами, которые он не доставал лет десять, и трёхлитровыми банками — пустыми, чистыми, ждущими неизвестно чего. Он поставил кружку на подоконник, закурил.

Внизу спал район.

Пятиэтажки, девятиэтажки, четырнадцатиэтажки — серые, одинаковые, с потёками на стенах и кондиционерами, торчащими как грибы после дождя. Между ними — дворы с качелями, лавочками, вечно поломанными турниками. И везде люди. Утром они выползали из подъездов и текли к остановкам — на завод, в офисы, в школы. Город-муравейник. Невзоров жил здесь двадцать пять лет.

Он посмотрел налево.

Там, за дорогой, за гаражами, за пустырём, начиналась лесополоса. Та самая, что тянется от одиннадцатого до двадцать первого квартала. Сосны, берёзы, кусты — зелёное озеро между Автозаводским и Центральным районом. Невзоров смотрел на него каждое утро. И никогда не замечал.

А сегодня заметил.

Потому что лес был не зелёный.

Он был белый.

Невзоров протёр глаза — показалось. Нет, обычный лес. Зелёный, жёлтый, красный — сентябрь же, листва меняет цвет. Никакой белизны.

Но секунду назад — точно было. Белое пятно, прямо в глубине. Как будто кто-то простыню повесил.

— Сергей Михалыч, куришь?

Голос справа. Невзоров глянул через перила — на соседнем балконе стояла тётя Нина, худая, быстрая, в цветастом халате поверх ночнушки. В руках — половик, которым она уже собралась хлопать.

— Курю, тёть Нин, — сказал Невзоров.

— А я смотрю, ты всё на лес смотришь. Грибы, что ли, собирать надумал?

— Нет.

— А зря. В этом году грибов много. Вон мужики наши всё таскают. Лисички, опята.

— Слышал, — кивнул Невзоров.

— И не говори, — тётя Нина хлопнула половиком, пыль полетела вниз, на чью-то машину. — А мои вон не ходят. Зять говорит — некогда, всё на работе. А сам вечером на диване лежит, телик смотрит. Ленивые стали, понимаешь? Раньше мужики как были — с работы и в лес, или на рыбалку. А теперь...

Она махнула рукой и ушла в комнату, но через секунду высунулась обратно:

— Михалыч, а у тебя соль есть? Я свою забыла, а в магазин идти — лень.

— Есть, — Невзоров вздохнул. — Сейчас принесу.

Он затушил сигарету, бросил бычок в банку, забрал кружку и пошёл в прихожую. Соль нашлась в верхнем шкафчике — старая пачка, с зелёной полоской. Он вышел на лестничную площадку, постучал.

Тётя Нина открыла сразу, будто ждала у двери.

— Ой, спасибо, Михалыч! Век не забуду. А то у меня картошка жарится, а соли — ни грамма. Вот молодость, всё из головы вон.

Невзоров протянул пачку.

— На, тёть Нин. Не теряй больше.

— Да куда терять, я старательная! — она засмеялась, взяла соль, но дверь не закрыла. — Ты это... заходи, что ли? Чаю попьёшь? У меня пирожки с капустой.

— Спасибо, некогда. На работу.

— А, ну да, ну да. Служба. — Тётя Нина покивала, но смотрела на него как-то странно. — Михалыч, а ты ночью спал-то?

— Спал. А что?

— Да так... — она помялась. — Я вчера в три часа встала воды попить, глянула в окно, а там... ну, в общем, показалось, наверное.

— Что показалось?

— Да люди, — тётя Нина понизила голос. — Сидят на лавочках. Во дворе. А ночь ведь, холодно уже. И сидят. Как статуи. Я пригляделась — вроде наши, соседи. Мужики. Те, что с завода. Горелов вон, из сорок пятого, тоже там был. Сидел и смотрел на лес. Я хотела окно открыть, крикнуть, а потом думаю — ну их, может, понапивались. А утром встала — нет никого.

Невзоров нахмурился.

— Горелов?

— Ну да. Колька. Ты ж его знаешь — никогда не пил, а тут сидит. Может, показалось?

— Может, — сказал Невзоров. — Ладно, тёть Нин, я побежал.

— Беги, беги. За соль спасибо! Верну вечером!

Невзоров вернулся к себе, быстро умылся, оделся, взял ключи. В прихожей задержался на секунду — посмотрел на себя в зеркало. Лицо как лицо. Усталое, с мешками под глазами. Пятый десяток, седина на висках, форма сидит мешком.

— Нормально, — сказал он себе. — Работай.

Вышел.

Лифт не работал — уже несколько дней. Пять этажей пешком. На каждом — запах. Кто-то жарил картошку, кто-то курил в форточку, где-то пахло кошачьей мочой. Подъезд как подъезд.

На первом этаже, у почтовых ящиков, стояла женщина из двадцатой квартиры. Молодая, с коляской, пыталась одной рукой достать почту, другой удержать ребёнка, который орал так, что стёкла звенели.

— Да помогите кто-нибудь, — выдохнула она, увидев Невзорова.

Невзоров придержал коляску, пока она выгребла из ящика рекламные листовки и квитанции.

— Спасибо, — кивнула женщина. — Вы участковый, да? Я вас видела.

— Невзоров. Сергей Михалыч.

— А я Лена. Мы недавно въехали, в двадцатую. — Она кивнула на лестницу. — Слушайте, а тут всегда так? Ну, эти звуки по ночам?

— Какие звуки?

— Ну... — она замялась. — Шёпот. Вроде из вентиляции. Я мужу говорю, а он — мерещится. А мне не мерещится. В три ночи просыпаюсь — слышно. Как будто много людей шепчут. Страшно.

Невзоров посмотрел на неё. Молодая, лет двадцать пять, с кругами под глазами — видно, что не высыпается.

— Проветривать надо, — сказал он. — И телевизор перед сном не смотреть. Часто слышится то, чего нет.

— Наверное, — она не очень поверила, но кивнула. — Ладно, спасибо. Пойду я, ребёнка кормить.

Солнце только поднималось, но уже грело. Невзоров дошёл до машины — старой «шестёрки», которую он держал скорее по привычке, чем для дела. Сел, завёл. Двигатель кашлянул, зарычал, успокоился.

Из соседнего подъезда вышел мужик в трениках, с собакой. Пёс сразу побежал к ближайшему дереву, задрал ногу. Мужик зевнул, увидел Невзорова, махнул рукой.

— Здорово, Михалыч!

— Здорово, Петрович.

— Ты к Гореловым не едешь? — спросил Петрович, подходя ближе. — Слышал, Колька пропал?

— Слышал. Еду как раз.

— Странное дело, — Петрович почесал затылок. — Он мужик правильный. Не пьёт, не гуляет. Чтоб пропасть — не похоже. Может, на работе аврал?

— Может, — Невзоров не стал спорить. — Разберёмся.

— А я тебе что скажу, — Петрович понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Ты в лес этот не ходи. Ну, если только по делу. А просто так — не надо.

— Почему?

— Да говорят... — Петрович оглянулся. — Говорят, там грибы нынче странные. Кто ходит — те потом сами не свои. Вон Петька из пятьдесят первого вернулся — молчит всё время, на стену смотрит. А Саня Сомов вообще, говорят, в лесу ночевал, теперь по ночам во дворе сидит. Жена плачет, а он сидит.

Невзоров вспомнил слова тёти Нины про ночных сидельцев.

— Слухи, — сказал он.

— Может, и слухи, — Петрович пожал плечами. — А может, и нет. Ты всё-таки поосторожнее, Михалыч. Лес он лес и есть. Но иногда... ну его.

Он свистнул собаке и пошёл к подъезду.

Невзоров посмотрел в сторону лесополосы. Та стояла на месте — тёмная, спокойная, обычная.

Телефон зазвонил, когда он выруливал со двора.

— Сергеич, — голос дежурного Паши, молодого лейтенанта. — Тут заява на тебя пришла. Пропавший. Из Семнадцатого квартала.

— Знаю, — сказал Невзоров. — Горелов.

— Ага. Жена звонит, третий день нет. Ты поедешь?

— Еду.

Невзоров нажал на газ.

В зеркало заднего вида он видел, как удаляется его дом, двор, лавочки, на которых ещё никого не было. Только голуби копошились в мусорке.

И лес.

Лес стоял на месте.

### Горелов

Семнадцатый квартал отличался от других разве что возрастом домов. Девяти- и десятиэтажные панельки, четырнадцати и шестнадцатиэтажные кирпичные — район застраивали в девяностых и начале двухтысячных, когда уже не было советского размаха, но ещё оставалась какая-то идея, что люди должны жить в нормальных условиях. Теперь дома выглядели уставшими: фасады кое-где облупились, межпанельные швы потемнели, но в целом было чисто. Дворы убраны, лавочки покрашены, детские площадки на месте.

Невзоров припарковался у сорок пятого дома. Из машины был виден край лесополосы — она подступала к кварталу с южной стороны, и несколько домов стояли буквально в ста метрах от деревьев. Горелов жил в одном из таких — шестнадцатиэтажная кирпичная башня, второй подъезд, четвёртый этаж.

Из подъезда вышла женщина с коляской, за ней — мужик в спецовке, видимо, на заводскую смену торопился. Обычное утро. Невзоров выбрался из машины, потянулся, хрустнул спиной и пошёл к третьему подъезду. Домофон работал исправно — в этом квартале с этим было получше, чем в старых.

Четвёртый этаж. Дверь с цифрой «47». Из-за двери доносился телевизор — шоу, аплодисменты, женский смех. Невзоров нажал звонок.

Телевизор замолчал. Шаги. Дверь открылась — женщина лет сорока, в халате, волосы собраны кое-как, лицо уставшее, но без истерики. Посмотрела на удостоверение, кивнула.

— Проходите. Я Люда.

В прихожей было чисто, пахло едой — кажется, гречкой. Люда провела на кухню, жестом предложила сесть. Сама села напротив, положила руки на стол, сцепила пальцы.

— Чай будете? — спросила буднично, как спрашивают любого гостя.

