Дарья Сноу
Пламя и Волк. Вкус талого снега

Пролог

Цитадель Волка стояла на Севере триста лет, и за все эти триста лет ни один враг не переступал её порога. Не потому, что её высокие, каменные стены были неприступны — их брали штурмом трижды, и каждый раз камни помнили удары таранов, свист стрел и крики умирающих, — а потому, что люди из рода Волка умели умирать так, что победители в итоге, жалели о своей победе.

Старый гранит, который был добыт в горах в трёх днях пути, хранил в своих небольших трещинах запах дыма и крови, смешанный с ароматом осенних листьев и мха, который цеплялся за шершавую поверхность, не желая отпускать. Камни эти видели рождение и смерть, любовь и ненависть, дружбу и предательства, видели, как зимние суровые северные ветры выли в бойницах, проникая сквозь щели, заделанные мхом и смолой, а жаркое летнее солнце едва касалось верхушек высоких башен, не в силах растопить вековую мерзлоту, въевшуюся в основание. Каждый новый конунг, поднимаясь на свой будущий трон, клал руку на выщербленный гранит главных ворот и чувствовал, как под пальцами бьётся пульс веков — медленный, глубокий, как сердцебиение спящего великана.

Эту истину Рагнар впитывал с молоком своей матери, с первым криком, вырвавшимся из его груди в холодную ночь, когда над Цитаделью выла очень страшная вьюга и повитухи шептали молитвы, чтобы дитя не замёрзло в первые минуты своей жизни. Ярл Эрик повторял её за вечерней трапезой, когда его огромные руки, покрытые шрамами, сжимали рог с мёдом, и свет факелов плясал на его лице, высвечивая морщины, которые прорыли годы, потери и битвы.

Запах жареной оленины, можжевельника и старого дерева смешивался с дымом, поднимавшимся от трёх очагов, и этот аромат, единственный, ни с чем не сравнимый, был запахом дома — того, что остаётся в памяти и в сердце навсегда, даже когда сам дом уже выгорел дотла. Рагнар втягивал его ноздрями, сидя на лавке, поджав под себя ноги, и слушал, как скрипит снег за закрытыми окнами, как ветер рвётся в щели, проникая сквозь законопаченный мхом зазор, как где-то в кузнице, внизу, звенит наковальня — Цитадель, с её обитателями никогда не затихала, даже в самую долгую ночь, даже когда все пиры заканчивались и многочисленные свечи догорали до самого основания.

Отец был великаном даже среди северян — почти двух саженей ростом, с плечами, что не входили в обычную дверь, и Рагнар, глядя на своего отца снизу-вверх, думал, что нет во всём мире силы, которая могла бы сокрушить этого железного, стойкого человека. Длинные волосы цвета старого золота, слегка тронутые ранней сединой, он предпочитал заплетать в одну тугую косу, перевязанную ремешком из волчьей кожи. И конец её, отяжелевший от времени, бил по его спине, когда он шагал по каменным плитам главного зала, и этот звук был как удары метронома, отмеряющего время, которое уходило сквозь пальцы, неостановимое, как течение реки.

Лицо его, ничего не выражающее, изрезанное глубокими морщинами и тремя шрамами, всегда казалось вырубленным из гранита, который не берёт ни мороз, ни время, ни сама смерть. Самый старый шрам — от правого уха до подбородка — он получил в своей далёкой первой битве, когда ему едва исполнилось шестнадцать лет, и с тех пор никогда не брил правую сторону лица, чтобы скрыть уродство, но Рагнару всегда казалось, что этот шрам делал его отца только страшнее для врагов и прекраснее для всех тех, кто знал его истинную сущность и доброту. Нос у него был сломан и в последствии криво сросся, брови нависали над глазами, как скалы над ущельем, и в этой суровости было что-то первобытное, древнее, что напоминало о временах, когда люди ещё не строили стен, не ковали мечей, а жили в пещерах и молились камням.

Но глаза отца — светло-серые, с золотистыми искрами, как зимнее небо перед закатом, когда солнце уже скрылось за горами, но его последние лучи ещё окрашивают облака в розовый и золотой, — умели быть и ледяными, и тёплыми. Когда он смотрел на свою жену, в них загорался такой особенный свет, которого Рагнар не видел больше ни у кого, — свет, который говорил о том, что этот огромный, суровый человек способен на нежность, на любовь, на жертву, на которую способны далеко немногие.

— Волк не самый сильный зверь в лесу, сын, — говорил бывало отец, и его голос был низким, рокочущим, властным, он заполнял комнату, как ветер заполняет ущелье перед бурей, заставляя воздух дрожать и пламя свечей клониться к земле. — Медведь сильнее. Лось быстрее. Но Волк умирает так, что лес помнит его вой ещё сто зим. Запомни, сын: когда придёт твой час умереть — умри так, чтобы враги боялись даже твоей тени.

Рагнару шёл четырнадцатый год, и он вообще ещё не понимал, зачем умирать, если можно побеждать. Он сидел на лавке, слушал звуки окружающего его мира и в этих звуках было что-то успокаивающее, обещающее, что завтра наступит, и послезавтра, и через год, и через десять лет, и ничего никогда не изменится. Отец лишь усмехался в бороду, трепал его по волосам — рука была тяжёлой, пахла железом и конским потом — и говорил: «Поймёшь. Когда придёт твоё время».

Мать Рагнара, леди Сигрид, сидела рядом, по правую сторону от мужа, положив руки на вышитый ею платок, который держала на коленях, и её пальцы, длинные и бледные, перебирали край ткани, на которой были вышиты волки, бегущие по заснеженному лесу, — её работа, её память о доме, который она покинула для того, чтобы стать женой северного конунга. Она была родом из южного дома, где зимы не знают снега, и ветров пробирающих до самых костей, а солнце светит триста дней в году, но север закалил её, как добрую сталь, которую сначала нагревают в огне, а потом опускают в ледяную воду, и она становилась только крепче.

В её глазах всегда теплилась тихая грусть, которую Рагнар замечал, но не мог понять её причину, — грусть человека, который знает то, чего не знают другие, и несёт это знание в одиночестве. Теперь он понял: она знала. Она знала всё, что должно было случиться, ещё до того, как это случилось, и её молчание было не слабостью, а самой страшной силой, потому что она несла в себе знание о смерти, и никто кроме её мужа не мог разделить с ней эту ношу, никто не мог шепнуть ей: «Я тоже знаю, и я с тобой».

Сигрид была невысокой, стройной женщиной, с плавными, почти кошачьими движениями — в своего отца она не пошла ни ростом, ни статью. Её волосы, цвета воронова крыла с синеватым отливом, она всегда носила распущенными, лишь на висках убирая за уши двумя тонкими длинными косами, и когда она шла по главному светлому залу, казалось, что за ней тянется шлейф из полумрака, и люди замолкали, глядя на неё заворожёнными глазами, как смотрят на северное сияние — с благоговением и страхом.

