Ульма. Шесть прогулок до завтра

Пролог. ПРОГУЛКА НА ГРАНИ

Посвящается тем, кто борется прямо сейчас. Тем, кто победил в этой борьбе. Тем, кто, увы, не смог.

Она идёт впереди.

В сыром снегу – аккуратные овальные вмятины, словно кто-то ставил печати. Поводок тёплый от моей ладони, и я сжимаю его крепче, чем требует прогулка, – так хватаются за перила, когда лестница уходит из-под ног.

Лес не красивый. Не праздничный. Зимний, и всё. Берёзовый подлесок заиндевел до хруста: тронешь ветку – осыплется мелким стеклом. Между стволами – серые прогалины, будто из леса что-то вынули и не вернули. Воздух входит в грудь ровно, без сопротивления. Я считаю шаги: до десяти, до двадцати. Сбиваюсь. Начинаю сначала.

Ульма останавливается, оборачивается.

Смотрит спокойно. Без вопроса, без ожидания – как смотрят те, кому не нужен ответ. Она не знает слов «четвёртая стадия». Не знает процентов. Не знает, как звучит тишина в кабинете онколога, когда врач закрывает папку и складывает руки.

Я – знаю.

В тот день тоже было холодно. Но холод шёл изнутри, будто рёбра промёрзли насквозь и дребезжали при каждом вдохе. Врач говорил негромко, почти буднично. Цифры сыпались из него, как мелочь из кармана: дробно, неостановимо. Я кивал и смотрел мимо его плеча. На стене висела схема внутренних органов, и я пытался угадать, что именно из этого перестаёт быть моим.

Домой я ехал медленно. Светофоры тянулись. Впервые подумал не о смерти – о том, что могу исчезнуть. Раствориться в собственном доме, в шуме посуды, в расписании детей, в запахе подгоревшей каши по утрам.

Я лёг на диван.

Сначала на час. Потом на день. Потом обивка стала привычнее собственной кожи, а потолок – ближе, чем лица домашних. На кухне звенели тарелки. Кто-то смеялся – чуть громче, чем нужно. Смех этот был как шпаклёвка: им замазывали трещину.

Ульмы тогда не было. Была тишина, и проценты.

Она появилась позже. Неловкая, лобастая, с лапами, которые жили отдельно от тела. Пахла молоком и тёплой пылью. Когда ложилась, роняла себя на пол целиком, разом, как мешок – без расчёта. В первую ночь скулила под дверью, и мне хотелось, чтобы она заткнулась. Чтобы весь мир заткнулся.

Но она не заткнулась. Скребла дверь, тихо и настойчиво, и в какой-то момент этот звук стал единственным, что отличалось от потолка.

Я встал.

Не из-за болезни. Не из-за мужества. Из-за звука, который не прекращался.

Сейчас она снова тянет вперёд. Мы выходим к просеке. И я думаю: я начал исчезать раньше диагноза.

Ульма оборачивается. Ждёт.

– Идём, – говорю я.

Она не двигается. Стоит, смотрит. Потом разворачивается и идёт – не потому, что я попросил, а потому что ей пора.

Я иду за ней. Снег хрустит под ботинками, и я слышу, как считаю шаги. Снова до десяти. Сбиваюсь. Начинаю.

Прогулка первая: ХОЛОД

Шесть прогулок в день. Расписание, которое не позволяло умереть.

Глава 1. Альпы на стене

В кабинете было душно. Так душно бывает в учреждениях, где заранее знают: человек пришёл сюда не жить, а оформлять. Справку, направление, приговор – какая, в сущности, разница, если на всё ставится одна печать.

Роман сидел напротив врача и смотрел на картинку над его головой. Альпы. Белые, безлюдные, с рекламной голубизной неба. Ему вдруг подумалось: горы повесили не для красоты. Чтобы пациентам было куда деть глаза, когда слова перестанут доходить.

– Мы получили результаты, – сказал врач.

Голос ровный. Даже не сухой – ровный, как бубнёж радио в такси. Роман этот тон знал наизусть: двадцать лет в продажах, в большой продуктовой компании, – он и сам так говорил на совещаниях, объявляя скверные цифры и стараясь не смотреть людям в лица.

Врач держал бумаги обеими руками. На безымянном пальце – широкое обручальное кольцо, потёртое до матовости.

Роман поймал себя на мысли: сейчас встану и уйду. Не потому, что смелый. Потому что, если уйти, это останется здесь. Между столом и Альпами.

– Четвёртая стадия.

Холод – мгновенно.

Не на коже. Внутри. Будто кто-то распахнул форточку прямо в грудной клетке, и туда хлынул февраль – весь, разом, с ледяной крошкой. Роман кивнул. Спросил что-то про лечение. Про протокол. Про варианты. Говорил голосом человека, который ещё сидит на планёрке, хотя давно вышел из комнаты.

Слова врача скользили мимо.

Проценты. Сроки. Риски. Особенно дико – проценты. Будто жизнь загнали в Excel, развернули столбцом, подвели итог формулой. И вот его самого перевели в строку таблицы – между «вероятностью» и «медианой».

«Ошибка. Перепутали анализы. Биопсия не та. Это чужое», – Мысли шли короткие, жёсткие, как гипсовый корсет: жмёт, натирает до крови, но не даёт сложиться.

Он не встал.

Врач замолчал. И в паузе, набухшей, как нарыв, Роман понял: всё. Руки лежали на подлокотниках, и он почувствовал, что пальцы вдавились в обивку – сильно, до онемения, – а он не заметил, когда это началось.

Поднялся слишком резко, будто хотел кому-то доказать, что ноги ещё слушаются. Поблагодарил. Попрощался. Выговорил «до свидания» так, словно они ещё должны увидеться по хорошему поводу. У двери бросил последний взгляд на Альпы: вершины по-прежнему белели – ровные, недоступные, как до диагноза.

В коридоре пахло кофе из автомата – жжёным, пластмассовым – и хлоркой. Люди сидели с пакетами анализов на коленях. Кто-то бубнил в телефон. Кто-то хохотнул – коротко, неуместно, как звонок будильника среди ночи.

Роман остановился у окна. Солнечный свет был почти обиден. Он стоял и смотрел на парковку: женщина у серебристого седана доставала из багажника детское кресло, ребёнок дёргал её за рукав, и всё это двигалось медленно, беззвучно, как за стеклом аквариума.

«Со мной не может происходить то же, что с ними», – подумал он.