— Давайте, — Невзоров решил не отказываться. Рабочий день только начинался, а разговоры с родственниками пропавших всегда затяжные.

Люда включила чайник, достала кружки, заварку. Делала всё спокойно, размеренно, но Невзоров заметил — руки чуть дрожат, когда она насыпала сахар.

— Рассказывайте, — сказал он, когда чай был разлит.

Люда села, обхватила кружку ладонями.

— А что рассказывать? Ушёл в среду вечером и не вернулся. Третий день уже.

— Во сколько?

— Часов в девять. С работы пришёл, поужинал, сказал, что в лес сходит.

Невзоров уточнил:

— В девять вечера? В лес?

— Ага. — Люда усмехнулась без веселья. — Я тоже удивилась. Говорю — ночь на дворе, куда ты? А он смеётся: грибы, говорит, ночью лучше видны. С фонариком, мол, удобно. Я думала, шутит. А он взял ведро, фонарик этот свой, и ушёл.

Она отпила чай, помолчала.

— Я не волновалась сначала. Он вообще в последнее время часто ходил. В этом году на грибы помешался. Каждые выходные, иногда и в будни. Приходил с полными вёдрами. Сушил, солил, жарил. Вон, пол балкона занято.

Невзоров глянул в сторону застеклённой лоджии. Через стекло было видно: балкон действительно заставлен банками, а под потолком висят связки сушёных грибов — белые, подберёзовики, лисички. На нитках, как грибные гирлянды.

— Много, — заметил он.

— Много, — согласилась Люда. — Я ему говорю — куда столько? А он молчит или улыбается. Как будто не слышит.

Она допила чай, поставила кружку.

— В ту ночь я уснула. Проснулась в шесть — его нет. И ведра нет. Я на работу позвонила, сказала — заболел. Думала, утром вернётся. Не вернулся. Вечером позвонила в полицию, там сказали — три дня ждать. Подождала. Сегодня четвёртый. Позвонила снова — сказали, вы приедете.

Невзоров кивнул, достал блокнот.

— Приметы?

— Николай Горелов, сорок два года. Рост сто семьдесят, волосы русые, глаза серые. Одет был в синюю куртку, резиновые сапоги, штаны тёмные. С собой — ведро эмалированное, белое, и фонарик. Маленький такой, чёрный.

— Фото есть?

Люда вышла в комнату, вернулась с фотографией в рамке. На фото мужик в тельняшке, с удочкой, улыбается в объектив. Обычный, свой.

Невзоров переписал данные, вернул фото.

— Люда, а в последнее время с ним ничего странного не было? Ну, кроме грибов.

Люда задумалась, посмотрела в окно. Там, за домами, темнела полоса леса.

— Было, — сказала она тихо. — Только я не знаю, важно это или нет. Он разговаривать стал ночью. Я просыпаюсь, а он лежит на спине, глаза открыты, и шепчет что-то. Я спрашиваю — ты чего? А он замолкает и спит дальше. Утром не помнит.

Она помолчала.

— И ещё. Взгляд у него изменился. Смотрит на меня, а будто сквозь. Как будто я — мебель. Я сначала думала — может, устал на работе. А потом поняла — он не устал. Он просто... не здесь.

— А где?

— В лесу, — Люда кивнула на окно. — Он всё время про лес говорил. Как там хорошо. Тихо. И тепло. Тепло, хотя на улице уже холодно.

Невзоров записал и это.

— А вы сами в лес ходите?

— Нет, — Люда качнула головой. — Я городская. Мне грибы в магазине привычней. Да и страшно.

— Почему страшно?

— Не знаю. Коля зовёт — пойдём, погуляем. А у меня сердце колотится, как только к опушке подхожу. Как будто там кто-то есть.

Она поёжилась.

Невзоров закрыл блокнот.

— Ладно, Люда. Я съезжу, посмотрю. Может, заблудился где, сидит ждёт. Если объявится — сразу звоните.

Он встал, уже в прихожей спросил:

— А соседи? Может, кто видел его в тот вечер?

— Соседи... — Люда задумалась. — Петрович из пятьдесят первой. Он поздно с работы идёт, мог видеть. Только я его не спрашивала.

— Петрович?

— Да. Сварщик с завода. В пятьдесят первой живёт.

Невзоров кивнул, записал.

Вышел в подъезд, прикрыл дверь. На лестнице было тихо. Только лифт гудел где-то на верхних этажах. Невзоров спустился пешком — привык, лифтами пользовался редко.

На улице светило солнце. Обычный день. Люди шли по делам, у подъезда старушки обсуждали цены на огурцы. Невзоров сел в машину, закурил, опустив стекло.

Посмотрел на лес.

Тот стоял на месте. Тёмный, спокойный, обычный.

Дома, граничащие с ним, выглядывали из-за деревьев верхними этажами. Окна горели на солнце. Жизнь шла своим чередом.

Невзоров выбросил окурок, завёл мотор.

Надо будет зайти к Петровичу. Но сначала — в лес. Просто посмотреть, с чего всё началось.

### Лес


Он припарковал «шестёрку» у крайнего дома, того самого, что граничил с лесом. Из машины было видно, как деревья подступают почти вплотную к детской площадке — метров тридцать открытого пространства, заросшего травой, а дальше начинались сосны.

Невзоров вышел, постоял, закурил. Смотрел на опушку.

Лес как лес. Сосны, осины, кое-где клён. Сентябрь уже тронул листву жёлтым и красным, но зелени пока хватало. Обычный лес. Таких в регионе много — заходи не хочу.

Докурил, выбросил бычок в урну у лавочки и пошёл.

Тропинка начиналась сразу за газоном. Утоптанная, широкая — здесь явно ходили часто. Следы от собачьих лап, окурки, пара пустых бутылок из-под пива. Всё как везде.

Невзоров шёл не спеша, прислушивался к себе. Ничего особенного не чувствовал. Воздух обычный, лесной, с лёгкой сыростью. Птицы где-то чирикали. Машины с трассы ещё слышны, но глуше, чем на опушке.

Минут через пять тропа раздвоилась. Одна ветка уходила правее, вглубь, другая левее, вдоль опушки. Невзоров выбрал правую — ту, что вела в глубину.

Чем дальше он заходил, тем тише становилось. Сначала пропали машины, потом птицы замолчали. Невзоров остановился, прислушался. Тишина. Не городская, с фоном, а настоящая, лесная, когда слышно только собственное дыхание.

И ветер. Ветки шумели где-то наверху, но внизу, у земли, было тихо и неподвижно.

Невзоров пошёл дальше.

Тропа привела его к оврагу. Неглубокому, метра три-четыре, с пологими склонами, заросшими папоротником. На дне — темно, хотя сверху солнце ещё пробивалось сквозь кроны.

Невзоров остановился на краю.

Странное дело — овраг как овраг, но что-то в нём было не так. Может, запах. Сырой, грибной, слишком сильный для сентября. Как в подвале, где годами хранят соленья. Или как в погребе после долгой зимы, когда оттаивает земля.

Невзоров пригляделся. На дне, в темноте, что-то белело.

Он достал телефон, включил фонарик, посветил вниз.

Белое пятно оказалось грибом. Огромным, размером с тарелку, белым грибом. Он рос прямо на дне оврага, среди папоротника, и светился в луче фонаря неестественно, будто был пластиковым.

Невзоров хмыкнул. Гриб и гриб. Красивый, чистый, без единой червоточины.

Он хотел уже уходить, но заметил рядом ещё один. Потом ещё. И ещё.

Дно оврага было усеяно грибами. Белые, подберёзовики, лисички, какие-то незнакомые, с тёмными шляпками. Они росли плотно, почти вплотную друг к другу, как на грядке.

Невзоров никогда не видел такого. Чтобы в одном месте, на пятачке, столько грибов — да ещё и в сентябре, когда сезон уже на спад.

Он сделал шаг вниз по склону, но остановился. Нога увязла в чём-то мягком. Он поднял подошву — на ней висели белые нити, тонкие, как паутина, но упругие. Грибница.

Невзоров отряхнул ботинок о траву, но нити не отлипали. Пришлось сдирать рукой — они тянулись, как резиновые, и только с третьей попытки оторвались.

Он посмотрел на них. Странные. Белые, тонкие, чуть шевелятся на ветру, будто живые. Сунул в пакет из кармана — потом, может, пригодятся.

Больше в овраг лезть не захотелось. Невзоров развернулся и пошёл обратно по тропе.

На опушке его встретил ветер. Свежий, с запахом города и выхлопных газов. Невзоров выдохнул.

Странное дело — он не заметил, как задержал дыхание в лесу. А сейчас, на выходе, понял, что дышать стало легче.

Он сел в машину, завёл мотор. Посмотрел на часы. Полдень. Время ещё есть, можно заехать к Петровичу.

Петрович жил в том же доме, что и Гореловы, этажом выше — пятьдесят первая квартира. Дверь открыл не сразу. Сначала долго шаркал за дверью, потом звякнул замок, и на пороге появился мужик лет пятидесяти, в трениках и майке-алкоголичке, с опухшим со сна лицом.

— Кого там? — буркнул он, щурясь на свет.

Невзоров показал удостоверение.

— Невзоров, участковый. По поводу Горелова.

— А, Кольки, — Петрович почесал грудь. — Пропал, слышал. Заходи.

Квартира у Петровича была холостяцкая: в прихожей — груда обуви, на вешалке — несколько курток друг на дружке, в комнате — диван с мятым бельём, телевизор на тумбе, на столе — кружка с недопитым чаем и пепельница, полная бычков.

Петрович сел на диван, кивнул на табуретку:

— Садись.

Невзоров присел.

— Ты когда видел Горелова в последний раз?

Петрович почесал затылок, зевнул.

— В среду, наверное. Вечером. Я со смены шёл, часов в десять, может, в одиннадцать. Он как раз из подъезда выходил.

— С ведром? С фонариком?

