Не угаснет род
Лариса Машкова

© Лариса Машкова, 2026

ISBN 978-5-0068-4864-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

БЕЗ ЦАРЯ

1

Было у Тихона три дочки: старшая Антонина, а за ней – Арина и Матрёна. Все барышни на выданье, да только не брал их никто. Что за напасть!

– Тонька! Ты смотри у меня, дождёшься, – грозился Тихон старшей дочери. – Посажу в бричку и повезу по деревне, как в былые времена, и зазывать буду «надолба поспела! надолба поспела!». Сундук твой рядом поставлю. Может, кто сжалится или на приданое сподобится. Скотину посулю в придачу вместе с телушкой, лишь бы взял кто-нибудь. – И чертыхался: – Тьфу! Сатаны бурои бабы!

И зажиточные они, Матвиенки, у отца в селе даже лавка есть небольшая, доход приносит. Мужиков в семье, конечно, мало – первенец Василий, да последыш Митька десяти лет от роду. Хоть пацан уже выбился в помощники, но двух батраков ещё приходится держать. Всего в доме хватает – сил, ладу, денег. Одна беда: жены Анисьи рано не стало, когда Митька ещё пешком под стол ходил.

Выкормил, вырастил детей один. Хозяйство приумножил, девкам приданое справил – вернее, собрали они сами, но обеспечил он. Вон каждой по сундуку стоит, а он и не знает, чего они туда натолкали. У него лишь переживание, что сваты в их дом не заходят. Тонька вовсе перезрела, давно третий десяток лет разменяла, а ни одного жениха никогда и на примете не имела.

– Батька, та что ж вы ко мне причепились. – Невеста без места чуть ли не в рёв: – Вам бы только надсмехаться надо мной та лаяться. Пусть вон ваши гарные Орька с Мотькой замуж идут.

– Та и они такие же надолбы, как ты. Сидят, глядя на тебя, дома жопы греют. Мать вашу за ногу!.. – Махнул безнадёжно рукой и, ссутулившись, вышел из хаты.

Однако Тихон отчасти лукавил. Девки дома свои зады не грели. Все дети его работящими росли, без матери обязанностей им выпало больше, а взрослеть пришлось раньше. Тут ведь кто сидит на печи, не ест калачи. И не только в деревне, а среди простого люду везде так: где лентяи – там нищета.

Матвиенко в достатке жили. Тихона деревенские кулаком кликали. Дом у него большой, хоть и с крышей из камыша, земляным полом, как у всех в Полубянке. В хлевах скотины не мало: две тёлки, бычок, овцы, лошади, кабаны. В поле чего только ни посажено! За всем этим – труд да бережь. Антонина как отправится за хворостом, такую вязанку за плечами тащит, что мужику дюжему по силам. А идти не близко.

Места здесь безлесные, холмистые, кругом травы степные, цветы полевые. Ромашки белой россыпью под жарким солнцем греются, голубое озеро васильков в безветрии замерло. Терпкий запах лета, воли и простора щедро дарит благодать земную. И жаворонок радуется, ликует, под хор цикады свою песню безмятежную щебечет.

Скинула Антонина с плеч вязанку, легла спиной на травушку, а над нею небо сказочной синевы. Смотрит туда Тонька, будто окунулась, и улыбается, а чего улыбается – сама не знает. Хорошо… И всё тут!

Передохнула малость, опять хворост на себя взвалила, дальше пошла. До дома версты три осталось. Поверх вязанки – красные цветки, в букет собранные. В городе их розами называют, в Малороссии трояндами, здесь же они – троянки (с протяжным И). Говорят, что растут они только в этих местах, на опушке Лысенкова леса. Красивые, яркие, непривычные для здешнего глаза, потому что в необъятной округе всего-то два леса: Лысенкова и Зубова, а ещё примечательность местная – Чайкина Пасека. Имена барчуков своих носят. От Матвиенок ближе всех до них идти.

Полубянка расположилась под большим бугром. Дворы в два ряда по обе стороны дороги. Ниже большой овраг, раньше там речка текла, вроде, Лубянкой называлась. Теперь вместо неё сплошные огороды. В конце села дорога заворачивает через ярок на противоположную сторону – туда, где церковь стоит, местная управа находится, магазин сельский, барину принадлежащий. В веренице дворов хата Тихона последняя. Между ней и остальными дорога как раз заворачивает, поэтому его дом с лавкой оказывается на отшибе. Вокруг только поля и в овраге огород большущий с подсолнухами, кукурузой выше головы. Кажется, что за двором простор бесконечный, мир без забот и печалей… Эх, кабы так!

Наконец-то до хаты добралась. От верёвки, что хворост повязала, плечи саднят, бордовыми бороздками исполосованные. Потирает их Антонина, чуть слышно постанывая, а глаза её на вязанку натыкаются, улыбка сама по себе на лице расплывается, и боль, вроде, проходит: алые троянки раскидались на вязанке, как сладкие «петушки на палочке», радостные дни напоминают. Да что там «петушки»! Куда им до красоты такой нездешней, из другого мира, где даже пахнет по-другому.

Тоня бережно собрала слегка поникшие на солнце розы, занесла их в хату, полила водицей яркие головки, в кринке с водой поставила букет на припечек. И он ожил – тут же, сразу расправляя упругие лепестки, благодарно кивая ароматными соцветииями. Незатейливая деревенская каморка наполнилась таинственным смыслом, непривычным ароматом. Смотрит Антонина на благодать земную, и душа её радуется: может, таким бывает счастье? А?

Колокол в церковь зазывает. Народ поспешно к храму подтягивается. Кто-то у магазина топчется, другие у почты новостями делятся. Где же, как не тут себя показать, на других посмотреть, посудачить да посплетничать. И Тонька идёт нарядная, в клетчатой синей юбке, белой цветами расшитой блузке, на голове шёлковый платок с бахромой. Произвести впечатление она любила, а батя денег на наряды своих заневестившихся дочек не жалел. Только б замуж повыходили.

Идёт Тонька всегда, нос задрав. Высокая, худая, белобрысая, спина прямая, как палка. Так и прозвали её Сухой Жердиной. Никак не вписывалась она в стандарты деревенской красоты, чтоб «толста та бела, только глину мяти». Вот сёстры её в мать пошли, а она – копия батя и лицом, и телом. Часто бывает: идёт она – идёт, под ноги не глядит. Гордячка! Вдруг ба-бах! Споткнётся и упадёт, считай, на ровном месте. «Клешаногая», – подсмеивались сёстры.

Проходит она мимо магазина. Глядь – а на скамейке Фёдор Дерюгин сидит и на неё пялится. Вроде бы она и раньше замечала такие его гляделки в свою сторону, но особо не радовалась: а вдруг ей только кажется это? Федька, конечно, подстать ей. Длинный, тощий, чернявый, только сутулый, как крючок. Семья его – голь перекатная: больная мать и две сестры младшие. Фёдор один мужик в доме. Почти на четыре года он моложе Антонины. Может, и впрямь Тоньку присматривает, чтоб из нищеты вылезти. Да кому ещё такой жених нужен, если не засидевшейся в девках богачке или несчастной голодранке.

Характер у Тоньки, конечно, поганый, об этом все знают. Норовистая, крикливая, найти лад с ней – дело трудное, но почему б не попытаться?

Вот она проходит мимо, здоровкается со всеми вроде культурно так. Федька осмелел, сорвал ромашку, что за скамейкой росла, подскочил к гордячке и протянул ей цветочек.

Она на какое-то время застыла, будто остолбенела. Федька аж испугался, приготовился к худшему. А тут вдруг слышит:

– Мерси… – изрекла она и сделала неловкий книксен, будто ногу подвернула.

Это, когда Тонька в городе губернском была, видела, как девки тамошние приседают, а тётка ей объяснила: «мерси» по-французски, всё равно, что наше «спасибо» будет.

Антонине б сейчас приостановиться, да поговорить о чём-нибудь, а она зарделась, от стеснения нос ещё выше задрала, ногами о землю шарк-шарк! Да и упала. Споткнулась. Хорошо, что погода сухая, хоть не в грязь вляпалась. Но юбка задралась, блузка испачкалась, на локте ссадина появилась. Все вокруг хохочут, а пацаны пуще всех, и орут:

– Сухая Жердина хряпнулась! Ха-ха-ха! Тонька – Сухая Жердина!

Тонька подхватилась – и за пацанами:

– Ах вы, бисовы диты! Языки поотрываю! – кричит на всю округу, руками размахивает.

Пацаны – врассыпную.

Она остановилась, отряхнулась, поправила платок, чуть задумалась: не пойти ли домой. Всё-таки решила не возвращаться.

Проходит опять мимо магазина, смотрит – а Федька в три погибели согнулся и от смеха захлёбывается. Ладно б другие. А он-то?

Она приблизилась, намахнулась на него кулаком, будто ударить хочет, и презрительно бросила:

– Кобеляка!

Гордо задрав нос, под общее гоготание Антонина пошла «до церквы». На Федькину любовь она больше не рассчитывала.

2

Неспокойные времена захлестнули Россию. Ввязалась матушка наша в Первую Мировую войну, хоть и не сразу. В сельской глубинке пока и вовсе не суетились. А вот когда парней стали в солдаты забирать, тогда уж заволновались. Старшего из сынов Василя ещё Бог миловал. Решил тогда Тихон хозяйство своё сократить, а то если докатится сюда ворожина, так всё отнимет.

По осени закололи порося, половину кур порубили и отправили Антонину в город мясо продавать – не в уездный Острогожск, а в губернский Воронеж аж. Говаривали, что народу там сейчас тьма, что город стал тылом для беженцев с запада. Кого только нет! Раненых туда свозят, сорок лазаретов, госпиталей открыли. Глядишь – и товар при таком скоплении пойдёт побойчее.

Тоньку с мясом и гостинцами в бричку посадили. Повёз её брат Василь. Жеребец у Матвиенок молодой, выносливый. Утром чуть свет выехали, а вечером уже в городе были. Всего дважды останавливались: коню – корм, воду, передых, а сами от мяса не отходят, стерегут. В Воронеже Василь переночевал и обратно в Полубянку отправился.

В городе тётка Евдокия живёт, сестра матери Анисьи. В деревне её Евдохой кликали, а в городе она Дусей стала называться, по-культурному. И сама она теперь такая важная – всё знает, всех поучает, даже шляпку вместо платка носит, косы отрезала. Разговаривает тётка Дуся только по-городскому, а балакать, как в деревне, наверное, совсем разучилась. Смотрит на неё Тонька, затаив дыхание. Вот ей бы так! Есть у неё одно тайное желание, может быть, мечта: в городе жить. Да где уж ей! Не рылом, не задом не вышла. Не то, что тётка её справная, полногрудая, чернявая.

На базаре Антонина себя чувствовала, как рыба в воде. Нередко она проводила воскресные дни в уездном городе. Торговала творогом, сметаной, яйцами, солониной. Наденет кофту добротную, юбку свежую, косынку белую, фартук нарядный и стоит за прилавком, как на сцене. Похоже, что где-то очень глубоко в Тоньке затаилась артистка, которая иногда выскакивала наружу, становилась очень смешной, убедительной с присущим малороссам чувством юмора, хоть и не развитого у неё, но беззлобного, без сарказма.

– Дядько! Та куды ж вы пийшлы! Дывыться, яке мнясо свиже, пахучее. А на яких харчах вызрело. Його йисти будете, «спасибо» скажете, – возвращала она покупателя, и он улыбался.

– Титко, йдыть сюды, подывысь яка поросятина! Оце вас вона ждала. Тики вивчоры закололы, – зазывала она.

Отсюда, из-за прилавка, покупатели казались ей сплошь аристократами, потому что у них, городских, наверное, мысли, поступки совсем не как у деревенских, и все они такие же, как тетя Дуся – знают себе цену и смотрят чуть-чуть свысока. Хотела бы Антонина оказаться по другую сторону прилавка.

Вечером тётя Дуся сказала:

– У нас сосед тут есть вдовый. Хороший мужчина, работящий, смирный. – Она строго посмотрела на племянницу. – В пекарне работает, – многозначительно добавила она. – Ты присмотрись, Тоня. Может, и заладится у вас.

Антонина пожала плечами.

– Та на шо я ему нужная… – засомневалась она.

– Нужна. Он жену ищет, да не всякая пойдёт на двоих детей. А ты подумай. Не то просидишь в девках до старости. Пусть завтра приходит. Познакомитесь. Может, в город переберёшься. – Дуся ещё раз оценивающе глянула на Тоню.

– Нехай приходе… – неуверенно ответила та и покраснела, как помидор.

– Только поменьше говори. Мужики болтливых баб не любят, а ты ещё как ляпнешь что-нибудь, так сразу и сбежит.

Весь следующий день Антонина провела, замкнувшись в себе. Покупателей с задором не зазывала, красноречием не блистала. Волновалась она.

С базара вернулась, как всегда, уставшая, не чуя ног. До дома добираться тоже не просто: далеко, по сплошным буграм вверх-вниз, вверх-вниз. Не зря эти места у берега так и зовут в городе – Горки. Пришла с остатками товара. Глядь – а стол уже накрыт. На скатерти сковорода с жареным мясом, огурцы, помидоры, посолённые в деревне, картоха вареная, поллитровка самогонки, переданной Тихоном. По краям стола тарелки стоят пустые, для каждого отдельная, значит. Городские не едят ведь из общей посудины, как в селе. Народ здесь капризный, на богатеев равняется.

В городе времена нынче не сытные, за порогом война, всюду толпы народа. Продукты дорогие, не всем по карману. Гостинцы из деревни в самый раз пришлись. Дядя Кузьма ходит вокруг стола и облизывается, как кот, хитро на самогонку поглядывает.

– Да где ж его черти носят? – ворчал Кузьма, имея в виду жениха.

Антонину как увидели, оживились.

– Хоть ты пришла! – обрадовалась Дуся. – Скорее переодевайся. Сейчас Спиридон придёт.

– Уже? – удивилась Тоня. – Ой, титко, дай передохнуть. – И плюхнулась на табуретку у стола.

А тут и сам сосед пожаловал. «Невеста» попыталась подскочить, но не вышло. То ли от волнения, либо от усталости ноги сделались, как ватные. Так и осталась на табуретке сидеть, лишь покраснела, глаза опустила, зачем-то нахмурилась.

– Здрасте, – сказал гость вежливо и представился: – Спиридон Иванович.

Невеста молча кивнула. Чуть погодя, пробормотала:

– Здравствуйте вам… – Постаралась сказать как можно деликатнее. Правда, имя своё сказать забыла, растерялась.

– Антонина, сестры моей дочка, – поспешила на выручку тётка.

Не вставая с места, Тонька ещё ниже опустила голову. Гость широким жестом поставил посреди стола вынутую из-за пазухи бутылку водки и, не дожидаясь приглашения, сел напротив девицы. За ним последовали хозяева.

Наставления тётушки о том, чтоб девка молчала побольше, сейчас пришлись очень кстати, поскольку скованная непонятным ступором Тоня не могла заставить себя лишний раз и слово сказать. Она сидела безмолвно и будто бы покорно.

– Как торговля? – интересовался сосед.

– Хорошо, – отвечала она, не поднимая глаз.

– Какая у вас там погода? – спрашивал он.

– Хорошая, – вторила она.

– Много ещё осталось продавать?

– Нет.

– Нравится у нас тут?

– Да.

Вопросы жениха, не находили поддержки, поэтому вскоре иссякли, несмотря на то, что с каждой стопкой Спиридон и Кузьма становились всё более разговорчивыми. Они увлечённо толковали вдвоём о войне, царе, власти и даже не заметили, как женская половина покинула застолье.

Всё-таки Антонина смогла разглядеть кавалера своего. Русый, голубоглазый, скуластый, коренастый – обычный русак лет тридцати трёх. Но представить его своим мужем у неё не получалось.

Спиридон же решил, что девица чрезвычайно скромна, и это не так уж плохо. Пусть побольше молчит, да щи варит, за детьми приглядывает. Словом, уходя, кавалер пригласил Антонину в гости к себе, по-соседски, чтоб познакомиться получше, дочку с сыном показать.

Тоня удивилась. Такого интереса к себе она не ожидала.

На следующий день с базара ушла пораньше. Отдохнула малость, привела себя в порядок и отправилась к соседу. Домик у него маленький – всего-то в нём две проходные комнатушки со входом из одной в другую без дверей, кухонька тесная, чулан с погребом.

Спиридон встретил Антонину радостно, засуетился, даже засмущался вроде бы. Крутится вокруг неё, усаживает, то и дело чуб свой приглаживает. Дети из-за косяка поглядывают, хихикают.

– Танька, Ванька! – подзывает их отец. – Вот. Пожалуйста. Знакомьтесь, – обращается он к гостье, подталкивая к ней чад своих, и продолжает: – Они у меня послушные, к труду приученные. Татьяне десять лет уже, а Ивану шесть сравнялось. – Он умильно погладил сына по головке и строго скомандовал: – Так. А теперь идите в свою комнату, сидите смирно. Поняли?

Дети закивали и, хитро поглядывая на незнакомую тётку, убежали.

На столе стоял согретый самовар.

– Чаю изволите? – любезно предложил Спиридон Иванович, склонив голову набок.

– Изволю, – не менее любезно ответила Тоня.

– С мятой? С чабрецом?

– Та все одно. – Она согласно махнула рукой и сделала улыбку.

– Тогда сначала один, потом другой. Так?

– Так.

Антонина не поняла, что за метаморфоза случилась, но от вчерашнего волнения и следа не осталось. Однако наказ авторитетной тёти Дуси помнила: особо не болтать.

– Вы кушайте, Антонина Тихоновна, не стесняйтесь. Вот пряники медовые, вот на сметане, – подвигал он к ней тарелки с угощениями. – Вот бублики маковые, свежие. Рекомендую, пожалуйте.

