Даша Охоцимская
На этой планете взрослых нет

© Даша Охоцимская, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Individuum®

© Максим Балабин, фотография на обложке

* * *

Памяти моей бабули, Гали

Человек произносит: «Люблю!»
И на ощупь выходит из дому.

Дмитрий Веденяпин

Часть первая

1

В первый раз это началось зимой, когда спустя много лет молчания отец вместо «привет» написал: «Свечку поставишь за меня? Я твоей матери говорил, чтобы на моих похоронах играл Led Zeppelin». Я позвонила маме и дрожащим голосом спросила, что ему сказать. На что она спокойно ответила: «А кто ему сказал, что мы будем его хоронить?»

Я представила себе, как отпрашиваюсь с работы по туманным семейным обстоятельствам, детали которых в европейском стартапе лучше не озвучивать. Мой начальник понимающе кивнет головой и скажет: «Конечно». Сутки я проведу в дороге из Берлина в Москву, чтобы найти его – где? Ни адреса, ни его новой фамилии, которую, кажется, он недавно менял в последнем браке, ни места работы я не знаю. Я даже не знаю, на каком кладбище лежат наши родственники. И с какой именно песни Led Zeppelin мне надо будет начать.

Я звонила отцу несколько раз, но вместо его голоса, который мог бы меня успокоить, слышала только длинные гудки. Спустя два дня он прислал фото спортивного велосипеда: «Купил вчера. Когда приедешь, покатаемся?»

Ни слова о Led Zeppelin. Как будто бы мне это приснилось.

В середине рабочего дня я вышла из офиса до ближайшей аптеки. Последние пару недель были наполнены тошнотой, волнением и недосыпом, как будто в день перед экзаменом мне надо с утра съесть несколько холодных яиц, сваренных вкрутую. Согласно гороскопу, я знаю ответы на все вопросы. Согласно календарю, у меня задержка уже седьмой день. Районная терапевтка, слушая мои сбивчивые жалобы, задумчиво нахмурилась и велела провериться на ковид и на беременность.

Пока я бродила между стеллажами в поисках нужной полки, телефон завибрировал. Мне пришло голосовое сообщение от моего двоюродного брата Гриши.

«Саша, привет. Слушай, у меня плохие новости. Мне только что звонила моя мама, и она сказала, что… твой папа, он, кажется, умирает. Лежит в больнице, там все плохо. Может, тебе дать ее номер, чтобы ты могла с ним попрощаться?»

Я подняла глаза и взяла два теста.

«Давай, спасибо».

Пока касса самообслуживания печатала чек, я подумала, что мой отец заигрывал со смертью, как с очередной понравившейся женщиной. До этого он мог очаровать практически любую – от будущей жены до судьи на собственном разводе, от проводницы поезда до случайной соседки по столику в кафе. Жизнь без присутствия смерти казалась ему пресной. Он уходил в горы с минимумом снаряжения, катался по шоссе на велосипеде, ломая себе руки и ребра, запирался в квартире с бутылкой водки, зная, что какая-нибудь из очарованных им женщин обязательно придет, чтобы в очередной раз его спасти.

Спустя несколько звонков оказалось, что отец не в районной больнице, а в частном подмосковном рехабе за высоким забором, где не работает двадцать седьмая статья Конституции. А еще – что он уже почти здоров, весел и просится на волю.

Тошнота отступила. Тесты на ковид и на беременность оказались отрицательными.

Я написала отцу: «Ты когда-нибудь был у деда на кладбище?»

Он долго печатал, но прислал только: «Никогда там не был, но примерно знаю». Телефон снова завибрировал. Я сняла трубку. Отец сказал, что не знает, почему за двадцать лет ни разу к нему не съездил. «Сначала в горах был, потом попал в аварию. Не пускает меня туда что-то, хотя они оба снятся мне, и отец, и мать».

«Давай съездим к нему и поговорим с ним. Думаю, что он нас услышит и простит».

* * *

В мае я прилетела в Москву и предложила отцу встретиться, но не чтобы покататься на велосипеде и даже не чтобы поесть мороженого в парке Горького, как в детстве. «Мы ему обещали, – написала я. – Ты ему обещал». Отец нехотя согласился на кладбище. Мы сели в поезд, вверх до конечной. По зеленой ветке ходили только старые, самые шумные поезда, и мы, перекрикивая грохот, выясняли, чем каждый из нас занимается и чем живет.

Вслушиваясь в обрывки слов, я посмотрела на его жилистые, темные от солнца руки, свободные от обязательств, и вспомнила, что ровно девять лет назад я ждала отца у станции метро «Третьяковская».