— Ага. С ведром, — Петрович кивнул. — Я ещё удивился. Ночь, а он в лес прётся. Спросил — ты чего, Коль? А он улыбается и говорит: грибы, говорит, ночью лучше растут. Я ржать начал, думал — шутит. А он серьёзно так смотрит и говорит: ты не ходи туда, Петрович. Там теперь моё.

— Моё? — переспросил Невзоров.

— Ну да. Сказал — моё место. Я думал, может, выпил. Но от него не пахло. Только грибами пахло, сыростью. Сильно так, будто он сам гриб.

Петрович засмеялся, но как-то натянуто.

Невзоров записал.

— А сам ты в этот лес ходишь?

— Не, — Петрович мотнул головой. — Я с завода — домой, с дома — на завод. Мне грибы без надобности. Да и... — он запнулся.

— Что?

— Да странный он нынче, лес этот. Вон бабы у подъезда говорят — мужики наши туда ходят, а возвращаются сами не свои. Молчат, на стену смотрят. А Колька вон вообще пропал.

Невзоров помолчал.

— А ты сам ничего странного не замечал?

Петрович задумался. Потом встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску.

— Вон, гляди.

Невзоров подошёл. Из окна Петровича лес был виден хорошо — как раз та часть, что ближе всего к дому.

— Видишь тропинку? — Петрович ткнул пальцем в стекло.

Невзоров присмотрелся. Тропинка вела от дома в лес, обычная, утоптанная.

— А теперь глянь, где она заканчивается.

Невзоров смотрел. Тропинка уходила в лес и терялась среди деревьев. Но если присмотреться, метров через сто она... обрывалась. Дальше был просто лес, без просветов, без намёка на дорогу.

— Там раньше поляна была, — сказал Петрович. — Мы туда в детстве бегали, ещё когда район только строили. А теперь нет поляны. Лес встал. Как стена.

Невзоров молчал.

— И ещё, — Петрович понизил голос. — По ночам там свет. Не фонари, не костры. Просто свечение. Белое такое, из глубины. Я сам видел, когда курить выходил на балкон. Стоит и переливается. А утром — нет.

Он обернулся к Невзорову:

— Ты не ходи туда, Михалыч. Ночью особенно. А то и сам не заметишь, как... — он не договорил, махнул рукой.

Невзоров кивнул, попрощался и вышел.

На лестнице снова было тихо. Только лифт гудел где-то внизу.

Он спустился на этаж Гореловых, постоял перед дверью. Из-за двери не доносилось ни звука. Люда, наверное, спала или просто сидела на кухне, смотрела на лес.

Невзоров вышел на улицу.

День был обычный. Солнце, люди, машины. У подъезда старушки всё так же обсуждали цены. Одна из них, в синем платке, окликнула его:

— Михалыч! А Кольку-то нашего не нашли?

— Пока нет, — ответил Невзоров.

— А ты в лес ходил?

— Ходил.

Старушка переглянулась с соседками.

— Ты это... осторожней там, — сказала она. — Лес он лес и есть, но в этом году нехороший. Грибов много, а людей нет.

Невзоров ничего не ответил, сел в машину.

Он снова посмотрел на лесополосу.

Она стояла на месте. Тёмная, спокойная.

Но Невзорову показалось, что за то время, пока он был у Петровича, она стала ближе. Метров на пять. Или на десять.

Он тряхнул головой, отгоняя мысль, и нажал на газ.

### Ночной гость


Невзоров лёг спать в двенадцатом часу.

Телевизор погудел для мебели ещё полчаса, потом Невзоров его выключил, долго ворочался на скрипучей кровати, слушал, как за стеной работает дрель. Сосед сверху сверлил даже ночью — или это просто казалось, въелось в подкорку за полгода.

Уснул он незаметно. Провалился в сон как в яму — глубокую, чёрную, без сновидений.

А потом зазвонил телефон.

Невзоров подскочил, не понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле. Телефон орал на тумбочке, заливая комнату синим светом экрана. Часы показывали 01:47.

— Невзоров, — ответил он хрипло.

— Михалыч, это Люда! Горелова! — голос в трубке был высокий, срывающийся, почти незнакомый. — Он вернулся! Он здесь! Но это... это не он!

Невзоров сел на кровати, нашаривая ногами тапки. Пол был холодный — батареи уже не грели как надо, а тёплые носки он так и не купил.

— Что значит — не он? Ты про Кольку?

— Да! Он пришёл! Сидит в комнате, но он... он не разговаривает! И смотрит! Михалыч, приезжайте, пожалуйста! Я боюсь!

Голос у Люды дрожал, срывался на всхлип. Невзоров представил её — в халате, на кухне, с телефоном в руке, и взгляд в сторону комнаты, откуда доносится тишина.

— Выезжаю. Дверь закрой. В комнату не заходи.

Он бросил трубку, натянул штаны, куртку — спасибо, форма всегда под рукой. В прихожей сунул ноги в ботинки, проверил ключи. Вылетел в подъезд.

Лифт, как назло, не работал. Пять этажей вниз он пролетел за полминуты, перепрыгивая через ступеньки. Где-то на третьем спугнул кошку — та шарахнулась в угол, зашипела.

Ночной город встретил холодом и пустыми улицами. Невзоров завёл «шестёрку», мотор взревел, и машина рванула со двора.

Правая рука, которой он держался за ручку двери, вдруг зачесалась. Невзоров машинально почесал её о штанину, не отвлекаясь от дороги. Показалось, наверное.

Дорога до Семнадцатого квартала заняла минут семь — светофоры мигали жёлтым, машин почти не было. Невзоров гнал, не думая ни о чём, кроме голоса Люды в трубке. Такого страха в голосе он не слышал давно. Может, никогда.

Дом Гореловых стоял тёмной громадой. Только несколько окон светилось — у кого-то горел ночник, кто-то, как и Невзоров, не спал. Он бросил машину у подъезда, вбежал в домофон, набрал код.

Лифт на этот раз работал. Невзоров поднялся на четвёртый, выскочил в коридор.

В лифте рука зачесалась снова — сильнее, настойчивее. Невзоров потер запястье, глянул мельком: кожа чистая, ничего нет. Отпустило.

Дверь квартиры 47 была приоткрыта. Из щели тянулся свет. Тонкая полоска на тёмном полу лестничной клетки.

Невзоров толкнул дверь, вошёл.

В прихожей горел свет. На полу — сброшенные резиновые сапоги, грязные, в земле и каких-то белых нитях, похожих на паутину. Рядом стояло ведро — то самое, эмалированное, белое с синим ободком. Пустое. Изнутри ведро было влажным, будто в нём только что что-то лежало.

Из кухни доносился голос Люды. Она говорила тихо, почти шёпотом, будто уговаривала кого-то:

— Коль, ты поешь... Ну поешь, пожалуйста... Ты же три дня не ел... Коль...

Невзоров прошёл на кухню.

Люда сидела за столом, напротив неё — Горелов.

Он был в той же одежде, в которой ушёл: синяя куртка, тёмные штаны, мокрые у подола, будто по росе ходил. Лицо — спокойное, даже расслабленное. Глаза открыты, смотрят прямо перед собой, на стену, где висели полки с банками.

На столе перед ним стояла тарелка с супом. Ложка лежала рядом, нетронутая. Суп уже покрылся плёнкой — остыл давно.

— Коль, — позвал Невзоров.

Горелов не обернулся.

Невзоров подошёл ближе, сел рядом. Запах от Горелова шёл странный — сырой, грибной, тот самый, что Невзоров чувствовал в овраге. И ещё что-то сладковатое, приторное, как от переспелых фруктов. Или от чего-то, что уже начало портиться.

— Николай, — Невзоров тронул его за плечо. — Ты меня слышишь?

Плечо под курткой было твёрдым, напряжённым. Или не напряжённым — просто неживым. Как манекен.

Горелов медленно, очень медленно, повернул голову. Посмотрел на Невзорова.

Глаза у него были обычные. Серые, усталые, с красными прожилками. Но взгляд — пустой. Как будто дома никого не было. Как будто смотрела оболочка, а человек остался где-то в другом месте. За стеклом.

— Слышу, — сказал Горелов. Голос ровный, тихий, без эмоций. — Здравствуйте, товарищ участковый.

— Где ты был три дня?

Горелов улыбнулся. Улыбка была странная — не злая, не радостная, просто механическое движение губ. Как у человека, который забыл, зачем люди улыбаются, но помнит, что так надо.

— Там, — сказал он и кивнул в сторону окна.

Невзоров посмотрел. За окном была ночь, и где-то там, в темноте, за домами, за гаражами — лес. Сейчас его не было видно, только чернота, но Невзоров знал, что он там.

— Где — там?

— В лесу. В своём лесу.

— В каком — своём?

Горелов снова улыбнулся. Медленно, спокойно. Нижняя губа чуть дрогнула, и Невзорову показалось, что изо рта у Горелова что-то блеснуло. Белое. Тонкое. Как нитка.

Но Горелов тут же облизнулся, и нитка исчезла.

— Там хорошо, — сказал Горелов. — Тихо. Тепло. Мать там.

Люда всхлипнула, закрыла лицо руками.

— Михалыч, у него мать пять лет как умерла...

— Помню, — Невзоров кивнул.

Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг почувствовал зуд в правой руке — там, где недавно чесалось. Теперь сильнее. Будто под кожей бегают мурашки. Он сжал руку в кулак, спрятал под столом.

Он поднялся. Надо было что-то делать, но что — он не знал. Забирать человека в отделение просто за то, что он странно себя ведёт и говорит про мёртвую мать, — оснований нет. Но оставлять его здесь, с женой, которая трясётся от страха, — нельзя.

— Коль, вставай, — сказал он. — Поехали со мной. Посидишь до утра, отоспишься.

Горелов не двинулся.

— Вставай, я сказал.

Он взял Горелова под руку — правой рукой, той самой, что чесалась, — и потянул. Тот поднялся послушно, как ребёнок, как заводная кукла. Ноги держали, но двигался он странно — плавно, мягко, будто шёл не по полу, а по чему-то вязкому. Будто под ногами у него была не плитка, а мох.

Невзоров отдёрнул руку. Зуд прошёл. Или почти прошёл.