Тоня молча прихлёбывала чай. Она и не стеснялась. Лишь, чтобы поддержать разговор, интересовалась, стараясь говорить культурно, по-городскому:

– Вы это пекёте?

– Нет, я тесто месю.

– О-ох, та то ж работа тяжёлая, – искренне сочувствовала она.

– А я уже привык, – хорохорился Спиридон. – За семь лет, видите, какие бугры набил? – Он обтянул рубаху выше локтя, над которым обозначилась внушительная мышца.

– И правда… – похвалила Антонина.

– Я за эту работу держусь, – краснобайствовал хозяин. – Всегда в доме кусок хлеба есть, да ещё с маслом и с сахаром. – Он выразительно цокнул языком. – У нас подешевле купить завсегда можно, а то и… – Он невесть от кого отгородил пальцами рот сбоку и, понизив голос, откровенничал: – А то можно и вынести незаметно. Есть способы. Татьянка вон знает, – мотнул он головой в сторону другой комнаты.

– Ото так, ото так… – одобрительно закивала «невеста», с уважением глядя на кавалера своего.

И тут она заметила в дверном проёме две любопытные мордашки, выглядывающие из-за шторы. Всё своё внимание Антонина переключила на них. Спиридон продолжал очаровывать гостью, сидя спиной к двери, и происходящего сзади видеть не мог.

А мордочки тем временем, ощутив к себе интерес папиной подруги, принялись лицедействовать. Ванюшка высунул язык и вытаращил глаза. Танюшка сморщила нос, скривила рот, замотала головой.

Антонина нахмурилась и исподлобья уставилась на дверь.

– …Есть огород у меня, – перечислял свои достоинства жених. – Пока дети маленькие были, только картошку сажал. Теперь вот помощники подросли.

Антонина смотрела сквозь него, сосредоточившись на помощниках.

Ванька приставил к носу пятерню и надул щёки. Танька скосила глаза и всунула в уши большие пальцы. Дети шевелили ладошками и вихляли плечами.

Дальше терпеть такое непотребство Антонина не смогла. Перебив жениха на полуслове, она взвилась, как укушенная:

– Вы чого тут рожи свои поганые корчите? Геть видсиля! Неслухняни! Геть! Поошпарюю, очи повыпекаю!

Она выскочила из-за стола, перепуганный папаша кинулся за ней, чтобы пресечь намерения невесты, но не догнал. Тонька сорвала с гвоздя свою душегрейку и, хлопнув дверью, покинула негостеприимный дом.

Что-то не везло ей ни с женихами, ни с детьми.

О городской жизни она теперь не помышляла, дамой вроде тётки Дуси себя не видела. Сосед, разумеется, больше в гости не наведывался. Девица дом «жениха» обходила десятой дорогой.

Торговля, считай, закончилась: ещё разок отправиться на рынок – и домой. Почти неделю Антонина ждала этого дня. Накануне плохо спала, под утро замёрзла до дрожи, хоть и под тёплым одеялом. Разбитая, обессилевшая, взяла остаток мяса и, не перекладывая, понесла в чемодане на рынок. Пока шла по горкам, дважды споткнулась и упала, ещё коленку зашибла. На рынке вовсе невмоготу стало, хоть присесть бы – да некуда.

– Ох, шось нехороше мени, – постанывая, пожаловалась она соседке по прилавку.

– Чёй-то ты и правда красная какая-то, – закивала та сочувственно. – Глянь, и прыщи по всей морде, – добавила она настороженно и, нахмурившись, попятилась.

Больше Антонина ничего не слышала. У неё закружилась голова так, будто несчастную привязали к бешеной мельнице. Она упала. Теперь не споткнувшись, а просто так – раз и отключилась. Добрые люди карету скорой помощи позвали. Отвезли Тоньку в лазарет вместе с непроданным товаром, который она, придя в сознание, отдала докторам, лишь бы спасли. В полубреду Дусин адрес вспомнила, чтобы сообщили ей. Напала на девку оспа.

Тётушка, как узнала, тут же телеграмму Тихону отбила: «Тони оспа приезжай скоро».

Он получил головоломку, которую пришлось разгадывать – «Он спаси приезжай скро». При почти поголовной в деревнях безграмотности и соответственном качестве телеграфа подобные «вести» случались нередко. Сейчас ясно одно: кого-то надо спасать, а значит, срочно ехать. Запряг батя свою лошадку и подался в Воронеж. В больницу к дочке его не пустили – ясное дело. Но сказали, что в её болезни кризис наступил: сдюжит или нет – от организма зависит. Оспа нещадно косила людей. Тонькин молодой и крепкий организм справился с тяжёлой хворобой. Она выжила. Увидел её батька и ахнул, еле узнал дочь свою. Кроме того, что она ещё больше похудела, всё лицо её пометили глубокие крапины, намазанные яркой лечебной краской.

Матрёна с Ариной, как увидели сестру, креститься стали: «Свят-свят…». Братец Митька захихикал.

Василь авторитетно предположил:

– Оце ж оспа. Чи шо?

Отец безнадёжно махнул рукой, Тонька хмуро кивнула. И тут они обратили внимание на Арину, которая повязала платок до самого носа так, чтобы он закрывал рот.

Тихон бесцеремонно опустил её платок. И без того пучеглазая, большеротая, толстогубая Оря, никогда не блиставшая внешней привлекательностью, теперь пугала порванной распухшей верхней губой.

Он исподлобья глянул на детей. Оря молчала, торопливо натягивая платок на рот – наверное, говорить ей трудно. Объясняться за неё взялась Матрёна:

– Вона на приступке перечипилась, та мордой – об козлы. Ще и зуб выбила.

Крыльцо перед домом высокое, перильцами огороженное, ступеньки к нему ведут крутые. С них и упала, споткнувшись, несчастная Арина, да на деревянные козлы для распиливания и налетела.

Антонина нет бы посочувствовать, так ещё припомнила:

– Це тоби, шоб надо мной не надсмехалась. Бачь – клешаногая я! А сама криворотою стала.

Тут уж Оря молчать не смогла. Она, оттянув платок, и почти не шевеля губами, огрызнулась:

– А ты рябая!

– Замовкните обе! – в сердцах прикрикнул Тихон. – Кривая… рябая. Тьфу! Скаженны дивки понавыроджувались.

Так закончился для Антонины очередной вояж в город мечты.

3

Народ всё ждал: вот-вот лучшие времена в России настанут, конец войне придёт, царский налог на зерно уменьшат, а то и отменят. Но час от часу не легче. Голод наступал, война разгоралась. Объявили революцию. В деревне мало в политике разбирались, но главное поняли, что царя больше нет, всю власть захватили Советы. Теперь, мол, у тех, кто богаче, всё нажитое заберут и между бедняками поделят. Стало быть, кулаков как вредное сословие раскулачат, а батраков освободят – разбатрачат, значит. Говорят, что нельзя теперь людям людей эксплуатировать. А кому можно и кто работать будет? Одни догадки пока.

И решил тогда Тихон хитрый ход сделать, отдать за своего батрака одну из дочерей, чтоб через него хоть что-то из имущества сохранить.

Позвал он Игната и прямиком говорит:

– Выбирай любую из трёх. В доле со мной будешь.

Тот, не задумываясь, и брякнул:

– Мотьку.

– Ладно. Завтра договоримся, – обрадовался хозяин, налил по стопке самогонки, на том пока разговор и закончил.

Вечером говорит младшей своей:

– Мотька, Игнат сватается. Пойдёшь?

– Ой, тато! Не люб вин мени, – запричитала дочка.

– Времена яки, не до любвей тут, – строго одёрнул он дочку.

– Батя, в мене другий е, – созналась Матрёна.

– Кто ж?.. – В голосе Тихона и удивление, и растерянность.

А что тут негаданного? Из всех сестёр Матрёнка самая видная, копия – мать её Анисья: чернявая, голубоглазая, на щеках ямки, не слишком худая, невысокая. Прямо-таки Антонина наоборот. И характер не скандальный.

Мотька смутилась, но всё-таки выдавила:

– Иван. Обухов.

– Угу… Угу… – задумался батя. – Гарный хлопец. – И тут же спохватился: – А чого ж не сватается?

– Потом, – еле слышно прошептала Мотька.

Игнату Тихон сказал так:

– Матрёна не пийде. Выбирай из двух других, до завтрего шоб.

Призадумался батрачок. Есть с чего тут приуныть. Хрен редьки не слаще: что Арина, что Антонина. А хозяину своему Игнат привык подчиняться и дочек его почитать. Мыслимо ли! В зятья зовёт.

Живут Егоровы в бедности – три сына да дряхлый старик отец. Мать давно схоронили. Старший брат у барина конюшни чистил, а средний с младшим, стало быть, в услужении у Матвиенок. Теперь, когда эксплуатацию людей запретили, все «на бобах» остались. Правда, младшенький Игнат втихаря ещё подрабатывает у хозяев своих. Парень добрый, покладистый, и на вид неплохой – темноволосый, кучерявый, хоть и приземистый, роста невысокого. Так-то больше Орьке подошёл бы, да и по годам тоже. Но страшна лицом она, ещё и криворота. Характер так себе. Словом, совсем неинтересная девка. Другого выбора, кроме Тоньки, нет. Не мёд, конечно. Дальше видно будет: пан или пропал. А ещё у Антонины доброта есть. Игнат не раз наблюдал, как она заботится незаметно о своём отце, братьях. А когда сильно захворал у Егоровых батька, она, нахмурившись, молча деньги сунула своим батракам, на его лечение.

Решил он дома мужикам своим открыться. Куда тут денешься? Ну и пусть насмешничают. Кто ещё за них, голодьбу, замуж пойдёт?

Вечером сели братья в карты перекинуться. Отец на печи лежит тулупом укрытый. На плечах у парней полушубки накинуты. В хате зябко, за окном холодно.

– Сынки, подкиньте дров, – доносится с печи хрипло.

– Ага! – соглашаются они.

Но прерывать игру и идти за дровами никому не хочется. Пошевелят кочергой головёшки в печи, чтоб они хоть на несколько минут разгорелись, – и снова за карты.

Вскоре тот же голос с печи:

– Хлопцы, подкинули?

– Да, батя, да! – отвечают, не отрываясь от карт.

– Шось холодно.

И так, пока играть не надоест. Понятно, почему в нищете Егоровы живут.

Не выбрал Игнат в этот вечер подходящего времени, чтоб новость свою сообщить. На следующий день сказал хозяину:

– Тоньку визьму.

– Присылай сватив, – распорядился Тихон и на радостях налил по стопке самогона.

Церковь в Полубянке пока прикрыли, поп сбежал. В стране на религию гонение началось. Служителей культа уничтожали, храмы разрушали. Простолюдины роптали и крестились: «Господи помилуй!». Как же так? Большевики на святое напали. Одни крестьяне пуще прежнего молиться стали, другие обрадовались, что отдадут им добро богатеев, а третьи возненавидели новую власть, хоть она и называлась вроде как народной. Матвиенкам эта власть категорически не нравилась.

Перед свадьбой примчались к ним революционеры на конях и орут на весь двор:

– Эй, кулачьё! А ну делись тем, что у бедняков награбили.

Матвиенки выскочили во двор. Тихон, как был в хате в безрукавке распахнутой – стоит на леденящем ветру, руки показывает, от обиды задрожавшие.

– Кто ж грабил их! Ось, бачите музоли? Це ими с потом и кровью все нажито!

– Цыц! А то быстро управу найдём на тебя. Прихвостень! Говорят, лошадей имеешь. Выводи!

Тут Тонька и не удержалась. Схватила вилы, наставила на революционера-всадника.

– Заколю, сатана! – кричит.

Тот с перепугу хрясь её кнутом со всей дури. Она с вилами – к нему. Василь едва успел перехватить рассвирепевшую сестрицу. Отец отнял у неё страшное сельхозорудие и потащил дочку в дом. Сыну наказал:

– Отдай все, шо хочуть. Не замай их.

Забрали большевики и лошадок, и бричку, в которую загрузили зерно, солонину – всё, радовавшее советский глаз их, даже самогонку. Вот только огурцы с помидорами в большой бочке не стали вверх по ступенькам поднимать: тяжеловато, особенно если мышцы не развиты.

Тихон, не будь дураком, предусмотрел такой ход событий и часть продуктов ещё раньше спрятал в другом выходе, старом, от его родителей оставшемся. Ступеньки под землю спускались из ярка сбоку, где кукуруза росла. Не ведая о нём, сразу не найдёшь. Хранилось там и зерно на посев, и муки хватало, и прочего, чтоб до лета дожить. Корову теперь у свата держали. Наскоро восстановили перекошенный сарай и отогнали туда кормилицу с телёнком да ещё кое-какую живность. Кому в голову придёт Егоровых раскулачивать! Да и сам Тихон – какой кулак? Одно название! Зерно, деньги под проценты не давал, на безлошадных односельчанах не наживался. А завистников всё равно хватало. Вон натравили на него революционеров. Кому ж он дорогу перешёл? А?

4

Со свадьбой долго не церемонились, чтоб до поста успеть, да и времена смутные пришли – не известно, чего ждать каждый день. В церкви теперь не венчали, а расписывали в конторе. Коли так, зачем и платье свадебное, и фата! Нарядилась Антонина в юбку тёмно-красную, в новую блузку белую. Фату даже примерять не стала, хоть она и ждала своего часа в сундуке с приданым лет десять, пожалуй.

Будучи теперь безлошадными, в контору пешком пошли: жених со своими братьями, невеста в сопровождении молодых сородичей. Игнату Тихон новую рубаху подарил, штаны (пусть и под старый тулуп надетые). Тонька незаметно поглядывает на него и думает – неужто мужем её станет? На наружность он, конечно, неплохой (чего тут греха таить), но по характеру простодырый, бесшабашный, зато не злой. Что теперь тут думать? Решилась – значит, вперёд. Помоги, Господи, и прости.

Смотрит Игнат на хозяйку свою исподтишка и поверить не может: это ж у них дети будут… А как подступиться к ней, он не знает. Сегодня уже придётся. Эх, была-не была!

Грамоте Тонька не училась, понятное дело. Но буквы печатные знала. Сама никогда не писала, но по слогам прочитать могла. Поэтому в книге Актов она впервые поставила свою подпись: А. М. Игнат же и читать не ведал как. Его подписью стал крестик: +.

Не на лихой тройке, а на своих двоих явились они в дом Матвиенок. Игнату предстояло жить «в примаках», потому что Антонина категорически отказалась идти в дом Егоровых. К таким условиям она непривыкшая была и обслуживать одной четверых чужих мужиков батраков своих она никогда не мечтала. Игнат не настаивал. Решала хозяйка.

Пышную свадьбу, как на Руси принято, закатывать не стали. Человек двадцать позвали, родичей в основном. Ещё Тонькина приятельница пришла Палага – на два года моложе Матвиенки, но тоже в девках засидевшаяся.

Дома Антонине всё-таки сёстры нахлобучили фату, хоть и выглядела она с юбкой и блузкой несколько нелепо. Встретили молодожёнов, как водится, караваем – солью. Зерном обсыпали, конфетами. Посадили у торца длинного стола, по-культурному скатертями устланного.

Кричат, что питьё горькое:

– Горько! Горько!

Невеста с женихом разрумянились от смущения, встали и стоят вроде двух пеньков. Антонина отвернула голову от публики и хихикает, как дурочка, а Игнат беспомощно руками разводит, пытается новоиспечённую жену за талию взять. Решился наконец – чмок её в щёку. Мужик! Тонька лишь голову опустила и, прикрыв ладонью лицо, продолжала хихикать. Наверное, это что-то нервное у неё. Как-никак, первый в жизни поцелуй. Жених с видом победителя смотрит на гостей (откуда им знать, что прежде никогда девок не целовал). А народ недоволен, орёт:

– Ни! Так жинку не цилують. Давай в губы. Покажи, як вмиешь!

Да никак он не умеет. А куда деваться? Надо. Эх!..

Игнат ростом чуть ниже Тоньки. Изловчился, пристроился к ней, за пояс обхватил да губами ко рту её прижался.

Несколько секунд невеста терпела такой срам, потом беззлобно отпихнула суженого и, пристыженная, похожая на свёклу, плюхнулась на стул. Главное тут злых духов отпугнуть, чтоб не завидовали, и конечно же, традицию соблюсти, подчиниться – на утеху приглашённым.

Гости тем временем, опрокинув по несколько стопок, осмелев, сами к развлечениям перешли. Южные русичи народ весёлый, пошутить любят. Есть у них ещё одна традиция давняя-предавняя, только в деревнях живущая: байки смешные рассказывать, из поколения в поколение передаваемые. Целый пласт культуры в глубинке русской окраины.

Начал хозяин Тихон, бороду поглаживая:

– Сидять батька з сынами за столом. – он выжидательно обвёл взглядом гостей, привлекая внимание, затем продолжил: – Ага… А на столе чугунок з борщем жирным, шо пара не видно. Старший сын взял ложку и – хвать из чугунка в рот, та и ошпарився. Тики виду не подае, а каже: «Эх, дуб!». Тоди другий сын хлебнул, та головой покачал: «Эх, зеленый!». Третий сын покуштував, та и каже: «Эх, дуб! Та зеленый!». Бильш ничого хлопци не кажуть. Ага… Батька теж за ложку – и в рот. Очи в нього аж на лоб полизлы. «Эх, вы, сукины сыны! Шоб вы на тому дубу поперевишалыся!».

– Га-га-га! Ха-ха-ха! – гогочет компапния.