Тогда отец тоже выглядел веселым, много курил, приехал на велосипеде. Почти сразу он объявил, что на прошлой неделе снова был в загсе, потряс правой ладонью с широким серебряным кольцом на безымянном. «Это в пятый или в шестой? – поинтересовалась я. – Со счету сбилась уже». Ее звали Полина. И, кажется, это все-таки была пятая папина жена.

«Я послезавтра уезжаю».

«Куда?»

«В Малайзию», – сказал он и посмотрел на меня как будто в ожидании реакции.

Я опустила взгляд. «Когда теперь увидимся?»

«Не знаю… Может быть, никогда».

Это «никогда» вспыхнуло во мне, как будто он сказал, что кто-то умер. Вот он сидит передо мой, трясет короткими, слегка кудрявыми волосами, выглядит спокойным, почти счастливым. И говорит, что, возможно, мы видимся в последний раз.

Глядя на асфальт, я представила себе игровой автомат, показывающий правильные слова в такой ситуации, и дернула за рукоятку.

«Какого черта, папа?»

Нет, не то.

«Я люблю тебя?»

Да, но не сейчас.

«Зачем тебе уезжать?» – сказала я вслух.

«Понимаешь ли, детка, – так отец говорил мне, только когда вставал на место человека, знающего, как лучше, – ну не могу я здесь. Не мое это все, хоть и я люблю». Он указал подбородком на площадь и станцию метро. «Скучно мне… А там яхту купим, уже выбрали».

Я молчала.

«Свободы хочу».

Он торопился и старался незаметно поглядывать на часы, но и мне тоже было пора идти. Мы обнялись на прощание. Я села в машину к другу, выкрутила радио погромче и только тогда заплакала. Бабушка в этот день отмечала юбилей, мне предстояло ехать за цветами, идти за вином, резать салаты. В голове звенело – никогда. Никогда. Ни-ког-да. Как это вообще возможно?

Дома, уже в середине застолья, я шепнула маме, что отец уезжает. «Ну и пусть едет», – сказала мама, слегка качнув головой в сторону.

«Но он сказал, что мы, возможно, никогда не увидимся», – я заплетала бахрому скатерти в косички.

«Да он всегда так говорил, – ответила мама. – И ничего. Возвращался».

I

«Ваш паспорт, пожалуйста, и чемодан на ленту». На красном табло высветилось «26.4». Чтобы не платить за перевес, я поддержала чемодан коленкой – вышло дрожащих двадцать три. Девушка за стойкой посмотрела на меня, хмыкнула и наклеила бирку на ручку.

«Выход 17А. Приятного полета».

Через три часа двадцать минут я окажусь в берлинском аэропорту Тегель и начну жизнь в городе, где даже ни разу не бывала. Когда-то я собиралась поехать туда автостопом, пока жила год по обмену в Нидерландах, но не успела. Месяц назад я подписала контракт на практику в кинокомпании и получила рабочую визу на полгода.

Самолет кряхтел и гудел, щелкали ремни безопасности, пассажиры занимали места. Я прижалась лбом к пластику иллюминатора. Это уже третий раз, когда я переезжаю в новую страну и начинаю все сначала. И почему-то в этот раз уже не так страшно.

* * *

Уезжать мне не хотелось. В Москве, где я толком после школы никогда и не жила, я оставляла лучшее лето в моей жизни – первую настоящую влюбленность длиной в пять недель, три работы, ощущение легкости, свободы и разрешенной глупости.

На первую работу я вставала к пяти утра – сортировала вещи в подсобке магазина, наклеивала цены, общалась с угрюмыми коллегами. К трем часам моя смена заканчивалась. Я шла в частный университет, где получила место дежурного секретаря, и бессовестно засыпала у всех на виду. Меня пересадили вглубь офиса и дали стол с видом на электрички Курского направления. От меня ждали заполненных отчетов и ведомостей, но вместо этого я смотрела на проезжающие поезда и в полусне представляла, как еду на дачу, ем черешню и качаюсь в гамаке. Электрички уезжали без меня. Я утопала в офисном кресле.

Вечером я гуляла по июньской Москве, и времени на сон уже не оставалось. Город нагревался до +35, ночью спасала прохлада. Я возвращалась в торговый зал, где не работали кондиционеры. Уговорить себя проснуться в пять утра, чтобы пойти сортировать вещи за 152 рубля в час, становилось все сложнее. Из-за жары сотрудники магазина начали увольняться. Я понимала их, один час лета стоит намного дороже 152 рублей. Работать стало некому, меня поставили на кассу. Как в тумане я пробила последние вещи с несуществующей скидкой и уволилась сама.

Родители молча уехали на дачу. Я купила черешни, пошла в университет, открыла Excel и задремала.