Лицо её называли «северной розой»: бледная, почти прозрачная кожа, высокие острые скулы, прямой нос и слегка пухлые губы, которые редко улыбались, но, когда улыбались — меняли всё её лицо, делая его почти юным, почти беззащитным, почти таким, каким оно было, когда она впервые переступила порог Цитадели, испуганная и восхищённая одновременно. Но главное были глаза: тёмно-зелёные, глубокие, с длинными чёрными ресницами, они смотрели на мир с такой пронзительной тишиной, что казалось, она видит не только настоящее, но и то, что должно случиться через много лет, — видит и молчит.

Рагнар унаследовал от отца рост и широту кости, а от матери — тонкие черты лица и этот странный, немигающий взгляд. В четырнадцать лет он уже был выше матери на голову, с плечами, начинавшими раздаваться, и длинными, жилистыми руками, которые, казалось, были созданы для меча. Волосы его, пепельно-русые, вились крупными кольцами и падали на лоб, который отец называл «упрямым» — широкий, с глубокими надбровными дугами, за которыми, как за крепостными стенами, прятались мысли, не предназначенные для чужих ушей.

Глаза у Рагнара были отцовские: серые, с золотым отливом, но, когда он злился или сосредотачивался на чём-то, зрачки словно сужались, придавая взгляду хищную остроту, и тогда он становился похожим на волчонка, который вот-вот бросится на добычу. Мать говорила, что в такие минуты он становится похожим на своего отца, и в её голосе слышалась не тревога, а гордость — гордость женщины, которая видит, как её единственный сын становится настоящим мужчиной.

За месяц до злополучного пира, когда снег ещё лежал глубоко, а солнце едва поднималось над горами, окрашивая их вершины в розовый и золотой цвет, Эрик взял Рагнара на его первую настоящую охоту. Не ту, где загонщики выгоняют старого оленя, и лучники ранят его, и остаётся только нанести последний удар, — а настоящую, в глухой лес, где зверь может убить так же легко, как человек, где каждый шаг может стать последним, а каждая ветка — предвестником смерти.

Рагнар в то утро проснулся затемно. Он лежал на шкурах в своей комнате, чувствуя, как сердце колотится всё быстре, и слушал, как отец возится внизу, собираясь в дорогу. Звон кольчуги, скрип ремней, тяжёлые шаги по каменному полу — все эти звуки были знакомы с детства, но сегодня для него они звучали иначе. Сегодня они звучали как начало чего-то нового, как шаг в настоящий мир, где он перестаёт быть ребёнком и становится мужчиной, где его будут судить не по возрасту, а по делам.

— Вставай, — велел ему отец, входя в комнату, и его голос был спокоен, но в глазах горел огонь, который Рагнар видел только перед битвой, когда отец надевал шлем, брал в руки родовой меч «Волчий Клык», который передавался по наследству и воздух вокруг него начинал дрожать, как небо перед ударом грома. — Сегодня ты станешь настоящим охотником. Я тебя научу всему.

Они вышли из Цитадели, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь чёрные, мрачные тучи, окрашивая снега в розовый искрящийся цвет, и холодный воздух ударил в ему лицо, заставляя щуриться. Дыхание белыми облачками пара вырывалось изо рта, и мороз щипал щёки, но Рагнар вовсе не чувствовал холода. Он шёл за отцом, и его шаги были твёрдыми, уверенными, как у воина, который идёт в бой, хотя внутри него всё трепетало от радости, смешанной со страхом, и сердце билось где-то в горле, и мысли путались, как следы на снегу.

Лес встретил их гробовой тишиной. Снег лежал всюду, искрясь на солнце, и ветки многовековых деревьев, согнутые под его тяжестью, напоминали спины старых воинов, склонившихся перед смертью. Воздух был прозрачным, холодным, и каждый вдох обжигал лёгкие, но в этом холоде было что-то очищающее, как будто лес смывал с них всё лишнее, оставляя только суть: охотника и добычу, жизнь и смерть.

Эрик шёл впереди, и его следы были глубокими, широкими, как у медведя. Рагнар ступал за отцом след в след, стараясь не отставать, и его дыхание было ровным, спокойным, хотя сердце билось быстрее, чем обычно. Он смотрел на спину отца, на его широкие плечи, на косу, которая била по спине, и думал, что нет в мире силы, которая могла бы остановить этого сильного человека. Он надеялся когда-нибудь стать таким же, как его отец.

— Смотри, — сказал Эрик, останавливаясь и указывая на следы в снегу. — Олень. Прошёл недавно, с час назад. Следы свежие, края ещё не осыпались. Смотри, как он шёл: спокойно, не торопясь. Он не чувствует опасности. Это наше преимущество.

— Как ты это понял? — спросил Рагнар, и в его голосе было удивление, смешанное с восхищением.

— Многолетняя практика, — ответил отец, и в его голосе была усмешка. — Тридцать лет охоты. И ты научишься. Если выживешь.

Они шли ещё долго. Лес становился всё гуще, и солнце, которое ещё утром освещало тропу, теперь едва пробивалось сквозь кроны деревьев, отбрасывая на снег причудливые тени, которые двигались, как живые, и Рагнару казалось, что за каждым деревом кто-то стоит, кто-то смотрит, кто-то ждёт. В воздухе пахло хвоей и прелым снегом, и этот запах был ему знаком с детства, но сегодня он казался другим — более острым, более настоящим, как будто лес впервые показал ему свою настоящую суть.

— Вот он, — прошептал отец, и Рагнар замер.

Олень стоял на поляне, у ручья, и пил воду. Он был огромным — больше, чем любой олень, которого Рагнар видел раньше. Его рога, широкие, ветвистые, напоминали корону, и шерсть его, тёмно-бурая, блестела на солнце, как полированная медь. Он совсем не чувствовал опасности. Он пил воду, и его бока вздымались ровно, спокойно, и капли ледяной воды стекали с его губ, падая в ручей, который журчал, как колыбельная, — колыбельная, которая могла стать последней, если в неё упасть.

— Твой лук, — сказал отец, протягивая ему оружие. Лук был тяжёлым, тетива тугой, и Рагнар чувствовал, как его пальцы немеют от напряжения, как мышцы спины натягиваются, как сердце колотится у него в груди. — Ты сделаешь это сам.

— Я... — Рагнар взял лук, и его руки дрожали. — Я не смогу.

— Сможешь. — Отец положил руку ему на плечо, и её тяжесть была успокаивающей, как якорь в бурном море. — Ты — Волк. Волки не боятся крови. Они её пьют и наслаждаются вкусом.

Рагнар натянул тетиву. Стрела дрожала, и он чувствовал, как его пальцы скользят по оперению, как древко упирается в ложе. Олень поднял голову, и его глаза, чёрные, глубокие, посмотрели прямо на Рагнара. На мгновение время остановилось. Рагнар видел каждую деталь: капли воды на шерсти, пар из ноздрей, снежинку, которая упала на рог и растаяла, превратившись в маленькую каплю, блестящую на солнце, — видел и не мог отвести взгляд.