Глава 2. Синяя дверь

Он ехал домой на автомате. Руки знали дорогу лучше головы: поворот у «Пятёрочки», светофор с вечно перегоревшей зелёной стрелкой, горбатый трамвайный переезд на Дубнинской. Где-то сбоку скрипнул вагон. Женщина тащила санки, мальчик капризничал – ныл тонко, на одной ноте.

В машине работала печка, но холод не уходил. Роман по привычке пытался думать о делах. Квартальный план. Письма. Встреча с дистрибьютором в пятницу. Всё, что ещё утром было его расписанием. И вдруг понял: всё это – из другого фильма, который он смотрел вчера и уже забыл сюжет.

Зазвонил телефон. Высветилось: Серёга рабоч. Палец завис над экраном. Можно было снять – сказать «привет», услышать про отгрузку, про совещание в четверг. Роман смотрел на экран, пока звонок не погас. Убрал телефон в карман.

Не сбросил. Просто не ответил.

Припарковался у дома. Посидел ещё минуту, глядя на подъезд.

Синяя дверь с домофоном, у которого третья кнопка западает с прошлой зимы. Лампочка над козырьком мигала – не перегорела, но уже не тянула, светила через раз, вполсилы. За этой дверью – лифт с зеркалом, исписанным маркером, и третий этаж, и квартира, где пахнет детским порошком и жареной картошкой.

Сейчас поднимусь. Сейчас скажу.

Он открыл рот и попробовал произнести это вслух – здесь, в машине, где никто не услышит. Не вышло. Язык упёрся в слова, как в стекло. Вспомнилось, как мама говорила: «Ромка, ты чего, как неродной?» – когда он замолкал надолго, ещё мальчишкой. Она умерла пять лет назад. И некому было сейчас сказать ему это, чтобы он наконец разжал зубы.

Он вышел из машины. Ноги подкашивались, и он вцепился в дверцу, как в спасательную перекладину, пока не вернулось равновесие. Поднялся на лифте, открыл дверь.

В квартире стояла густая, вязкая тишина – не пустота, а ожидание, когда кто-то вздохнёт первым. Из детской доносился приглушённый звук мультфильма, на кухне тикали часы.

Роман снял куртку. Повесил на крючок. Прошёл на кухню, не заглянув в детскую.

Глава 3. «Мы»

Аня стояла на кухне.

Резала морковь – ровно, механически, будто лезвие двигалось само, а руки только придерживали.

– Ну? – спросила она.

Не «как прошло». Не «что сказал врач». Просто – ну. Короткое, горловое.

Она держалась прямо. Слишком прямо.

Роман хотел сказать: «Ничего страшного». Фраза уже поднималась – привычная, бытовая, спасительная. Но холод внутри грудной клетки её не пропустил.

Он сказал:

– Плохие новости.

Аня положила нож. Очень аккуратно. Так кладут хрупкое.

– Насколько?

– Четвёртая… – начал он и осёкся.

Аня шагнула ближе. Положила руку – не на плечо, ниже, на предплечье, туда, где вены, – и сказала:

– Мы будем лечиться.

Мы.

Слово легло на стол, как только что положенный нож, – и на секунду на кухне стало тише. Роман почувствовал, как горло перехватило. Он не мог вдохнуть и не пытался.

Из коридора послышался стук. Артур на цыпочках протащил по паркету пластмассовый самосвал и замер, увидев отца.

– Пап, ты чего? – спросил он.

Роман улыбнулся. Губы разъехались сами – мышцы помнили это движение лучше, чем он сам.

– Устал.

Аня не отводила глаз. Пальцы всё ещё лежали на его предплечье – там же, где вены.

– Лиза знает? – спросила тихо.

Роман покачал головой.

– Только ты. И Лиза будет знать. Больше никто.

Аня кивнула.

– Тогда делаем так, – сказала она. – Сейчас ты поешь. Потом спать. Завтра – клиника.

Роман хотел пошутить. Не смог.

Аня отвернулась к мойке, включила воду. Стояла спиной, и он видел, как пальцы сжали край раковины, как руки напряглись, как плечи дёрнулись один раз – короткой судорогой. Она выдохнула резко, со звуком, будто подавилась воздухом. Потом выпрямилась, закрутила кран и, не оборачиваясь, сказала:

– Котлеты будут через двадцать минут.

Голос был ровным.

* * *

Таня сидела за письменным столом, уронив подбородок на ладонь. Перед ней лежала тетрадь в клетку, исписанная аккуратными столбиками:

7:30 – завтрак, 8:00 – папа уходит, 8:30 – уроки.

Она выводила время с такой тщательностью, что карандаш скрипел.

Из коридора доносились глухие шаги: папа вернулся с улицы, мама говорила по телефону вполголоса – слишком ровно, слишком долго. Лиза прошла мимо её двери почти неслышно и тихо закрылась у себя в комнате. Не хлопнула, не включила музыку, не позвала Алису – просто закрылась. Алиса на полу рисовала, и Таня слышала, как фломастер скребёт по бумаге коротко, с нажимом, будто тоже сердится или старается не ошибиться. Артур стучал по паркету машинкой, катая её туда-сюда по одному и тому же маршруту.

Дом дышал неровно. Не так, чтобы страшно. Но и не так, как всегда. Будто с самого утра что-то сдвинулось на полсантиметра в сторону.

Таня не поднимала глаз. Подвинула тетрадь ближе. Добавила ниже, под временем, ещё несколько строчек – не совсем расписание, но что-то не менее важное:

Папа устал.

Мама говорит тихо.

Лиза у себя.

Алиса рисует собак.

Артур шумит.

Я считаю время.

Она посмотрела на написанное, будто проверяла, не упустила ли чего. Потом выдохнула, перевернула страницу и аккуратно вывела сверху:

Понедельник. Важно: не забыть считать.

Глава 4. Невидимые трещины

Лиза пришла на кухню без вопросов.

Она видела папу вечером: как он сидит дольше обычного, как смотрит в одну точку на клеёнке, как говорит медленнее, будто экономит слова.

На кухне горела только вытяжка – тусклый жёлтый свет, от которого лица делались старше. За окном чернел двор: детская площадка, засыпанная снегом, качели без сидений.

– Это серьёзно, да? – спросила Лиза.

Роман кивнул.

– Болезнь запущена. Лечиться придётся долго.

Она слушала не перебивая. Сжимала кружку обеими руками – костяшки побелели. Чай давно остыл; по кромке легла коричневая плёнка.

– Это… опасно?

– Да.

– Ты умрёшь? – спросила она тем же тоном. Без истерики. Спокойно.

Роман открыл рот. Закрыл. Воздух застрял где-то на уровне ключиц.

– Я не собираюсь, – сказал он.

