Ильгиз Гиматов
Дежавю

Преодолевая смерть

.

Простуда для узников концлагеря обычное дело. На нее никто из заключенных не обращает внимание.

Охрана во время утренних и вечерних поверок матерится на русском и немецком языках, пытаясь остановить волны кашля, гуляющих по плацу. А нам эти волны не мешают. Привычное не замечается.

Большинство обитателей нашего барака тоже кашляет. Ночью деревянные нары содрогаются и от сухого лающего кашля, и от трубного громогласного горлового гукания изможденных тел.

Постоянное чихание и отхаркивание сотен арестантов, как шлепки мокрых крыльев какого-то омерзительного существа, которое пожирается вирусами и болезнетворными микробами, и которое само всеми порами испражняется ими, заражая все вокруг.

Простуда передается, как эстафетная палочка. Среди нас, узников лагеря, нет ни одного, кто бы не переболел, и кто не будет снова болеть.

От всех болезней для нас у немцев одно лекарство – крематорий. Поэтому никто не жалуется. Что простуда человеку, если каждое мгновение ему надо выживать?..

.

Я не знаю кто я – рядовой или офицер. Не помню своей фамилии. Не помню, как попал в плен. Соседи по нарам сказали, что так бывает после контузии. Предположили, что я танкист. Потому что мое тело сильно обгоревшее. Особенно лицо. В место него коричневая корка. Как маска.

Записали меня в концлагере Ивановым Иваном. Красноармейцем.

Комендант концлагеря в последнее время взял за привычку при перекличке на плацу останавливаться возле меня. Когда это случилось в первый раз, честно сказать, стало страшно под оловянным взглядом не мигающих глаз.

Все знают, что такое пристальное внимание коменданта не сулит ничего хорошего. Он посмотрит, посмотрит… Потом дернет головой или щелкнет пальцами и бедолагу выволакивают из строя и уводят к расстрельной яме или забивают до смерти прикладами и кованными сапогами прямо здесь на плацу, на глазах у всех.

В первый раз комендант долго рассматривал спекшееся в маску мое без бровей и ресниц лицо – будто любовался творением хорошего художника – и что – то пробормотал.

Стоящий рядом переводчик сказал:

– Господин комендант спрашивает: ты танкист?

Я неопределенно пожал плечами.

Тогда комендант постучал указательным пальцем по стеклу циферблата своих золотых наручных часов и тем же пальцем ткнул в сторону дымящей трубы крематория. Понятно без переводчика – пора в печку.

Охрана было кинулась ко мне, но комендант осадил ее короткой фразой. Что он сказал, толмач не перевел. Но охрана облизнулась и отступила.

– Глаз на тебя положил, – процедил сквозь зубы беспрерывно подкашливающий рядом со мной в строю военврач Горенков, – теперь не отцепится… Не долго тебе осталось, Ваня…

Да, недолго… Это я и сам окончательно понял, когда в бараке от меня стали шарахаться некоторые соседи с ближайших нар. Другие – перестали замечать. Словно я уже не существую. Или будто бояться заразиться от меня обреченностью на смерть.

– Не обижайся на них, – сказал Горенков. – Мы были нормальными людьми – солдатами своей страны, а сейчас – рабы, безвольные разобщенные существа выживающие любой ценой… В этом и цель фашистов – довести нас до скотского состояния.

На следующий день комендант вновь остановился возле меня. Вновь рассматривал мое лицо и вновь постукал пальцем по циферблату часов, и вновь показал на черную трубу крематория.