Мне предложили работать по субботам. Я бродила по пустым аудиториям, как кот, загорала, лежа на столе, читала книжки и гуляла по Берлину на Google Street View, чтобы чуть-чуть привыкнуть к городу, который вот-вот станет моим новым домом. Но самое главное – у меня появилось чувство, что у меня есть первая, настоящая работа и за нее платят настоящие деньги.

Получив первую зарплату, я купила в студенческом кафе кофе и морковный торт. «Гамак – это, конечно, хорошо, – подумала я, – но морковный пирог на первую зарплату намного круче». Я отламывала по пористому сладкому кусочку с кремом и понимала, что теперь я вроде как взрослая. Вчера я ела гречку с тунцом, а сегодня у меня есть деньги, и вот они пахнут сладким кремом, бисквитом и грецким орехом.

Тем летом мама еще заставляла меня приходить домой к десяти. Я протестовала – до этого уже три года жила отдельно, в Финляндии и Голландии, но мама отказывалась идти на компромисс. По пятницам родители уезжали на дачу, и я, сидя в кроссовках, ждала их позднего звонка, уверяла, что ложусь спать, а сама бежала на последний поезд метро, чтобы гулять до утра. Деньги пахли кремом, свобода – горячим асфальтом, маминым парфюмом и липой.

Моей третьей работой стал «Циферблат», антикафе, где я научилась делать неплохой кофе и разговорить любого. Нам платили сто рублей в час, но важнее были не деньги, а возможность находиться с такими же юными и глупыми, как я.

Мы катались на мопедах, пели под проливным дождем на концертах. Все очень разные – кто-то бросил институт на последнем курсе, кто-то жил в «Циферблате», поругавшись с родителями, кто-то принес блохастого котенка, мы назвали его Захаром и поселили дома у мамы нашего друга. Мы писали тексты, кормили собой муравьев на бульварных газонах, влюблялись друг в друга на день, танцевали – счастливые, потные, под стробоскопом в «Кризисе Жанра», пили вино из чайника и закусывали копеечными чебуреками. Про дачу и гамак я больше не вспоминала. Мы и так находились в подвешенном состоянии, нас качало из стороны в сторону. Нам все было одинаково – и по плечу, и по колено.

* * *

За пять недель до моего самолета в Берлин я пошла на концерт в парк «Музеон», и там со мной случилось то, что обычно случается по закону подлости. Я познакомилась с другом моих друзей и поняла, что домой сегодня не приду. Мы проговорили до утра и разошлись с обещанием встретиться.

На следующий день я уезжала в Петербург. Друзья, у которых я спала на диване, одели меня по погоде, выдали мужские ботинки сорок второго размера, приготовили на вечер рижский бальзам и отправили гулять.

В Петербурге выспаться не удалось. Я гуляла двое суток подряд: каталась на «шестерке» Жигулей, и в салоне, и в багажнике, танцевала босиком у Инженерного замка, встречала рассвет на крыше многоэтажки у залива. Утром я пошла топтать паркет в Эрмитаж. Ноги отказывались ходить. Окситоцин заливал глаза.

В полном забвении я вернулась обратно в Москву. Боковушка плацкарта укачивала меня, как колыбель. Мне казалось, что я одновременно смотрю кино и читаю книжку про кого-то очень похожего на меня. Это лето не кончалось, хотя должно было бы.

Если в начале лета меня пьянила свобода, а в Петербурге рижский бальзам, то теперь я еще и влюбилась. Я перестала приходить домой в десять и объяснять родителям, что происходит. Заявилась в полночь с подсолнухом и дорожным знаком «Объезд слева» под мышкой. Мама отчитала меня за нарушение комендантского часа, отчим пробурчал что-то про административный кодекс. Я не слушала их – нет никаких запретов, тем более родительских, особенно когда через пару недель все и так закончится.

Это лето дало мне все то, чего у меня не было последние три года, – я говорила, влюблялась и пела на своем языке, я вырвалась из маленького европейского города, где все затихает в девять, я чувствовала себя настоящей и молодой. Я любила места, где я училась, но в Москве со мной случилась настоящая жизнь, пусть даже на пару месяцев. И мне ужасно не хотелось уезжать.

На визу в Германию я фотографировалась с траурным лицом, я хоронила это лето. Я призналась мальчику, что я в него влюбилась, а еще что через неделю я буду жить в Берлине и не знаю, останусь ли там. Я впервые призналась в любви, и это оказалось взаимно. Мы договорились, что никто никому ничего не должен. Конечно, мы все уже влюблялись за это лето, но в этот раз как будто по-настоящему.