Лиза долго смотрела. Потом спросила:

– Ты будешь на моей свадьбе?

Роман не ответил сразу. Он слышал, как за стеной Артур катает машинку по паркету, туда-сюда, туда-сюда, – и этот звук вдруг стал единственным, что удерживало кухню на месте.

– Конечно, – сказал он.

Лиза не кивнула. Не ответила. Просто сидела, и слёзы потекли – тихо, без всхлипов. Она их не вытирала.

Между ними повисла тишина. Холодильник щёлкнул, и Роман вдруг почувствовал, как затекла левая стопа.

– Младшим не говорим, – сказал он.

– Понимаю, – ответила Лиза.

Когда она ушла спать, Роман остался на кухне. Долго сидел, глядя в тёмное окно. В отражении – лицо, которое он не узнавал: не потому, что оно изменилось, а потому что впервые смотрел на него так, как Лиза минуту назад.

* * *

Алиса сидела на полу у окна и рисовала фломастерами: домик, от которого во все стороны расходились зигзаги – «ветер». В окнах – по маленькой фигурке, а в одном окне никого.

Она долго выбирала цвет для одной из фигур и остановилась на сером.

С кухни доносились голоса. Лиза говорила с папой каким-то неузнаваемым тоном. Мама хлопнула дверью в ванной. Артур бегал по прихожей.

Алиса аккуратно пририсовала к дому собаку – большую, с длинными ушами, хотя собаки у них не было.

В этот момент зашла Таня.

– Что рисуешь?

– Это наш дом.

– Почему тут все такие маленькие?

Алиса пожала плечами.

– Потому что дом большой.

Таня посмотрела на рисунок, потом на сестру.

– А почему папа серый?

Алиса сморщила лоб.

– Потому что ему холодно.

Таня больше не спрашивала. Алиса спрятала рисунок под подушку и вышла из комнаты боком.

Глава 5. Горизонталь

Сначала это было похоже на усталость.

После первых процедур тело стало тяжёлым, будто его залили тёплой водой до самого края. Не больно – просто любое движение требовало лишнего усилия. Гормональная терапия работала тихо и настойчиво: лицо округлилось, скулы расплылись, движения замедлились. Сон перестал давать отдых. Утром Роман просыпался таким же разбитым, каким ложился.

Врачи говорили:

– Это норма.

– Так бывает.

– Потерпите.

Роман терпел.

Сначала ещё держался за прежнюю жизнь. Вставал, отвечал на письма, иногда выбирался на короткие встречи. Но коллеги уже смотрели осторожно – тем самым взглядом, которым провожают человека, всё ещё сидящего за столом, но как будто выпадающего из общего ритма. Спустя несколько месяцев больничного компания вежливо держала паузу: «Береги себя», «Мы на связи». За этими словами была дистанция. Такая же прозрачная и глухая, как стеклянная стена переговорной, за которой он когда-то наблюдал за чужими сокращениями.

Потом он стал чаще оставаться дома.

Диван в гостиной оказался предательски удобным. Сначала ложился на час – переждать волну слабости. Час превращался в два. Два – в полдня. Он лежал и смотрел в потолок: ровный, молочно-белый, без трещин и пятен. Время не тянулось. Стояло.

День теперь мерился не встречами и письмами, а тем, сколько ещё можно не вставать.

Аня продолжала жить в режиме движения. Работа, дети, клиники, документы. Она не позволяла себе замедляться. Между ними появилась разная скорость. Она – вперёд. Он – горизонтально.

Дети это тоже поняли.

Таня заходила тихо, клала рядом учебник, будто проверяла, спит он или нет. Алиса приносила рисунки – дом, солнце, собаку – и аккуратно оставляла на журнальном столике. Артур однажды попытался построить из подушек крепость прямо у него на ногах, но Аня мягко увела его в детскую.

Роман лежал.

О смерти он начал думать не как о трагедии, а как о вероятности. Проценты, которыми говорил врач, поселились внутри и не замолкали. Когда умерла мама, он уже понял одну простую вещь: жизнь сама себя не держит. Тогда это знание просто осталось внутри. Теперь оно лежало ближе к поверхности.

Аня видела, что он сдаётся.

– Ты не можешь так, – сказала она однажды, когда он третий день почти не поднимался.

Он дёрнул плечом.

– Как так?

Она не ответила сразу. Стояла у стола, сжимая полотенце в руках, будто говорила не с ним, а с тем, что уже успело лечь между ним и домом.

– Хотя бы встань, – сказала она. – Просто встань.

Он не встал.

С этого места он уже почти не заметил, как дом начал жить без него.

* * *

Телефон несколько раз вибрировал где-то под подушкой. Он не доставал. Потом всё-таки посмотрел. Данил.

Тот не писал длинных сообщений. Не спрашивал «как ты». Просто:

Живой?

Через час ещё одно:

Ответь хоть точкой, чтобы я знал, что ты меня просто игноришь, а не помер раньше времени.

Роман криво усмехнулся и впервые за день сел.

* * *

Вечером Артур долго крутился возле дивана. В комнате пахло лекарствами, нагретой батареей и едой с кухни. Артур выстроил башню из кубиков, подвёл к ней машинку, посидел рядом. Потом не выдержал:

– Пап, давай строить гараж?

Роман не повернул головы.

– Не сейчас, Артур.

– Ну пап. Ну пожалуйста.

Роман тяжело выдохнул.

– Давай завтра?

Артур нахмурился. Он уже знал: если папа говорит «завтра», то, скорее всего, не будет и завтра.

Он подошёл ближе, дёрнул отца за руку.

– Ты же всегда мог. Ты сильный.

Роман открыл глаза, но смотрел не на сына, а куда-то в стену, поверх него.

– Я болею, Артур. Папы тоже болеют.

Артур помолчал секунду. Потом схватил машинку и с грохотом запустил её по полу. Губы у него задрожали, и через мгновение он уже плакал – громко, не сдерживаясь, уткнувшись лицом в подушку.

Роман медленно сел. От этого простого движения сразу повело слабостью. Он всё равно притянул сына к себе, обнял за плечи.

– Прости, – сказал он.

Артур прижался к нему, дышал рывками, мокрым ртом хватая воздух. Потом тихо спросил:

– А ты не исчезнешь?

Роман замер.

Хотел сказать что-то правильное. Не смог.

– Постараюсь, – сказал он.

Ничего лучше у него не нашлось.

Прогулка вторая: ПРИЧИНА ВСТАВАТЬ

Вторая прогулка начинается не с шага. С чужого срыва.

Глава 6. Нормально

В понедельник Аня вышла из дома раньше обычного.