– Це ж, як в нас, – хохочет Петро, старший из сыновей Егоровых, и на Палагу поглядывает. Чего это она в девках сидит? Баба, вроде, неплохая, вон с Тонькиными сёстрами хлопочет всё, улыбается. Может, привередливая? Надо бы присмотреться, а то ведь уже и его бобылём кличут, за тридцать перевалило ему. Тут он хвост и распустил. – А ще така байка, – встревает Петро и ждёт, пока народ утихнет. – Зайшов мужик к сусидям, а там батько з сынами вареники йидять. Постояв трохи, а його не зовуть. Тоди, щоб не подумали, шо вин хоче, каже: «Мий батько их николы не йив, и я йисты не буду». «А! Так? – Хозяин подмигнул сынам. – Вы вдвох держить його, а один хай годуе варениками, в рот пихае». Ось так и зробылы. Та той, шо годуе, не успевае бигаты. А гость орэ из всих сил: «Один держить, два пхайте!»

– Га-га-га! Ха-ха-ха! – веселится народ. Петро соколом смотрит, да всё Палагу высматривает. А та заметила его внимание, раскраснелась, пуще всех заливается.

Жених с невестой не пьют, дурной тон это: мол, а то дитя по пьянке зачнут! Они друг на друга исподволь поглядывают. Как поцеловались, вроде, и красивее один другому показались. Антонина, правда, чувствует себя не в своей тарелке. Роль невесты, поди, самая трудная – не её это амплуа.

Гости свой театр продолжают. Дядько Иван байку рассказывает застольную:

– Сидить семня за столом, обидае. И хтось же навоняв. Вси носы воротять, один на другого косятся: «Кто ж це? Кто ж це?» Свекруха й каже: «Та то невистка в поле овець пасе, а сюды витер несе!»

– Га-га-га! Ха-ха-ха!

Тут и про невесту вспомнили с женихом.

– Горько! – кричат. – Горько!

Те и ну пугать бесов-завистников: целуются уже смелее, хотя глаза ещё отводят. Бабы, улучив момент, песню затянули:

– Тече вода коломутна.

Чого дивка така смутна?

«Я не смутна, не сердита,

Бо вивчоры була бита…»

Выводят они то жалобно, то задорно, на двухголосье раскладывая. Да так «гарно спивають» – заслушаться можно! Красиво петь наши малороссы умеют. Подкормленные, подпоенные голоса звучат сочно, звонко, не хуже, чем в итальянских серенадах.

Уставшую за день от впечатлений Антонину на сон потянуло. Не думала она, что собственная свадьба – такая скука. Сидят они с женихом, как две куклы: целуются и едят робко. Все черпают из общих мисок, а перед ними поставили отдельно, на двоих, и ещё кувшин с квасом. Ешь, пей, хоть объешься. Только ничего в рот не лезет. Другого занятия не остаётся, кроме как на подвыпивших гостей трезвыми глазами глядеть.

– Чого не йишь? – толкает Тонька жениха локтем.

– Шось не хочется. Як заставлють цилуватыся, а в мене полный рот набитый. – Он серьёзно покачал головой. – А ты теж не йишь… Чого?

– Не можу, колы вси дывлються. Яка тут йида! – Она поджала губы и затем добавила: – Стики добра пропадае.

– Не пропаде, – успокаивает жених. – Зйидять.

Пожалуй, за весь день это был первый диалог новобрачных. Стеснение, кажется, стало проходить, но поговорить всё одно не о чем. Сидят молодые, зевают. Кому-то пришло в голову отправить их в опочивальню. Они покорно пошли в баню, поскольку именно там им устроили брачное ристалище: соорудили из досок полати, перину положили, одеяло атласное из приданого. Баньку подтопили, не рассчитывая на согревающую молодых любовь.

Уходя, Антонина фату скинула, но это вовсе не говорило о намерении проститься с невинностью. В «опочивальне» одетая свалилась поверх покрывала на живот, не чуя ног. Легче целый день вязанки таскать, чем такую свадьбу вытерпеть.

Игнат покрутился возле ложа и спрашивает несмело эдак:

– А мени куды лягаты?

– Он, туды, – она кивнула на лавку у входа.

Игнат послушно сел на отведённое место, затем лёг на одну половину своего тулупа, другой половиной прикрылся.

Глянула Антонина, и жалко его стало.

– Лягай тут, – позволила она.

Муж подскочил обрадованный, перелез через невесту и рядом пристраиваться стал, одетый.

– Шо ты тут мостишься, – ворчит невеста. Туды лягай головой, а сюды ногами. – И подушку ему бросает.

Лежит он «как в картах», а сна – ни в одном глазу. Да и девушка что-то разволновалась, спать ей расхотелось. Сопят оба, с непотребными мыслями борются. Чувствует муж, что надо бы ему какую-то активность проявить. А как? Боится он Антонину: как-никак и хозяйка она его, и ростом повыше, и годами постарше (аж на четыре!), да и нравом она крутая. Ох-х-х!..

Наконец он решается:

– Тоня… Шось йисты хочется. А тоби?

– Пойила б шо-недь. А де визьмем? Тут тики квас е.

– Я братив гукну. Хай принесуть.

– Та хай вже. Поклычь братив.

Игнат приободрился, перепрыгнул через Тоньку, накинул тулуп и – к хате. А там веселье в разгаре: шум, смех. Стоит под крыльцом, войти стесняется. Выскакивают из дома Мотька с Палагой и хохочут отчего-то.

– Ой, Палажка, шось Петро биля тебе крутиться. Бачишь?

– Бачу! Шо ж в мене – повылазило?

– И як вин тоби?

– Ничого мужик, тики грошив у нього николы не буде.

– Був бы мужик добрый. Повернешь, куды требо.

Игнат притаился. Никак, девки выскочили о брате его посекретничать. Тут Матрёна повернулась, да зятя увидела.

– А-а-а! – взвизгнула она. – Игнат!

– А-а-а! – следом за ней завопила Палага и опрометью кинулась в хату.

– Ты чого тут робышь? – удивляется Матрёна.

– Покличь брата Мыколу.

– Шо, один не як не можешь? – прыскает со смеху она и скрывается за дверью.

Вскоре средний брат выходит. И тот же вопрос:

– Ты чого тут?

– Мыкола, вынеси пойисти нам – курятину, сала, хлиба, та и выпить тоди. Тоньке наливку, а мени сам знаешь чого.

– Ну, як вона, – спрашивает Микола, кивая на баню, и подмигивает: – Не дае?

– Куды там!.. – машет Игнат безнадёжно.

– Давай допоможем з Петром, – смеётся он так же, как Мотька и, похлопав незадачливого мужа по плечу, идёт в хату.

К суженой своей Игнат возвращается не с пустыми руками. Добытчик! Антонина развязывает узелок – а там чего только нет! Да ещё мужик вытаскивает из карманов тулупа своего бутылки с выпивкой и ставит их на лавку.

– Та я ж не пью, – хихикает Тонька, но наливку с самогонкой ставит рядом со снедью.

– Хочь трохи выпей, – неуверенно уговаривает, и когда Тонька соглашается, сам позволяет себе такое удовольствие, напутствуя: – Це, шоб жизнь гарна була.

Только теперь ожившие «куклы» понимают, как они проголодались. Молча, сосредоточившись на еде, они метут всё подряд: курицу, сало, пироги с гречкой-маслом, блины с тёртой свёклой. По нынешним временам, Матвиенки собрали богатое застолье, хоть и немноголюдное. Не позволил себе Матвиенко и хату новую строить для молодой семьи, чтоб пересудов в селе не вызывать. Решил он отделить дочери часть своего дома и вход отдельный сделать, но к свадьбе не успели – очень быстро всё тут закрутилось. Вот печку выкладывать закончат, тогда и можно заселять молодожёнов, через два-три дня.

Выпил Игнат ещё чуток, чтоб робость перед невестой унять, и заговорил, наконец, о том, что на уме:

– Тоня, а колы ж дитей робыть будемо?

– Чого?! – брови у Тони поползли вверх. – Яки тоби диты! Сиди вже. – И затем примирительно: – Ось, як в хату переберемся, тоди и будешь про дитей думать.

– Ага… Тоди так. Так… – закивал он.

– Бачь, дитей йому, – усмехнулась она.

– Я до витру, – вставая, сообщил он.

– Йды, – пожала плечами она.

– Ага.

«Як дитына мала», – подумала Антонина и принялась убирать со скамейки, складывая то, что на ней оставалось, в банный таз.

Когда он вернулся, она распорядилась:

– Лягай спать.

– Ага, – послушно вторил он, расстилая свой тулуп на лавке.

– Та не там, – проворчала жена.

– Ага, ага… – Других слов он почему-то не находил.

Игнат стал снимать новую рубаху и тут же услышал команду:

– Не раздягайся. Так лягай.

Он забился под стенку – головой туда, где приютилась его подушка ещё до застолья.

Антонина легла, «как в картах», и тоже не раздеваясь.

Так прошла первая брачная ночь супругов Егоровых. Показала она лишь одно: кто в доме хозяин.

5

Свадьба Антонины и Игната побудила к воссоединению и других близких им засидевшихся особей. Петро нашёл взаимопонимание с Палагой. Жила его зазноба вдвоём с матерью после того, как подался её брат на заработки в Харьков, а младшая сестра удачно вышла замуж за городского – зажиточного, но не жадного. Она давно уехала в Острогожск и с позволения мужика своего помогала матери как трудом, так и деньгами. Без мужика в доме тяжело, тут Петро пришёлся бы в самый раз, поэтому ни Палага, ни мать её не возражали против зятя.

Матрёна последнее время хмурная, задумчивая стала. Намекала, мол, Иван свататься собирается. Видать, ей тоже замуж захотелось.

Старший из братьев Матвиенок Василь решился-таки предложить руку с сердцем Катерине Голованёвой, которая хоть и моложе его на двенадцать лет, отказывать завидному жениху не стала.

У малороссов в деревнях слово «свадьба» звучит иначе, чем у городских – весилле. Такую вот весёлую полосу в жизни предвкушали Матвиенко и их ближние. А вышло так, что порадоваться жизни успел только Василь. Тут же, после Тоньки подсуетился, чтобы управиться до поста, и двадцать пять голосов кричали «Горько!» уже ему. Молодой муж сразу купил на собранные им деньги хатёнку на другой стороне ярка, ровно напротив отцовского дома, чтоб за родичами присматривать, и приготовился приумножать род Матвиенко. Но судьба распорядилась по-своему. Бурно начавшийся период веселья так же внезапно закончился.

Оставшихся после предыдущего призыва мужиков срочно загребли в армию, поскольку воевать теперь приходилось в двух войнах – как с врагами, так и между собой. Загремели в Красную армию все братья Егоровы, и Мотькин ухажёр Иван Обухов, и новобрачный Василь Матвиенко. Остались в Полубянке, как и во всей округе, бабы, дети, старики. И несли свой крест русские бабы, веками впитавшие привычку терпеливо ждать, хранить свои дома, плодородные и богатые земли. Народные массы негодовали, патриоты разделились на два лагеря – белых и красных: первые вступились за царя- батюшку, вторые стояли за власть Советов. Разобравшись на месте, что к чему, Василь с Иваном переметнулись к белякам. Егоровы сочувствовали стоящей у руля власти пролетариев.

Гражданская война смешалась с мировой, кутерьма завертелась невообразимая. Расправляло свои крылышки и детище революции – только что созданная Украина во главе с Петлюрой. Ощутив независимость, оно срочно вступило в сговор с врагами России и распахнуло ворота немцам и австрийцам, отдав предпочтение протекторату Германии.

У вражины-то нашей аппетит разгорелся. Видать, рассчитывали они навеки поселиться на новоиспечённой Украине, лакомом куске вблизи России. В порыве эйфории ворвались немцы в приграничный Острогожск, обобрали его, разрушили, вывели из Воронежской губернии и присоединили к Харькову, которым уже распоряжалась кайзеровская Германия. Расхозяйничались фрицы в здешних деревнях: уж очень они кур любили кушать, да и остальной провизией не брезговали. Корову Матвиенкам удалось сберечь, потому что жила она в перекошенном хлеву возле бедной на вид хатёнки Егоровых. Старика отца Егорова взяли к себе Матвиенки, а заброшенный двор его не сулил проглотам наживы.

Последнее время Тоньку тошнить стало, особенно по утрам. Пожаловалась она сестре:

– Мотька, шось мени нехороше. Як йисты варю, так блюю. Годуйте мужикив вы з Ариной. Я не можу.

– Ой-ой-ой! – запричитала Мотька. – Оце ты вже брюхата.

– Мабуть.

– Слухай, Тонька, – сестра понизила голос. – А я теж, – и она задрала нависшую над животом кофту.

– Мотька-Мотька!.. – покачала головой Антонина, и слёзы полились по её щекам. – Шо ж робить будемо?

– А ничого. Ивана ждать буду.

– Давай батьке скажем, вин поможе.

– Ни. Ни! – замахала руками Матрёна.

– Та все одно ж побаче. Ще трохи – и пузо на нос полизе. Хочешь, я побалакаю з ним?

– Ой, Тонька! Я боюсь.

Вечером Антонина позвала отца к себе, чтоб без лишних ушей поговорить и сестру от вспышки родительского гнева поберечь. Обычно прямолинейная и бесхитростная она на сей раз постаралась подойти к разговору осторожно.

– Ото позабирали наших мужикив, – начала она издалека, – а скоро сеять, сажать…

Тихон поднял брови.

– Ну?

– А кто буде робить?

– Мы. Кто ж ще?

– Мы – старики та дви калыки.

– Це кто калыки?

– Я и Мотька. – Антонине пришлось и самой под-ставиться. – Брюхатые мы.

– Шо?! И Мотька?!

– Так не успив Иван посвататься.

– Ой, курва! Байстрюка носе.

– Иван повернется и забере Матрёну.

– Хотив бы, давно б забрав. А навить йому, колы баба и так дае. Ох, дура!

– Тато, не ругайте Мотьку, не лякайте, шоб в нэи дитына здорова народилась. Краще поможить ий.

– Я ий поможу, сукина дочка!

Он встал, пнул дверь ногой и, не прикрыв её, вышел. Тонька – следом, чтоб в случае чего защитить сестру.

Мрачнее тучи Тихон вошёл в свою избу. Ни на кого не глядя, не проронив ни слова, забрался на печку.

Антонина, стоя у входа, махнула рукой, подзывая Матрёну.

– Сказала, – шепнула она.

– И шо? – испуганно спросила та.

– Вон, бачишь? – кивнула она на печь и приложила палец к губам. – Колы шо, тикай до мене.

Но убегать Мотьке не пришлось. Рано утром, ни слова не говоря, Тихон куда-то ушёл. Вернулся вечером, затемно.

Скинул армяк, сел за стол. Домочадцы насторожились. Батька молча махнул рукой Матрёне, подзывая её, ткнул пальцем в стол напротив себя. Испуганная дочка поспешно примостилась на краешке лавки.

Тихон полез в карман, вынул ключи и со стуком выложил их на стол, прихлопнув сверху.

– Ось, – наконец подал он голос. – Купив тоби хатыну у Волощихи. Будешь житы там.

Мотька опустила голову и послушно кивнула. Только теперь все поняли, где пропадал отец. Наверняка он ходил в соседнюю деревню к Волощихе, которая перебралась к дочке своей, а хату в Полубянке бросила. Избушка, конечно, так себе – маленькая, бедненькая (чулан, кухня и крохотная комнатушка), но Мотьке-одиночке вполне хватит, так решил Тихон. И по цене вполне подходящая.

– Бери у нас тут все, шо тоби требо, – добавил он и встал, глянув исподлобья.

– Тато, вечирять будете? – осторожно спросила Арина.

– Буду, – буркнул батька и поставил на стол бутылку горилки. – Сват! – окликнул он. – Степан! – повторил, не дождавшись ответа. – Зовсим глухий став сват, – проворчал он и, уже обращаясь к дочери: – Орька, поклычь дида!

Дочки кинулись собирать ужин отцу и старику Егорову, обосновавшемуся у Матвиенок.

На следующий день девки латали-мазали Мотькину хату и вскоре, вместо лошадки впрягшись в двухколёсную тележку, перевозили нехитрое хозяйство грешницы, включая солидный сундук с приданым. Единственным мужчиной, который помогал им, оказался младшенький Митька.

В доме Матвиенко стало и вовсе непривычно тихо, пусто: Тихон, Арина, Митька, да ещё дряхлый дед Степан. От мужиков никаких вестей. Живы ли они там? Здоровы? Иногда немчура набегала, как поживиться захочет – за курами по двору гоняется, по сусекам шныряет. Но особо не бесчинствовала пёсья свора, не обозлилась ещё, отпора не встречала, потому как большевики теперь рьяно завоевания революции защищали.

Вечером Тихон пожаловался:

– Шось у груди болыть.

Лёг на кровать поверх покрывала, вмиг побледнел и, будто съёжился весь – резко обозначились скулы, морщины, голос осип.

– Тато, шо з вами? – обеспокоилась Арина.

– Нехороше мени… Дай цибарку погану…

Она опрометью кинулась за ведром, поставила рядом с кроватью. Отца тошнило.

– Шо ж це таке? – всполошилась Орька.

– Поклычь Митьку и Тоньку, – слабеющим голосом распорядился Тихон.

– Митька! – позвала она.

Брат, видимо, уже задремавший, слез с печи.

– Шо? – спросил он, щурясь спросонья.

– Гукны Тоньку. И скорийше. Батька зове. Погано йому.

Митька, увидев неладное, молнией исчез за дверью и так же скоро вернулся с сестрой, в спешке накинувшей кофту поверх спидницы.

– Диты… – выдавил, морщась и потирая грудь, батька. – Як шо… Биля хаты, пид дичкою гроши захованы. З того боку, де солнце сидае. Золотые. У кувшине. От дида булы. Та я ще… скопыв. Зараз не берить, бо виднымуть. Тоди… Вам всим одинаково. Мотьке поможить. Не лайтесь тут.

Он прикрыл глаза, силясь вдохнуть.

– Бежи за фелдшарем, – распорядилась Антонина, глянув на Митьку сквозь слёзы, и перекрестилась.

Фельдшер жил на другой стороне ярка. Около управы. Когда он подоспел, сердце Тихона уже не билось.