— Ты куда его? — Люда вскочила.

— В отделение. Посидит до утра. А завтра разберёмся. Ты документы его приготовь.

— Михалыч, он же не пьяный! — Люда схватила его за рукав. Руки у неё тряслись. — От него не пахнет!

— Вот завтра и разберёмся.

Невзоров вывел Горелова в прихожую. Тот послушно надел сапоги — сам, не спрашивая. Куртку надел. Стоял и ждал.

Люда смотрела на них с порога, кусала губы. В глазах у неё стояли слёзы, но не страх уже, а что-то другое. Усталость. Отчаяние.

— Михалыч... с ним точно всё будет хорошо?

Невзоров хотел сказать «да», но слово застряло в горле. Он просто кивнул и закрыл дверь.

В лифте Горелов стоял молча, смотрел на цифры этажей. Лифт ехал медленно, со скрежетом, и в этом скрежете Невзорову послышался шёпот. Такой же, как тогда, в подъезде у Гореловых. Он тряхнул головой — показалось.

Рука снова напомнила о себе. Короткое покалывание, будто иголочкой провели по вене. Невзоров сунул руку в карман, чтобы не думать о ней.

Он покосился на Горелова. Вблизи, при ярком свете лифта, было видно: под кожей у него, на шее, что-то шевелится. Тонкие белые линии, как ниточки, тянулись от воротника к уху. Невзоров моргнул. Присмотрелся. Ничего. Чистая кожа. Просто тени от светильников.

Двери открылись. Они вышли на улицу.

Ночь была прохладной, но Невзорову вдруг показалось, что воздух стал гуще, тяжелее. Он открыл дверь машины, Горелов сел на переднее сиденье, пристегнулся. Сам. Механически, но правильно.

Невзоров сел за руль, завёл мотор.

Рука, которой он держался за руль, зудела. Невзоров перехватил руль левой, правую положил на колено. Так лучше.

Выехали со двора. Ночной город спал. Фонари горели через один, дворы темнели провалами, только в окнах кое-где теплился свет — у кого-то бессонница, у кого-то маленькие дети. Обычная жизнь. Обычная ночь.

— Там тепло, — вдруг сказал Горелов.

Невзоров глянул на него. Тот смотрел в боковое зеркало. На то, что оставалось позади. На тёмную полосу леса за домами.

— Где?

— Там. В лесу. Там всегда тепло. И грибы растут. Много. И никто не ругается. И не надо никуда идти.

— Там холодно, Коль. Ночью в лесу холодно.

Горелов покачал головой.

— Это тут холодно. А там — нет. Там земля тёплая. Глубокая. Ляжешь — и тепло.

Невзоров промолчал.

— Я вернусь туда, — добавил Горелов всё так же ровно, буднично. Как говорят «завтра на работу». — Скоро. А вы не ходите, товарищ участковый. Там уже места нет. Всё занято.

— Кем занято?

Горелов повернул голову и посмотрел на него. В глазах — темнота. Не злая, не пугающая. Просто пустота. Как в овраге, куда не достаёт солнце. Как в чёрной воде.

— Нами, — сказал Горелов. — Кто уже там.

Невзоров нажал на газ.

До отделения ехать было минут десять. Всю дорогу Горелов молчал, смотрел в окно на проплывающие дома. Иногда улыбался чему-то своему. Один раз провёл языком по губам — Невзоров краем глаза заметил белое, мелькнуло и исчезло.

Правая рука горела огнём. Невзоров то сжимал её в кулак, то разжимал. Ничего не помогало.

На парковке перед отделением Невзоров заглушил мотор, вышел, открыл дверь Горелову. Тот выбрался наружу, огляделся. Посмотрел на здание, на тусклую лампочку над входом, на пустую улицу.

— Здесь шумно, — сказал он.

— Привыкнешь, — буркнул Невзоров.

Он провёл его внутрь, сдал дежурному сержанту — молодому парню, который клевал носом за столом. Тот глянул на Горелова, на Невзорова, пожал плечами:

— Пьяный?

— Трезвый, — ответил Невзоров. — Но странный. Пусть посидит до утра. Утром жена придёт, разберёмся.

— Странный — это не статья, — вздохнул сержант, но Горелова забрал.

Тот пошёл за ним послушно, не сопротивляясь. На пороге, уже в дверях, обернулся. Посмотрел на Невзорова. Глаза у него были уже не пустые. В них было что-то. Не страх, не злость — узнавание. Как будто он видел Невзорова насквозь.

— Вы тоже скоро придёте, — сказал он тихо, почти неслышно. — Все придёте. Там тепло.

Дверь за ним закрылась.

Невзоров постоял в пустом коридоре, прислушиваясь к себе. В груди было нехорошо — тянуло, ныло, будто он что-то забыл сделать. Или потерял что-то важное.

Он посмотрел на правую руку. Та больше не чесалась. Вообще. Никаких ощущений. Как будто и не было ничего.

Он вышел на улицу, сел в машину. Закурил, глядя на тёмное небо.

Из-за крыш, оттуда, где лес, тянулось слабое белое свечение. Почти незаметное. То ли свет фар с трассы отражался в облаках, то ли показалось. Невзоров смотрел на него долго, пока сигарета не догорела до фильтра.

Он выбросил бычок, завёл мотор. Надо ехать домой.

«Шестёрка» вырулила со стоянки. Невзоров автоматически повернул направо, потом ещё раз направо — так он всегда ездил к себе. Но через пару минут понял, что едет не туда. Вместо освещённых проспектов — тёмная улица, уходящая в сторону гаражей.

Он хотел развернуться, но руки сами вели машину дальше.

— Твою ж... — выдохнул он и нажал на тормоз.

Машина остановилась. Невзоров огляделся. Он стоял на тупике у самой опушки. Перед ним, в тридцати метрах, начинался лес.

Невзоров выключил фары. Лес стоял тёмной стеной, но в глубине, там, где днём был овраг, теплилось слабое белое свечение. Оно пульсировало, как живое, как огромное сердце под землёй.

Руки на руле дрожали. Невзоров поймал себя на том, что хочет выйти из машины. Пойти туда. Посмотреть. Там тепло. Там тихо.

Он сжал руль что было сил, до боли в пальцах.

— Нет, — сказал он вслух. — Нет.

Включил заднюю передачу, развернулся и нажал на газ. В зеркале заднего вида лес таял, уменьшался, но свечение ещё долго маячило где-то на границе зрения.

Домой он въехал, не помня дороги.

Дома разделся, долго стоял под горячим душем, растирал руку мочалкой. Зуд не возвращался, но странное тепло в груди осталось. Где-то глубоко, под рёбрами, будто тлел уголёк.

Лёг в кровать, уставился в потолок.

За стеной молчали. Впервые за полгода сосед сверху не сверлил.

Невзоров закрыл глаза.

И сразу увидел лес. Тропинку. Овраг. Белые нити, тянущиеся к нему из темноты.

Он открыл глаза. Полежал немного. Снова закрыл.

Лес никуда не делся. Он был там, за веками. Ждал.

Невзоров повернулся на бок, подложил руку под щёку.

Рука пахла грибами. Он специально мыл её с мылом, два раза, но запах остался. Сырой, земляной, сладковатый.

За окном занимался рассвет.

Невзоров уснул только под утро.

### Телефон

Телефон заорал в семь утра.


Невзоров подскочил на кровати — сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, будто перфоратором по бетону. Трубка вибрировала в руке, голос Паши пробивался сквозь вату:


— Сергеич, Юрий Палыч вызывает. Сразу как появишься.


— Понял, — сказал Невзоров и положил трубку.


Он сел, спустил ноги на пол. Холодный пол привёл в чувство. Рука чесалась — то самое место, выше запястья. Он посмотрел: белая линия под кожей была на месте, тонкая, чуть заметная, тянулась от запястья к локтю. Невзоров потёр — бесполезно. Только сильнее зачесалось.


Встал, прошёл в ванную. Умылся холодной водой, почистил зубы. Из уголка рта тянулась тонкая белая ниточка — он смахнул её пальцем, но она прилипла, потянулась, как резиновая. Пришлось отрывать. Пальцы пахли грибами — сыро, сладковато, тошнотворно. Он вымыл руки с мылом. Раз. Два. Три. Запах не уходил.


— Твою ж... — выдохнул он.


Оделся, вышел. Лифт не работал — уже месяц. Пять этажей пешком. На каждом — запахи: жареная картошка, кошачья моча, табачный дым. Но поверх всего — грибной, въедливый, свой собственный.


На улице светило солнце. Невзоров сел в машину, завёл мотор. «Шестёрка» кашлянула, зарычала, успокоилась. Рука на руле зудела.


В отделении было шумно —ночная смена сдавала дежурство, в коридоре кто-то ругался, где-то плакал ребёнок. Паша сидел за столом, увидел Невзорова, кивнул. Взгляд у него был странный — будто ждал чего-то.


— Ты чего? — спросил Невзоров.


— Ничего, — ответил Паша. — Иди, Палыч ждёт.


Невзоров пошёл по коридору. Дверь кабинета начальника была закрыта. Он постучал.


— Войди.


Он вошёл.


Юрий Палыч сидел за столом, листал бумаги. Обычный кабинет: стол, стулья, сейф, портрет на стене. Всё как всегда.


Но что-то было не так.


Невзоров не сразу понял, что именно. А потом увидел: за спиной начальника, в углу кабинета, росло дерево. Небольшое, метра в полтора, с корой и ветками. Оно стояло прямо на казённом линолеуме, и из-под него тянулись белые нити — к ножке стола, к батарее, к портрету.


Невзоров моргнул. Дерево исчезло.


— Садись, Серёжа, — сказал Юрий Палыч, не поднимая головы.


Невзоров сел. Положил руки на колени. Смотрел на начальника и ждал. Изо рта у того, когда он говорил, тянулась тонкая белая нить. Она колыхалась в такт словам, тянулась к столу, к бумагам, к Невзорову.


— Ты мне объясни, — начальник поднял глаза. — Какого хрена ты ночью человека из дома забрал и в отделение привёз?