— Сейчас, — прошептал отец.

Стрела сорвалась с тетивы. Она летела медленно, как в забытьи, и Рагнар видел её путь — через воздух, через снег, через время, — и в его голове пронеслась тысяча мыслей, которые нельзя было остановить. Она вошла в шею оленя, и зверь упал, даже не вскрикнув. Его ноги подкосились, и он рухнул на снег, окрашивая его в багровый цвет, и его чёрные, как ночь глаза, смотрели на небо, пока в них не погас свет, и Рагнару показалось, что он слышит, как жизнь уходит из этого огромного тела так же быстро, как вода уходит в песок.

Рагнар стоял, не в силах двинуться. Его руки дрожали, и лук выпал из них, упав в снег, и он слышал, как он уходит в сугроб, оставляя ямку, которая быстро заполнялась снегом. Он смотрел на оленя, который лежал на белом снегу, и кровь его, яркая, алая, растекалась вокруг, как цветок, который распускается на морозе, и в этом цветке была красота, которой он не мог объяснить.

— Ты сделал это, — сказал отец, и в его голосе была гордость, которую Рагнар слышал редко, — гордость, которая согревала больше, чем любой костёр. — Ты — охотник.

Он обнял Рагнара, и его руки были тёплыми, сильными, и Рагнар чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у зверя, который не знает страха, — и в этом ритме было что-то успокаивающее, обещающее, что всё будет хорошо, что он не один, что отец всегда будет с ним рядом.

— Запомни этот день, — сказал он, улыбаясь. — Запомни, как ты убил. Запомни, как зверь пал. Потому что однажды ты будешь убивать не зверей. Ты будешь убивать тех, кто поднял руку на наш род.

— Я запомню, — сказал Рагнар, и его голос был твёрд, хотя внутри него всё дрожало, и он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но он не позволял им пролиться, потому что охотники не плачут.

Они вернулись в Цитадель к вечеру, и мать ждала их у ворот, и её лицо, бледное, спокойное, светилось в свете факелов, которые горели на стенах, отбрасывая на снег длинные тени. Она посмотрела на оленя, которого нёс Эрик, и улыбнулась, и в улыбке её была гордость, которую Рагнар не мог измерить, — гордость матери, которая видит, как её сын становится мужчиной.

— Ты стал мужчиной, — сказала она, и её глаза, тёмно-зелёные, глубокие, смотрели на него с любовью, которая была больше, чем он мог представить, — любовью, которая не требует ничего взамен, которая просто есть, как воздух, как свет, как сама жизнь.

— Я стал охотником, — ответил он, и в его голосе была гордость, которую он не мог скрыть.

— Это одно и то же, — сказала она, и её пальцы коснулись его щеки, и он почувствовал, как её тепло разливается по его лицу, согревая его изнутри. — Помни это. Всегда.

Он не знал тогда, что это были последние мирные дни в его жизни.

За три дня до пира, когда Бальтазар ещё не переступил порога Цитадели, Эрик и Сигрид стояли у входа в Курган. Снег падал им на плечи, и пронизывающий ветер трепал волосы, но они не чувствовали холода — их согревал огонь, который горел внутри, глубоко в скале, тот самый огонь, который ждал своего часа триста лет, тот самый огонь, который должен был возродить их род или уничтожить его навсегда.

— Ты уверен? — спросила Сигрид, в её голосе не было страха, только тихая печаль, как у человека, который смотрит на закат и знает, что солнце взойдёт снова, но для него это уже не будет иметь значения. — Может, всё-таки есть какой-то другой путь?

Эрик обнял её, прижал к себе. Его огромные руки, привыкшие к мечу и топору, сейчас были нежны, как у матери, укачивающей дитя, и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у зверя, который идёт на смерть и не боится её.

— Ты сама слышала их, — сказал он. — Когда носила Рагнара под сердце, мы приходили сюда, и они говорили с тобой. Они сказали: «Кровь Волка должна пролиться, чтобы кровь дракона возродилась». Я не могу изменить то, что предсказано.

— Но Рагнар... он ещё ребёнок, — прошептала Сигрид, опуская свои длинные ресницы.

— Он станет мужчиной. Он станет тем, кем мы не смогли быть. — Эрик поцеловал её в макушку, и она почувствовала его губы, горячие, сухие, и запах его волос — дым, железо, что-то ещё, чему она всё еще не знала названия, но что было его, только его. — Помнишь, как мы пришли в это место? Как ты впервые услышала их голоса?

Сигрид закрыла глаза, и перед ней встало прошлое: она, молодая, только что вышедшая замуж, идёт по этим же тропам за мужем, который ведёт её к святыне рода. Внутри, в синем многовековом льду, её поразила тишина — не пустая, а полная присутствия, полная ожидания, как будто кто-то затаил дыхание и ждал, когда она заговорит. А потом яйца заговорили с ней. Не словами — образами. Она увидела огонь, пожирающий небо, тень, закрывающую солнце, и мальчика с золотыми глазами, который стоял среди пепла, но не плакал.

— Я знала, — прошептала она. — Знала, что это будет наш с тобой сын.

— И ты согласилась, — заметил муж.

— Я согласилась, потому что люблю тебя и его больше, чем свою жизнь. — Она подняла голову, и в её глазах не было слёз. — Но больно будет не нам. Больно будет только ему.

Эрик молчал, глядя на расщелину, откуда тянуло древним холодом, и в его глазах была боль, которую он не мог выразить словами, — боль отца, который знает, что его сын будет страдать, и не может ничего с этим сделать.

— Бальтазар думает, что он победит, — сказал он наконец. — Он думает, что я пригласил его на пир, чтобы заключить союз. Он не знает, что я пригласил его, чтобы он стал нашим палачом.

— Ты дал ему слишком много власти, — Сигрид взяла его за руку, и её пальцы были холодными, но он чувствовал их тепло. — Он может поверить, что победил по-настоящему.

— Пусть верит. Его гордыня станет его могилой. А наш сын... — Эрик повернулся к жене, и в его глазах зажёгся свет, который она так любила, — свет, который говорил ей, что он не боится смерти, что он готов умереть ради того, чтобы его сын жил. — Наш сын станет тем, кого будут бояться даже эти драконы.

Они стояли так, обнявшись, пока снег не покрыл их плечи белым саваном, и ветер не унёс их слова в ночь. Потом Эрик отступил, достал кинжал и рассёк ладонь. Кровь капнула на снег, и в тот же миг из расщелины донёсся низкий, протяжный звук — голос, который услышали только они, голос, который был старше, чем их род, старше, чем их мир, старше, чем сама память.

«Клятва принята», — прошептал ветер, и снег вокруг них закружился, как в метель, хотя небо было чистым.