На погосте, около церкви, собрались едва ли не все сельчане. Стало быть, уважали они старшего Матвиенко.

Не прошло сорока дней, как там же, но в гораздо более скромном окружении отпевали деда Егорова, так и не повидавшего больше своих сыновей.

Не успели старики порадоваться потомкам. Ушли так, будто торопились передать силы свои духовные внукам. Точнее – внучкам. Крепенькие девчоночки родились: вначале у Мотьки Зоя, а через три месяца у Антонины Анна. С их появлением в роду Матвиенко началась новая эпоха другого государства: поколений без царя и Бога в голове.

6

Не долго кайзеровцы хозяйничали в уезде. Погнали их – вначале белогвардейцы, а вскоре и Красная Армия подключилась. Бежала вражина, только пятки сверкали. Одна радость у них осталась: хоть кур наших наелись вдоволь. Правда, расплатиться всё-таки пришлось, поскольку с Украины их тоже вытурили «красные».

Вернулся Острогожск в Воронежскую губернию, а Харьков чуть позже стал первой столицей Украины, ставшей государством. Великий древний Киев ещё оставался святыней, названной Матерью Городов Русских, и пока стоял особняком над всеми. На него Украина тогда не покушалась.

Немцев согнали с большей части исконно русской земли с намерением заняться строительством нового мира, в котором кухарка сможет управлять государством… Воплотить этакое пролетарское чудо в жизнь новые хозяева страны решили, пожертвовав Российские территории в пользу врага, и таким образом отстоять свою власть в стране, не распыляясь на внешние разборки. Так случился Брестский мир – пожалуй, самая позорная страница в отечественной истории, похлеще наших «безбашенных» подарков соседям в виде полуостровов или создания на своих южных приморских землях братских государств, никогда не существовавших прежде.

В соответствии с Брестским перемирием Россия отказывалась от дальнейшего участия в мировой войне. Цена вопроса – утрата 26 процентов её европейской территории. Тогда же отпустили и Финляндию, и Польшу, которая более ста лет входила в состав России – с тех самых пор, как Кутузов гнал Наполеона из Москвы в 1812 году, заодно мы прихватили и Польшу с Речью Посполитой. А то ведь надоели за предыдущие столетия поляки, наскакивая, будто мухи назойливые, то на Московию, то на Киевскую Русь, то на Смоленщину, сея рознь между малороссами и «москалями».

Теперь, в 1918 году, после «хитрого» хода революционеров границы государства нашего сократились до «допетровских». Зато революция оказалась спасённой, а амбиции большевиков удовлетворёнными.

Мировая война закончилась, но гражданская ещё бушевала, хотя шансов на победу у «белых» не оставалось ввиду абсолютного большинства «красных», которые очистив свою землю от внешних врагов, направили все свои силы на внутренних.

Братьям Егоровым повезло: по фронтам не разбросало их, так и бились бок о бок. Только домой возвращались двое – Пётр и Игнат. Миколку какая-то нечисть подстрелила уже когда власть делили.

…Снилось Антонине, что кто-то стреляет издалека, но ей совсем не страшно, а любопытно только: кто же это? А ещё птицу видела красивую такую, над избой парящую. Проснулась внезапно. Чувствует, что сердце аж замирает, как бы от радости, что ли. За окном светает, петух спросонья хорохорится, голос пробует. Так больше и не уснула. Встала потихоньку, чтоб малышку с Митькой не разбудить, а сама всё думает: что ж за сны такие привиделись ей? Понятно, что к известиям или гостям издалека. А вдруг это?.. И подумать-то боязно, не сглазить бы. Внезапно такой прилив сил почуяла – хоть горы сворачивай!

Первое: пол помазать срочно, пока Нюська спит, чтоб не топтала. Да и Митька тоже. Пол земляной, уход за ним особый. Намешала в тазу «мастику» – птичий помёт с глиной, и давай его тряпкой втирать, каждую трещинку замазывая, бугорки выравнивая. Добравшись до порога, оценила: как новенький. Буро-зелёным отсвечивает, любо-дорого посмотреть.

Затем кинулась живность кормить, корову доить. И всё это – как оглашенная, будто подгоняет её кто-то.

Тут и Митька проснулся. Спрашивает:

– Ты чого, Тонька, чуть свит не срамши?..

– Та шось не могла спаты, – отвечает. – Снидай молоком з лепешкою. Сьогодни хлиб испечу.

– Чи гостив ждешь? – брат глянул, прищурившись.

– Ты, як пойишь, у коровы почисть. И в курятнике… – перебила она догадливого Митьку.

– Так сьогодни ж недиля. Робыть – це грех. – Он удивился такой прыти набожной Тоньки.

– Робы. Я за тебе помолюсь, – говорит она и крестится, мол, прости меня, Господи.

Обычно в воскресенье Антонина не трудится: не убирает, не шьёт, не купается – всё как в вере предписано. Сегодня же она решила грешить по полной программе. Вот сейчас Нюська проснётся, и будет её мамашка купать в корыте, а потом и сама в той же воде помоется. Баню топить не станет. Всё это надо сделать с утра, потому что, по глубокому убеждению Антонины, сны под воскресенье сбываются до обеда.

Митька лишь хмыкнул и пошёл завтракать. Старшей сестре (с её крутым нравом) он привык повиноваться, хоть и ощущал себя в отсутствие Василя и Игната единственным в семье полноценным мужиком среди пятерых баб. Работы он не боится и старается взвалить на себя самую тяжелую. Зрелый подросток, почти парубок!

Когда стариков не стало, Антонина (тогда ещё на сносях) переселилась в отцовские «хоромы», там и просторно, и прочный крючок для люльки в потолок вбит. Орька же заняла маленькую часть дома со входом на противоположной стороне – вотчину молодых Егоровых. С собой прихватила и необъятный сундук с приданым, без какой-либо надежды на его торжественное вскрытие.

Главой этого дома, как и семейства в целом, теперь признали Антонину, поэтому Митька видел в ней ещё матушку, которой ему так не хватало сызмальства. При этом он не потерпел бы над собой главенства мужа её Игната. Впрочем, тот и не помышлял о почестях.

А сейчас Игнат шагал со своим старшим братом по родной земле и сердце его ёкало от радости. Попутная бричка довезла их до соседнего села, а оттуда они шли пешком мимо погоста, церкви, через ярок – по пыльной дороге, ведущей в дом. Только Игнату теперь следовало поворачивать направо, а Петру к себе – на левую сторону. И тут Петька увидел её… Палага стояла, как вкопанная, в своём дворе у развилки и смотрела, замерев, на него, жениха своего. Тот, ни слова не говоря, кинулся к ней, обхватил за плечи, а целоваться же неприлично на людях, вдруг кто увидит. Так и стояли, без слов зная, что скажут друг другу.

Игнат повернул к хате Матвиенок, ставшей теперь и его домом. Направился к отгороженной для Егоровых частке, а тут Митька из хлева выходит и бегом к зятю. Обрадованно кричит:

– Игнат! Гнат! Прийшов! Оце ж Тонька и ждала. Не знала, а ждала.

Хочет обнять зятя, а руки в хлеву испачкал. Только и остаётся, что улыбаться до ушей.

Сбросил Игнат свой мешок с плеча, сам обнял свояка.

– Митька! Ну, парубок вже. Не узнав бы…

– Дэ ж Василь?

– К билякам уйшов.

Игнат поднял вещмешок и снова перекинул за плечо.

– Та ты же йды через крыльце, бо там Тонька живе.

– А шо так?

– Йды – йды, – хитро улыбается Митька и ничего больше не говорит.

Заходит Игнат в дом, а Тонька в это время ухватом из печи чугунок достаёт, боком стоит.

– Йисты будешь? – спрашивает, не глядя, и ставит чугунок.

– Буду. Потим, – отвечает сияя, Игнат.

Антонина замирает на месте, медленно поворачивается в ответ, как бы не веря глазам своим, крестится и с брызнувшими в миг слезами дрожащим голосом по-бабьи вопит:

– Игнат! Прыйшов…

Обхватил он её крепко и тычется губами в щёки, лоб, губы. А она плачет и смеётся, по голове остриженной гладит. У него и самого глаза на мокром месте. Тут увидел он из-за печи выглядывающую удивлённую мордашку в ореоле русых колечек волос.

– А це ж кто?.. – растерянно спрашивает он, не мигая глядя на ангелочка, и медленно выпускает из объятия жену.

– Та кто ж ще? Дочка.

– Чия? – растерянно спрашивает он и осторожно идёт к печи.

– Наша. Чия ж ще? – отвечает Тонька. – Вид сусида, – добавляет она и счастливо смеётся.

Он неумело, но бережно берёт розовощёкое чудо на руки и, прижимая к себе, мотает головой.

– Ни. Моя. Бачу…

Пухленькое чудо, видать, враз почуяв родню, по примеру мамы приложила ладошки к батькиному волосатому обличию и стало восторженно хлопать его по щекам, приговаривая:

– Хо!.. Хо… – что означало: ох, какой пушистый!

Кудряшки у девчоночки не такие буйные и тёмные, как у Игната, но и не белые, прямые, вроде матушки её. Глаза большие, серые, на батины похожие, и бровки дугами, будто удивлённо поднятые. На подбородке у неё отцовская ямка, личико круглое, не в мать.

– Моя… моя доця, – приговаривает папаша, целуя нежное личико, и спрашивает: – Як же ж тебе звуть, донечка?

– Нюня, – улыбчиво отвечает ангелоподобное существо, с любопытством разглядывая родственника.

– Як-як? – За переводом обращается к жене.

– Нюся, – поясняет она умильно. – Наньця.

– Ох, хорошее имня и дивчинонька гарнесенька, – прижимает он её к себе и целует, целует…

Он впервые видит такой божественно сияющей Тоньку, теплота разливается по всем его членам. Так же чётко, со всей определённостью он сознаёт: вот его семья, дом, очаг. Антонина кончиками белого платка вытирает свои раскрасневшиеся щёки, орошённые радостными слезинками, и понимает, что до сей поры не испытывала счастья, равного этому.

7

Обрёл своё человеческое счастье и старший из оставшихся Егоровых – Петро. Не откладывая, он женился на Палаге, поселился по соседству от брата Игната, чем облагодетельствовал не только порядком засидевшуюся девицу, но и её обеспокоенную мамашу. Многим же заневестившимся барышням, в том числе и Арине, фатально не повезло: женихов не хватало. Далеко не все хлопцы вернулись. В двух войнах – первой мировой и гражданской – погибли около 15 миллионов наших мужчин, основную массу которых составляли крестьяне. Среди них оказался Федька Дерюгин (горе-кавалер Антонины, окликанный ею «кобелякой»). Не вернулись домой «белые» Василь Матвиенко с Иваном Обуховым, уничтоженные «красными» в 20-м году с Добровольческой армией Деникина под Егорлыцкой станицей.

– Так и не побачив доцю нашу, Зойку, – рыдала безутешная Матрёна. Для неё даже не сватовство, а потеря любимого стала самым горьким событием всей её жизни.

Пожалуй, нет в мире таких стран, как Россия, которые теряли бы каждое столетие столь огромную часть мужского населения, причём, самого цветущего возраста. Считай, всем поколениям нашим приходится испытать лишения, причинённые захватчиками со смертоносным оружием или без него, но своими подлыми проделками сеющими рознь между братьями, сталкивая их лбами в революциях, переворотах, натравливая на наше богатое огромное государство всех, кто хотел бы полакомиться. Хоть россияне и не агрессивны, а наоборот, добротой и щедростью славятся, однако, отгоняя вражину, каждый раз новые земли прихватывают. Огромную территорию удерживает малочисленное население. Никому не по силам эту землю отнять.

«Бог не в силе, а в правде» – слова непобедимого святого русича князя Александра Невского. До сих пор передают их из уст в уста как наказ потомкам. Видать, Бог с нами, потому что храбростью, смекалкой не обделил. Впрочем, и от бесшабашности не избавил. Пусть ломают головы иноземцы над загадкой русской души, пытаются распознать код её таинственный. Недоумевают, откуда у женщин наших сила духа невероятная. Выстояв, они частушки распевают: «Я и лошадь, я и бык! Я и баба, и мужик!..» А вскоре снова отпевают женихов, мужей, сынов.

Преодолели бабы и в этот раз потери, разлуки, голод 20-го года. Всего несколько лет назад дореволюционная империя кормила чужие страны, наполняя их закрома нашим зерном на 45 процентов от мирового экспорта. Первое место в мире! Большевисткая Россия, ещё не имеющая возможность прокормить народ, к тому же саботируемая хитрыми кулаками, искала свой путь. В 1921 году власти заменили продразвёрстку, начатую царём, на продналог. Это означало, что крестьяне должны отдавать пятую часть своего дохода, а остальное зерно продавать государству по фиксированным ценам, кстати, очень низким и невыгодным для производителей. А в следующем году Земельным Кодексом отменили право частной собственности на землю, недра, лес, воду. Земля сдавалась только в аренду, взять которую могли лишь зажиточные крестьяне. Советские мудрецы хоть и нацелились на коллективизацию, но до поры решили сохранить и кулачество. Ещё задумали научно-техническую революцию произвести такую, чтоб до деревни дошла, чтоб механизмами людей заменить.

Кулаки оживились, вытащили припрятанные запасы. Кое-что, конечно, заныкали и Матвиенки, хотя преимущественную часть нажитого потеряли. Пока набеги всякие прекратились, отважились кувшин с золотыми монетами, отцом завещанный, раскопать. Собрались все вместе, когда солнце зашло, занесли сокровище в хату родительскую и поделили его на пять частей, учитывая и долю Василя, которому даже на три монеты больше досталось.

– Ни! Катьке не дамо, – запротестовала Матрёна. – И мисяця не прожили вдвох. Яка вона жинка? Дитей немае, хату ий купив, корову. Шо ий ще требо? Та и батьки Катькины не бидни. – Она натянула платок поглубже на лоб и категорично поджала губы.

Сёстры закивали, Митька промолчал. Игнат осмелился вмешаться:

– Вона ж баба вдовая. Кому нужная? Хай порадуется. Дайте шонедь и ий.

Родственники недовольно покосились на зятя и переглянулись.

Митька нашелся:

– А як шо: частку Василя на пять разложимо и одну частыну жинке його отдамо.

Сёстры немного поупирались, но всё же с Митькой согласились. Оставшиеся монеты постановили пустить в общее дело – артель, которую надумали создать в соответствии с духом времени. К ним присоединились Петро с Палагой, а вдовая Катерина отказалась – предпочла остаться под крылышком родителей, но монетами Матвиенок пренебрегать не стала.

Вылезла наружу ещё такая проблема: как в новых условиях золото продать, да ещё, чтоб до властей этот факт не дошёл. Хоть и припухли революционеры вроде бы, но зачем «собак дразнить»? Помог зять Палаги – муж её сестры из Острогожска. Поехали Игнат с Митькой в город, там и продали золото по-тихому, не ведая, облапошили их или нет. Однако лошадку купили для артели, козу для детей (поскольку корова приплод ожидала), на аренду земли денег отложили, кое-какой инвентарь приобрели.

С воодушевлением и революционным энтузиазмом взялись за восстановление хозяйства Матвиенки – Егоровы. Как ни крути, мужики – великая сила. И не только в поле. Вот ещё Антонина с Палагой забеременели. Ходят важные, вроде гусынь, а пахать стараются по-прежнему бойко и в поле, и в доме. Наши бабы на сносях капризничать не привыкшие, да от природы всё одно не уйдёшь. В конце концов, поругались подруги. Конечно, не впервые. Ссорились они и раньше (какое женское приятельство без этого!). К тому же у обеих характеры не сахар: понятно, почему в девках засиживались. А тут послала Антонина мужа своего ведро отнести новоиспечённой родственнице. Говорит:

– Отдай Палажкину цыбарку и скорийше вертайся. Требо дверь в выходе поправить. Бо перекосилась вона.

– Ага, зараз, – послушно закивал Игнат, взял ведро и понёс его к родственникам через дорогу.

Зараз – означает сейчас. Однако ждёт-ждёт Антонина, но ни зараз, ни чуть позже благоверного всё нет и нет. Пошла за ним. Заходит в хату, а он сидит за столом и как раз в этот момент стопку в рот направляет. И братец его Петро так же. На столе хлеб да капуста в миске.

– Ах, ты, сатана бурои бабы! – накинулась с порога Тонька на мужика своего.

Тот в момент голову в плечи вжал, однако стопку из рук не выпустил. Напротив, залпом осушил, пока не отняли, но как видно, поторопился. Подавился, закашлялся и, не закусывая, опрометью к двери кинулся. А там жёнушка во всеоружии. Схватила веник, что в углу у печи стоял, и по спине благоверного своего ручкой, по хребту. Петро ринулся брата выручать, попытался у невестки веник отнять, а она и его – по бокам, по заду. Игнат тем временем улизнул, супруга – за ним. Выскакивает и нос к носу с Палагой сталкивается.

– Тонька, та чи ты сказылась? – Сноха в испуге отскочила.

– Ты чого мого мужика привечаешь, спаюешь його! А?! Б… саратовська! – Тонька в запале замахнулась веником на Палажку. Та, не лыком шитая, вцепилась в веник и давай его отнимать, приговаривая:

– Ах, ты, курва! Ще в мойому дому на мене ж намахуешься!

Благо, вцепились они в веник, а не в волосы друг дружке. Топчутся в воинственных стойках с пузами наперевес, а за что борются – и бес их не поймёт. Беременные женщины порой непредсказуемые бывают.

На шум Петро вышел, навеселе. А тут цирк такой. Глядит и смеётся – покатывается, подбадривает:

– А зубы на шо? Кусайтесь! Вертухайтесь! Не здавайтесь! Га-га-га!

Но всё-таки разнял их, отобрал веник и потащил свою орущую супружницу в дом. Та упиралась, брыкалась, а у порога и вовсе так растопырилась, что не впихнуть её никак. Тонька тоже не унималась. Подскочила сзади и, пытаясь схватить за волосы, стащила со снохи косынку.