— Горелова, — сказал Невзоров. — Он пропадал. Три дня в лесу был. Жена звонила, плакала.


— И что? — Юрий Палыч откинулся на спинку стула. — Трезвый он был?


— Трезвый.


— Буйный?


— Нет. Тихий.


— Тогда зачем ты его привёз?


Невзоров посмотрел на нить, тянущуюся изо рта начальника. Она пульсировала, как живая, и становилась всё длиннее.


— Он странный был, — сказал Невзоров. — Говорил про лес. Про то, что там тепло.


— Странный, — повторил Юрий Палыч. — Это диагноз? Ты психиатр? Ты хоть представляешь, какие жалобы пойдут? Мужик трезвый, тихий, а ты его ночью из дома забираешь.


Нить дрогнула, качнулась в сторону Невзорова.


— Жена его утром приходила, — продолжал начальник. — Забрала. Говорит, всё нормально, чай пьёт, в полном порядке. А ты мне тут панику разводишь.


— Чай пьёт, — повторил Невзоров.


— Чай пьёт. А ты — иди домой. Две недели за свой счёт. Отдохни, подумай о поведении.


Невзоров встал. В углу снова появилось дерево. Теперь оно было больше — метра три, почти до потолка. Ветки тянулись к нему, шевелились.


— Ты меня слышишь? — спросил Юрий Палыч. — Иди, я сказал.


Невзоров вышел в коридор и закрыл за собой дверь.


В коридоре было тихо. Слишком тихо. Ни телефонов, ни голосов, ни шагов. Только гул ламп дневного света — ровный, тоскливый, как шум леса в безветрие.


Он пошёл к выходу. Коридор тянулся бесконечно, двери повторялись: дежурка, кабинет, туалет, дежурка, кабинет, туалет. Он шёл минуту, две, пять — а конца не было.


Где-то впереди мелькнула фигура. Человек в синей куртке. Стоял и смотрел на Невзорова. Не двигался.


Невзоров подошёл ближе. Человек стоял спиной. Синяя куртка, резиновые сапоги, в руке — пустое ведро.


— Эй, — позвал Невзоров.


Человек медленно, очень медленно, начал поворачиваться.


Невзоров рванул к выходу, не дожидаясь, пока увидит лицо.


Дверь распахнулась, он вылетел на улицу.


Солнце светило. Обычное солнце, обычный день. Люди ходили по своим делам, машины ехали, голуби клевали что-то у мусорки. Невзоров опёрся о стену, пытаясь отдышаться.


Сел в машину и поехал. Сам не знал куда. Руки сами крутили руль, ноги давили педали. Город проплывал за окном — серый, обычный, чужой.


Он очнулся, когда машина остановилась у опушки.


Лес стоял перед ним. Дневной, спокойный. Но в глубине, между стволами, пульсировал свет. Белый, как грибница, как те нити под кожей.


Невзоров вышел. Ноги понесли к тропе. Он шёл и шёл, не чувствуя усталости. Свет становился ярче, лес — гуще.


А потом свет погас.


И в темноте, которая наступила мгновенно, появились они.


Силуэты. Люди. Стояли неподвижно, в ряд. Смотрели на него. Из них — из глаз, изо ртов, из груди — сочилось белое свечение. Они пульсировали, как одно целое, как огромное сердце под землёй.


Невзоров хотел закричать, но звук не вышел.


Телефон заорал в семь утра.


— Сергеич, Юрий Палыч вызывает. Сразу как появишься.


Невзоров сел на кровати. Рука чесалась. Белая линия под кожей пульсировала в такт сердцу. Он потёр — бесполезно. Встал, прошёл в ванную. Изо рта — нить. Отодрал. Запах грибов — тот же.


Оделся, поехал.


В отделении Паша кивнул. Взгляд у него был странный — будто ждал чего-то.


— Ты чего? — спросил Невзоров.


— Ничего, — ответил Паша. — Иди, Палыч ждёт.


Невзоров постучал к начальнику, вошёл.


Юрий Палыч сидел за столом. За его спиной, в углу, никого не было. Только тень. Но изо рта у него уже тянулась нить.


— Садись, Серёжа.


Невзоров сел. Краем глаза следил за углом. Тень шевелилась.


— Ты мне объясни про Горелова.


— Я уже объяснял, — сказал Невзоров. — Он пропал, нашёлся, был странный.


— Странный — не статья. Ты сам подумай: ночью человека из дома забрал, в отделение привёз.Жена его названивает, требует объяснений - Почему её мужа посреди ночи безо всяких причин забрали? . На что это похоже?


— В общем, так, — начальник вздохнул. — Иди домой, Серёжа. Две недели за свой счёт. Отдохни, подумай о поведении.


Невзоров сжал кулаки. Рука зачесалась невыносимо. Нить изо рта начальника тянулась к нему, обвивала стул, ползла по руке.


— За что? — спросил он, стараясь говорить ровно.


— За самоуправство. За то, что людей пугаешь. За то, что с придурками возишься. Иди, я сказал.


Невзоров встал. Посмотрел на начальника. На тень в углу, которая уже стала деревом. На белую нить, опутывающую всё вокруг.


Вышел. Сел в машину. Поехал.


Снова опушка. Снова лес. Снова свет.


Невзоров шёл по тропе, сжимая кулаки. Свет пульсировал, звал. Он вышел на поляну.


Силуэты стояли там же. Ближе, чем в прошлый раз. Пульсировали, дышали. Один из них поднял руку — медленно, как под водой — и поманил.


Невзоров шагнул вперёд.


Телефон заорал в семь утра.


Невзоров сел на кровати, взял трубку.


— Сергеич, Юрий Палыч вызывает, — сказал Паша. — Сразу как появишься.


— Понял, — ответил Невзоров и положил трубку.


Он посидел немного, прислушиваясь к себе. Рука не чесалась. Во рту не было ни странного привкуса, ни нитей. Запаха грибов тоже не было. Только обычный утренний запах квартиры — пыль, старый табак, остывший за ночь воздух.


Он встал, прошёл в ванную. Умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Лицо было усталое, серое, но своё. Он провёл рукой по щеке — гладко, побрился вчера. Всё нормально.


Оделся, вышел. Лифт не работал. Пять этажей пешком. На каждом — знакомые запахи: жареная картошка, кошачья моча, табачный дым. Всё как всегда.


На улице светило солнце. Невзоров сел в машину, завёл мотор. «Шестёрка» кашлянула, зарычала, успокоилась.


Он выехал со двора и вдруг поймал себя на мысли, что это уже было. Точно было. Два раза. Те же повороты, те же светофоры, та же дорога.


— Приснится же такое, — пробормотал он.


В отделении было шумно. Паша сидел за столом, увидел Невзорова, кивнул.


— Сергеич, он у себя.


Невзоров пошёл по коридору. Дверь кабинета начальника была закрыта. Он постучал.


— Войди.


Невзоров вошёл.


Юрий Палыч сидел за столом, листал бумаги. Обычный кабинет. Никаких теней, никаких деревьев, никаких нитей. Просто начальник, просто утро.


— Садись, Серёжа, — сказал он.


Невзоров сел. Положил руки на колени. Смотрел на начальника и ждал.


— Ты мне объясни, какого хрена ты ночью человека из дома забрал и в отделение привёз?


— Горелова, — сказал Невзоров. — Он пропадал. Три дня в лесу был. Жена звонила.


— И что? — начальник отложил бумаги. — Трезвый он был?


— Трезвый.


— Буйный?


— Нет. Тихий.


— Тогда зачем ты его привёз?


Невзоров помолчал. Ответа у него не было. Вернее, ответ был — странный взгляд, слова про лес, про тепло, — но как объяснить это человеку, который сидит в кабинете и смотрит на часы?


— Он странный был, — сказал Невзоров.


— Странный, — повторил Юрий Палыч. — Это диагноз? Ты психиатр? Ты хоть представляешь, какие жалобы пойдут? Мужик трезвый, тихий, а ты его ночью из дома забираешь.


Невзоров молчал.


— Жена его утром приходила, — продолжал начальник. — Забрала. Говорит, всё нормально, чай пьёт, в порядке. А ты мне тут панику разводишь.


— Чай пьёт, — повторил Невзоров.


— Чай пьёт. А ты — иди домой. Две недели за свой счёт. Отдохни, подумай о поведении.


Невзоров смотрел на начальника. Тот говорил и говорил, слова лились ровным потоком, как вода из крана. Невзоров почти не вслушивался. Он думал о том, что это уже было. Точно было. Утром. Во сне. Два раза.


— Ты меня слушаешь, Серёжа?


— Слушаю, — сказал Невзоров.


— Иди, я сказал. Всё.


Невзоров не двинулся.


— Я сказал — иди.


И тут что-то щёлкнуло. Не внутри — снаружи. Как будто плёнка в кинотеатре оборвалась. Невзоров вдруг понял, что это сон. Очередной сон. Сейчас он сделает что-то — и проснётся. Телефон зазвонит в семь утра, и всё начнётся заново.


Он встал. Подошёл к столу. Юрий Палыч смотрел на него с удивлением.


— Ты чего?


— А ничего, — сказал Невзоров.


И ударил.


Не сильно, но со всего маха, кулаком в лицо. Начальник отлетел к стене, стул опрокинулся. Кровь брызнула на бумаги, на стол, на пол.


Невзоров стоял и смотрел. Юрий Палыч сидел на полу, зажимая лицо, и смотрел на него снизу вверх с ужасом.


— Ты... ты с ума сошёл? — прохрипел он.


Дверь распахнулась. Вбежал Паша, за ним ещё двое. Схватили Невзорова под руки.


— Сергеич! Ты что?!


Невзоров не сопротивлялся. Он ждал, когда всё это кончится. Когда он проснётся. Сейчас телефон зазвонит в семь утра, и он снова сядет на кровати.


Но телефон не звонил.


Паша тряс его за плечо, что-то кричал. Юрий Палыч поднимался с пола, держась за стену. Кровь капала на линолеум.