На кухне осталась недопитая кружка с кофе. На столе – блистер, детская резинка для волос, нож с крошками на лезвии. В комнате Роман лежал на диване. Не спал, но и не вставал. Всё это оставалось дома. Но не отпускало. Просто ехало с Аней дальше.

Во дворе ещё не рассвело. Снег на клумбах слежался в серую жёсткую кашу. Дмитровка гудела ровно, без остановки. Аня закрыла дверь подъезда, вдохнула сырой воздух с выхлопом и на секунду замерла. Не потому, что не хотела идти. Просто надо было собрать лицо.

Поликлиника жила своей обычной жизнью.

Ресепшен. Регистратура. Коридор с зелёной полосой по стене. Всё знакомое до мелочей, до сколотого угла плитки у лестницы. В гардеробе Аня перекинула сумку через плечо, надела бейдж, стянула волосы в тугой хвост. У зеркала задержалась на секунду. Лицо было бледнее, чем обычно. Под глазами проступила тень, которую тональный крем до конца не спрятал. Она отвернулась и пошла.

– Ань, привет, – сбоку появилась Света из регистратуры. – Ты сегодня одна на приёме до трёх. Тамару Семёновну вызвали на консилиум.

– Ладно, – сказала Аня. – Разберусь.

Голос прозвучал спокойно.

Слишком спокойно.

Первые пациенты потянулись сразу после девяти.

Дед с аккуратно сложенным листочком выписки – рецепт продлить, вчера не успел. Женщина держалась за поясницу и говорила с тем деловым недоверием, с каким люди приходят к врачу, заранее уверенные, что им всё равно недодадут. Мужчина с сильным запахом табака хмыкнул, когда она сказала ему про соль: «Ну Вы же понимаете – как без солёного-то?»

Она кивнула. Понимала. Но сейчас ей хотелось сказать другое: если сам себя не начнёшь беречь, за тебя этого никто не сделает.

Не сказала.

Аня задавала вопросы, печатала, слушала грудные клетки холодным стетоскопом. Руки работали отдельно от неё. Давление. Направление. Подпись. Следующий. Голова всё время уезжала домой: принял ли Роман таблетки, не забыла ли Лиза про доставку, не ушёл ли Артур без шапки, не села ли батарейка у Тани.

Иногда Аня ловила себя на том, что отвечает, почти не думая:

– Ничего страшного. Посмотрим. Понаблюдаем. Нормально.

Слово вылетало легко. Слишком легко.

В коридоре, между двумя приёмами, её снова поймала за локоть Света.

– Ань, ты как?

– Нормально.

Света всмотрелась.

– Просто ты какая-то… не знаю. Уставшая.

– Все тут уставшие.

Света помолчала.

– А муж твой как? Ты же говорила, он…

У Ани внутри сразу всё свело. Не от самого вопроса. От ответа. Потому что он давно уже превратился в готовую фразу – такую, которая ничего не объясняет. Такую, которой закрывают тему.

– Лечится, – сказала она. – Потихоньку.

– Если что – ты скажи.

Аня кивнула.

Она знала: после этой фразы обычно ничего не бывает. Она нужна не тому, кому плохо, а тому, кто её произносит.

В кармане халата вибрировал телефон. Лиза:

Мы погуляли. С папой всё хорошо. Не переживай.

Аня перечитала три раза.

Не переживай. Слишком правильные слова. Слишком аккуратные. Для Лизы – слишком взрослые.

Она набрала номер дочери. Сбросила до первого гудка. Если сейчас позвонить, Лиза услышит в голосе лишнее. Телефон снова завибрировал. Уже следующий пациент дёргал ручку двери.

– Можно?

– Можно, – сказала Аня и убрала телефон.

Слово «доктор» сегодня липло к ней тяжело. Как будто это уже не профессия, а форма, в которую надо влезть с утра и не иметь права вылезти до вечера. В этой форме нельзя было сказать: я устала, мне страшно, у меня дома тоже человек разваливается, и я уже не понимаю, где заканчивается одно и начинается другое.

Когда последняя пациентка вышла, Аня закрыла её карту, сняла стетоскоп с шеи и увидела, что у неё дрожат руки.

Не сильно. Мелко.

Не истерика. Просто внутри почти ничего не осталось.

Глава 7. Я подумаю

В кабинете заведующей было слишком тепло. Батареи шипели. На подоконнике стоял цветок – из тех, которые никогда не вянут и именно этим раздражают.

– Садись, – сказала Людмила Викторовна. – Я недолго.

Аня села и положила руки на колени, чтобы они меньше дрожали.

– Я смотрю, ты в последнее время просто загоняешь себя, – сказала заведующая. – И дома у тебя, как я понимаю, сейчас непросто.

Слово непросто прозвучало так, будто речь шла о ремонте или переезде.

– У него рак, – сказала Аня.

Сказала спокойно. Слишком спокойно. Будто это уже не беда. Просто факт. Как давление. Как анализ.

Людмила Викторовна на секунду замолчала.

– Понятно, – сказала она тихо. – Я не лезу. Я к тому, что ты имеешь право попросить себе поблажку. Отпуск. Неполный рабочий день. Хотя бы пару отгулов.

Аня смотрела в стол.

– Всё хорошо, – сказала она. И сама услышала, как ржаво это прозвучало. – Я справляюсь.

Людмила Викторовна посмотрела на неё долго. Не жалея. Не утешая.

– Нет, – сказала она мягко. – Не справляешься.

И от этих двух слов у Ани сразу свело горло.

Не потому, что это было неправдой. Наоборот. Потому что кто-то наконец сказал это вслух.

Она отвела глаза.

– Я не могу всё бросить и сидеть с ним дома, – сказала она быстро, почти зло. – Тогда нам нечем будет платить за лекарства, за коммуналку. Я не могу быть только женой. Здесь я тоже нужна.

Слова пошли дальше сами, грубее, чем ей хотелось.

– Все как будто уже всё решили за меня: «Ты держись», «Ты сильная», «Ты справишься». А я не хочу быть сильной. Я хочу, чтобы кто-нибудь другой был сильным.

В кабинете стало тихо. Слышно было только батарею.

– Ты имеешь право устать, – сказала заведующая.

Фраза была простая. Но у Ани внутри сразу всё перекосилось.

Дома таких слов не было. Там от неё ждали другого. И она сама от себя – тоже.

– Если я устану, – выдохнула Аня, – всё посыплется.

Слёзы подошли неожиданно. Она быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, почти сердито.

– Ничего не посыплется от десяти минут, – сказала Людмила Викторовна. – Я могу уменьшить тебе нагрузку. Могу дать отгулы. Неполный день. Не надо героически падать на бегу.