Петро оставил негодующую жену, приподнял свирепую родственницу и поволок её к дороге. Возмущенная такой бесцеремонностью Антонина, ни на секунду не умолкая, сучила ногами и пыталась вырваться. У дороги, разделяющей дома молодых Егоровых, деверь, дотащив Тоньку до её двора, позвал:

– Игнат! Забери свою!

Однако Игнат, судя по всему, сам ушёл в глухую оборону: над женой он власти не имел.

– Видчепись, сатана! – голосит на всю округу сноха.

– Игнат! Ты шо, глуху шапку надив? Ты де заховався? – старается переорать брыкающуюся Тоньку Петро.

В деревенской тиши, особенно на закате, звуки кажутся громче, воспринимаются острее. В соседних дворах стали люди появляться. Любопытно им: что за вопли на перекрёстке? А Палажка, пока её муж пытался усмирить Антонину, подскочила к дороге и присоединилась к орущим. Пётр кинулся к жене, предупреждая Антонину:

– Через дорогу шоб не переступала! Лайся у свойому двори! Почула?

Выпущенная из рук свояка Тонька успела стукнуть его по спине кулаком и этим же кулаком пригрозила подружке. Но испугать Палагу уже было невозможно. Вытаращив глаза, та разорялась:

– Ты ще й мужика мойого бьешь! Грёбана б… на! Тильки от твоеи рожи рябой спужатыся можно!

– На сэбэ подывысь, товстожопая хрюха! – вопила оскорблённая Антонина.

– Да! Да! – с ехидной улыбкой старалась переорать подружку Палага. – Не то, шо в тебе, тощей та без жопы! – Она стала задирать свои юбки. – Ось тоби! Ось тоби!

Палажка повернулась спиной, удерживая руками спидницу, нижнюю, верхнюю юбки и выставила свой необъятный зад, в запале позабыв, что он не прикрыт нижним бельём (которым в деревнях зачастую пренебрегали).

Её пышный зад без панталонов выглядел весьма убедительно.

– Оце тоби! Оце! – неиствовала Палажка.

От такого нахальства у Тоньки аж дыхание перехватило.

– А… А… Сука!!! – Наконец вымолвила она на запредельной для себя громкости, захлебнулась, закашлялась и, согнувшись, схватилась за живот.

Почуяв неладное, Игнат вышел из своего укрытия. А тут такая Даная местного пошиба – задом наперёд, на него нацеленная. Конечно же, мужчина испугался. Срам-то какой! Вертит женщина своим достоинством, ещё и горланит во всю мощь. В порыве самосохранения он прикрыл рукой глаза. Осторожно выглянув из-под локтя, заметил хохочущего брата и жёнку свою Антонину, согнувшуюся и орущую.

Приблизился к ней Игнат.

– Тоню, пийдемо до хаты…– Он несмело коснулся её плеча.

– Видыйдысь! – взвизгнула она.

На всякий случай супруг отошёл на безопасное расстояние и окликнул брата:

– Петро! Хочь ты вже бабу свою заткни!

Баба, услышав присутствие свояка, видать, смутилась: в момент спрятала своё «оружие» под юбками. Её весёленький благоверный всей своей пятернёй ущипнул аппетитный зад и, хохоча, потащил жёнушку в хату.

Игнат опять приблизился к госпоже своей.

– Тоню, вона вже пийшла. Ходим до дому.

Антонина распрямилась и, задрав нос, победоносно выпятив живот, зашагала к хате.

Со стороны Лысенкова леса приближалось небольшое стадо коров. Такая коммуна сформировалась: сельчане собирали вместе бурёнок своих (хоть и мало кто их имел) и по очереди выпасали спозаранку до заката. Сегодня как раз выпала черга (дежурство) на двор Матвиенок. Черговым пастушком, как обычно, семья назначала Митьку. Хорошо, что он не видел той буффонады, что сейчас развернулась в их дворе.

– Визьми Наньцю у Орьки и скажи той, шоб Маньку подоила. Шось мени нехороше, – распорядилась она, хмуро глянув на мужа. Поддерживая живот, тяжело поднялась по ступенькам на крыльцо.

В эту ночь Антонина родила дочку. Графика рождения она, конечно, не составляла и когда должна опростаться, точно не знала. Однако чувствовала, что ещё рановато. Так и вышло. Девочка, которую тут же назвали Мотей, оказалась маленькой, слабенькой, даже закричать не смогла. Повитуха шлёпала её, что-то пришёптывала. Но сохранить младенца не удалось.

Через два месяца Пелагея родила дочь, а через год и сына Никиту, приумножив род Петра Егорова. К тому времени подружки-родственницы помирились. Впрочем, согласие наступило довольно скоро. А вот чего Антонине не удавалось сделать долго – так это понести дитёнка. Как будто заговорил её кто-то! Одна отрада оставалась в доме – Нюся, смышленая, забавная, похожая на отца и обожаемая им, не избалованным в своей холостяцкой семье женским присутствием. Игнат хоть и отличался бесшабашностью, однако лентяем не слыл, впрочем, как и остальные Егоровы. И головы их, и руки, вроде, на месте были, но требовали правильного руководства в случае с Игнатом и крепкой узды, касательно Петра. Женская половина артели с этой задачей хорошо справлялась. Артель процветала, залатывала послевоенные и особенно постреволюционные дыры, возвращалась к былому благополучию. Порадовала судьба Антонину и Игната наконец и появлением наследника фамилии. Крепенький здоровый уродился хлопчик, вылитый дед Тихон, а значит, лицом и телом в мать свою пошёл, в Антонину. Только в отличие от неё этот белокурый голубоглазый карапузик казался ангелоподобным созданием. Назвали его Андрейкой. Жить бы теперь и радоваться. Но революция со своими завоеваниями не стояла на месте.

8

Коллективизация в сельском хозяйстве, объявленная Лениным в 1922 году, хоть и продолжалась, но мирно сосуществовала с оставленным на время в покое кулачеством. Через шесть лет затишье прекратилось. Именно тогда начали функционировать тракторные заводы, а значит, появилась возможность объявить техническую революцию в сёлах, заменить людей машинами и отказаться от услуг кулачества. Мало того, советская власть начала непримиримую и жёсткую борьбу не только с сельскими богатеями, но заодно и с середняками, «твёрдосдатчиками» (отказавшимися продавать государству зерно по бросовым ценам). Запретило государство аренду земли, объявило конфискацию земли, скота, инвентаря, хозяйственных построек в пользу колхозов.

Специальное Постановление власти перекрывало доступ кулаков и лишенцев в кооперацию, включая членство в колхозах. Уничтожая ненавистный класс, отправляли его представителей в трудовые лагеря, изгоняли с обжитых поколениями территорий, выселяли в места отдалённые и не очень далёкие.

Матвиенкам некоторые активисты местной голодьбы не могли простить безбедное прошлое, названное кулацким, с торговой лавкой во дворе. Доносили, наушничали, заявляли. Особую бдительность в становлении нового Советского государства проявляли комсомольцы. В силу бушующей молодой энергии и непонимания ещё сути своего вклада в становление нового мира, они возложили на себя карательные функции. С особой непримиримостью боролись не только с зажиточными крестьянами, но и с теми батраками, чьи дочери вышли замуж за кулацких сыновей. Наведались они и к Антонине.

Грохот, стук в окна, двери, бранные выкрики во дворе переполошили мирно спящее семейство. Игнат с Митькой кинулись к двери. Антонина – лампу разжигать. Испуганные дети, прижавшись один к другому, хныкали.

Не вошли, а ворвались в открытые двери парубки воинственного вида – двое, а с ними девица суровой наружности с лицом, будто из камня высеченным, выражающим решимость и непогрешимость.

– Экспроприация! – рявкнул непонятное слово тощий юноша, грозно сверкнув глазами, и сорвал с гвоздя первое, на что наткнулся – новый тулуп Игната. Сбросил с себя потрёпанную шинелёшку и облачился, возможно, впервые в добротную одежду. А в рукаве её обнаружил ещё и шапку из кролика. Весной Егоровы заводили кролей, а по осени делали из них солонину на зиму. Отсюда же мех на шапки. Скинул комсомолец с головы треух из ваты и напялил меховой убор. Одежонку свою, однако, не выкинул, бросил в специально припасенный мешок. Пока разбуженные хозяева дома приходили в себя, толстогубая девица прямиком направилась к сундуку, открыла его и, долго не раздумывая, стала закидывать в свой мешок Тонькины вещи – шерстяной полушалок, вязаную кофту, шёлковый платок с бахромой и прочее, что радовало её глаз.

Первым пришёл в себя Игнат.

– Видыйдысь, кажу по добру. – Он попытался захлопнуть крышку сундука.

Антонина стояла возле детей, нахмурившись, смотрела из-подо лба.

– Пошёл! – процедила революционерка и попыталась оттолкнуть хозяина.

Митька кинулся к «экспроприатору» и сбросил с его головы шапку зятя. Второй комсомолец, на вид неслабый, заехал худосочному Митьке в челюсть. Игнат подскочил к младшенькому на помощь. Почуявшая волю девица, увидела у печи Андрейкины валеночки и, не раздумывая, закинула их в свой мешок.

И тут Антонину прорвало. Она вцепилась в голову комсомолки, стала трепать её за волосы. Экспроприаторша оказалась явно слабей, хоть и поплотнее телом. Вскоре она сидела на полу, а Тонька стояла над ней с мешком. В это же время Игнат с Митькой одержали свою победу, а тощий грабитель, не дожидаясь, когда с него снимут тулуп, улизнул в нём вместе с мешком. Следом удалился мордоворот. Девица красная ищейка, комсомолка вскочила с пола, бросилась к двери за соратниками. Недружелюбный дом они покидали с воплями и угрозами в неприличной форме.

Победа в тактическом сражении всё-таки не принесла успеха в стратегическом. По наводкам комсомольцев к Матвиенкам пожаловал «воронок» за Антониной и Митькой – «твёрдосдатчиками», отказавшимися вроде бы продавать зерно по госценам, да ещё и оказавшим сопротивление властям. Младшенький в это время у Матрёны находился, дрова ей рубил. Его чекисты в хате поджидали, а Тоньку в бричку с чёрной будкой затолкали. Революционеры не могли простить ей ещё и кулацкого прошлого.

Игнат, улучив момент, шепнул Арине в хлеву:

– Бежи до Мотьки. Хай Дмитрий тикае, сховается де-недь. Та й грошив передай йому.

Он дал денег. Оря постаралась незаметно выскользнуть из дома.

После недолгого разбирательства (или почти его отсутствия) Антонину объявили врагом русского народа и посадили в тюрьму. Выдали ветхий матрас плюс то, что к нему прилагается. Отвели в камеру – большую и тесную, с койками в два яруса. Закинула она наверх хлам тюремный. Стоит, исподлобья глядя. Подкатывает к ней сокамерница с глубоко рассеченной бровью и, видать, после лысой стрижки, отросшей месяца за три.

– По какой? – спрашивает.

– Шо, какой? – уточняет Антонина.

– Статье! – раздражается та, поэтому рявкает.

Недовольная её интонацией Антонина отвечает на той же ноте:

– Видчипись!

– В табло дать? – любопытствует коллега, только имя существительное заменяет более жёстким словом.

– Ба, яка курва, – изумляется Тонька и тут же получает кулаком в глаз.

Зэчка, снисходительно хмыкнув, с видом победительницы направляется к своим нарам.

Антонина соображает: она худее, кулаками драться не привыкшая. Хватает швабру, которая оказалась под рукой, и бьёт ею сокамерницу по голове с такой силой, что черенок ломается, а «коллега», как подкошенная, валится на пол и, кажется, не дышит. В камере повисает нереальная тишина. Всеобщее оцепенение.

Тонька стоит с обломком швабры в руке и озадаченно бормочет:

– Чи вбыла?

Тишину пронзает чей-то визг:

– Бей, суку! Бей!

Но никто не торопится на призыв. Зато с грохотом отворяется железная дверь и появляется дюжая надсмотрщица.

До смертоубийства в камере дело не дошло. В этом Тоньке повезло. Однако отсидку свою она начала с карцера. Напавшая полулысая женщина оказалась важным авторитетом среди себе подобных. Поэтому все так опешили, увидев авторитета павшим. Новенькая имела все шансы заменить грозную особу, которая к этому времени успела многим насолить. К тому же в числе заключённых отбывали свой срок «враги народа» вроде Антонины, а так же люди образованные и интеллигентные, которые чувствовали себя в данной обстановке крайне неуверенно.

Из карцера Антонина в свою камеру не вернулась: перевели в другую. Наслышанные о её подвиге соратницы к ней не приставали, но вели себя весьма настороженно. Опровергать репутацию тёмной лошадки она не стремилась, дружбу ни с кем не водила, замкнулась, всё больше молчала и хмурилась.

В начале 30-х годов десятки тысяч работоспособных сельчан пребывали в трудовых лагерях, около двух сотен тысяч оказались выселенными со своих земель. Особо ретивые служаки бесчинствовали. Жесточайший голодомор 32—33 годов, унёсший жизни более трёх миллионов человек, стал результатом не только плохой погоды, но и кровожадной политики. Власти спохватились: официально приостановили массовое раскулачивание, особенно «по инициативе снизу», осудив «перегибы на местах».

На свободу вышли более половины осуждённых. Среди них и Антонина.

Восстановили в правах бывших кулаков. Теперь им разрешалось вступать в кооперацию, даже в колхозы. Игната в колхоз извозчиком взяли. По своему происхождению он там в почёте оказался, прямо-таки на своём месте. А Тонька заупрямилась:

– Нехай воны сказяться со своими колхозами! – заявила она. – Буду для себе робыты.

Её сёстры, а также Петро с Палагой, как и абсолютное большинство крестьян, стали членами новой крестьянской формации. Митька, скрываясь от чекистов, оказался в Херсоне, устроился работать на завод. В стране Советов союз рабочих и колхозников торжествовал.

9

Свою тяжбу с деревенскими богатеями государство закончило полностью, объявив в 1935 году о ликвидации кулачества. Крестьяне учились жить по-новому, по-советски.

Под шумок всех пертурбаций Матрёна родила вторую дочку, Раиску. Всё захаживал к ней милиционер из райцентра. Женатый, правда, деловой такой, важный, хоть и самогонкой Мотькиной не брезговал. А как баба дитя понесла, так и след его простыл – больше не появлялся в деревне.

У Егоровых в процессе борьбы с сельскими богатеями изъяли лошадь и прочие, на взгляд властей, излишества. Однако, как в стране, так и в их семье жизнь налаживалась. Игнат трудился в колхозе, Антонина, не покладая рук, усердствовала в домашних делах. Огород, скотина, дом, дети – всё под её контролем. Игнат тоже не из ленивых, без него жена не управилась бы с хозяйством своим.

Нюська – почти невеста, да певунья какая! Влюбилась в тракториста-гармониста, в деревню приехавшего. Он музыку играет, а она задорные частушки рассыпает в клубе. «Я на всё способная и тому подобное!..» Да одна загвоздка – любовь он крутит с девками постарше, а её за соплячку держит.

Андрейка растёт вроде смышленым, но хулиганистый такой! Замучилась Антонина его веником ниже спины охаживать. Как-то заметили, что мышей в доме много развелось. Что за напасть! А тут хозяйка видит – кошка бежит с живой мышкой в зубах прямиком по стремянке на чердак, Выпустила её там и обратно вниз. Ах, вот оно что. Мышей на зиму разводит. Подстерегла её Тоня с добычей и – веником по бокам, веником! Но кошкина шкодливая идея приглянулась Андрейке. Решил он приютить под крышей бездомных собак. Вскоре матушкин веник уже охаживал тощий зад смышлёного сынишки.

Вслед за этой его проказой – другая. В деревне, как водится, всё на рынок, на продажу приберегается, особенно то, что получше. Себе оставляют по необходимости. Узрел Андрей в таком раскладе несправедливость и тут же решил устранить её. Начал с яиц. Проколол иголкой едва заметные дырочки с двух сторон, содержимое высосал, затем заполнил скорлупку водой и замазал проколы воском. Понесла матушка в воскресенье товар свой на рынок. Ясное дело: рассвирепевшие покупатели чуть не побили её, а она уж со своим находчивым чадом не церемонилась. И в кого только он такой шкодливый уродился!

Или вот, недавно: возвращается из школы соседская дочка, Манька Чумаченко, увидела во дворе Антонину, подошла и спрашивает:

– А чого Андрий ваш в школе не був?

– Як, не був? – насторожилась мамаша. – З утра пийшов. Де ж вин? – запричитала она. – Ох, сатана! Це ж не пийшов.

Пожалуй, у Андрейки и впрямь нашлись дела поважней школы. Поджидая сына, Тонька в сердцах напустилась на супруга, едва тот пришёл с работы.

– Батька ты? Чи ни? – начала наступление она.

– А шо, не батька? – удивился он.

Однако жена шутить не собиралась.

– Тоди всыпь йому, хай прийде. Та кнутом, посильнише, шоб знав. Бо ходышь, як в штаны насрав. А ця сатана ще до дому не верталась и в школи не була.

– А де ж вин? —искренне удивился батька.

– Оце у його и запытай.

– Ага, ага! – закивал супруг.

Когда отпрыск появился дома, отец, сделав лицо посуровее, спросил:

– Де був, сукин сын?

– На аэродроме, – сын тут же сообразил, что от расправы не уйти, учитывая такую активность обычно смирного родителя.

– И шо ты там робыв? – не без любопытства продолжил батька.

– На самолёты дывився.

– И як воны? – в голосе Игната уже искренний интерес.

Андрейке, переполненному впечатлениями, и самому не терпелось поделиться ими. Ведь не просто так топал пятнадцать километров до лётной части и обратно.