Эрик провёл окровавленной рукой по щеке жены, оставляя багровую полосу, и в темноте эта полоса казалась огненной, как знамя, которое развевается над полем битвы, как шрам, который останется на ней навсегда, как память о том, что они были вместе до самого конца.

— Твоя кровь теперь с моей, — сказал он. — Мы умрём вместе в огне.

— И возродимся в нём, — ответила Сигрид.

Они вернулись в Цитадель, и никто не знал, что они уже простились с жизнью. А в Кургане, в синем льду, три яйца дрогнули, словно три сердца, пропустившие удар, и в темноте загорелись три огня — чёрный, красный, золотой, — и они ждали своего часа.

Пир в честь весны был главным событием года. Традиция требовала, чтобы все семь ярлов с разных концов Севера собрались в Цитадели Волка, чтобы обсудить дела, обменяться дарами и закрепить союзы за общим столом. В этом году Эрик пригласил их раньше обычного — весна обещала быть ранней, и он хотел воспользоваться затишьем, чтобы решить давние споры о границах и налогах, пока снег ещё не сошёл и люди не вышли в поля, пока ещё можно было говорить, не думая о посевной и будущем урожае.

Главный зал Цитадели с высокими колоннами был украшен ветвями ели и белыми розами, которые привезли из южных долин, и их запах смешивался с ароматом жареного мяса и дыма, создавая тот особый, праздничный дух, который Рагнар любил с детства. Длинные столы ломились от яств: жареные кабаны с яблоками во рту, запечённые лебеди, пироги с рыбой и грибами, сыры, фрукты, засахаренные орехи. Мёд, вино и эль лились рекой, и слуги, сновавшие туда-сюда, едва успевали наполнять кубки, скользя между столами с ловкостью, которая приходила к ним с годами практики.

В очагах горели огромные поленья, и их жар смешивался с теплом сотен свечей, зажигая в глазах пирующих жёлтые блики. Свечи были восковыми, пахли мёдом и ладаном, и их свет был мягким, почти ласковым, но он не мог скрыть напряжённых лиц, бледных щёк, дрожащих пальцев — тех, кто знал, что этот пир станет последним для семьи Эрика и всех обитателей Цитадели.

Эрик сидел во главе стола, рядом с ним — Сигрид и Рагнар. На конунге была тёмно-синяя рубаха, расшитая серебряными волками, и поверх неё — жилет из чёрной лосиной кожи с медными заклёпками. На поясе висел меч «Волчий Клык», передававшийся от отца к сыну на протяжении семи поколений, и его рукоять, обмотанная сыромятной кожей, хранила тепло семи десятков рук. Его волосы были заплетены в толстую косу, перетянутую серебряным кольцом, и в этой косе, как талисман, была вплетена прядь волос его матери — тёмная, почти чёрная, она напоминала о том, что он носит в себе память двух родов.

Сигрид была в платье из тёмно-зелёного шёлка, подарке южных купцов, заплативших за право торговать в северных портах без пошлины. Платье было длинным, с узкими рукавами и высоким воротом, расшитым золотыми нитями по подолу и груди. Поверх — накидка из белого песца, заколотая на плече золотой брошью в виде летящего сокола. Её волосы были заплетены в две косы и уложены короной вокруг головы, украшенной мелкими жемчужинами, и в этом уборе она казалась королевой из древних саг, спустившейся с небес, чтобы разделить трапезу с людьми.

Рагнар сидел между родителями, гордый тем, что ему впервые позволили сидеть за взрослым столом. На нём была белая льняная рубаха, расшитая синими волками по краю подола, и короткая кожаная куртка с меховой оторочкой. Волосы его падали на плечи свободно — он не любил косы, — и на левой щеке алел свежий шрам от прилетевшей ему в лицо ветки, добытый на первой охоте. Он знал, что на него смотрят, и старался держаться прямо, как отец, хотя внутри всё трепетало, и он чувствовал, как его пальцы сжимают край скатерти, как ладони потеют, как сердце бьётся сильнее от волнующего события.

За столом собрались все семь ярлов Севера.

Силас Найтвири из клана Ворона сидел по левую руку от Эрика, и его лицо, всегда спокойное, было сегодня особенно задумчивым. Он мало пил и ещё меньше говорил, но его глаза, тёмные, глубокие, следили за каждым движением в зале, за каждым взглядом, за каждым шёпотом. Рядом с ним сидел его старший сын, молодой человек с такими же тёмными глазами, который смотрел на Рагнара с любопытством, смешанным с завистью.

Ярл Торкель из клана Медведя занимал место напротив, и его огромная фигура возвышалась над соседями по столу, как скала над равниной. Его рыжая борода, заплетённая в три косы, была украшена медвежьими клыками, и каждый раз, когда он смеялся, клыки звенели, как погремушки. Он пил много, ел ещё больше, и его голос гремел на весь зал, когда он требовал ещё вина или рассказывал очередную историю о своих подвигах.

Ярл Бьёрн из клана Лося сидел слева от Эрика, и его седая голова, склонённая над кубком, казалась старой, но глаза его были молоды и зорки. Он был другом Эрика, его наставником в воинском деле, и он один знал, что этот пир — не просто пир. Он знал, потому что Эрик сказал ему накануне, и лицо старого ярла было мрачным, когда он кивнул в ответ, и его рука сжала рукоять меча так, что побелели костяшки.

Ярл Хальвдан из клана Орла, пограничник, страж южных рубежей, сидел ближе к выходу, и его взгляд постоянно возвращался к дверям. Он был одет просто — в кольчугу и кожаные наручи, и его плащ из орлиных перьев был единственным украшением. Он не доверял никому из присутствующих, кроме Эрика, и его рука лежала на рукояти меча даже за столом.

Ярл Эйнар из клана Змея, самый молодой из ярлов, сидел в конце стола, и его красивое лицо с зелёными глазами было непроницаемо. Он был честолюбив, и его взгляд часто останавливался на пустующем троне, который когда-то принадлежал и его отцу. Рядом с ним сидела его сестра, молодая девушка с такими же зелёными глазами, которая смотрела на Рагнара с любопытством, которого он не понимал.

Ярл Стейнар из клана Камня, самый старый из ярлов, сидел молча, опираясь на свой топор. Его лицо как будто было высечено из гранита, и он не пил, не ел, только смотрел. Он смотрел на Бальтазара, который сидел напротив, и в его взгляде было что-то, что заставляло кровь стыть в жилах.

Бальтазар Айронфэнг, лорд Кровавого Клыка, сидел во главе второго стола, и его лицо, изрезанное шрамами, было мрачным. Он был огромен, почти как Торкель, но его сила была не в теле, а в хитрости. Он пытался улыбаться, пить, шутить, но его глаза, маленькие, глубоко посаженные, следили за каждым движением Эрика. Рядом с ним сидел его старший сын, такой же широкоплечий, с таким же холодным взглядом, и его руки, лежавшие на столе, были покрыты шрамами, как у отца.