Самолет вез меня в неизвестность – я летела в город, где знала только двух человек: своего начальника и приятеля Женю, обещавшего приютить меня на ночь. Если бы на паспортном контроле меня спросили: «Цель поездки?», я бы ответила, что еду за собой. Ни мама, ни бабушка толком не доверяли мне, ограждали от поздних вечеринок, создавали правила, которые нельзя нарушать, давали советы, подкармливали. После детства в Москве и трех лет в небольших университетских городках, где из развлечений только тихие пьянки, учебные проекты и спортивные эстафеты, я соглашалась на Берлин с восторгом и неуверенностью, потому что там меня точно ждут соблазны, безденежье и, скорее всего, одиночество. Мой отъезд казался мне авантюрой, на которую легко можно согласиться только в двадцать один год.

Провожая меня в аэропорт, мама сохраняла привычное хладнокровие, как будто ей все равно, коротко прижала к себе на прощание, мол, иди, что стоишь, а бабушка сжимала мои плечи и все повторяла: «Сашенька, ну как же ты там будешь совсем одна, ты же там никого не знаешь». Мама отпускала меня в Берлин, как собаку отпускают с поводка в лес, не заблудится и, если что, – найдет дорогу домой. Бабушка смотрела на меня неуверенно, будто я одна иду в Изумрудный город и при себе у меня только чуть-чуть мозгов и немного смелости. Свое сердце я оставляла в Москве, с ними. Я уезжала в Берлин, чтобы убедить маму, что пусть я и убегаю в лес, но возвращаться не хочу. Возможно, мне нужно одичать, и я попробую прожить без их опеки, хотя и не смогу прожить без их любви.

Полицейский ни о чем меня не спросил и вернул мне паспорт. «Проходите». Я забрала свой тяжеленный чемодан с ленты, вышла из дверей аэропорта и оказалась там, где уже бывала трижды – в новом городе, одна.

II

Утром я поехала на Александр-платц забирать ключи от квартиры, которую я сняла на первый месяц. Мы договорились встретиться с моим новым соседом Паулем под «Часами мира» в двенадцать, но кроме меня, я насчитала на площади еще трех девочек с чемоданами, а все взрослые мужчины с темными волосами в радиусе километра могли оказаться Паулем. Я подошла к парню, курившему неподалеку, и сделала жест, которым просят зажигалку. Он посмотрел на меня, на мой чемодан, затушил сигарету об асфальт и спросил:

«Ты – Саша?»

От неожиданности я потеряла голос, поэтому кивнула.

Его лицо осветилось улыбкой. «А, ну супер, – сказал он. – Я – Пауль».

«О, а я тебе как раз пишу в мессенджере».

«А у меня вот», – сказал Пауль и достал кнопочный телефон.

Он повел за собой в сторону девятиэтажек, от московских они отличались только плиточной облицовкой. Мы прошли во дворы с гаражами-ракушками и оказались как будто бы не в центре Берлина, а в спальном районе. Мы вошли в подъезд одного из таких домов, в нос ударил знакомый запах линолеума, дерматиновых дверей и дешевой краски для стен. Как и в Москве, они тоже были выкрашены в цвет влюбленной жабы.

За первую неделю мы успели подружиться. Он рассказал, что ему двадцать семь, родился в Берлине – как оказалось, коренных берлинцев в городе живет немного. По воскресеньям он ездил на обед к родителям, живущим в небольшом доме на границе с городом, недалеко от аэропорта Шенефельд. В эту квартиру он переехал лет шесть назад, чтобы наконец-то начать самостоятельную жизнь.

Пауль на долгое время стал единственным человеком в моем окружении, который не работал в офисе – закончил училище на механика и посменно работал на фабрике, собирал какие-то батареи. К креативному классу он относился скорее с недоумением, не понимая, зачем девушка из Москвы поехала в другую страну работать за пятьсот евро в месяц в каком-то кинопродакшене.

Как-то раз он не выдержал и спросил – для чего мне это нужно? «Неужели в Москве нет компаний, где можно зарабатывать больше? Тебя не пугают сложности или то, что ты будешь одна?» Я оторопела от бестактности и точности его вопросов и ответила, что, конечно, это все авантюра, но когда еще, если не в двадцать один, разбивать коленки о первые трудности вместо того, чтобы спать в наколенниках под родительским крылом. Я оказалась в Берлине, потому что дала себе обещание поехать куда угодно и ни от чего не отказываться, посмотреть, как живут другие люди, понять, чего я хочу, что могу. В Москву всегда можно вернуться, но я не хочу жить, чувствуя, как мою талию оттягивает страховочный трос.

Я спросила его, жил ли он когда-нибудь в другом городе. Он сжал губы и покачал головой.

«Домой пошли, сегодня „Герта“ играет».