– Слухай, там дядька один був такий добрый, техник вин, Сергием зовуть. Все показував мени, в кабину самолёта посадыв, а сам за хвист товкав, и я в самолете по полосе катывся. Оце ж так здоровськи, як шо я сам йихав!

– Бачь, яка справа!.. – батька с пониманием прищёлкнул языком и покачал головой.

И тут подала свой голос суровая мамаша, доселе молча наблюдавшая из угла воспитательный экспромт Игната.

– И чого ты з ным балакаешь, ухи расставил. Як цикаво! Оця сатана в школе не була, а ты слухаешь його! – Наконец вскипела она, поднялась со скамейки и, негодуя, хлопнула себя по бокам.

– Та ни! Зараз я його!.. – сделал опять хмурое лицо батька и сдёрнул со стены кнут.

Зараз – означает сейчас. Он в ту же секунду стеганул проказника вдоль спины. Андрийка стоял мужественно, как вкопанный, не пошелохнувшись. Ударить второй раз незащищенного сынишку Игнат не смог – рука не поднялась.

– Ще будешь так?! – как мог более грозно поинтересовался отец.

– Ни… – пообещал Андрийка.

И тут в воспитательный процесс полновесно вмешалась матушка.

– О-ох!.. – зыркнула она на супруга. – Шо за мужик!

Она схватила веник, ручка которого вначале прошлась по мягкому месту родителя, а затем отыгралась на проказнике.

На следующий же день отмщение настигло соседскую Маньку Чумаченко. Её парта находилась тоже по соседству: как раз перед младшим Егоровым.

Шла контрольная работа по арифметике. Андрийка при всей его шаловливости и отсутствии прилежания учился хорошо, на лету хватал как всё полезное, так и ненужное.

На уроке Манька, не блиставшая разумом, по привычке то и дело оборачивалась назад, подглядывая в тетрадку Егорова.

–Не списуй! – хмуро предупредил Андрий.

А она опять за своё, вертит головой взад-вперёд.

– Кому кажу: не списуй! – угрожающе прорычал сосед и рукой прикрыл сверху свою тетрадь.

Ей же невдомек. Оборачивается, да ещё шею вытягивает, чтоб из-за руки увидеть. Он и плеснул ей из пузырька чернила прямо в физиономию. В классе поднялось невообразимое: Манькин визг, будто порося режут, хохот ребятни до упаду и бесполезные крики учительши, которая всё-таки прогнала Андрийку с урока и велела без родителей не появляться. Контрольную он, конечно, сорвал.

Дома веник опять гулял по его привыкшим ягодицам. Этого мало. Манькин брат собрал хлопцев и они надавали тумаков младшенькому Егорову. Тот в долгу не остался: переловил обидчиков по одному и побил их. Манька ещё долго ходила со следами чернил, в особенности на её белобрысых волосах.

Не считая Андрийкиных проделок, жизнь Егоровых текла без каких-либо коллизий.

Набирало силу и молодое Советское государство. Научно-техническая революция оказалась не лозунгом о намерениях, а социалистической реальностью. В середине 30-х годов возведённые заводы выпускали тракторы, машины, необходимую технику, способную заменить человека и в поле. Уже в 1937 году урожай зерна в СССР в два-три раза превосходил уровень 13-х – 15-х годов. Если в предреволюционной царской России прирост производительности труда едва превышал один процент в год, то теперь он доходил до восьми. Тракторы и прочая техника нарушили привычный для крестьян уклад жизни, вытесняя их из сельского хозяйства. В результате население в деревнях уменьшилось более, чем на шесть миллионов, а производительность труда увеличилась вдвое. На заводах, фабриках – наоборот, требовались рабочие руки, поскольку промышленность развивалась огромными темпами.

Деревенские Маньки всё чаще становились городскими Марусями, а то и Мариями. Задумалась и Антонина: а не махнуть ли им всем семейством в город. И не только оттого, что «мода» такая пошла на «эмиграцию» из деревни, а ещё и потому, что давно, смолоду, мечтала она в городе жить.

Выкроила она как-то подходящий лирический момент, когда управившись с делами и уложив детей спать, сидели они с благоверным на крыльце, хоть и не золотом, но всё ещё добротном, привычном.

– Слухай, Гнат, шось мени не наравится, як мы живем. А тоби?

– Як вси, так и мы. Добре живем. – Он, недоумевая, выпятил нижнюю губу и с опаской глянул на жену.

– Та хиба ж це добре. – Она гнула свою линию. – Ты в бисовому колхозе копийки заробляешь, и дома тебе немае з утра. Все, шо у нас е, тильки сами для себе робым и вырощуемо.

– Навроди ж, все шо надо, е…

– А шо ты бачив! Нигде не був окрима Острогорська.

– На вийни був, розмолвляти по-городскому навчився.

Тонька прикусила язычок, но буркнула:

– То ж на вийни. А як люди живуть, не знаешь.

– Чого ж ты хочешь? – Игнат, вроде, стал смекать, куда жена клонит.

– Дывись, скильки людей вже в город поуизжали, не жалюются, не вертаются. У Митьки все хороше, жинку у Херсоне знайшов, на заводе вдвох роблють. А мы тут сидимо, быкам хвосты крутим.

– В город хочешь, чи шо?

– Чого б и не поихать?

– Куды? В Острогорськ?

– Хм… – Тонька вздёрнула подбородок и отвернулась. – Скажешь, як в лужу сядешь… Чого мы там не бачили?

– В Воронеж, Херсон, – пытался угадать муж, озадаченно почёсывая подбородок.

– Та ни! – Она повернулась и ткнула Игната в плечо. – Оце ж, помьятаешь, як Митька про Крым розсказував. Город там главный Симферополь, дэ маты жинки Митькиной живе. Туды б поихать.

Антонина с затаённым трепетом вспоминала рассказы брата о чудесном городе неподалёку от Херсона, об «острове» Крым с тёплым морем, райскими кущами, невиданными растениями и фруктами. Тонька хоть и обладала крутым нравом, но в душе её таился никому незаметный аленький цветок-троянок, который изредка напоминал о себе и будил дремлющую фантазию хозяйки, устремлённую теперь в солнечный божественный Крым.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

1

Перезимовало семейство Егоровых в родной деревне, а по весне подалось на остров Крым за лучшей долей. Распродали свою живность, кое-какой инвентарь, но дом решили не продавать. Остатки золотых монет Антонина побоялась брать, ведь теперь менять их опасно (всё в этой стране по-новому), да ещё украсть в пути могут. Собранных денег едва хватило, чтоб купить в Симферополе часть хиленького дома, состоящую из крохотной кухни и подстать ей комнатушки, что впрочем, гораздо лучше, чем перебиваться у Митькиной тёщи, как в первые дни.

Из дому уехали, едва снег растаял, а тут уже благодать: теплынь, зелень появилась, и пахнет чем-то особым, непривычным. Людей-то сколько! Говорят, что народу в городе около ста тысяч. Дети Егоровы, отродясь, столько не видели. Машины клаксонами гудят, извозчики лошадей понукают. Шум, гвалт…

В новой школе Андрейку сразу же обступили одноклассники:

– Ты откуда приехал? – интересуются.

– З Воронежу, – сходу выдумывает он.

– Ой-ой! Я был в Воронеже, там по-городскому разговаривают, а ты по-деревенски! – хихикает чернявый круглолицый пацанёнок. – Врёшь ты, врёшь, деревенщина.

– Шо ты про мене знаешь, пацюк товстомордый! – возмутился неласковым приёмом Андрей. Благо, что слова «крыса» тот, видимо не знал, но прозвище «толстомордый» прекрасно понял и затаил обиду на новенького. Разобраться конкретнее им помешал звонок, а с ним и учитель, вошедший в класс.

Городская школа с её задаваками младшего Егорова не вдохновила, да и остров Крым особо не воодушевил. Ну и пусть тут тепло. Говорят, зимы настоящей нет. А Андрийка любит с горы на санках спускаться, чтоб аж дух захватывало. Ещё в сугробе после баньки поваляться ему очень радостно или с мороза на горячую печку забраться. Вот как теперь без всего этого?

Зато Нюся пришла в восторг от свалившегося на неё «гламура». В первые же дни она чудесным образом научилась говорить по-городскому, хотя в учёбе никогда не блистала. Речь её, конечно, ещё весьма отличалась от местной, поэтому на людях она старалась побольше молчать. Во-вторых, она удивилась неожиданному интересу к своей персоне парней. Красотой особой барышня хоть и не отличалась, но выделялась из толпы изящной, будто выточенной мастером, фигуркой с идеально прямой спиной, тонкой талией и на редкость стройными ногами. Эту статность она унаследовала от матери, но ростом пошла в невысокого отца. Ещё её украшали роскошные волосы до плеч – не тёмные и кудрявые, как у Игната, а нечто среднее между родителями: каштановые, локонами вьющиеся. Глаза, как у бати – большие, серые и, вроде, выпуклые слегка, как у куклы. А ещё ей единственной из потомства Матвиенко передался через деда Тихона коммерческий дух предков. Мечтала Нюся в торговлю податься. С её пятью классами она считалась вполне образованной девицей. Митькина тёща помогла ей работу найти по вкусу и к тому же вполне интеллектуальную – продавщицей книг в гарнизонном магазине, посещали который люди преимущественно военные всех званий и мастей.

Она прочитала и с небывалым усердием выписала в тетрадку данные о книгах и краткие аннотации.

– Мамо, дайте мне денег на чулки, – обратилась она к родительнице.

– Яки? – Антонина настороженно покосилась на дочь.

– Фильдеперсовые.

– На шо воны тоби. Одягай свои.

– В таких тут культурные девчаты не ходять. А я ж в понедельник работать начну, на людях буду. Мамо, ну, прошу! Свою зарплату всё одно вам отдам. Мамо!..

Говорить совсем по-городскому Нюська ещё не научилась, но очень старалась. Мать поняла устремления своей заневестившейся дочери и упираться не стала, выделила приличную сумму на очень модные и не менее дорогущие фильдеперсовые чулки.

Теперь Нюська, ликуя, ощущала себя почти царицей – и не Наньцей вовсе, а Анной.

Антонина, в отличие от дочери, не имела ни образования, ни тяги к торговле, ни тем более – молодости и пригожести. Может быть, именно поэтому её взяли безбоязненно в семью помощницей по хозяйству и нянькой по совместительству. К тому же за свои услуги Тоня испросила весьма умеренную цену, что тоже во многом решило вопрос её трудоустройства.

Увидев пятимесячную подопечную, претендентка в няньки умилилась:

– Та яка ж малесечка!

Она тихонько засмеялась, глаза увлажнились. Соскучились, видно, руки, душа по пелёнкам – чувство, не исчезающее у женщин, нянчивших своих младенцев. И дитёшка поняла её: растянула ротик в беззубой ангельской улыбке.

– Вы ей понравились, – тоже улыбнулась хозяйка. – С предыдущей нянечкой у неё отношения не сложились, – пошутила она и заключила: – Думаю, мы поладим. Завтра выйдете?

– Приду! – обрадовалась Антонина.

– Тогда до встречи.

Молодая женщина проводила прислужницу до двери.

– До завтрего, – вежливо поклонилась Тоня и, демонстрируя свою коронную осанку с задранным носом, удалилась, переполненная собственным достоинством.

Семья, о которой предстояло Антонине заботиться, была одной из немногих аристократичных, которые остались после революционного погрома. Однако деревенскую прислужницу не смущала непривычная среда, поскольку, приезжая к своей тётушке в Воронеж, кое-чего насмотрелась, да и её собственное социальное происхождение, крестьянское, ныне оказалось в почёте.

Хозяин дома Пётр Николаевич Кривцов работал в недавно открытом пассажирском аэропорту инженером наземной службы. Игнат, как узнал про это, прямо-таки загорелся весь.

– Тонь, попроси його, хай визьме мене туды, де самолеты литають. О це ж справа яка! – намекнул он жене о своей затаённой мечте прикоснуться к самолётам.

Вскоре Игнат в брезентовом комбинезоне важно расхаживал по аэродрому с метлой, лопатой и ведром. Он трепетно следил за порядком на взлётно-посадочной полосе и за её пределами, а иногда даже самолёты мыл, прикасаясь к ним, как к младенцам, которые впрямь здесь оказались новоявленными поселенцами.

Аэропорт открылся в 1936 году. Первого мая в 5 часов 20 минут по грунтовой полосе взлетел первый рейсовый самолёт по маршруту Симферополь – Москва.

Вторая советская пятилетка (1933—37 годы) стала в целом и для страны как взлётная полоса, которую предстояло продолжать и улучшать. Только в Крыму за это время реконструировали и построили более тридцати промышленных предприятий, ввели домны Керченского металлургического завода, дали старт химической промышленности, заложив город химиков в Перекопе, и там же открыв бромный завод в 34-м году на полностью отечественном оборудовании, применяемом в СССР. В 33-м году уже действовал Сакский химзавод. 1937—38 годы: введены Камыш-Бурунская и Севастопольская ТЭЦ. 1936 год: кардинально реконструирован, переоборудован и увеличен Массандровский винодельческий комбинат, а в 38-м году построен такой же в Севастополе.

За первые две пятилетки рыбная отрасль насчитывала 20 хозрасчётных предприятий, 10 рыбозаводов, бондарный завод, судоверфь, 5 моторыболовных станций. Улов рыбы по сравнению с 1926 годом увеличился в 3,5 раза.

За годы трёх довоенных пятилеток вступили в строй уже более 50 промышленных предприятий, рудники, металлургические заводы. 94 процента колхозных полей и почти все совхозные убирались комбайнами. По сравнению с 1913-м годом промышленность на полуострове возросла в 11 раз.

Крым из отсталого аграрного района России превратился в область с разнообразной развитой промышленностью.

Ещё раньше В. Ленин подписал декрет «Об использовании Крыма для лечения трудящихся». Побережье должно было стать здравницей для рабочих и крестьян всей России – указывалось в Декрете.

В третьей, предвоенной, пятилетке здесь процветали уже сотни санаториев, домов отдыха, принимали постояльцев десятки гостиниц, в том числе и фешенебельные, класса «люкс». Набирал обороты интуризм. В это же время заявили о себе научно-исследовательские институты в Севастополе, Ялте. Во всём мире стал известен санаторный пионерский лагерь Артек. Молодёжь теперь могла получать образование в Крыму. Открылись педагогический, медицинский, сельскохозяйственный институты, множество техникумов. Новая дорога связала Симферополь со здравницами Саки и Евпатории.

Советский строй торжествовал над царским. Рабочие и крестьяне впервые ощутили себя хозяевами страны. Простой люд, потеснивший интеллигенцию, ликовал. Из репродукторов неслась бодрая музыка, на экранах крутились патриотические и комедийные фильмы, люди распевали брызжущие оптимизмом песни и весело шагали за партией и правительством в светлое будущее.

2

В семье Егоровых, как в маленьком государстве, тоже царили одухотворённость и подъём. Антонина, невзирая на свою нелюбовь к новому строю, неодобрение советской власти, на жизнь не жаловалась. Не позволявшая себе подчиняться кому-либо, а тем более прислуживать, она искренне полюбила своих хозяев и всячески старалась им помочь. Они ей отвечали тем же. Иногда баловали подарками: то платком порадуют, то тканью на юбку, которые домработница принимала, будто медаль за трудовую доблесть.

Как-то Тоня крутилась возле Марии Сергеевны, «начальницы» своей, когда та собиралась с мужем на приём, и почувствовала поистине неземной аромат. Пахло диковинными цветами, цитрусовыми плодами, которые она успела вкусить на южном острове. Привыкшая к зловониям навоза, помёта, которые она воспринимала вполне органично, её чувства не захлопнулись для благородных запахов, которые как роса, пробуждали тот самый аленький цветочек, изредка напоминающий о себе.

Хозяйка наносила капельки из пузырька за уши, под воротник, и жизнерадостные флюиды выпархивали на волю. Антонина, по-богатырски раздув ноздри, глубоко втянула в себя аромат и от удовольствия прикрыла глаза.

– Нравится? – Мария Сергеевна увидела Тоню в зеркале и обернулась, с интересом подняв брови.

– Ох, яке ж воно пахуче! – ответила она и счастливо засмеялась, одобрительно покачивая головой.

– Давайте, за «компанию»? – хозяйка ответила улыбкой, кивнув на флакончик.

Тоня с готовностью отодвинула косынку и пригнулась.

С работы в этот день она вернулась поздно: оставалась с ребёнком до прихода хозяев. Всё семейство Егоровых уже собралось дома, и появление благоухающей матери, да ещё позже обычного, их удивило.

– Чи мужика завела? А, Тоня? – Игнат озадаченно посмотрел на жену, стараясь казаться серьёзным.

– Не шуткуй так, Гнат, – со смехом отмахнулась она. – Уморилась шось, як собака.

– Ага! – супруг приблизился к ней вплотную и красноречиво потянул носом.

Дочка тоже подскочила к ней и ахнула:

– Ма, это ж «Красная Москва»! – она вытаращила глаза, с восторгом глядя на матушку.

– А шо ж ты думала? – важничала Антонина, только сейчас узнав, чем пахнет.

– Я тоже такую хочу, – мечтательно выдохнула Нюська. – Вот новые туфли с юбкой справлю, и на духи накоплю.

Нюська (теперь она требовала, чтобы её величали Аней) почти всю свою зарплату отдавала родителям, себе оставляла минимум, из которого ещё откладывала на покупки. Однако на сей раз ей не пришлось копить на благовоние.

Через несколько дней Мария Сергеевна вручила своей помощнице небольшой пузырёк со стеклянной луковкой сверху.

– Та це ж яки гроши тут! – смутилась Тоня, открывая флакон и обнюхивая его. Блаженство на её лице перевесило все доводы.