Рагнар смотрел на всех этих людей, и его сердце билось быстрее. Он знал их имена, знал их земли, знал их силу. Но он не знал, что среди них есть те, кто придёт с мечами и встанет на его защиту, когда начнётся резня.

Пир шёл уже четвёртый час. Гости пили, ели, смеялись, и их голоса сливались в один гул, который заполнял зал, отражался от стен, умножался, превращаясь в грохот, от которого у Рагнара звенело в ушах. Он сидел между родителями, чувствуя, как тепло от очагов согревает его спину, и смотрел на огонь, который плясал в камине, отбрасывая на стены причудливые тени.

Эрик поднялся. Зал замолк, и сотни глаз устремились на конунга. Он стоял, опираясь на меч, и его голос, громкий, как удар грома, заполнил зал, заставляя воздух дрожать и пламя свечей клониться к земле, словно поклоняясь ему.

— Кланы Севера! Сегодня мы встречаем весну! Сегодня мы провожаем зиму, которая хотела сломить нас, но не смогла. Наши запасы почти пусты, но мы живы. Наши воины устали от зимы, но они сильны. Наши дети выросли за эту зиму, и они готовы стать воинами!

Он посмотрел на Рагнара, улыбнулся и положил руку ему на плечо. Рука была тяжёлой, горячей, и Рагнар чувствовал, как бьётся сердце отца через пальцы, как пульс его, сильный и ровный, передаётся ему, как будто они были одним целым.

— Мой сын сегодня впервые сидит за взрослым столом. Он прошёл первую охоту, он доказал, что волчья кровь течёт в его жилах. Рагнар из клана Волка, наследник Севера!

Зал взорвался криками. Стучали кубками по столам. Кто-то запел. Девушка с янтарными бусами в косах поднесла Рагнару кубок с мёдом — первый кубок, который он пил не разбавленным, а чистым, крепким, как у взрослых. Рагнар выпил. Мёд обжёг горло, и он закашлялся, но быстро справился, вытер губы рукавом и улыбнулся отцу. Эрик кивнул, довольный сыном.

Сигрид наклонилась к сыну, поправила ворот его рубахи. Её пальцы были холодными, и он вздрогнул от неожиданности.

— Ты вырос, — тихо сказала она. — Я даже не заметила, как.

— Мама, я уже не маленький, — Рагнар попытался отстраниться, но мать крепко держала его за плечо.

— Для матери ты всегда будешь маленьким, — она поцеловала его в макушку. — Помни: что бы ни случилось, ты — наследник. Твоя кровь — это кровь Севера. Твоя воля — это воля клана Волка.

— Мама, ты говоришь так, будто прощаешься, — Рагнар нахмурился.

Сигрид улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз, они стали еще более печальными.

— Просто материнские страхи. Весна — время перемен. А я что-то боюсь перемен.

Она отстранилась, и Рагнар увидел, как её руки, лежавшие на коленях, дрожат. Он хотел спросить, что случилось, но в этот момент к нему обратился отец.

— Сын, — сказал Эрик, и в его голосе была непривычная мягкость, которой Рагнар не слышал раньше. — Ты устал. Иди отдохни. Завтра будет новый день, и мы ещё поговорим.

— Но я хочу остаться, — запротестовал было Рагнар.

— Ты ещё молод, у тебя будут ещё сотни пиров, — Эрик положил руку ему на плечо. — Иди. Мы с матерью побудем здесь ещё немного.

Рагнар хотел возразить, но что-то в голосе отца заставило его замолчать. Он послушно встал, пожелал спокойной ночи и вышел из зала. Оглянувшись на пороге, он увидел, как отец обнял мать, как её лицо, освещённое пламенем свечей, было белым, как снег. Что-то кольнуло его в груди, но он отогнал от себя это чувство. Ему было только около четырнадцати, и он ещё не знал, что это был последний раз, когда он видел их живыми.

Он не мог заснуть. Лежал на шкурах в своей комнате, слушая, как ветер рвётся в щели каменных стен, как далеко в зале всё ещё гремит пир. Запах жареного мяса и мёда проникал даже сюда, смешиваясь с запахом старого дерева и сушёных трав, которые мать развешивала под потолком. Он ворочался, считал удары сердца, но сон не шёл. В груди жило странное, щемящее чувство, будто кто-то сжал сердце холодными пальцами. Потом — нарастающий звон в ушах, тот самый, который бывает перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, а звери в лесу замирают, чуя беду.

Он сел на постели, прислушиваясь. В коридоре послышались шаги — тихие, почти неслышные, но он узнал их. Мать. Она никогда не умела ходить громко, даже когда хотела.

Тяжёлая дубовая дверь отворилась без стука. На пороге стояла Сигрид — в тёмно-синем платье, с уже распущенными волосами, словно готовилась ко сну, серебряными в отсветах факела, который она держала в руке. Она вошла бесшумно, как тень, и села на край его постели, и факел, воткнутый в железное кольцо на стене, осветил её лицо, высветив тени под глазами и бледность, которую он раньше не замечал. Её пальцы пахли зимними яблоками и сушёными травами — запах детства, который он запомнит навсегда, даже когда все остальные запахи сотрутся из памяти.

— Не спишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Не спится почему-то.

— Бывает. — Она слегка улыбнулась и провела ладонью по его волосам, и этот жест был так знаком, что у Рагнара защемило сердце. Её пальцы, длинные и холодные, всегда казались ему почти прозрачными на свету, и он любил смотреть, как они перебирают вышивку, как скользят по струнам лютни, которую она привезла с юга и на которой играла по вечерам, когда думала, что никто не слышит. — Я пришла попрощаться.

Он сел, сбросив оцепенение, и шкура сползла с плеч, открывая грудь, ещё не знавшую шрамов, но уже широкую, для его возраста. Не зря же его учили каждое утро боевому искусству.

— Прощаться? Вы с отцом уезжаете?

— Нет. — Она снова натянуто улыбнулась сыну, и в улыбке её было столько любви и боли, что Рагнар невольно сжал её руку, чувствуя, как под пальцами бьётся её пульс — тихий, ровный, как капли воды, падающие в глубокий колодец. — Мы остаёмся. А ты уйдёшь. Уже совсем скоро.

— Куда? – недоумевая, спросил он.

— К Кургану. В горы. Туда, где наш род хранит самое дорогое. — Она наклонилась, и её губы коснулись его лба, оставив на коже след, который он чувствовал ещё долго после того, как она отстранилась. — Твой отец считает, что время пришло. И я с ним согласна.

— Я не понимаю, — голос мальчика дрогнул, и он услышал в нём ту ноту, которая появлялась, когда он был маленьким и плакал по ночам, боясь темноты. — Что происходит? Бальтазар и остальные — друзья, они всегда...