Аня фыркнула сквозь слёзы.

– Мне нельзя героически падать на бегу, – сказала она. – Сначала надо попытаться вытянуть его.

На стол лёг чистый лист. Ручка рядом - лёгкая, с синей пастой.

– Напиши заявление. Потом вернёшься.

Аня смотрела на бумагу. Неполный день. Как будто честно отрезать от себя кусок нагрузки, а всё остальное по-прежнему нести теми же руками.

– Я подумаю, – сказала она наконец.

Она взяла лист со стола. Сложила пополам. Убрала в сумку – рядом с телефоном, с кошельком, с ключами от квартиры, где сейчас лежит Роман.

В автобусе она села у окна. За окном тянулись дома. В наушниках у кого-то тихо сочился один бас – без слов, без мелодии.

Аня не доставала телефон. Не думала о заявлении. Думала о том, кто отвезёт Романа на капельницу во вторник, если она не уйдёт на неполный день. Лиза не водит. Может Димка, братик, сможет. Или такси. Такси дорого.

На своей остановке она вышла последней.

Дома пахло мокрыми сапогами и жареным луком. Роман лежал на диване. Не спал. Просто смотрел в одну точку. На кухне Лиза домывала кружки. Из комнаты доносился негромкий мультик.

Аня сняла сапоги. Постояла в прихожей. Посмотрела на него – на плед, на руки поверх пледа, на диван, ставший за эти месяцы частью его силуэта.

Роман повернул голову.

– Как ты? – спросил он тихо.

Аня прошла в комнату. Встала рядом.

– Хотя бы встань, – сказала Аня. – Просто встань.

И только потом поняла, что говорит это не ему одному.

Глава 8. Собака без имени

В тот же вечер, когда дети уже спали, а Аня закрылась в ванной, Роман лежал в темноте и смотрел в потолок. Вода в ванной долго не включалась. Он слышал только редкий шорох за дверью и почему-то ясно представлял, как жена стоит, уперевшись ладонями в раковину.

Потом границы комнаты начали расплываться.

Он не заметил, в какой именно момент уснул. Просто провалился.

Во сне Роман стоял во дворе, который знал и не узнавал одновременно. Панельные пятиэтажки, облупленные подъезды, тёмные арки. Старые машины, вросшие в асфальт. Воздух пах сыростью, дешёвыми сигаретами и прелым картоном.

Он был не один.

Рядом стояли Аня и дети. Все четверо слишком близко друг к другу, будто пытались не разъехаться. И всё равно между ними уже расходилась пустота – медленно, но упрямо, как трещина под ногами.

Из арки вышли трое. Или четверо – Роман не понял. Фигуры рябили, слипались с тенью подъезда. Лиц не было. Только плотные, тяжёлые силуэты людей, привыкших подходить вплотную и брать своё без спроса.

Один шагнул ближе.

И тут поднялось то самое – знакомое, из кабинета врача. Под рёбрами сразу стало пусто и холодно. Роман хотел выставить руку вперёд, заслонить детей, но рука не поднялась. Хотел сказать хоть что-то – голос не пошёл.

– Ну, привет, – сказал передний.

Голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Силуэты надвигались. Без злости. Без спешки. Именно это было хуже всего. Дети прижались к нему, и Роман почувствовал их тепло – живое, доверчивое, – но сам как будто становился прозрачным. Будто сквозь него уже можно пройти.

И тогда из глубины двора донёсся звук.

Низкий. Короткий. Настоящий.

Роман обернулся.

Из-за припаркованной машины вышла собака.

Немецкая овчарка. Тёмная, собранная, с тяжёлой шеей и точной, спокойной походкой. Она не бежала и не бросалась. Просто вышла и встала между ним и тенями, как будто это место изначально было её.

Лапы упёрлись в мокрый асфальт.

Один из силуэтов сделал ещё полшага.

Собака издала короткий, утробный рык.

Этого хватило.

Тени дрогнули. Подались назад. Потом потекли, расплылись, как краска под дождём, и ушли в арку. Двор сразу стал пустым и тихим.

Собака стояла перед ним, тяжело дыша. Потом повернула голову и посмотрела прямо в глаза.

Взгляд был спокойный. Прямой. Не страшный. Не ласковый. Просто такой, в котором уже всё решено.

Роман опустился на колени.

Хотел позвать её – и не смог.

Не потому, что пересохло в горле. Просто имени не было.

И от этого стало почти больно: будто перед ним стояло что-то своё, уже необходимое, а он всё ещё не знал, как к нему обратиться.

Она подошла ближе, ткнулась мокрым носом в ладонь. Шерсть пахла псиной, сырой улицей и чем-то тёплым, живым.

Этого оказалось достаточно.

Роман проснулся резко.

Комната была тёмная. За окном стояла серая муть раннего утра, внизу скребла лопата дворника. Сердце колотилось быстро. Во рту пересохло. Под футболкой между лопаток выступил холодный пот.

Рядом тихо дышала Аня. Из детской донёсся едва слышный звук – кто-то перевернулся во сне.

Роман сел на кровати. Нашарил ногами тапки.

Сон не отпускал. Обычно сны распадались сразу, стоило открыть глаза. Этот держался. Не весь – кусками. Но собака осталась целиком: тёмная спина, внимательные глаза, тяжёлое дыхание, то, как точно она заняла своё место.

Он вышел на кухню, открыл ноутбук. Экран резанул глаза белым светом.

Набрал: «Питомники немецких овчарок в Подмосковье».

Листал долго. Фотографии щенков, вольеры, миски, короткие подписи, чужие руки в кадре. Всё было похоже и всё не то.

На четвёртой странице он остановился.

Трёхмесячная сука.

Голова чуть наклонена, взгляд в сторону камеры, будто щенок не позирует, а вслушивается.

Роман смотрел и чувствовал странную, почти неловкую уверенность: не «похожа». Не «напомнила». Это она.

Под фото стояло имя: Ульма.

Он прочитал его дважды.

Слово оказалось чужим, ни к чему не привязанным, и всё же оказалось внутри так естественно, словно всегда там было – просто до сих пор оставалось ненайденным.

Он посмотрел на часы. Было ещё рано. Для звонка – рано. Для такой затеи – тем более.

И всё-таки позвонил.

Гудки – три.

– Доброе утро, – ответил женский голос, хрипловатый, будто человек давно встал.

– Я по поводу щенка. Ульмы. Можно приехать сегодня?

Пауза.

– Приезжайте.

Он отложил телефон и впервые за долгое время почувствовал, что собирается не в больницу.