– Антонина Тихоновна, мне очень приятно доставить вам хоть чуточку радости. «Госпожа» Кривцова умела наредкость простодушно и легко делать подарки, а Антонина не привыкла получать их (кроме как от отца), поэтому могла растрогаться до слёз. Вот и сейчас, расчувствовавшись, даже позволила себе приобнять работодательницу. А уж как потом Нюська прыгала от радости, можно представить.

Антонина впервые так рьяно, верой и правдой старалась угодить кому-либо. Хозяева воспринимали её как члена семьи. Поистине: чем человек интеллигентнее, тем проще. Кривцовы, облагороженные многими поколениями аристократов, олицетворяли тот культурный пласт России, остатки которого, как растоптанные осколки, ещё кое-где напоминали о былом величии полнокровной нации.

Анна-Нюся во все глаза наблюдала за повадками городских дам, особенно тех, которые, по её мнению, выделялись своей культурностью. Она приобрела более спокойный, не бегающий взгляд, движения её стали не такими резкими, и в разговоре она старалась руками не размахивать, вроде ветряной мельницы (что обычно выдаёт людей «от сохи»). Её голос от природы негромкий, не пронзительный вполне соответствовал новому образу.

За прилавком Анна стояла, как на сцене. И надо сказать, что образ она создала вполне подобающий – в окружении книг и в ауре умных мыслей. Мужчин, как магнитом тянуло к ней, а главное – им непременно хотелось что-нибудь купить у этой привлекательной молоденькой продавщицы. Поклонники атаковали её, но выбрала из них Анна наземного авиамеханика Шурика Звонарёва. Свои светло-русые вихры он подправлял всей пятернёй назад, в голубых глазах плясали озорные чёртики, взгляд обещал вечную радость и неувядаемую любовь, вроде цветочков, которыми Шурик щедро одаривал барышню, и она ставила их в банке на прилавок. В отличие от многообещающей любви букетики, конечно, увядали, а кавалер часто приезжать не мог, поскольку лётная часть его располагалась аж под Севастополем. Но Анна его всё равно ждала. Восемнадцать лет – тот возраст, когда выбирают сердцем, а не разумом, а новый ухажёр покорил воображение той Нюськи, которая ещё в деревне мечтала вот о таком, точь-в-точь, гармонисте. Хоть Звонарёв не владел гармошкой, а лишь бряцал на гитаре, это ничуть не умаляло его достоинств в глазах подруги. Родом из-под Одессы, Шурик был речист, весел и изобретателен.

Пришёл он как-то за Аней, по обыкновению, в конце её рабочего дня – на сей раз с другом и гитарой. Отправились в городской парк на автобусе, маршрут которого пролегал мимо дома Егоровых. Приближаясь к знакомым воротам, Шурик бесцеремонно сообщил:

– Моему другу Сёме необходим клозет. Иначе он не вытерпит.

Сёма вытаращился на приятеля, но тот успел ткнуть его пальцем в спину. Сёма покраснел и промолчал. Аня удивлённо распахнула глаза. Такое мудрёное слово она слышала впервые, но тут же смекнула, почему можно не вытерпеть.

В свой дом она ещё не приводила кавалера, который теперь, затолкнув обескураженного Сёму в дощатую уборную, шепнул ему:

– Сиди тут подольше.

Затем подошёл к своей подруге.

– Что ж, Аннушка, и в дом меня не заведёшь? – полюбопытствовал друг сердечный.

Смущаясь, она всё-таки представила его отцу и брату:

– Вот. Это мой… Мой знакомый. Его зовут Шура, – сказала она неуверенно и добавила красноречиво кивая: – Он авиатехником служит, на аэродроме. В Севастополе.

Последнее обстоятельство стало решающим для мужской половины Егоровых.

– Так это ж и я при самолётах работаю, – обрадовался Игнат и протянул ладонь для рукопожатия.

Андрийка тоже подскочил к гостю, чтоб поздороваться и не преминул вставить:

– Як шо вырасту – летать буду.

– Ну, хлопец. Мужик! Давай! – одобрил Нюськин знакомый и похлопал Андрийку по плечу.

– Нанька, – окликнул Игнат дочь. – Ты нам чаю собери. Чего стоишь?

– Батя, та мы ж на минуточку. – И она вопросительно посмотрела на гостя.

– Чай?! Прекрасно! – В голосе Шурика нескрываемый восторг.

Перед окном во дворе замаячил забытый приятель в поисках своей компании.

– Ой, вон Сёма, не знает, куда идти, – заметила Аня.

– Сейчас приведу. Пусть пока подышит городским воздухом, – добродушно успокоил её гость и без всякого перехода поинтересовался: – А лавка у вас тут далеко?

– За углом тут, – откликнулся Игнат и уточнил: – А на шо она?

– Шесть секунд! – заверил Шурик, поставил гитару у стены и направился к двери. Стоя на пороге, подмигнул Ане. Грей самовар! Я – за конфетами.

– Э-э! Так я покажу лавку, – вызвался Андрийка, шмыгнув следом за своим новым авиакумиром.

Приятеля Сёму Шурик взял с собой, чтоб тот не слонялся по двору. В магазине он размахнулся по-купечески широко: коньяк, вино, колбаса, консервы, коробка пирожных и то, за чем он, собственно, шёл – кулёк шоколадных конфет. Андрийке он купил большой красный леденец. Отрок важничать не стал: от такого гостинца он ещё отказаться не мог.

Возвратившись с двумя увесистыми авоськами, кавалер, увидев свою пассию, расхохотался:

– Аннушка, что с тобой? Уходя, оставил принцессу, а вернулся – Золушка тут.

– Что, измазалась? – спохватилась Аня.

Глянув на свои руки в саже, поспешила в дом. Шурик – за ней. Во дворе на скамейке у крыльца набирал пары самовар.

– Иди сюда, поухаживаю, – гость наращивал активность. Он поставил авоськи на стол, отдал команду Андрийке: – Разгружай. – Попутно представил отцу своего приятеля: – Вот друг мой Сёма. Знакомьтесь.

– Это что ж так много накупил всего? – ахнул батька Игнат.

– Закуска к чаю, – Шурик, явно польщённый, хитро глянул на публику, оценивая эффект.

Похоже, что такой акт невиданной щедрости он демонстрировал впервые, ублажая свою барышню и её родню. Этот визит лишь казался экспромтом. Нет, он был запланирован и даже более того – совершён на частично занятые деньги.

Он взял у Анны уже смоченный рушник, стал с осторожностью и только ею ощутимой нежностью стирать сажу с щёк, лба. Девушка покраснела моментально и не от процедуры вовсе, а от смущения и опустила глаза. С её воздыхателем они ещё никогда не целовались, хоть и гуляли второй месяц.

Она лепетала:

– У нас тут самовара нет, вот у соседей позычила. А он у них такой…

Разволновавшись, Нюся не могла себя особо контролировать, поэтому из неё вылетали привычные словечки, но они лишь умиляли очарованного ухажера.

– Это ж я образно сказал про самовар, – ворковал тот. – И чайник на примусе сошёл бы.

Ему нестерпимо хотелось поцеловать старательную хозяюшку. Эту попытку он делал и прежде, но подруга, несмотря на видимую беззащитность, становилась строгой и неприступной. Похоже, что нецелованная, решил ухажёр. Он прекратил искушать девицу, ещё более желанную и загадочную.

Нюська, конечно, не из десятка робких и сильно стыдливых, но когда она уезжала из деревни, подружки наставляли: «Ты, Нанька, не вирь городским хахалям, бо брешуть воны про любовь, а самым бы тильки отодрать дивчину и кинуть еи». Поскольку Нюся никаких городов, кроме Острогожска, не видела, то её представление об их мужском населении оставалось таким же девственным, настороженным, как и она сама. Шурик сходу покорил её неискушённое воображение, но чем больше барышню тянуло к нему, тем дальше она старалась отскочить, то защищаясь, то смущаясь.

Сейчас она и впрямь немного растерялась, не знала, как повести себя в мужском обществе, да ещё под прицелом возлюбленного с его ухаживаниями. Нюся с нетерпением ждала свою деятельную бойкую матушку, которая как назло, сегодня работала после обеда.

Наконец-то Антонина пришла. Стол ломился от яств, а незнакомый парубок в парусиновых штанах и голубой тенниске откупоривал бутылку.

Хозяйка переступила порог, не спеша прикрыла дверь, поправила косынку и, усмехенувшись, спросила:

– Чи гости в нас?

Нюся и парни моментально вскочили с табуреток.

– Мамо, мы так вас ждали! – волнуясь, затараторила Нюся. – Это мои знакомые…– начала она, но Шура перебил:

– Александр, – коротко кивнул он по-гусарски. – И мой сват Семён.

Огорошенная невеста открыла рот и, испуганно прикрыв его ладошкой, медленно осела на своё место.

– Шо?! – удивился папаша Игнат.

– Хто-хто? – переспросила, прищурившись, мамаша.

– Хи-хи! Дед Пихто! – захихикал братец. – и баба Нихто!

– Цыц! – урезонил его батька.

– Так ото ты Нюську нашу сватаешь? Чи шо? – с недоверием уточнила Антонина.

– Так точно! Любовь у меня. – Он обеими руками хлопнул себя по груди.

Нюська с вытаращенными глазами, не мигая, смотрела на предполагаемого жениха снизу вверх. «Сват» Семён, не осознавший себя в новой роли, вжал голову в плечи. Андрейка продолжал беззвучно хихикать.

Антонина мимолётно вспомнила своё затянувшееся девичество без любви, с угасающими надеждами и решила не рисковать: надо отдавать, пока берут. Если хлопец подходящий, конечно. Для приличия заартачилась, чтоб не подумали, будто рады до смерти.

– Так вона ж ще молодая дуже. Ось тики осьмнадцать рокив справили.

– А зачем мне старая? – сказал Шурик на полном серьёзе, в недоумении оттопырив нижнюю губу. – Мне и такая сойдёт. Да, Аннушка? – обратился он к избраннице, со скрытым напряжением глядя на неё.

Та наконец ожила, как расколдованная: покраснела, захлопала глазами и закивала, хотя всё ещё держала ладошку у открытого рта, пришибленно уставившись на своего возлюбленного.

– Вот видите, она согласна. – Для убедительности он осторожно погладил её по голове, как тигра в клетке.

Мамаша потихоньку хохотнула (то ли иронично, то ли радостно) и села за стол на приготовленную ей табуретку.

– Антонина Тихоновна! Тут дело такое, что… Вино? Коньяк? – угодливо продолжал всё ещё стоящий жених.

– Та вина вже, тильки трохи, – она обречённо махнула рукой.

Он наполнил всем стопки – женщинам вино, мужчинам коньяк – и объявил:

– За знакомство!

– Ким же ты працюешь? – с места в карьер перешла будущая тёща, отпив глоток.

– Служу в рядах Красной армии авиационным техником, – отчеканил Шурик. – В Севастополе.

– Ага, – с одобрением кивнула она. – Ото ты и Наньцю туды заберешь?

– Да у вас тесновато тут. – Он окинул взглядом комнатушку. – Придётся забрать. И вам просторнее станет, и Аннушка, как положено, при муже.

– А як шо брешешь?

– Ну-у-у!.. – обиженно протянул он и вынул из нагрудного кармана удостоверение.

Она внимательно разглядела документ, но не умея читать письменных букв, передала его Андрийке. Тот старательно, не без гордости прочитал каждое слово и, возвращая удостоверение, заключил:

– Ось бачишь, не обманюе! – Разволновавшись, Андрей перешёл на привычную речь, с уважением глядя на своего нового авиакумира, с которым забрезжила надежда породниться.

Через неделю сыграли свадьбу. У военных ведь это запросто, без волокиты: пришёл – и тут же расписали. В воинской части жениху по такому случаю машину дали. Из ЗАГСа к Егоровым заехали, к небольшому застолью, а уж потом, прихватив тёщу, тестя и Андрийку, отправились на многолюдную свадьбу в гарнизонную столовую, которая после ужина превратилась в банкетный зал. Аннушка в шифоновом платье, подаренном женихом, искрилась от счастья, родители и братец сияли. Антонина, расчувствовавшись, прослезилась. Теперь Нюська Егорова стала Анной Звонарёвой.

3

Первое время Егоровы не могли отделаться от ощущения, что их комнатушка опустела. Вечерами казалось, что вот сейчас Нюся вернётся с работы, и всё вокруг опять наполнится её голосом, смехом. Мамина и папина помощница, Андрийкина нянька с его младенчества – все её любили, а теперь приуныли: нет их Нюськи, есть мужняя Аннушка! И та в восьмидесяти километрах от Егоровых. Антонине оставалось только молиться о счастье дочери.

У Андрийки заканчивались летние каникулы. Он сдружился с пацанами из соседних дворов и на жизнь в Крыму больше не жаловался – то с ребятнёй мяч гоняет, то рыбу удит, или с удовольствием к морю ездит. Но с особой радостью он в батькины смены на аэродром ходил, помогал отцу, лихо орудуя метёлкой, лопатой, иногда даже самолёты мыл. Отец пошёл на повышение: стал заправщиком небесных машин. Младший Егоров, затаив дыхание, любовался их взлетами, посадками. Наземные рабочие, техники принимали Андрийку как своего, поэтому разрешили доступ в ангар, где охотно отвечали на его восторженные вопросы. От таких приятельских отношений и внимания к себе мальчишка пребывал на седьмом небе от счастья. Особенно он дорожил знакомством с Петром Николаевичем Кривцовым. Это в его доме работала матушка и уважительно рассказывала много чего интересного о своих хозяевах, их доброте, интеллигентских повадках.

Кабинет Кривцова располагался в здании аэропорта, но сам начальник зачастую находился на аэродроме или в ангаре. Он заметил у сына Егоровых тягу к самолётам и поддерживал мальчишеские мечты.

– Пётр Николаевич, а почему в Америку, на Камчатку летают без посадки только советские самолёты? Другие страны не могут?

– Так и есть, Андрей Игнатович, – улыбался Кривцов. – Наш АНТ-25 оснащён самым совершенным в мире пилотажно-навигационным оборудованием. А создал эту чудо-машину лучший в мире конструктор Туполев. Кстати, твой тезка – Андрей Николаевич. Может, и ты станешь самолёты строить?

– Нет… Я летать буду. Как подумаю, аж дух захватывает!

– Отлично! Путь смелого человека. Значит, не побоишься испытывать первенцев. Скоро их станет много – сильных, могучих. Вот увидишь.

– Да, я буду испытателем, как Громов, Чкалов! И летать через Северный полюс, через всю страну. Чтобы все рекорды повторить!

– И новые поставить, это непременно.

Андрийка мог бы бесконечно разговаривать с Петром Николаевичем – умным, внимательным, всё-всё знающим и понимающим, ещё больше привязавшим мальчишку к небу и самолётам.

…Антонина, как обычно, в восемь утра позвонила в колокольчик у двери Кривцовых. Хозяйка отворила дверь и, не поднимая глаз, поздоровалась. Тоня никогда не видела её неопрятной, всякий раз удивляясь – когда же та успевает обиходить себя так рано: и причёска – волосинка к волосинке, назад уложенные, и платье всегда чистое, красивое. Но сейчас она выглядела неприбранной в атласном халате, небрежно подпоясанном, кое-как собранными на затылке в пучок волосами. Похоже, что она плакала: глаза её покраснели, веки припухли.

От удивления Антонина вначале растерялась и молча последовала в дом. Переступив порог, она по-настоящему испугалась. Книги, вещи, вся домашняя утварь вперемежку валялись на полу. Пух от распоротой перины, накрывший это нагромождение, зловеще вспархивал от каждого движения, дуновения. Такой погром казался невероятным.

В колыбельке кричал ребёнок. У няни сжалось сердце. Она опрометью кинулась к малышке, схватила её на руки, забыв об условии хозяйки мыть руки. Мария Сергеевна, как изваяние, села на стул, по её неподвижному лицу потекли слёзы.

Антонина, кажется, догадалась: в семье Кривцовых сегодня произошло то, что последние годы случается нередко, и чаще всего по ночам. «Воронок», обыск, арест. Если так сокрушается молодая хозяюшка, значит, забрали муженька её. Молча, не докучая вопросами, нянечка с дитём на руках отправилась на кухню, вскипятила воду, приготовила чай. Отнесла в комнату корзиночку с печеньем, затем чашку на блюдце. Мария Сергеевна сидела у стола, уронив голову на руки.

– Чаю попий, жиночка, – сказала негромко Антонина.

Няня наклонилась над столом, чтобы поставить чашку, а малышка Оленька, оказавшись на уровне маминой головы, стала шлёпать ладошкой по её лицу. Мамочка измученно улыбнулась, взяла своё сокровище на руки и, обняв, прижала к себе. У Тони комок подступил к горлу, самой бы в пору поплакать. Но нет! Она погасила в себе минутную слабость. Из них, троих, самой сильной должна оставаться она. Так решила Антонина, зная, что не бросит Кривцовых в беде.

У Андрийки начался учёбный год. В школу он, мягко говоря, не рвался, хоть и, не усердствуя, учился вполне прилично. Правда, прилежание хромало. В первый же день спровоцировал инцидент с щекастым «пацюком» (крысой), с которым не поладил ещё при знакомстве. Уж таков Андрей: как невзлюбит кого – так держись! А тут, соскучившись по неприятелю, на уроке бросил резиновый ластик в его голову. Тот, от неожиданности струхнув, заорал не своим голосом:

– А-а-а! Кто это? Кто это? Вера Ивановна, видите? Видите?!

Весь класс притих. Один Егоров закатился в смехе.

– Дерюгин, что такое? – Учительница подскочила к орущему.

«Пацюк», услышав смех сзади, обернулся и, тыча пальцем в направлении последней парты, истерично завизжал:

– Это он! Он! Бросил мне в голову что-то тяжёлое!

Испуг Дерюгина мгновенно подстегнул «Виву» (так Веру Ивановну сокращённо прозвали школьники).

– Егоров, вон из класса! – крикнула она, как ужаленная, и пользуясь положением классной руководительницы, пригрозила: – Без родителей в школу не пущу!