— Бальтазар — предатель, — слова матери прозвучали мягко, но весомо, как приговор, который не подлежит обжалованию. — Он и те, кто пришёл с ним. Они задумали уничтожить наш род сегодня ночью. Мы знали это задолго до того, как они переступили порог нашего дома.

Рагнар смотрел на неё, не в силах осознать услышанное, и в его голове проносились обрывки воспоминаний: Бальтазар, поднимающий его на плечи, когда он был маленьким; Бальтазар, привозящий подарки с юга; Бальтазар, смеющийся с отцом за одним столом... Предатель? Нет. Не может быть. Но мать не лгала. Она никогда никому не лгала.

— Твой отец построил ловушку. Не для них — для нас. Род Волка должен умереть, чтобы возродиться. Так гласит древнее пророчество, которое мы хранили триста лет.

— Это безумие, — прошептал Рагнар, и его голос сорвался на шёпот. — Вы не можете...

— Можем. — Она говорила спокойно, будто объясняла урок, и в её голосе не было сомнений. — В горах, в синем льду, лежат три яйца. Драконьи. Они ждут крови последнего из Волков. Твоей крови, Рагнар. Ты должен прийти к ним, когда мы падём. Только тогда они проснутся.

— А если я не пойду? — он чувствовал, как слёзы душат его, но держался, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Если я останусь и буду биться с вами?

— Тогда мы все умрём зря, — просто ответила мать. — И род Волка пресечётся навсегда. Ты этого хочешь?

Он молчал. В комнате было тихо, только жировик потрескивал, отбрасывая на стены тени, которые плясали, как призраки.

— Ты сильный, — она погладила его по щеке, и её пальцы были мягкими. — Сильнее, чем предполагаешь. Ты выживешь. Ты найдёшь яйца. И ты вернёшься с таким огнём, что от предателей останется только горстка пепла. Обещай мне. Пожалуйста.

— Обещаю, — выдавил он сквозь зубы, и слово вышло хриплым, чужим, как будто его произнёс не он.

Мать поцеловала его в лоб, встала, сняла со стены факел и пошла к выходу. У двери она обернулась,и в свете факела Рагнар увидел, как по её щеке течёт слеза — одна-единственная, прозрачная, как талая вода, и она падала на каменный пол, разбиваясь на тысячу осколков. На прощание она сняла с шеи амулет — волчий клык на кожаном ремешке, который носила всю жизнь, вернулась, словно не могла его оставить – и надела его на сына. Клык был тёплым от её тела, и Рагнар сжал его в ладони, чувствуя, как тепло разливается по пальцам.

— Я горжусь тобой. И твой отец гордится. Помни это, когда будет трудно. Когда всё начнётся, беги к конюшням, там тебя ждут лошади и всё необходимое на первое время. Люблю тебя, сынок.

Она ушла, а он остался сидеть на шкурах, глотал слёзы, которые не посмел пролить при матери, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри него что-то замерзает, превращаясь в лёд. Волчий клык сжимался в его пальцах, и он поклялся себе, что вернётся. Вернётся и сожжёт всех.

Он не знал, сколько прошло времени, оно потеряло для него всякий смысл, как и его жизнь без родителей. Может быть, час. Может быть, два. Он сидел, сжавшись в комок, и в голове его крутились слова матери, как снежинки в метель. Предательство. Яйца. Пророчество. Курган. Он не понимал, не мог или не хотел понимать. Бальтазар, который всегда был другом, который привозил ему подарки с юга, который смеялся и ел с отцом за одним столом... предатель? Нет. Не может быть. Бред.

Но мать ведь не лгала. Она никогда не лгала.

Он подошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе, горели факелы, и тени стражников метались по стенам. Всё было тихо. Слишком тихо. Пир, который ещё час назад гремел на весь замок, затих. Словно зал выдохнул и затаил дыхание.

И тогда крики начались.

Сначала один — высокий, пронзительный, как крик раненой птицы. Потом другой, третий, десятый. Крики смешались в один, нечеловеческий, животный вой. Лязг металла. Грохот падающих тел. И сквозь всё это — голос отца, громкий, как удар грома, но не в тосте — в последнем приказе.

Рагнар быстро схватил свой меч, плащ из медвежьей шерсти и выскочил во внутренний двор, когда небо уже пылало багровым. Он сделал, как велела мать, но, когда прибежал к конюшням, что-то заставило его остановиться и оглянуться.

Главный чертог горел. Арбалетчики на стенах закидывали факелами деревянные крыши, и ветер раздувал пламя, превращая Цитадель в погребальный костёр. Отовсюду доносились крики слуг, некоторые – самые отважные пытались сбежать через главные ворота, но их настигали палачи и безжалостно расправлялись с ними. В воздухе пахло дымом, жареным мясом и чем-то ещё — тем сладковатым запахом, который он потом научится узнавать за версту. Запахом горящей плоти.

На площади перед чертогом стоял его отец.

В отсветах пожара Эрик казался выкованным из меди и тени. Его длинная коса расплелась, и золотисто-седые волосы разметались по плечам, придавая ему сходство с древним богом. Кольчуга его была разорвана на груди — там, куда вошли первые болты, — и сквозь разрывы виднелась широкая, покрытая шрамами грудь. Но он стоял прямо, широко расставив ноги, и в его руке был только кинжал, выхваченный у убитого. Клинок играл в свете пожара, и кровь стекала с него, капая на недавно выпавший снег, обагряя его.

В нескольких шагах от него стояла мать.

Сигрид, всегда такая хрупкая, сейчас казалась выкованной из той же стали, что и муж. Её тёмные волосы падали на лицо, скрывая правую половину, но левый глаз горел таким холодным огнём, что наёмники, державшие её, старались не смотреть ей в лицо. На тёмно-синем платье расплывалось тёмное пятно — не её кровь, кровь того, кого она зарезала кухонным ножом, когда те ворвались в зал. Нож она всё ещё сжимала в руке, и лезвие блестело в свете пожара.

— Эрик! — Бальтазар шагнул вперёд, размахивая родовым мечом Волка. Клинок, который он держал в руках, был выкован для руки конунга, и в ладони предателя он казался чужим, неуклюжим. — Ты побеждён. Твои люди мертвы. Твой дом горит. Отдай последний приказ — пусть твой сын выйдет из укрытия, и я, может быть, сохраню ему жизнь.

Эрик усмехнулся, сплёвывая кровь. Кровь текла по его русой бороде, смешиваясь с сажей, но улыбка была прежней — насмешливой, высокомерной, той, что заставляла врагов сжимать рукояти мечей от бессильной злобы.

— Сохранишь жизнь? Ты, Бальтазар? Ты, кто пришёл с цепями на пир? Ты сохранишь жизнь Волку, когда у тебя нет смелости даже смотреть ему в глаза без десятка арбалетчиков за спиной?

— Я даю тебе слово, — Бальтазар побагровел, и жилы на его шее вздулись.