И даже не за собакой.

Просто – туда, где его кто-то ждёт.

Глава 9. Для меня

Утро. На кухне пахло кофе и свежеиспечённым хлебом. Дети ещё спали – редкая тишина. Роман сидел за столом с телефоном в руке, к каше не притрагивался. Аня налила себе чай и всё время косилась на его лицо.

– Ты куда с утра на звонок уходил? – спросила она, садясь напротив.

Роман положил телефон на стол.

– В питомник звонил. Там есть щенок. Немецкая овчарка. Я хочу взять.

Аня застыла с чашкой на полпути.

– Ты сейчас серьёзно? – голос был тихий, но тревога в нём уже поднялась. – У нас и так…

Он перебил её:

– Знаю. Всё знаю. И всё равно хочу попробовать.

Она смотрела на него долго. Потом перевела взгляд в окно, где только начинало светлеть.

– Для чего? – спросила она. – Детям? Или чтобы мне ещё добавить хлопот?

– Для меня, – сказал Роман.

И замолчал.

Слова дальше шли тяжело. Не как разговор. Как подъём.

– Я устал всё время лежать, – выговорил он. – Мне нужно, чтобы утром было зачем вставать. Не только таблетки. Не только страх.

Аня медленно размешивала сахар в чае, хотя он уже давно растворился.

– Только если ты и правда будешь за неё отвечать, – сказала она. – Я не потяну ещё одну ответственность. Не брошу тебя, но и вытаскивать всех не буду. Не справишься – собаку отдадим. Сразу. Договорились?

Он кивнул.

– Я сам.

Она всё ещё смотрела на него, будто ждала, когда из слов выйдет утренний запал и останется одно настоящее.

– Тогда езжай, – сказала наконец. – Но выгул, ветеринарка, корм – всё на тебе. Хорошо?

– Хорошо.

И голос впервые за долгое время прозвучал у него твёрдо.

Дорога заняла чуть больше часа, но Роману казалось, что едет он не за МКАД, а куда-то гораздо дальше. В какой-то момент навигатор увёл его с асфальта на грунтовку, и последний километр он думал уже только о подвеске. Это было даже удобно: пока думаешь о подвеске, не думаешь о том, что делаешь.

Потом впереди появился забор из профнастила, открытые ворота, несколько вольеров из рабицы. Пахло влажной землёй, комбикормом и чем-то густым, тёплым, звериным.

Навстречу вышла женщина лет пятидесяти. Невысокая, плотная, в тёмной куртке и резиновых сапогах. Лицо обветренное, без косметики, у глаз – мелкая сеть морщин, не возрастных, а от привычки щуриться на свет. На левом запястье – потёртый кожаный ремешок от часов, самих часов не было.

– Вы по Ульме?

– Да.

– Ольга.

Протянула руку. Ладонь сухая, шершавая. Пожатие короткое, деловое.

Из-за дома донёсся мужской голос и звякнуло металлическое ведро. Ольга махнула туда рукой:

– Муж. Кормит старших.

Прошли к вольеру. Внутри копошились щенки – неуклюжие, горластые, совсем не похожие на героев снов. Один отделился от общей свалки и подошёл к сетке. Ткнулся носом в ячейку.

– Вот она, – сказала Ольга.

Щенок смотрел внимательно, без страха. Потом чуть наклонил голову – тем самым движением.

Ольга открыла вольер. Щенок выбежал на мокрую траву, сразу вляпался в грязь, не заметил, подбежал к Роману, обнюхал ботинок, ткнулся в штанину и поставил передние лапы ему на колени.

Тело среагировало раньше мысли. Роман присел, протянул руку. Щенок лизнул ладонь. Язык был тёплый, шершавый, живой.

– Овчарка – собака серьёзная, – сказала Ольга, наблюдая за ним. – Если возьмёте, с ней надо будет заниматься. По-настоящему. Она не любит, когда ею сначала живут, а потом забывают.

Говорила Ольга спокойно, без нажима. Но Роман сразу почувствовал: это не просто слова. Она проверяла. Смотрела уже не на щенка – на него.

– Пока маленькая – выгуливать пять-шесть раз в день. В любую погоду. Ночью тоже поднимет, терпеть не станет.

Роман кивнул. Внутри мелькнула мысль – почти ироничная, с горечью: он, человек, который третий месяц не может заставить себя подняться с дивана, собирается выгуливать овчарку шесть раз в день.

– Опыт есть? – спросила она.

– Нет.

Она не прищурилась, не вздохнула. Просто приняла к сведению.

– А зачем вам собака?

Вопрос был прямой, без обтекаемости. Не «почему выбрали эту породу», не «кто будет гулять».

Зачем.

Роман помолчал. Мог сказать: «Для семьи», «Дети просили», «Давно хотели». Любую из готовых фраз.

Вместо этого сказал:

– Потому что сам я уже не очень встаю, – сказал он. – А ради неё придётся.

Это было хуже, чем признаться в болезни. Но честнее.

Ольга посмотрела на него иначе. Не мягче. Внимательнее.

– Болеете? – спросила она без сочувствия. Как спрашивают факт.

– Да.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала – тише, не ему, а куда-то в сторону вольеров:

– У меня отец четыре года назад умер. Рак лёгких. Он этот питомник начинал – первых двух овчарок ещё в девяностых привёз, сам вольеры строил. Когда его не стало, я думала: всё, закрою, уеду. А утром встала – они скулят. Шестнадцать голов, всем жрать надо. Пошла кормить. Потом на следующий день опять пошла. Так и осталась.

Сказала без надрыва. Как сводку погоды.

Потом повернулась к нему:

– Справитесь?

Роман хотел ответить автоматически: «Конечно. Без вопросов».

Но после её слов враньё не пролезало.

– Не знаю, – сказал он.

– Честно. Уже неплохо.

Щенок в этот момент снова ткнулся ему в руку и тихо заворчал – не зло, а просто напоминая о себе.

– Имя менять не будете?

– Нет.

– Добро.

Ольга ушла оформлять документы. Роман остался во дворе с маленькой овчаркой.

Щенок лез к каждой лужице, путался в собственных лапах, хватал зубами шнурок, сразу пачкался, сразу отряхивался, счастливый без всякой причины. Роман улыбнулся. По-настоящему. Лицо будто вспомнило, как это делается.

Когда он подошёл за бумагами, Ольга протянула папку и сказала:

– Если что, звоните, не стесняйтесь. Первые две недели будет хотеться вернуть. Это бывает. Не возвращайте.

Уезжали молча. Ульма сидела на заднем сиденье в переноске и тихо поскуливала.