— Убирайся, — хрипел начальник. — Чтобы духу твоего здесь не было. Убирайся, псих!


Невзорова отпустили. Он поправил куртку, посмотрел на свою руку. Она была в крови.


— Ты ещё здесь? — крикнул Юрий Палыч. — Вон пошёл!


Невзоров повернулся и вышел.


Он шёл по коридору, мимо дежурки, мимо удивлённых лиц, мимо открытых дверей. Никто его не останавливал. Он вышел на улицу.


Солнце светило. Обычный день. Люди ходили по своим делам. Невзоров сел в машину, вытер руку об штаны, завёл мотор.


И поехал.


Он ехал и ждал, когда проснётся. Но сон не кончался. Город был слишком настоящим — запахи, звуки, свет. Машина слушалась руля. Ноги чувствовали педали.


Он выехал за город, не заметив как. Дорога привела к лесу.


Невзоров остановился на опушке, вышел.


Лес стоял перед ним. Обычный лес. Сосны, берёзы, тропинка. Солнце пробивалось сквозь кроны. Птицы чирикали.


Он пошёл по тропе. Ноги несли сами. Вот развилка. Вот овраг.


Невзоров остановился на краю.


В овраге никого не было. Ни света, ни людей, ни грибов. Просто овраг, заросший папоротником.


Он спустился на дно, постоял, прислушался. Тишина. Только ветер шумел где-то наверху.


Невзоров сел на землю, прислонился спиной к дереву.


— Когда же я проснусь? — спросил он вслух.


Лес молчал.


Он сидел долго. Солнце двигалось по небу, тени удлинялись.


Потом он встал и пошёл обратно.


Машина стояла на опушке. Он сел, завёл мотор и поехал домой.


В городе зажглись фонари. Люди возвращались с работы. Вечер.


Невзоров зашёл в квартиру, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Стоял так несколько минут, слушая, как стучит сердце. Потом медленно прошёл в комнату, сел на диван.


Руки всё ещё дрожали. Он посмотрел на них — на костяшках запёкшаяся кровь. Чужая кровь. Кровь начальника.


— Господи, — выдохнул он.


В голове было пусто и гулко, как в бетонном бункере. Мысли не складывались в слова, только обрывки: лицо Юрия Палыча, когда кулак вошёл в него; Паша, вбежавший в кабинет; кровь на бумагах; крик: «Псих! Убирайся!»


Он закрыл глаза. Открыл. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь щель в шторах. Всё на месте: диван, телевизор, сервант с хрусталём. Обычная квартира. Обычный вечер.


Но что-то было не так.


Он вдруг понял: это не сон.


Невзоров вскочил, включил свет. Обвёл взглядом комнату, будто искал подтверждение. Подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном — двор, фонари, деревья. Всё настоящее. Вон машина соседа, вон качели, вон мусорка с облезлой краской.


— Это не сон, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо.


Он опустился на подоконник, обхватил голову руками.


Два утра подряд он просыпался, ехал к начальнику, слышал одно и то же. Два раза он пережил этот разговор. Два раза его отстраняли. И два раза он просыпался.


Невзоров попытался вспомнить утро. Вот телефон звонит. Вот он встаёт. Вот едет в отделение. Всё было точно так же, как в первых двух разах. Те же слова, тот же взгляд Паши, та же интонация у начальника.


— Я думал, что сплю, — прошептал он. — Я просто... я думал, что это очередной сон.


Он ударил человека. Своего начальника. При свидетелях. Кровь, крики, увольнение — это всё теперь реальность. Завтра об этом узнают все. Завтра его вызовут, будут разбирательства, может быть, уголовное дело. Или психушка. Потому что кто в здравом уме бьёт начальника ни с того ни с сего?


— Ни с того ни с сего, — повторил Невзоров. — А с чего?


Он попытался вспомнить, что чувствовал в тот момент. Пустоту. Спокойствие. Уверенность, что это сон и ничего не значит. И ещё — эту чёртову мысль, что всё повторяется, что он уже это проходил, что можно сделать что угодно, и утром телефон зазвонит снова.


Но телефон молчал.


Невзоров посмотрел на руки. Кровь засохла, кожа стянулась. Он встал, пошёл в ванную, долго мыл руки под горячей водой. Вода стекала розовая, потом прозрачная. Но ощущение крови осталось.


Он вернулся на кухню, сел за стол. Налил себе воды из чайника, выпил залпом. Потом ещё. Внутри была пустота и холод.


В голову полезли мысли одна страшнее другой.


Что теперь будет? Иск? Увольнение по статье? Суд? Психиатрическая экспертиза? Его запрут в дурку, будут колоть лекарства, а он будет сидеть и смотреть в стену, как те мужики, которые вернулись из леса.


Лес.


Невзоров замер.


Он ведь поехал в лес. После того, как ударил начальника, он сел в машину и поехал в лес. Зачем? Он не помнил, как принимал это решение. Просто оказался на опушке.


Он ходил по лесу. Искал что-то. Овраг. Тот самый овраг, где в прошлый раз росли грибы. Но там ничего не было.


Или было?


Невзоров напряг память. Лес был обычный. Тропинка, деревья, птицы. Он спускался в овраг — пусто. Сидел там, прислонившись к дереву. Долго сидел. О чём думал? Ни о чём. Просто сидел.


А потом встал и ушёл.


Никаких грибов. Никакого света. Никаких людей.


Но тогда почему он туда поехал?


Невзоров попытался вспомнить свои ощущения в лесу. Тишина. Спокойствие. И странное чувство, что он здесь уже был. Много раз. Что это место знает его.


— Чушь, — сказал он вслух. — Просто лес. Тысячу раз там ходил.


Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулось сомнение. А если там что-то есть? Если не в лесу, а в нём самом? Если он сходит с ума?


Два раза он видел одно и то же утро. Два раза прожил один и тот же день. Это могло быть просто совпадением, игрой уставшего мозга. Или первыми симптомами.


А может, это лес что-то сделал с ним?


Невзоров вспомнил слова Горелова: «Вы тоже скоро придёте». Вспомнил белое свечение, которое видел ночью из машины. Вспомнил людей на опушке, которые стояли и смотрели на лес.


Или не было никаких людей? Может, и свечения не было? Может, всё это — уже тогда — было игрой воображения?


Он провёл рукой по лицу. Щетина колола ладонь. Настоящая, живая.


— Как отличить? — спросил он у пустой кухни. — Как понять, где реальность, а где — уже съехала крыша?


Ответа не было.


Он посмотрел в окно. Там, за домами, за гаражами, темнела полоса леса. Обычная, чёрная, молчаливая.


Было ли там что-то сегодня, когда он сидел на дне оврага?


Невзоров закрыл глаза и попытался вспомнить каждую секунду. Тишина. Ветер. Шум листвы. И — может быть, показалось — лёгкое движение в темноте под корнями. Что-то белое, мелькнувшее на краю зрения. А когда он повернул голову — ничего.


Он так и не понял, было это на самом деле или просто усталые глаза дорисовали картинку.


Теперь уже не важно.


Важно другое: завтра наступит. И ему придётся встать и пойти в этот день. Без подсказок, без повторений, без права на перезагрузку.


Он лёг на диван, не раздеваясь. Смотрел в потолок, слушал, как за стеной работает дрель. Сосед сверху сверлил даже ночью — или это просто въелось в подкорку.


— Завтра, — сказал он себе. — Завтра разберусь.


Глаза закрылись сами собой.


Последняя мысль перед сном была: Нужно поехать ночью.


Там, в темноте, под корнями, что-то ждало.


Телефон заорал..

### Свет

Телефон заорал в половине двенадцатого.

Невзоров уже стоял в прихожей, куртка накинута, ключи в руке. Он смотрел на дверь и не видел её. Перед глазами всё ещё был лес, овраг, белое свечение под корнями.

Телефон орал.

Он поднёс трубку к уху.

— Михалыч! — голос Паши был сбивчивый, высокий, почти незнакомый. — Ты дома? Ты не спишь?

— Не сплю.

— Слушай, тут такое... Шестеро пропало. Из твоего района. Ушли в лес вечером, никто не вернулся. Жёны уже обзвонили всех, в отделении аврал, а людей нет. Палыч в больнице, ты знаешь... — Паша запнулся. — Я понимаю, ты отстранён, но может, поможешь? Хотя бы на опушке постоять, фонарём посветить? Лесник сказал, своими пойдёт, но своих мало...

Невзоров молчал. Смотрел на дверь. За дверью была лестница, улица, город, лес.

— Михалыч?

— Еду, — сказал Невзоров и сбросил звон

Он сунул телефон в карман, повесил ключи на палец и вдруг вспомнил про дубинку. Телескопическая, с резиновой рукояткой, своя, не табельная. Лежала в ящике тумбочки ещё с тех времён, когда он патрулировал улицы. Невзоров достал её, щёлкнул — раздвинул, проверил. Металл блеснул в свете лампочки. Сунул за пояс, под куртку.

Вышел.

Лифт не работал. Пять этажей вниз он пролетел, не замечая ступенек.

Ночь была тёплая, осенняя, безветренная. Фонари горели через один, дворы темнели провалами. Невзоров сел в машину, завёл мотор.

Он вырулил со двора и нажал на газ.

На опушке уже собрались.

Паша стоял у капота патрульной машины, курил, нервно оглядывался. Увидел Невзорова, махнул рукой. Рядом топтались двое из ППС — молодые, лет по двадцать пять, в брониках поверх формы, с фонарями. Один держал в руках рацию, второй карту. Чуть поодаль стоял лесник — дед в ватнике. И двое добровольцев из местных — мужики в камуфляже, берцах, с мощными фонарями-прожекторами.

— Михалыч, — Паша шагнул навстречу. — Спасибо, что приехал.

— Где они? — спросил Невзоров, не здороваясь.

Паша кивнул на лес.

— Туда ушли. Часов в восемь вечера. Компания: Горелов опять, и с ним ещё пятеро из Семнадцатого и четырнадцатого кварталов. Говорят, за грибами. Дураки, ночь на дворе... — он сбился. — Жёны забили тревогу в десять. Сейчас почти двенадцать.