— Слово Вепря, — Эрик покачал головой. — Я скорее поверю снегу в жаркий день. Но ты прав в одном: время Волка вышло.

Он повернулся к жене, и в этом повороте было столько достоинства, что наёмники, державшие Сигрид, невольно ослабили хватку.

— Сигрид, — сказал он тихо, но среди звуков горящего дерева его голос прозвучал, как удар камня. — Ты готова?

— Всегда была готова, — ответила она, и в её голосе не было страха. — Мы знали, что придёт этот час.

— Значит, встречаем его вместе.

Она вырвалась из рук наёмников и шагнула к мужу. Никто не успел её остановить, да особо и не пытались. Эрик обнял её свободной рукой, и они стояли так посреди горящего двора, окружённые врагами, но такие свободные, словно весь мир принадлежал только им. Его широкая ладонь легла на её затылок, прижимая к груди. Она уткнулась лицом в его плечо, и на мгновение показалось, что они просто танцуют — последний танец среди пламени, пепла и смерти.

— Где твой сын, Эрик? — голос Бальтазара сорвался на фальцет, руки его затряслись от злости.

— Он там, где вы никогда его не найдёте, — ответил ярл, и в его голосе прозвучала гордость. — Он там, где Волки возрождаются. А вы, шакалы, будете дрожать, когда он вернётся.

Бальтазар выхватил меч, но не решился на бой.

— Стреляйте!

И арбалетчики, окружавшие их, дали залп. Рагнар, спрятавшийся в тенях конюшен, зажал рукой рот, чтобы не закричать. Он видел, как отец и мать упали вместе — он заслонил её собой, и болты вошли в его грудь, и ей в спину, но она держала его, не отпуская, и упала вместе с ним. Они умерли на выжженной земле, обнявшись. Снег вокруг них таял от жара пожаров, смешиваясь с кровью.

Рагнар смотрел на их тела, и слёз, как ни странно, не было. Внутри него что-то оборвалось, а на месте обрыва вырос лёд. Он запомнил лица всех, кто стоял в круге: Бальтазара с мечом Волка в руках, лорда Юлиана Голдвайна, который прятал кошель с золотом за пазухой, лорда Каспиана Вайсгарда, отводящего глаза, и многих других. Он запомнил их навсегда.

— Обыщите всё! — ревел Бальтазар, и голос его звучал необычно пискляво. — Найдите щенка! Живым или мёртвым!

Но Рагнар уже скользнул в темноту конюшен, к задней калитке, где старый дружник Ульф держал двух оседланных лошадей, навьюченных едой и питьём. Лошади фыркали, чуя запах дыма, и били копытами.

— Ты видел? — спросил Ульф, и лицо его было белее снега.

— Видел, — ответил Рагнар, в голосе его не было ничего, кроме льда. — Я всё видел. Абсолютно всё.

Он вскочил в седло, и они понеслись в лес. На прощание он обернулся: тела родителей уже скрылись за дымом, но ему показалось, что он всё ещё видит их — огромного отца, прижимающего к себе хрупкую мать, и свет её тёмно-зелёных глаз, который гас, превращаясь в угли.

Он уносил в сердце не горе, а клятву — холодную, как зимнее небо, и неумолимую, как сама смерть.

«Я должен был умереть с ними, — думал Рагнар, когда лошадь несла его в ночь. — Я должен был стоять рядом, держать меч, упасть на снег. Но они не дали мне умереть. Они сказали: беги. Я бежал. Я трус? Нет. Трус остаётся и плачет. А я бегу, чтобы вернуться. Я вернусь. Я сожгу их всех. Я построю новый мир из их костей. Клянусь. Клянусь кровью отца. Клянусь памятью матери. Я вернусь».

Три дня и три ночи они скакали практически без отдыха, лишь изредка останавливались перекусить под покровом темноты. Ульф знал тайные тропы — те, что вели через овраги и расщелины, минуя заставы. Лошади выбивались из сил, их бока вздымались, и из ноздрей валил пар. На второй день их настигли преследователи — пятеро всадников с гербом Вепря. Ульф притормозил свою лошадь, прикрывая отход, и Рагнар слышал, как старый дружник кричал, рубясь с врагами, пока звуки боя не стихли вдали. Он не обернулся. Не мог. Он был Волком, а Волк не оплакивает павших — он мстит за них.

К исходу третьих суток взмыленная лошадь пала. Она просто легла в снег, во время очередного быстрого привала, тяжело дыша, и глаза её застекленели. Рагнар отвязал от седла мешок с припасами, взял меч, подаренный отцом и пошёл дальше. Пешком. По хребту, где воздух становился разрежённым, а снег — колючим, как битое стекло. Ноги не слушались, глаза слипались, но он шёл. Потому что знал: впереди, в синих льдах разлома, покоится то, ради чего его отец и мать отдали свои жизни.

Снег под ногами предательски хрустел, выдавая каждое его движение. Он шёл уже второй день, с тех пор как Ульф прикрыл его.

Лес вокруг сгущался, ветви сплетались над головой в плотный полог, пропускавший лишь жалкие лучи угасающего дня. Воздух пах хвоей, и тем особым, звериным запахом, который он научился различать ещё в детстве, когда отец брал его на охоту. Запахом, который сейчас был повсюду.

Он остановился, когда тени между деревьями начали двигаться.

Их было трое. Серые, с густой зимней шерстью, они вышли на тропу бесшумно, как призраки, и сомкнули кольцо вокруг него, не оставляя пути к отступлению. Вожак — старый, с седой мордой и глубокими шрамами на боку — замер впереди, припав к земле. Его глаза, янтарные, холодные, смотрели на Рагнара с древним, неторопливым любопытством хищника, который знает, что его добыча никуда не денется.

Рагнар сжал рукоять меча. Пальцы онемели от холода, и он почти не чувствовал стали, и он знал, что не сможет поднять клинок окоченевшими руками. Силы оставили его, он едва стоял на ногах, и звери чувствовали это. Они чувствовали его слабость, его усталость, его кровь, которая стыла в жилах.

Он мог бы упасть. Мог бы закрыть глаза и позволить лесу принять его, как принимал он всех, кто заходил слишком далеко и не находил сил вернуться. Отец мёртв. Мать мертва. Цитадель — груда обгоревших камней. Ему некуда было идти, не для кого было жить.

Но он не упал, всё-таки он нашёл в себе силы сражаться. Ему стоит жить, хотя бы ради мести…

Он поднял меч. Лезвие, покрытое изморозью, блеснуло в скудном свете, и он направил его на вожака. Рука дрожала, но он держал клинок ровно.

— Я не знаю, пришли ли вы за мной, — сказал он, и голос его, хриплый от долгого молчания, прозвучал в тишине леса, как удар камня о камень. — Но, если пришли, знайте.

Он перевёл взгляд с вожака на волка слева, потом на того, что замер справа. Он не торопился. Слова складывались в голове сами, без его воли, и он знал, что это — правда. Та единственная правда, которая осталась у него.