У подъезда Роман задержался. Представил: ночные подъёмы, рассветный двор, поводок в ослабевшей руке, когда сил нет даже на вдох.

И вдруг понял: если он не встанет, щенок будет мучиться. Скулить, метаться, писать на пол, не понимая, почему его не вывели.

Эта мысль не требовала веры, надежды или мужества.

Только подъёма.

Он открыл дверь подъезда.

– Ну что, – тихо сказал он, – пошли домой.

Глава 10. Жёлтые фонари

Дом отреагировал вразнобой.

Артур увидел Ульму первым. Взвизгнул, кинулся к ней и стиснул так, что Роману пришлось разжимать ему пальцы. Ульма заскулила, Артур тут же отпустил, лёг рядом, живот к животу, и начал дышать ей в нос – медленно, старательно, будто объяснял самое главное в этом доме.

– Она меня запомнит? – спросил он, не сводя глаз с морды щенка.

– Запомнит, – сказал Роман.

Алиса подошла через минуту. Не бросилась – присела на корточки, протянула ладонь тыльной стороной. Ульма обнюхала, лизнула пальцы. Алиса улыбнулась одними глазами, ушла к себе и вернулась с тетрадкой в клетку. На первой странице аккуратно вывела:

Дневник Ульмы. День 1.

Ниже приписала: Рост – по колено Артуру.

Таня стояла у косяка и смотрела. Когда Артур потащил щенка в комнату, она перехватила его за рукав:

– Ей нужно привыкнуть. Не тащи.

Голос спокойный. Ровный. Слишком взрослый для одиннадцати лет.

Аня молчала. На щенка почти не смотрела – только на Романа. Будто пыталась понять по его лицу то, о чём при детях спрашивать рано.

Когда в коридоре стих топот, она сказала тихо:

– Ты уверен?

– Нет.

Она кивнула.

– Тогда будем разбираться вместе.

* * *

Ульма пошла обследовать квартиру. Поскользнулась на паркете, когти дробно процокали по лакированному полу. Роман смотрел.

Таня уже сидела на подоконнике с блокнотом:

8:00 – первая прогулка.

11:00 – таблетки для папы.

13:00 – Алиса обедает.

14:00 – Артур – тихий час.

15:00 – мама звонит из клиники.

18:45 – проверить, закрыты ли окна.

21:00 – всем спать.

Пункты росли один под другим, как будто дом можно было удержать только списком. Если снег – шапки. Папе – лекарства. Маме – плед. Артуру – не тянуть Ульму за хвост.

Из коридора донёсся топот. Ульма волокла по полу мамин домашний тапок – почти с себя размером. Запнулась, перевернулась набок, но трофей из зубов не выпустила. Только тихо, смешно зарычала.

Таня фыркнула в блокнот.

Аня выглянула из кухни. Увидела щенка с тапком – и лицо у неё на секунду стало другим. Не спокойнее. Просто живее.

Позже, когда дети уже разошлись, Таня заглянула в гостиную и увидела: папа читает какие-то бумаги, а под локтем у него лежит её блокнот.

Она застыла на пороге.

– Таня, что это? – спросил он, подняв голову.

– Просто чтобы ничего не забыть, – ответила она и сразу покраснела.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем надо.

– Хорошо, что у нас есть свой диспетчер, – сказал он.

Таня ничего не ответила. Только кивнула.

У подстилки щенка она потом оставила записку, крупно, с нажимом:

Ульма, добро пожаловать. Мы нормальные, просто сейчас трудно.

* * *

Ночь началась мирно и закончилась в три часа.

Первый скулёж был тонкий, сверлящий. Роман открыл глаза не сразу. Несколько секунд лежал, убеждая себя, что это сон. Скулёж повторился. Громче.

Аня повернулась на другой бок и шепнула в подушку:

– Иди.

Он сел на кровати. Голова тяжёлая. Во рту – металлическая сухость от таблеток. Встал.

За долгое время – не из-за себя.

Во дворе фонари горели жёлтым, натриевым светом. Асфальт блестел. Было так тихо, что Роман слышал, как у соседнего дома мерно капает из водосточной трубы. Ульма суетилась, тянула к кустам, путалась в поводке. Роман стоял, чувствуя, как мороз щиплет мочки ушей.

О болезни он не думал.

Думал только об одном: чтобы щенок скорее сделал своё дело.

Через пять минут они поднялись обратно. Роман уложил Ульму на подстилку и провалился в сон мгновенно.

Второй подъём был в пять. Третий – в семь.

Утром Алиса открыла тетрадку на новой странице и записала:

День 2.

Было темно, фонарь светил жёлтым. Ульма дышала паром и нюхала снег. Папа сказал: быстро-быстро. Потом Ульма спала на моём ковре. Мне было тепло.

К утру Роман был выжат. Но утро уже не расползалось. Оно состояло из конкретных вещей: трёх подъёмов, мокрых лап, миски, которую надо поставить на место, и поводка, который нельзя забыть на крючке.

Днём он всё-таки попытался лечь на диван.

Ульма тут же подбежала, вцепилась зубами в рукав и повисла – мелкая, острая, настойчивая.

– Подожди, – пробормотал он.

Щенок не знал слова «подожди».

Пришлось встать.

Теперь у лежания был край.

* * *

На четвёртый день ему нужно было ехать на анализ крови.

Роман сидел в очереди, прислонившись к стене, и чувствовал в кармане комок – забытый рулон пакетов для прогулок. Полиэтилен шуршал при каждом движении и раздражал сильнее, чем ожидание.

За дверями клиники его ждали лужи, миска и ещё один выход во двор.

Восемь часов. Двенадцать. Три. Шесть. Десять. Два.

Шесть прогулок до завтра.

Очередь двигалась медленно. Пожилая дама в красном берете что-то шептала соседке. Мужчина рядом сжимал контейнеры с анализами. Роман закрыл глаза – и вместо больничного шума услышал цоканье когтей по паркету.

Когда медсестра выкрикнула его номер, он вошёл, быстро подставил вену и, едва ватка коснулась кожи, уже думал о том, что через сорок минут Ульму снова надо выводить.

* * *

Дома Аня проходила через гостиную и остановилась.

Роман стоял у окна. Ульма спала у его ног, раскинув лапы и полностью доверяя этому дому. Диван за спиной был пуст. Плед с утра так и остался сложенным на спинке.

– Ты заметил? – спросила Аня.

– Что?

– Ты почти не лежишь.

Он ничего не ответил.

Только посмотрел сначала на диван, потом на щенка, а потом – на свои руки.