— Горелов, — повторил Невзоров. — Опять.

— Ага. Он вроде как заводила. Другие за ним пошли.

Лесник подошёл ближе, развернул карту на капоте.

— Заходили со стороны двадцать первого квартала, — он ткнул пальцем в бумагу. — Здесь тропа, здесь овраги. Если пошли к грибным местам — скорее всего, вот сюда, к старым вырубкам. Там поляны, в этом году грибов много.

— Делиться будем, — сказал Паша. — На две группы. Вы с нами, Михалыч? — он посмотрел на Невзорова.

— С вами.

— Тогда так: мы с Михалычем и Серёгой из ППС идём к оврагам. Вы, — он кивнул леснику и добровольцам, — берёте левее, к вырубкам. Рации на связи. Фонари не гасить, друг друга не терять.

Лесник хмыкнул.

Невзоров промолчал. Только сунул руку под куртку, проверил дубинку.

Вошли в лес в начале первого.

Сначала шли нормально. Паша перекликался с Серёгой, тот отзывался. Фонари резали темноту, выхватывали стволы, корни, кусты. Невзоров шёл молча, слушал тишину.

Она наступала постепенно.

Сначала пропали звуки города. Машины, далёкие голоса, гул трассы — всё осталось где-то позади, за невидимой стеной. Потом стих ветер. Ветки, которые только что шевелились над головой, замерли. Потом замолкли птицы.

Тишина стала плотной, как стекловата. Невзоров слышал только собственное дыхание и хруст веток под ногами. Шаги Паши и Серёги звучали глухо, будто издалека.

— Паш, — позвал Невзоров.

— Чего? — отозвался тот.

Голос был тихий, приглушённый, будто через подушку.

— Ничего. Идём дальше.

Вышли к развилке. Тропа раздваивалась: одна уходила правее, в овраги, вторая — левее, в чащу.

— Надо бы разделиться, — сказал Серёга. — Так быстрее.

— Не надо, — отрезал Невзоров.

— А если они там, — Серёга махнул рукой влево. — Мы одну тропу пройдём, а они с другой выйдут и разойдутся?

Паша заколебался.

— Михалыч, может, он прав? Мы быстро: ты с Серёгой налево, я направо, через полчаса встречаемся здесь. Времени мало.

Невзоров хотел возразить, но слова застряли в горле. Он посмотрел налево, потом направо. Лес был везде одинаковый — чёрный, молчаливый, бесконечный.

— Ладно, — сказал он. — Полчаса.

Паша кивнул, и они разошлись.

Невзоров пошёл по левой тропе, за ним Серёга.

Тишина стала ещё гуще. Невзоров чувствовал её кожей — она давила на уши, заставляла сердце биться чаще. Он остановился, прислушался. Ничего.

— Товарищ капитан, — шепнул Серёга сзади. — А вам не кажется, что лес какой-то... странный?

— Кажется, — сказал Невзоров.

Они пошли дальше.

И вдруг Невзоров увидел его.

Между деревьев, метрах в тридцати, стоял силуэт. Тёмный, но будто светящийся изнутри — пульсировал, переливался на грани зрения. Невзоров замер, вгляделся. Силуэт исчез. Отвёл взгляд — появился снова, ближе.

— Ты видишь? — спросил он Серёгу.

— Что? — не понял тот.

— Там. Человек.

Серёга посветил фонарём — пусто. Только стволы, кусты, ветки.

— Нет никого.

Невзоров сжал дубинку. Пульсация в глазах усилилась. Силуэт теперь маячил с другой стороны, ещё ближе. Он дышал в такт с лесом. Или лес дышал в такт с ним.

— Я пойду посмотрю, — сказал Невзоров.

— Я с вами.

— Нет. Жди здесь.

Он шагнул в сторону от тропы, раздвигая кусты. Фонарь выхватывал корни, ямы, пустоту. Силуэт ускользал, появлялся снова, манил.

Невзоров шёл на него, сжимая дубинку.

— Товарищ капитан! — донеслось сзади.

Он не обернулся.

Паша шёл по своей тропе и ничего не слышал.

Тишина стояла мёртвая. Он пытался вызвать Невзорова по рации — тишина. Серёгу — тишина. Он вернулся на развилку раньше срока, посветил фонарём — никого.

— Михалыч! — крикнул он в темноту. — Серёга!

Голос утонул в тишине, как в болоте.

Паша постоял, послушал. Ничего.

И вдруг — далёкий звук. Глухой удар. Потом ещё один.

Паша рванул в лес.

Он бежал, ломая кусты, не разбирая дороги, фонарь скакал, выхватывая корни, ямы, стволы. Звуки становились ближе — возня, хрип, ещё удар. И вдруг — тишина.

Он вылетел на поляну.

Серёга лежал на земле, лицо в крови, руки прижаты к груди. Рядом никого.

Паша подбежал, опустился на колени.

— Серёга! Серёга, ты слышишь?

Тот застонал, открыл мутные глаза.

— Он... — прохрипел Серёга. — Капитан... он думал... я светился...

Паша оглянулся. Вокруг только лес, только темнота.

— Где он? — спросил Паша.

Серёга мотнул головой в сторону чащи.

— Туда ушёл... за ними...

Паша вскочил. В лесу что-то мелькнуло между деревьями. Тень. Силуэт. Метнулся и пропал.

— Михалыч! — заорал Паша.

Тишина.

Он рванул за ним.

Паша бежал, спотыкаясь, теряя направление. Он слышал треск впереди — кто-то двигался сквозь кусты, не сбавляя темпа.

— Михалыч! Стой!

Треск не прекращался. Паша выхватил фонарь, посветил вперёд — на мгновение выхватил спину в куртке, знакомый силуэт, и тут же тень пропала за деревьями.

Он побежал быстрее.

Фонарь скакал, выхватывая то корни, то стволы. Паша светил вперёд, но стоило лучу нащупать фигуру — она исчезала, растворялась в темноте, будто её и не было. Но как только Паша отводил фонарь, прислушиваясь к звукам, треск возобновлялся, и тогда, краем глаза, он видел движение — сбоку, сзади, впереди.

Невзоров был везде.

Паша остановился, перевёл дух. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Он медленно повернулся вокруг себя, светя фонарём. Никого.

Выключил фонарь.

В темноте, метрах в десяти, стоял человек. Тёмный силуэт на фоне серых стволов. Не двигался. Смотрел.

Паша судорожно включил фонарь — луч выхватил пустоту.

— Михалыч... — прошептал он.

Выключил фонарь снова. Силуэт был ближе. В руке — дубинка.

Паша попятился. Включил фонарь — пусто. Выключил — силуэт почти вплотную.

— Михалыч, это я, Паша. Не надо.

Тишина. Только дыхание. Своё и чужое.

Паша развернулся и побежал, не включая фонарь. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли за ноги, но он бежал, не разбирая дороги. Сзади слышался треск — неумолимый, ровный, всё ближе.

Он споткнулся, упал, перекатился, вскочил. Рукой нащупал кобуру на поясе. Пистолет. Он никогда не применял его на службе.

— Михалыч! — крикнул он в темноту. — Остановись!

Треск стих. Тишина навалилась, как бетонная плита.

Паша стоял, тяжело дыша, и вслушивался. Ничего. Медленно выпрямился. И вдруг понял — он не знает, где находится. Поляна, на которую он выбежал, была незнакома. Ни ориентиров, ни тропы.

Он включил фонарь. В слабом свете качнулись стволы, кусты, пустота.

Выключил.

Силуэт стоял в трёх метрах. Дубинка поднята.

Паша выхватил пистолет.

— Не подходи!

Силуэт шагнул.

Паша нажал на спуск.

Вспышка выстрела на мгновение ослепила, выхватив из темноты лицо Невзорова — пустые глаза, открытый рот, дубинка, занесённая для удара. А потом свет погас, и Невзоров исчез.

Паша стоял, сжимая пистолет, и смотрел в пустоту. Никого. Только запах пороха и тишина.

— Михалыч? — позвал он.

Никто не ответил.

Он медленно опустил пистолет, сунул в кобуру. Включил фонарь — вокруг был лес, обычный, пустой.

Только где-то в глубине, между стволов, мелькнуло белое свечение. Пульсирующее, живое. И погасло.

Паша вернулся к Серёге через полчаса, сбившись с пути трижды. Он нёс его на себе почти километр, пока не вышел к развилке, где их встретил лесник с добровольцами.

— Там, — выдохнул Паша, опуская Серёгу на землю. — Там... он... Невзоров...

— Что с ним? — спросил лесник.

Паша покачал головой. Смотреть в глаза ему было тяжело.

— Не знаю. Я выстрелил. Он пропал.

Лесник молчал. Потом сказал:

— Пропавших нашли. Стоят на поляне, как вкопанные. Живые. Молчат.

— А Невзоров?

— Нет его там.

Паша опустился на землю, прислонился спиной к дереву. Серёгу уже грузили на носилки. Кто-то дал ему воды. Он пил и смотрел в сторону леса.

— Мы найдём его? — спросил он.

Лесник помолчал.

— Если он захочет, чтобы его нашли.

На опушке было светло от фар и фонарей. Скорая увозила Серёгу. Пропавших сажали в автобус, они сидели молча, глядя перед собой. Горелов на прощание посмотрел на Пашу и улыбнулся.

— Он придёт, — сказал Горелов. — Все придёте.

Паша сидел на лавочке, сжимая в руке телефон. Он набрал номер Невзорова. Гудки. Потом голос автоответчика.

Он набрал ещё раз. И ещё.

Лес стоял чёрной стеной, молчаливый, ждущий.

Паша убрал телефон.

Лесник подошёл, сел рядом.

— Что теперь? — спросил Паша.

— Ждать, — ответил лесник. — Лес не отпускает просто так. Если он там — он вернётся. Или не вернётся.

Паша посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Он вспомнил выстрел. Вспышку. Лицо Невзорова, выхваченное из темноты. Пустые глаза. И дубинку, занесённую для удара.