* * *

Первый переезд – это прыжок в воду, когда не умеешь плавать. Я очень часто слышала от немецких коллег выражение jemanden ins kalte Wasser werfen[1], что значит поручить сложное задание непрофессионалу или неопытному человеку, подвергнуть кого-то испытанию. После школы я уезжала из Москвы, будучи домашним цветком в горшке. Когда родители посадили меня в поезд, мама сдержанно волновалась и говорила, что я как Юрий Гагарин, первый человек, покоривший космос, имея в виду, что я первая в нашей семье, кто покорит заграницу. Я чувствовала себя не как Гагарин, а как Лайка, запертая в космическом корабле без возможности вернуться назад, воющая в иллюминатор от ужаса и неизвестности. Конечно, я могла бы вернуться обратно в Москву, пойти в вуз на год позже моих одноклассников, но это означало оказаться позади, не справиться с первыми трудностями. Когда в свою первую снежную финскую зиму я приходила домой из института и пялилась в потолок, я много думала, что и как скажет мама. Я боялась, что она не разозлится или расстроится, а разочаруется во мне. Злость и грусть временны, а разочарование, как винное пятно, можно вывести, но след все равно останется.

В холодной воде мне пришлось многому научиться – конвертировать рубли в евро, думать на иностранном языке и сразу же отвечать на нем, освоить сослагательное наклонение и прочие вежливые тонкости, чтобы моментально не прослыть хамкой, запоминать имена и новые маршруты. Не все получилось сразу – первые полгода я онемела и общалась с однокурсниками только письменно, находила убежище в своей комнате, Москве и книгах. К весне ко мне вернулся голос, пропали желание исчезнуть и страх переспрашивать, если что-то неясно. Снова выглянуло солнце. На поезде в Москву я теперь ехала без желания остаться. Мне хотелось доказать себе, что смогу пройти этот путь сама. Я бросила себе этот вызов, и я же его приняла.

Во второй раз вода оказалась чуть теплее. Уехав в Нидерланды по обмену, я сразу после заселения в квартиру купила велосипед, сим-карту, съездила в «Икею» и посетила барахолку. Знала, сколько примерно денег у меня останется до конца недели, подучила словечки на английском, чтобы освоиться в компании таких же студентов по обмену, обзавелась друзьями и абонементом в библиотеку.

В третий раз я действовала, как во второй. Поехала на блошиный рынок в Мауэрпарке, нашла черный блестящий велосипед с гравировкой «Амстердам» и, влюбленная в него, даже не стала торговаться, отдала шестьдесят евро. Мне показалось, что это знак – предыдущий велосипед тоже был стареньким голландцем, может, он принесет мне удачу? Я не подумала о том, что он может быть краденым или сломанным, просто положилась на знак, который сама себе придумала. Счастливая, я вышла из парка, держа его за руль, села на пружинистое кожаное сиденье. Спустя несколько перекрестков стало ясно, что у велосипеда плохо схватываются тормоза. Когда я вернулась, рынок уже закрывался, и на месте, где я его купила, уже никого не было.

По дороге домой внутренний голос ругал меня за непроницательность и наивность, за желание довериться знакам вместо того, чтобы выяснить, что нужно знать, если покупаешь велосипед с рук. Еще мне нужно было объявить Паулю, что через несколько дней ко мне приедет бабушка и что она будет жить с нами неделю. Я предложила ей навестить меня попозже, через месяц-два, как только найду постоянную квартиру, но она была непреклонна – «Сашенька, ну как ты там одна, в большом городе, я тебя так не оставлю».

Пауль сидел на кухне, пил копеечное пиво «Штерни» из бутылки и снова курил за столом.

«Слушай, ко мне приедет бабушка, она поживет у нас? Неделю».

«Что, прямо здесь?» – спросил Пауль.

«Нуда, а что?»

«Да ничего. Ну ладно», – сказал Пауль. А потом переспросил: «Что, прямо из Москвы?»

Меня всегда поражало, что европейцы считали, что Москва – это где-то очень далеко, хотя лететь было столько же, сколько, допустим, в Мадрид, два с половиной часа. Иногда дорога от дома до аэропорта могла занять столько, а то и больше. Пишешь кому-то, что вылетаешь, а встречающий говорит: «Ладно, буду выезжать».

«Прямо из Москвы».

«Cheers», – Пауль поднял вверх бутылку «Штерни».

«Спасибо, я не хочу. Но cheers».

«Точно, это не тебе».

Я легла в кровать и размышляла, где ремонтировать велосипед и во сколько это обойдется. На общественный транспорт денег не было, ездить зайцем я побаивалась, поэтому выбор стоял между ходить везде пешком, ездить на велосипеде со сломанными тормозами и копить на новые. Пока зарплата не пришла, я решила рисковать.