— Первый, кто прыгнет, умрёт. — Его голос стал твёрже, и он почувствовал, как дрожь в руке утихает. — Я всажу этот меч ему в глотку, и он захлебнётся своей же кровью, пока его братья будут ждать своей очереди.

Вожак не двигался. Только его уши дрогнули, ловя каждый звук.

— А пока второй будет рвать мне руки, — продолжал Рагнар, и в уголках его губ появилось что-то, похожее на улыбку, — я успею перерезать горло третьему.

Он опустил меч остриём к земле, вонзил его в снег и опёрся на рукоять, глядя в глаза вожаку в упор. Он не знал, понимают ли его звери. Он не знал, есть ли в их холодных глазах место для страха. Но он знал одно: если он умрёт сегодня, он умрёт не на коленях.

— Вы убьёте меня, — сказал он, и голос его был спокоен. — Но я заберу с собой двоих. А третьему, который останется, придётся тащить своё искалеченное тело сквозь эту зиму без братьев, и он будет знать, что его добыча стоила ему слишком дорого.

Он замолчал. Лес молчал вместе с ним. Даже ветер, который до этого выл в ветвях, стих, словно прислушиваясь.

Вожак смотрел на него долго. Очень долго. В его янтарных глазах не было ни злобы, ни голода. Только то древнее, тяжёлое понимание, которое приходит к тем, кто слишком долго живёт на границе между мирами. Он шагнул вперёд — один шаг, медленный, осторожный — и остановился в трёх шагах от Рагнара.

Рагнар не шелохнулся. Он смотрел в глаза зверю, и в его голове было пусто. Ни страха. Ни надежды. Только та холодная, ясная пустота, которая приходит, когда человек делает выбор, от которого уже нельзя отказаться.

Волк опустил голову. Не пригибаясь, не пятясь — просто опустил, как делают старые, мудрые вожаки, когда признают в противнике силу, которую не стоит проверять на зуб.

Он развернулся и, не оглядываясь, ушёл в чащу. Остальные скользнули за ним, растворяясь в сером месиве теней и снега. И только когда последний силуэт исчез между стволами, Рагнар позволил себе выдохнуть.

Руки его дрожали. Колени подгибались. Он упал в снег, прижимая к груди меч, и смотрел в небо, которое сквозь сплетение ветвей казалось далёким, холодным, чужим.

Он не знал, сколько времени пролежал так. Минуту. Час. Вечность.

А потом он встал.

Он взял меч, поправил плащ и пошёл дальше — туда, где за деревьями угадывался просвет, где небо было светлее, а снег глубже.

Он настолько был вымотан морально и физически, что уже не видел тропы — только белое марево, слепящее глаза, и где-то в глубине этого марева — чёрный зев расщелины. Шаг, второй, третий. Край обрушился под ногами, и он полетел вниз, раздирая замёрзшие пальцы об острые выступы льда и старые корни деревьев. Боль была такой, что мир погас ещё до того, как тело ударилось о дно.

Он очнулся от холода.

Сначала были только ощущения: лёд под спиной, ледяная вода, сочащаяся сквозь одежду, и тишина — такая плотная, что она давила на уши. Рагнар попытался открыть глаза, но веки не слушались. Он попробовал пошевелить пальцами — они не двигались. Страх захлестнул было, но тут же отступил, уступив место странному оцепенению. Он понял, что умирает. Тело отказывалось бороться.

Он пролежал так долго. Может быть, час. Может быть, день. Время потеряло смысл.

Потом — не сразу, не вдруг — он почувствовал тепло.

Сначала оно пришло как слабое дыхание на щёку — едва тёплое, почти невесомое. Потом — как пульсация под левой рукой, там, где ладонь касалась льда. Пульсация была медленной, глубокой, и она вторила его сердцу, но с другой скоростью, словно два зверя прислушивались друг к другу.

Рагнар открыл глаза.

Над ним была тьма. Не ночная — глубокая, пещерная, та, что не знает солнца. Он не видел ни стен, ни свода, только черноту, в которой плавали искры — это были его собственные галлюцинации.

Он попытался приподняться, но тело не слушалось. Только пальцы левой руки, примерзшие к льду, вдруг дёрнулись, и под ними — он был уверен — что-то шевельнулось в ответ. Живое. Тёплое.

— Кто здесь? — прошептал он, и голос его прозвучал чужим, хриплым.

Тишина. Но пульсация под ладонью участилась.

Рагнар собрал последние силы и перекатился на бок. Ледяная крошка впилась в щёку, но он уже не чувствовал боли — только этот зов, этот медленный, тягучий зов, который шёл из глубины.

Он пополз.

Сначала на локтях, раздирая рукава одежды и кожу в кровь. Потом на четвереньках, когда колени обрели чувствительность и взвыли от боли. Тьма вокруг стала плотнее, но он двигался на ощупь — туда, где пульсация становилась сильнее, где воздух становился теплее, где, он знал, его ждали.

И вдруг тьма кончилась.

Перед ним, в углублении, выточенном в синем льду, лежало нечто. Сначала он не понял, что видит: три сгустка света — чёрного, красного и золотого, — мерцающих в темноте, как угли в прогоревшем костре. Он подполз ближе, протянул руку, и пальцы коснулись гладкой, тёплой поверхности.

Скорлупа.

Яйца.

Три яйца — чёрное, матовое, впитывающее свет, как чёрная дыра; кораллово-красное, пульсирующее в такт его сердцу; и костяное, почти прозрачное, из глубины которого струилось золотое свечение, разгоняя тьму.

Он узнал их. Не потому, что видел раньше — потому, что они ждали его триста лет.

— Я здесь, —выдохнул Рагнар, прижимаясь лбом к красной скорлупе. — Я пришёл.

И скорлупа запела.

Голос, пророкотавший в голове, был похож на камнепад, на рёв лавины, на первый удар грома перед бурей. В нём не было слов — были образы: огонь, пожирающий небо, тень, закрывающая солнце, и три пары глаз, смотрящих сквозь века на одного мальчика. Голос был холодным, равнодушным, чужим, и он не нёс утешения.

«Ты пришёл», — сказал он, и в нём не было никаких эмоций.

— Я пришёл, — прошептал Рагнар.

«Твои родители мертвы».

— Я знаю.

«Твой род пал».

— Я знаю. – Уже плача, сказал он.

«Ты — последний. Что ты можешь дать нам? »

Рагнар поднял голову. Его лицо было в крови, в снегу, в слезах, которые он так и не пролил ни разу с той ужасной ночи, унёсшей жизнь всех тех, кого он любил и знал.

— Я дам вам кровь, — сказал он. — Я дам вам ненависть. Я дам вам месть.

Долгое молчание.

«Твоя ненависть — наше пламя. Твоя боль — наша сила. Спи, маленький король. Когда проснёшься, мир будет гореть».

Рагнар выдохнул с облегчен