— Я стрелял в него, — сказал Паша. — Я выстрелил.

Лесник молчал.

— Может, я его убил.

— Нет, — сказал лесник. — Ты его отпугнул. Лес не отдаёт мёртвых. Он забирает живых.

Паша закрыл лицо руками.

На востоке занимался рассвет.

Автобус с пропавшими уехал. Скорая с Серёгой тоже. Лесник и добровольцы разошлись. Паша остался один.

Он сидел на лавочке, смотрел на лес и ждал.

Но Невзоров не вышел.

### Тень

Неделю Паша не выходил на работу.

Он взял академотпуск — сказал начальству, что нужно прийти в себя. Палыч кивнул, даже не посмотрел на него. Подписал бумаги, сунул в стол. Больше никто не звонил.

Первые три дня Паша просто лежал на диване, смотрел в потолок, слушал тишину. Стоило закрыть глаза — перед ними вставало лицо Невзорова, выхваченное вспышкой выстрела. Пустые глаза, открытый рот, дубинка, занесённая для удара. А потом — темнота.

Он просыпался в холодном поту, облизывал пересохшие губы и снова смотрел в потолок.

Воспоминания возвращались кусками. Как Невзоров шёл на него с дубинкой. Как Паша выхватил пистолет. Как крикнул: «Не подходи!» Как нажал на спуск. Вспышка, лицо, исчезновение. Паша прокручивал это снова и снова, пытаясь понять — был ли другой выход? Почему не выстрелил в воздух? Убежать? Договориться?

Ответа не было. Невзоров исчез, и никто, кроме Паши, не знал, что произошло на самом деле.

На четвёртый день начался зуд.

Сначала Паша подумал — нервное, аллергия. Но чесалось под кожей, глубоко, там, где не достать. Он тер руку об руку, царапал ногтями, подставлял под холодную воду — зуд не проходил. Он сидел на кухне, сжимая запястье, и смотрел в окно. Лес чернел за домами.

На пятый день он увидел нити.

Вечером, когда закатывал рукав, свет от лампочки упал на запястье. Паша замер. Под кожей, тянулись тонкие белые линии. Он потёр — не исчезали. Потёр сильнее — кожа покраснела, но линии остались.

Он вспомнил Серёгу в больнице. «Я светился, говорит». И Горелова. И тех, на поляне. И Невзорова, который смотрел сквозь него пустыми глазами.

Паша опустил рукав, но линии, казалось, просвечивали сквозь ткань.

На шестой день он услышал голоса.

Утром, когда проснулся, в квартире было тихо. Он лежал, смотрел в потолок, ждал, когда пройдёт головная боль. И вдруг услышал — шёпот. Тихо, будто из вентиляции, из стен, из-под пола.

«...тепло... иди... здесь хорошо...»

Паша сел на кровати, замер. Шёпот стих. Он подождал — тишина. Лёг обратно.

Закрыл глаза.

«...иди... ждём...»

Он вскочил, выбежал в коридор. Пусто. Заглянул на кухню, в ванную. Никого. Только отражение в зеркале — бледное, с красными глазами.

Он включил телевизор на полную громкость, чтобы не слышать. Сидел, смотрел в экран, не видя ничего. Руки дрожали. Зуд под кожей пульсировал в такт сердцу.

Каждый день Паша ездил к лесу.

Он выходил из автобуса у той самой опушки, где они собирались с Невзоровым и Серёгой. Стоял, смотрел на стволы, курил. Иногда заходил на несколько шагов, вслушивался в тишину. Надеялся увидеть. Надеялся, что Невзоров выйдет. Скажет что-нибудь. Или просто покажется.

Никто не выходил.

Лес стоял молчаливый, чёрный, живой. Паша чувствовал, как он дышит. Как зуд под кожей усиливается, когда он смотрит в глубину. Как голоса становятся громче, когда он стоит на опушке.

«...иди... мы здесь... ты наш...»

Он не шёл. Он боялся.

Боялся не столько леса, сколько самого себя. Того, что однажды он не сможет уйти. Того, что голоса станут громче, чем его собственная воля. Того, что он уже не принадлежит себе целиком.

Он возвращался домой, запирал дверь, включал телевизор. Засыпал на диване, а просыпался от того, что кто-то стоит у кровати. Никого не было. Только белые линии под кожей становились длиннее.

На седьмой день он приехал к лесу к вечеру.

Солнце уже садилось, тени удлинялись, фонари на опушке только начинали загораться. Паша стоял у знакомого места, курил, смотрел в лес. Зуд под кожей был сильнее, чем обычно. Голоса — громче.

«...иди... ждём... он здесь...»

Паша замер. Ему показалось, или голос Невзорова прозвучал среди других?

Он вгляделся в лес. Между стволами, у самого края опушки, стояла фигура. Тёмная, неразличимая, но знакомая. Стояла неподвижно, смотрела на Пашу.

Сердце заколотилось где-то в горле. Паша выбросил сигарету, сжал кулаки.

— Михалыч? — позвал он. Голос сорвался, прозвучал хрипло.

Фигура не ответила.

Паша сделал шаг вперёд. Ещё один. Фигура стояла на месте. Паша подошёл ближе, к самой опушке. Теперь он видел очертания — куртка, рост, осанка. Невзоров.

— Михалыч, это я, Паша. Ты меня слышишь?

Фигура медленно развернулась и пошла в глубь леса.

Паша не раздумывал. Он шагнул за ней.

В лесу было темно. Паша не взял фонарь — он и не подумал о нём. Только дубинка Невзорова за поясом, которую он носил с собой все эти дни.

Фигура шла впереди, метрах в двадцати. Паша старался не упускать её из виду, но в темноте она то появлялась, то исчезала между стволами.

Он ускорил шаг. Фигура тоже ускорилась.

— Стой! — крикнул Паша. Голос прозвучал глухо, утонул в тишине.

Фигура не остановилась. Паша побежал.

Ветки хлестали по лицу, корни цепляли за ноги. Он бежал, не разбирая дороги, глядя только на мелькающий силуэт впереди.

И вдруг в лицо ударил свет.

Яркий, резкий, как от фонаря. Паша зажмурился, споткнулся, едва удержался на ногах. Свет погас. Он открыл глаза — фигура ушла дальше, свернула за деревья.

Паша рванул за ней.

Свет вспыхнул снова — теперь сбоку, ослепил, заставил пригнуться. Паша выставил руку, заслоняясь, побежал дальше, ориентируясь только на шум шагов впереди.

Вспышка. Свет бьёт прямо в лицо, на секунду выжигает всё перед глазами. Паша моргает, трёт глаза, но свет гаснет, и он снова видит фигуру — ближе, чем раньше.

Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Свет вспыхивал снова и снова — в лицо, в глаза, дезориентировал, не давал разглядеть, кто впереди. Паша уже не понимал, за кем гонится.

В ушах шумело. Голоса слились в один непрерывный гул: «ИДИ! ИДИ К НАМ!»

Он вылетел на поляну.

Свет погас в последний раз. Паша стоял, тяжело дыша, и щурился, пытаясь привыкнуть к темноте. Вокруг — стволы, кусты, пустота. Фигура исчезла.

Он повернулся.

В трёх метрах, спиной к нему, стоял человек.

Паша не видел лица, не различал деталей. Только силуэт — тёмный, неподвижный. Знакомый.

— Михалыч? — выдохнул он.

Человек не обернулся.

Паша сделал шаг. Ещё один. Протянул руку, чтобы коснуться плеча.

Вспышка. Грохот.

Паша не успел ничего понять. Только увидел, как рука человека дрогнула, как в темноте что-то блеснуло. А потом мир перевернулся, земля ударила в спину, и он оказался на траве, глядя в чёрное небо.

Над ним нависла фигура. Паша смотрел на неё, не в силах пошевелиться. И в последний раз — уже без света, без вспышек — он увидел лицо.

Невзоров.

Пустые глаза, белая нить изо рта, пистолет в опущенной руке.

— Спи, — сказал Невзоров.

Паша хотел что-то сказать, но не смог.

Только почувствовал, как теплеет под спиной. Как голоса становятся тише. Как лес смыкается над ним.

Невзоров стоял на поляне, сжимая пистолет. Руки дрожали. Он опустил оружие, сунул в кобуру. Ноги не слушались.

Он посмотрел на Пашу. Тот лежал неподвижно, смотрел в небо пустыми глазами. Изо рта, в свете луны, тянулась тонкая белая нить.

— Прости, — прошептал Невзоров.

Он поднял голову. Вокруг, на поляне, стояли люди. Молчаливые, неподвижные. Горелов — в синей куртке, с пустым ведром. Другие. Те, кого искали. Те, кого нашли и потеряли снова.

Белый свет, пульсировавший между деревьями, начал угасать. Медленно, будто выдыхая. С каждым ударом сердца он становился тусклее, пока не исчез совсем. Лес погрузился в обычную ночную темноту.

Невзоров повернулся и пошёл к выходу.

Лес расступался перед ним. Тропа вела сама, ноги несли без усилия. На лице, на губах, он чувствовал нить — тонкую, живую, пульсирующую. Он не смахнул её.

На опушке было светло от фар.

Скорая, автобус, люди. Лесник, добровольцы, ППС-ники. Кто-то кричал, кто-то бежал к нему.

— Там, — сказал Невзоров, кивнув в сторону леса. — Серёга. Ранен. И пропавшие. На поляне.

Его обступили, задавали вопросы. Он не отвечал. Смотрел, как выносят Серёгу, как сажают в автобус потерянных. Горелов шёл сам, улыбался, смотрел в небо.

Автобус уехал. Скорая уехала. Лесник и добровольцы разошлись.

Невзоров остался один.

Он стоял на опушке, смотрел на лес. Теперь там было темно. По-настоящему темно. Без свечения, без пульсации. Только чёрные стволы, только тишина.

— Прости, — сказал Невзоров ещё раз.

Он поправил нить, выбившуюся изо рта, заправил её за губу. Повернулся и пошёл к машине.

Лес за его спиной стоял чёрной стеной. И