У меня оставалось чуть больше трех недель, чтобы придумать, куда съехать. Я встретила бабушку в аэропорту, мы крепко обнялись, как будто не виделись не десять дней, а целую вечность. Бабушка постоянно спрашивала меня, куда мы едем, как я живу, чем я питаюсь, а главное – чем мы будем заниматься. Я ответила, что с ее приездом питаться я буду лучше, а что мы будем делать – я не знаю. Хотя, конечно же, я знала.

Галину Борисовну, мою бабуленьку, было сложно удивить студенческим бытом – она двадцать лет проработала в Театре оперетты и объездила весь Восточный блок с гастролями, от вахтовых поселков в тайге до Чехословакии. Бабушка поздоровалась с Паулем своим отработанным «Хэллоу», потом потребовала пива и чипсов и весь день мы провели дома, валяясь на жесткой кровати из палет. Это было почти как на даче, когда за окном тает лето, а ночи становятся глубже и холоднее. Больше бабушка не заставит меня провести день за синтезатором, разучивая новую программу для музыкальной школы, и не скажет мне приходить домой до наступления темноты. Я приду сама, прижмусь к ее маленькому, сухому телу, обниму ее как можно крепче и прошепчу, как сильно я ее люблю, и как я рада, что она здесь, со мной, в другой стране, но мы все также близки, как и прежде.

Утром я объявила, что мне нужно искать новое жилье, а это значит – ходить на просмотры.

«Но я не уверена, что нам стоит ходить вместе», – сказала я, опустив глаза.

Бабушка поджала губы. «Почему это мы не сможем? А что я тогда буду делать?»

Ее расстроенный голос пристыдил меня.

«Ладно, давай смотреть вместе. Только говорить буду только я, а ты будешь производить хорошее впечатление».

Так моя восьмидесятилетняя бабуленька и я начали ходить на просмотры квартир, на берлинском сленге «кастинги». Потенциальным соседям я писала о том, что я young professional, легкая на подъем, общительная, уважаю порядок и личное пространство. О зарплате практикантки и о том, что я приду не одна, умалчивала.

Мы ходили знакомиться с людьми, которые никогда не станут моими соседями, и весело тратили свое и чужое время. Я знала, что это все безнадежно, но не могла обидеть мою бабуленьку. В конце концов, она приехала сюда развлекаться. Когда мы заходили в очередную квартиру, она стояла за мной с понимающим видом, улыбалась и изо всех сил производила хорошее впечатление. Я, в свою очередь, как будто играла в театре, не зная слов. Не извиняться же, что я пришла не одна, и стоит ли объяснять, почему не предупредила заранее. Не знаю, что я бы сказала, приди моя будущая соседка на просмотр с бабушкой. В конце «кастинга» мне говорили, что у них есть еще кандидаты и что они непременно со мной свяжутся. Мы спускались вниз по лестнице, бабушка брала меня за руку и утешала: «Все будет хорошо, тебя выберут», – но я знала, что стану не соседкой, а смешной историей, рассказанной на новоселье.

Производить впечатление молча бабуленьке быстро надоело, ей хотелось общаться. С Паулем они разговаривали жестами. Он знал два слова по-русски, она три по-английски, я в эту дипломатию не вмешивалась. Как-то она залезла в холодильник и спросила:

«Сашенька, а где молоко? Мы же его вчера покупали».

«Ну, его, наверное, Пауль выпил. Мы вчера купили молоко, он сегодня принесет».

Бабушка нахмурилась и покачала головой.

«Сашенька, девочка моя. Я уже видела одну попытку построить коммунизм, но ничего хорошего не получилось. Так что пусть он купит свое молоко, а наше не трогает».

Я сбегала в магазин и купила три пакета молока, чтобы не разжигать классовую войну. И взяла два пива у Пауля, чтобы потушить гнев моей бабули.

* * *

Бабуля уехала, оставив после себя две кастрюли котлет. Я ела их три дня подряд, на завтрак, обед и ужин. Начались дожди, на велосипеде ездить стало сложнее. Тем временем в моей компьютерной игре открывались новые районы и новые персонажи.

Пара из модных молодых людей, желающая не только найти себе соседа, но и разнообразить досуг

Классический пианист со взглядом психопата, потребовавший от меня разуться до порога и ревностно смотревший, чтобы я ничего не касалась в его квартире

Девушка, живущая в двухкомнатной квартире с собакой и попугайчиком и сдающая комнату без окна

Компания молодых людей, предложивших мне выпить водки в ю утра, еще даже до того, как я сказала, что я из России

Коммуна художников, где мне сказали, что ищут кого-то, кому не надо рано вставать на работу, потому что они любят покутить в будние дни

Парень лет тридцати, невероятной красоты, предложивший мне жить бесплатно в его квартире в обмен на то, что он будет моим рабом

Группа студентов, устроившая мне устный экзамен по философии, потому что для них это было важнее, чем любовь к мытью посуды

Программистка из Испании, на чье объявление я откликнулась спустя десять минут после публикации

Пока я ехала по последнему адресу, дождь ненадолго прекратился. Уже неважно, какая будет квартира, есть ли там ремонт и что за человек моя соседка. Если ей безразличны мои взгляды на философию, а в комнате хотя бы есть относительно чистые стены и стиральная машина, пусть эта квартира будет моей, ну пожалуйста.