Свой приговор она объявила без разбирательств, зная о не кротком нраве Егорова. Класс ожил, ребята захихикали. «Пацюка» они тоже недолюбливали.

– Ну и ладно, – огрызнулся Андрей, закинул тетрадку в портфель и, не спеша, покинул класс.

Старший Дерюгин служил в грозной организации под названием НКВД, которую вместе с её «чёрными воронками» все боялись, а значит, уважали. Возможно, поэтому с папиным отпрыском никто не связывался. Андрей знал об этом, но будучи бесстрашным деревенским мальчишкой, городских страхов не ведал и только ещё больше раззадоривался. А дома, как водится, по многострадательному заду младшего Егорова плясал веник, завершая первый день нового учебного года.

Антонина теперь хоть и не служила в доме Кривцовых – но заботилась о них ещё более трепетно, чем прежде. Внешне замкнутая, не привыкшая к сантиментам, она, не выказывая своих чувств, с материнской сердечностью старалась защитить беспомощных подопечных от свалившихся невзгод. Денег она не брала. Да и оставшаяся без мужа Мария Сергеевна не располагала ими. Вестей от супруга не поступало. Все попытки что-либо узнать о нём, оказывались безуспешными.

Антонина нашла работу поблизости – дворничихой на соседней от Кривцовых улице. Она просыпалась чуть свет и полчаса топала, чтобы не позже шести утра взяться за метлу. Впрочем, привычка просыпаться с петухами не исчезла, да вот уснуть, едва стемнеет, не получалось.

Тоня диву давалась: какая тёплая осень! И правда – рай земной. Фрукты прямо-таки даром бери, даже в их дворе от персиков ветки гнутся, гроздья винограда вдоль стены дома свисают. Правда, листья на деревьях желтеют, падают, и тогда приходится их метлой в кучи сгребать, убирать. А тут и дожди зарядили, листья к земле прилепили. Не легко дворничихе приходится часами метлой махать, а потом нестись к подопечной, чтоб самую тяжёлую работу справить. И ещё собственный дом на плечах. Однако Антонина не роптала, работой закалённая.

Мария Сергеевна, чтобы поддержать свой тающий бюджет, стала продавать предметы домашнего скарба: мебель, одежду, серебряные столовые приборы. Сама она торговать не умела, поэтому с радостью приняла помощь Антонины, которая хоть и не блистала умением сбыть товар, но подключила к этому мероприятию дочь Аню и тёщу брата Мити.

Заметив, что вещи главы семьи остаются нетронутыми, Тоня предложила:

– Хозяюшка, а давай попродаемо оци пальто, шапки, костюмы. На шо воны нужные Петру Николаевичу!

– Нет-нет! – Мария Сергеевна испуганно вскинула голову. – Нет… Пусть они ждут Петрушу.

Её глаза заблестели от готовых вот-вот покатиться слёз, и даже не слишком сердобольная Антонина поняла: эта тема запретная.

Дождливая осень сменилась слякотной зимой. Такая погода категорически не нравилась Андрийке.

– Какая-то сопливая зима, – возмущался он, скидывая у двери телогрейку и кепку. Учился он во вторую смену и в декабрьские короткие дни приходил затемно.

С порога заметил: отец какой-то не в себе. Сидит за столом и исподлобья смотрит на него.

– Шо, двойку принис? Так зима виноватая? – хмуро проворчал он.

– Нет, батько, четвёрку получил за контрольную. А шо?

– Чкалов разбился.

– Как…

Больше Андрей не мог произнести ни слова, будто дар речи у него пропал.

– От так, – выдохнул Игнат. – Никто ничого бильше не знае. Завтра пиду. Мабудь, шось узнаю.

– Батько, я с тобою, – почти шёпотом отозвался сын.

В голове мальчишки не укладывалось – неужели его кумир, полубог, можно сказать, в возрасте Христа ушёл на небо, туда, где летал. Андрей не мог справиться со своими мыслями. Молча оделся и пошёл блукать по «сопливым» улицам.

На следующий день Игнат работал с вечера. Сына он взял с собой.

В пересменок аэродромные рабочие собрались в ангаре.

– Помянем? – предложил кто-то.

Скинулись и послали гонца за водкой.

Наземные сокрушались:

– Надо же! Всего пятьсот метров до полосы не дотянул. Отчего мотор заглох?

– Вроде от переохлаждения. Но от построек Валера увёл.

– Одни говорят, что в столб ЛЭП врезался, другие, мол, зацепил провода центропланом.

– Ещё два часа Валерка жил, в больницу успели привезти.

– Сколько испытал истребителей, тяжёлых бомбардировщиков! И тут такое…

– Да, примерно 70 самолётов. Сегодня по радио передавали. Больше, чем 800 испытательных вылетов! И всегда, в любых случаях сажал.

– А какие фигуры разработал! Восходящий штопор, замедленная бочка… Высший пилотаж!

В ангар зашёл начальник службы, молча кивнул. Увидел подчинённых, стоящих у замызганного стола с выпивкой, но выговаривать не стал.

– Помянёте? – предложили ему.

– Чуток, – согласно махнул рукой.

– А что это за самолёт? Какая неисправность, уже известно? – посыпались вопросы.

– Новый И-180 Поликарпова, одномоторный истребитель. Первый вылет, – поведывал последние новости начальник. – Там много недоработок было, но хотели до Нового года попробовать. Вот и результат. – Он удручённо покачал головой. – Переохлаждение и остановка двигателя. Вчера там мороз ударил до минус двадцати пяти.

– Эх, надо было у нас испытывать! – в сердцах выкрикнул Андрийка.

Он и сам не понял, как у него вырвалось, поэтому смутился.

Начальник с удивлением посмотрел на него.

– А ты, Андрейка, тоже поминаешь?

– Ага… – Андрийка виновато глянул на отца.

Понятно, что не место тут детям, но технари добродушно вступились:

– Будущий лётчик, испытателем хочет стать.

– Вот как? – поднял брови солидный муж, его взгляд потеплел и, кивнув в сторону пацанёнка, сказал: – Думаю, подрастает хорошая смена Валерию Павловичу. – Он поднял стопку. – Светлая память всенародному герою, доблестному пилоту Валерию Чкалову!

4

На площадях, в парках наряжали новогодние ёлки. Всего два года назад коммунистическая партия решила возродить старую традицию, прерванную царём в начале Первой мировой войны. Логика простая: немцы – наши враги, а значит, ёлку – атрибут, возникший давным-давно в Германии, долой из России! Срок изгнания – двадцать лет. Впрочем, прежде лесная красавица блистала только в городах, в зажиточных семьях, а в деревнях её сроду не видали. И теперь Андрийка заворожено топтался вдоль низкого заборчика вокруг сказочной царицы, модернизированной в духе страны Советов. Вместо золотых яблок, цветов, колокольчиков на ветках болтались танки, парашютисты, пионеры с горнами под прикрытием флажков, в ряд нанизанных на шнур, бумажных гирлянд, стеклянных бус, вернувшихся из прошлого.

В школе тоже украшали ёлку в актовом зале, но не совсем сюрпризом, как в старину, с обязательными мандаринами, а потом ещё и сластями. Новогоднюю гостьюшку украшали ученики, по одному из класса. В прошлом году здесь уже ставили ёлку, и ребята теперь с нетерпением ждали её.

– Кто сегодня дежурит по классу? – спросила учительница.

– Егоров и Бережная, – загалдели ученики.

– Один из них пойдёт наряжать ёлку. Чтоб никому не было обидно, – сказала Вера Ивановна, строго оглядев класс. – Кого выберем?

Мнения одноклассников разделились поровну. Егоров учился лучше, Бережная хорошо себя вела.

– Бережная, – шепнул Андрей, – мне сильно хочется. Давай я пойду?

– Мне тоже хочется, – ответила она, нахмурившись.

– А я тебе тогда контрольную напишу. Хочешь?

Её взгляд оживился.

– Ладно. Давай, – согласилась соседка.

– Она согласна! – ликуя, выкрикнул Андрей. – Мы выбрали меня!

Класс, разделившийся в пристрастиях, загалдел ещё больше.

– Шестой «бэ», тишина! – скомандовала учительница, несколько секунд выждала, пока страсти улягутся, и осторожно задала Андрею убийственный вопрос:

– Егоров, ты обещаешь, что будешь вести себя прилично?

– Ага! – с готовностью ответил тот.

– И в дальнейшем тоже? – наседала «Вива».

– А как же! Ясное дело.

– М… да, – усомнилась в результатах своего мелкого шантажа учительница и миролюбиво добавила. – Иди в актовый зал. От уроков освобождаешься.

Беспредельный восторг! Большущая, почти до потолка ёлка, возле неё высокая стремянка, на которой учитель физики прикрепляет на верхушку большую красную звезду – символ Союза Советских Социалистических Республик. Вокруг ящики с украшениями, а в углу зала – коробки с конфетами, печеньем, мандаринами, которые учительницы с девчонками раскладывают в мешочки для подарков.

Андрею казалось, что он очутился в волшебной стране, где все люди радуются и дарят друг другу конфеты и доброту.

Андрийка оказался в числе тех единственных из классов, кто увидел нарядную ёлку. Для остальных школьников она оставалась сюрпризом, как в давней традиции. Поэтому и на утреннике Андрей чувствовал себя почти что хозяином, пригласившим гостей. Но главными героями бала стали новые символы страны Советов – Дед Мороз и Снегурочка. Доброго и щедрого Деда следовало обязательно позвать, а потом под его руководством сказать: «Раз, два, три – Ёлочка, гори!». Тогда вспыхнувшие электрические гирлянды возвещали о том, что вступает в свои права новый, 1939 год. Хоть до его прихода оставалось ещё два дня, сказка продолжалась.

Наряженные в одежду Петрушек, мишек, зайцев, снежинок, Красных Шапочек ребята водили хороводы и пели «В лесу родилась ёлочка», «Маленькой ёлочке», которые разучили на уроках пения.

На Андрийке – подпоясанная косоворотка, синие атласные штаны, заправленные в настоящие сапоги, и кепка с цветком над ухом. Этакий русский бравый парень! Сестрёнка Аня расстаралась: взяла костюм в Доме офицеров, где в киоске книги продавала, и передала с Шуриком, сидевшим сейчас у Егоровых в ожидании братца.

Деду Морозу ребята читали стихи, пели песни, плясали, и за это он разрешал снять с ёлки любую игрушку, согласно старинному ритуалу. В своём нарядном костюме Андрей взаправду ощущал себя былинным удальцом. Он никогда не носил такой роскошной одежды. Ему хотелось от счастья скакать, плясать. Он и сплясал! Задорно, залихватски он вприсядку и волчком танцевал трепак, как в клубе у них в деревне парни наперебой перед девчатами гарцуют. И плясал-то он вот так, чтоб напоказ, впервые, но никого не замечая, по велению души и тела, вдруг вспомнивших, знавших эту молодецкую удаль. Будто чудо-вихрь вырвался из глубины веков, понёс его, не спрашивая разрешения, в богатырскую эпоху предков-удальцов.

Учитель пения широко растягивал меха баяна. А тут и Снегурка не удержалась – подбоченясь, дробно притоптывая, всё равно, что в сельском клубе, в перепляс пустилась. Под конец и Дед Мороз не устоял. Топал, посохом постукивал, аж борода подскакивала!

Ребята, захваченные фееричным зрелищем, хлопали в восторге, кричали «молодец!». Особенно одноклассники старались. Щедрый Дед своей ладонью в ватной рукавице пожал Андрийке руку и подвёл его к ёлке. Андрей выбрал самолёт.

Вечером он долго не мог уснуть. Никогда представить себе не мог такого чудесного весёлого праздника и теперь вспоминал, заново переживал все его картинки под аккомпанемент звенящего в ушах разухабистого трепака. Ему снились Дед Мороз, Снегурочка, радостные мишки, зайцы, скоморохи вокруг ёлки, огоньки вроде звёздочек, радужные каскады серпантина, облака конфетти, похожих на разноцветные падающие снежинки…

Он даже во сне понимал, что отчаянно счастлив. И летал на самолёте точь-в-точь таком же, как сейчас висит под лампочкой – серебристом, с мотором, и с крыльями, как у ласточки. Он летал во сне, а значит, рос.

Андрийка и впрямь взлетел на седьмое небо от неизведанной прежде радости. Зимние каникулы только начались, а сколько всего интересного, захватывающего предстоит!

В новогоднюю ночь Егоровы не ликовали, как это принято у горожан. Они не нарушали заведённого порядка. Игнат мирно похрапывал, сын посапывал, и только Антонина долго, усерднее обычного, молилась. В темноте, опустившись на колени перед иконами в Красном углу, она что-то шептала. Наверное, просила счастья в Новом году. В комнате уютно пахло скоромными пирогами и праздником.

В первый день наступившего года приехали Аня и Шура. Они пожаловали с подарками. Антонина умилилась да слёз. Дочка последнее время увлеклась шитьём, и не зря: у неё обнаружились определённые способности. «Портниха-яниха», – подшучивал муж, с удивлением наблюдая усердие жены.

Матушке Аня сшила синюю сатиновую юбку – роскошь необыкновенная! Ведь в магазинах продавалось не всё, чего пожелаешь, к тому же недёшево, да и достаток в семье Егоровых не слишком-то обильный был. Поэтому Андрийке приходилось щеголять в парадно-выходной рубахе жёлтого цвета с зашитой дыркой на локте. А тут сестрица-мастерица изобрела шедевр – белую рубаху Андрею для школьных торжеств.

Он тут же надел обновку.

– Ух, ты! – Он пришёл в восторг, увидев свой бюст в небольшом зеркале на стене.

– Во! – показал большой палец Шурик. – Первый парень на Тавриде.

Переполненный благодарностью Андрийка приник к своей Нюське, и совсем не важно, что сшита сорочка на вырост с некими портняжными огрехами, из простыни. Он чувствовал себя вроде киноартиста – такого, как Утёсов из «Весёлых ребят», или красавчик из нового фильма «Волга-Волга», вышедший совсем недавно. От жизнерадостных картинок его отвлёк возглас батьки:

– Шо це? – Он растерянно вертел в руках квадратный зелёный пузырёк с надписью «Шипр».

Откуда ему знать, что подарок дочки и зятя – одеколон, новинка и бомба в мужской парфюмерии страны.

Шурик отвинтил пробку и дал понюхать.

– Ну, как? – спросил он.

Отец нюхнул, передёрнул плечами, замотал головой.

– Шось вона дуже пахучая. Чи ии разбавляты требо?

Дочь и зять покатились со смеху.

– Папа, та это ж одеколон, а не водка, – всё ещё прыская от хохота, объяснила Аня. – Это шоб вы не самолётной заправкой воняли, а шоб пахли, как благородные.

– От мужчины должен исходить запах хорошего одеколона и качественного табака, – многозначительно подняв палец, изрёк Шура.

Зять из всех сил старался сдерживать смех.

– Ох, бисовы диты, – хохотнул Игнат. – Ладно, хочь сказали. А то б выпив.

Антонина и Андрийка поочереди понюхали.

– Та чи вин баба? – засмеялась Антонина.

– Воны шуткують! – пояснил супруг.

– Мы ж вас к городской жизни приучаем, – уже без смеха сказала Аня.

Показалось, что ещё чуть-чуть – и Нюська расстроится, оказавшись непонятой вместе со своим мужем.

Тут и родичи спохватились.

– Диточки, спасибо! Дай Бог здоровья вам. Оце як встану утром, нюхать буду, для настроя хорошего, – успокаивал Игнат.

– А чего? И я буду мазаться, чтоб в школе пах. Ещё как в новую рубаху одягнусь, всех городских переплюну! – хорохорился братец то ли в шутку, то ли всерьёз.

– Сиди вже! – улыбаясь, махнула рукой мамаша, – Подумают, шо опять балуешься.

Представив Андрея среди школьников в образе денди, все развеселились.

Семья порадовала дочь отрезом ткани на платье, а зятю вручили набор для бритья.

Мария Сергеевна пригласила Егоровых в гости.

– Антонина Тихоновна, я давно хочу познакомиться с вашей семьей, – сказала она. – Думаю, Рождество очень подходящий праздник. Как вы считаете?

– Шоб до вас прийти? – Антонина коротко, радостно засмеялась.

– Да, я приглашаю, – улыбнулась хозяйка дома.

Прищурившись, Тоня стала загибать пальцы и что-то бормотать. Через несколько секунд ответила:

– У Гната буде выходной. Придем, добра жиночка! Колы ж?

– В полдень. Вам удобно?

– А то як же! Удобно и в пивдень.

Егоровы восприняли приглашение Кривцовой, как визит к заморским господам. Андрийку срочно отправили в Севастополь к Звонарёвым, чтобы передать весть. Оказалось, что у Шуры в Рождество служба. У Нюськи же загорелись глаза: она никогда не была в гостях у аристократов. Эту возможность она не упустила бы.

Накануне великого праздника Мария Сергеевна от помощи Антонины отказалась, отнеслась к приходу Егоровых равно, как к приёму московской знати.

Тоня весь день дома пекла сдобные пироги, готовила всякую снедь, запрещённую в пост. Завтра можно разговеться! А нынешнюю ночь Антонина встречала в храме. Церквей теперь осталось очень мало, молодежь веру потеряла, богохульствует. Даже Нюська с Андреем нехристями стали. Игнат туда же – хочет в партию вступать. Беда прямо-таки! И Антонина ещё усерднее молилась: за них, за веру, о здравии…

5

К Марии Сергеевне Егоровы пожаловали на пятнадцать минут раньше, с подарками. Миску с пирогами уложили в платок, все четыре конца которого связали в узел, чтобы нести удобнее. Позвонили в колокольчик у двери. Андрийке очень понравилась эта затея с колокольчиком: поди, учинил бы трезвон, если б мамаша не оттащила вовремя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.