Я посылала Вселенной тысячу сообщений, как если бы писала смски бывшему возлюбленному после бутылки вина.

Услышь меня.

Дай мне шанс.

Я почти в отчаянии.

Хозяйку звали Анна, она провела мне тур. Квартира – обычная, комнаты три, одна будет гостиной. Я спросила ее, приходил ли кроме меня кто-то еще. Она покачала головой.

«Тогда, – спросила я. – Как насчет того, чтобы я въехала в сентябре?»

Вселенная снова пожалела меня. Пока я пересекала Шпрее, я шептала, что не подведу ее, не догадываясь, что Вселенной все равно, где, на что и с кем я буду жить. Нужно не подвести себя, а Вселенная как-нибудь справится.

На кухне было накурено больше, чем обычно.

«Я, блядь, не понимаю, что мне делать со своей жизнью», – сказал Пауль.

«Попробуй начать со слова привет», – улыбнулась я.

«Пфф, ну, привет».

«Что случилось?»

«Делаю налоговую декларацию. Хочу уволиться с работы. А твои как дела?»

«Замечательно, – сказала я. – Комнату нашла, так что съеду к концу месяца».

«Geil. Ну и где, сколько?»

«В Нойкёльне, 430 евро».

Пауль театрально подавился сигаретным дымом.

«Это что, мало или много?» – спросила я.

«Mein Gott, конечно, это много, вы откуда это берете вообще. В Нойкёльне!»

Пауль не догадывался, как сильно устарели его знания о рынке жилья в Берлине. Он жил в пузыре коренного берлинца, где квартиру все еще можно было снять за копейки или, в худшем случае, переехать обратно к родителям. Сидя на прокуренной кухне в блочной девятиэтажке, я слушала, как Пауль сокрушается, во что превратился его город и как даже пару лет назад было дешевле.

«Нойкёльн, твою мать…»

Так я впервые узнала, что Берлин уже не тот, что раньше. Теперь это знаете и вы.

* * *

Тридцать первого августа я снова взяла свой огромный чемодан и отвезла к Анне. Почему-то эта квартира перестала быть подарком судьбы, теперь мне казалось, что я совершаю ошибку. У Пауля я чувствовала себя еще немного туристкой, а здесь я подписала бессрочный контракт, и это обязательство навсегда. Комната сдавалась без мебели. Я стояла посередине четырнадцати метров гулкой пустоты. «У меня ничего нет, и неизвестно, когда будет» – эта мысль ударила хлестко, как пощечина. Я оказалась не готова к самостоятельной жизни.

У Вселенной я ничего нового просить не стала, только подзаработать немного денег. Через пару недель я нашла маленький фриланс бильд-редактором, открыла банковский счет, прописалась в квартире и съездила с начальником в «Икею». Я доверилась себе и Берлину, вопреки страху неизвестности, и решила, что надо принять этот вызов – попробовать осесть, никуда не сбегая.

С новой зарплаты я купила себе горчичное мужское пальто и сводила себя в Пергамский музей. На следующий день он закрывался на многолетнюю реконструкцию. Спускаясь по его ступенькам, я посмотрела на здание, уже затканное строительной паутиной, и сказала: – «Давай встретимся через пять лет. Посмотрим, как мы будем выглядеть».

III

Большую часть времени я проводила на работе – мы готовились к съемкам нашего фильма про разные арт-коллективы, очищающие помещения и людей от негативных воспоминаний. Мои коллеги вот-вот должны были отправиться в Москву снимать одну из таких групп, и я организовывала эту поездку. Они спрашивали меня – а это точно нормальная авиакомпания? Нормальная гостиница? Россия пугала их своей неизвестностью. Я успокаивала их и говорила, что они проведут лучшее время в своей жизни. Как только я забрала их паспорта с визами, менеджер арт-группы сообщила, что у ее лидера в момент подписания контракта закончились чернила в ручке…

Это знак, что в этот раз нам лучше воздержаться от работы с вами.

Продюсер откинулся на своем офисном стуле и сказал: «Не могу, середина дня, а уже так хочется напиться».

Я прошептала: «Ну, супермаркет открыт…»

«Александра, найди нам кого-нибудь еще. Может просто какую-нибудь арт-группу, которая изобразит обряд экзорцизма? У тебя есть креативные друзья?»

«Настолько креативных нет».

«Тогда попробуй хотя бы сдать наши билеты».

* * *

В ноябре выпал снег – коллеги сказали, такого почти никогда не бывает, и электрички начали ходить с перебоями. По дороге я зачиталась новостями: евро вырос до ста рублей. Теперь считать в магазине станет гораздо удобнее и больнее. Моя новая подруга Павлина, филологическая дива, учила меня немецкому языку в обмен на кофе и булочки. Два раза в неделю мы встречались в фойе библиотеки на Фридрих-штрассе. Я зашла через вращающуюся дверь и заметила ее. Мы сняли верхнюю одежду, я отряхнула волосы от снега, и, не сговариваясь, мы сказали: «Бля». Денег ни у нее, ни у меня не было – Павушка получала стипендию от московского университета, а я зарплату и стипендию, получалось примерно одинаково.

Павушка выглядела загадочно, будто обзавелась каким-то секретом. «Ты так хорошо выглядишь, ты что, с кем-то переспала?» – спросила я. А Павушка посмотрела на свои туфли и, улыбнувшись, сказала: «Да».

В этот вечер урока немецкого не получилось. Сначала мы хоронили рубль, потом купили маленькую бутылочку просекко, чтобы отметить ее интрижку с соседом. На прощание мы обнялись на морозе, но внутри было тепло – каждая из нас убедила другую, что мы справимся, а как иначе.

На работе я решила давить на жалость – попросила купить мне проездной под предлогом поездок в библиотеку. Мой начальник вскинул брови, но через два дня передал мне билет. Позже я пошла в его офис и объявила, что собираюсь поехать в Россию, но деньги есть только на билет в один конец. На самом деле мне просто не хотелось лезть и в и так похудевшую заначку. «Ну ладно», – сквозь зубы пробурчал продюсер. Все-таки моя рабочая сила стоит дешевле одного билета.

В моей жизни все было нормально, и это стало надоедать. Ни любви, ни приключений – снег, библиотека, офис. Коллега на работе отдал мне несколько билетов на концерт техногруппы, только почему-то места оказались сидячими. Новыми знакомыми я так и не обросла, поэтому позвала с собой Женю, с которым я познакомилась этим летом в Петербурге.

Женя несколько лет провел в относительно большом немецком городе, где, как он говорил, «увяз, поведшись на слишком легкие деньги», и работал в огромном айти концерне. Жизнь в городе Ш. в выходные замирала после восьми вечера. «От моего дома двадцать минут пешком до леса, где Шиллер читал друзьям своих „Разбойников“, хотя я жил в центре», – сказал он при нашей первой встрече. Он уговорил свою компанию перевести его в берлинский офис и, как и я, переехал сюда этим летом.

В день нашего знакомства, когда мы ехали в шестерке «Жигулей», я заметила, что он так витиевато говорит, как будто начитывает аудиокнигу.

Мы часто виделись – первые месяцы, таскали то мои, то его вещи с одной временной квартиры на другую, ходили на джаз-вечеринки в прокуренные клубы без вывесок, и иногда он брал меня в гости к своим друзьям. Как и Женя, они все были лет на пять-десять старше меня, жили в светлых квартирах со свежим ремонтом и скрипучим паркетом и приносили к столу вино дороже десяти евро за бутылку. В такие вечера я в основном молчала, опасаясь проговориться, что бывшая съемщица моей комнаты забрала свою кровать и теперь я сплю на полу на матрасе, а десять евро для меня – цена не гостинца, а продуктовой корзины на день.

Наши встречи давались мне тяжело, потому что других мужчин в моем окружении не было, и влюбляться в единственного друга, убеждала себя я, просто неразумно, но это не помогало. Он держал меня на вежливом приятельском расстоянии, отвечая на бытовые вопросы, но и не подчеркивал, что между нами ничего не может быть. Когда мы оказывались рядом, мое бессовестное сердце билось как сумасшедшее, лицо и уши вспыхивали без разрешения. Переписываться с ним стало мучением, я размышляла над каждым предложением, пока оно не становилось выверенным и деревянным. Я записывала наши прогулки в памяти, чтобы потом несколько дней подряд сгорать от стыда за то, какая я зажатая, душная и теперь уже совершенно непривлекательная. К моему облегчению, мы виделись все реже, потому что скрывать свои бестолковые чувства стало практически невозможно. В последний раз, когда он позвал меня гулять, с ним была девочка из Москвы, с которой он познакомился в тиндере. Мы провели вместе часа три, потанцевали в клубе, выпили по пиву, и возвращаясь домой, оглушенная этой встречей, я думала: «Интересно, почему он думает, что так можно?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Бросить в холодную воду» (нем.)

Вернуться