* * *

Когда дом затих и только по паркету ещё иногда слышался щенячий топот, Алиса пробралась на кухню. Ульма лежала на коврике и вздрагивала во сне.

Алиса села рядом на корточки, вытащила из кармана тетрадку и начала рисовать: собака, папа рядом, круглая жёлтая луна.

Щенок проснулся, открыл глаза и посмотрел прямо на неё.

– Ты будешь сторожить, – шепнула Алиса и подложила под щенячью лапу маленький рисунок. – Вот. Теперь ты главная.

Ульма потянула лист лапой.

Алиса засмеялась – тихо-тихо, чтобы никого не разбудить.

Глава 11. Это не химия

Иммунотерапию врач объяснял долго.

Роман сидел и слушал – не с той белой пустотой, что в первый раз, а внимательно, по-деловому: мозг уже научился работать с медицинским языком, как с корпоративным отчётом. Препараты. Механизм. Ожидаемые результаты. Побочные эффекты – пункт за пунктом.

– Это не химия, – сказал врач. – Другой принцип. Мы не атакуем опухоль напрямую. Мы помогаем вашей иммунной системе самой её распознать.

– То есть надеемся, что тело справится само?

– Мы помогаем телу вспомнить, как это делается.

Роман помолчал. За окном кабинета шёл снег, мокрый, тяжёлый, и тут же таял на асфальте.

– Хорошо, – сказал он. – Начнём.

Капельницы были раз в три недели. Час или полтора в кресле, прозрачная трубка, люминесцентный потолок. После гормональной терапии это почти не ощущалось: тело не наливалось свинцом, лицо не расползалось, движения не вязли. Роман выходил из процедурного кабинета, садился в машину и каждый раз удивлялся одному и тому же: внешне с ним будто ничего не происходило.

Усталость была, но другая – не гормональная вязкость, а что-то вроде ощущения после дальней дороги. Как будто тело съездило куда-то без него. Иногда ныли суставы. Под ключицей без причины зудела кожа.

– Это нормально, – говорила медсестра, записывая жалобы в карту.

– Я знаю, – отвечал он.

Он уже знал, что «нормально» – слово-шпаклёвка. Им врачи замазывают промежуток между «не так страшно, как могло быть» и «будем наблюдать».

Ульма росла. Лобастый щенок с разъезжающимися лапами уходил, и на его месте появлялась собака с характером. Она подолгу стояла у каждого дерева с серьёзностью маленького учёного, потом оборачивалась – здесь ли, идёт ли следом.

Месяц прошёл. Потом ещё два. Потом полгода.

На контрольном КТ онколог листал снимки дольше обычного. Роман смотрел не на экран, а на его руки.

– Стабилизация, – сказал врач наконец. – Прогрессирования нет.

Не уменьшение. Не победа. Стабилизация.

Роман кивнул.

Лечение продолжили.

Вечером Аня поставила перед ним тарелку, села напротив. Не спрашивала. Он повторил сказанное врачом:

– Стабилизация. Прогрессирования нет.

Она кивнула, встала, убрала со стола – и только по тому, как медленно она закрывала дверцу шкафа, он понял, что она тоже переводила дыхание.

На девятом месяце он поймал себя на мысли, которую сразу захотел оттолкнуть: а вдруг всё-таки работает. Без расчётов, без процентов, без привычки переводить всё в прогноз. Просто вдруг.

Весь октябрь он исходил с Ульмой парк за домом, пока листья ещё держались на ветках. Ульма бежала рядом спокойно, без прежней щенячьей суеты. Он шёл и думал об одном и том же.

На одиннадцатом месяце что-то сдвинулось.

Сначала начал беспокоить живот. Не боль, скорее тяжесть. Давление под правым ребром, будто внутри осталось что-то чужое и теперь медленно наливалось весом.

Роман знал, где находится печень. Знал, что значит правое подреберье. Но вместо того, чтобы позвонить врачу, он вывел Ульму на вечернюю прогулку и прошёл два круга вместо одного. Утром тяжесть никуда не делась.

* * *

На плановом осмотре кровь он сдал как обычно. На следующий день позвонили из диспансера.

– Вам нужно приехать. Сегодня.

– Что-то в анализах?

– Да. Приезжайте.

Он приехал.

Глава 12. Двадцать семь норм

Цифры на бумаге были такими, что сначала Роман решил: ошибка.

Он сидел в кабинете и смотрел на распечатку. АЛТ. АСТ. Билирубин. Эти показатели он знал наизусть – за несколько месяцев болезни выучил всю таблицу, как когда-то учил рыночные доли конкурентов. Но эти цифры не вмещались в его опыт.

– Это норма, умноженная на двадцать семь, – сказал врач. – По некоторым позициям – на тридцать.

– Это означает…

– Острый токсический гепатит. Иммунная система атаковала печень. Редкое, но известное осложнение иммунотерапии.

Роман перестал дышать. Не от испуга – просто грудная клетка на секунду забыла, как это делается.

– Иммунотерапию прекращаем немедленно.

– А опухоль?

– Сейчас вопрос не в опухоли. Сейчас вопрос в печени. – Врач смотрел ровно. – Вам нужна госпитализация. Сегодня. Всё более чем серьёзно.

Роман позвонил Ане из коридора. Она ответила после первого гудка – значит, ждала. Он сказал коротко: ложусь в больницу.

Аня замолчала на секунду, потом спросила:

– Надолго?

– Не знаю.

Это было правдой.

Первые дни он помнил урывками. Палата на двоих. Пожилой сосед с тихим телевизором. Запах больничного белья с примесью лекарств и ещё чего-то, чему нет названия, – только узнавание: так пахнет место, куда приходят не по своей воле. Капельницы – стероиды, чтобы осадить иммунный бунт. Анализы каждые несколько часов: медсестра приходила, брала кровь, уходила. Цифры не падали.

Кожа пожелтела на третий день. Он увидел это в зеркале над раковиной. Желтизна была ещё слабой, но уже заметной. Лицо как будто подменили.

Слабость пришла другая. Не та, что после гормонов. Эта сидела глубже – как будто тело закрыло часть себя изнутри и перестало пускать туда хозяина. Он мог сидеть. Недолго. Мог лежать. Мог смотреть в потолок и слушать, как сосед переключает каналы.

На шестой день пришла СМС от Инны. У неё болела мама – потому в её сообщениях никогда не было ни жалости, ни суеты. Только точность.

Роман, прочитала. Держитесь. У меня есть хороший врач. Когда сможете, обсудим.

Он прочёл и убрал телефон. Сообщение не раздражало. Не утешало. Просто лежало рядом с остальным, как ещё один возможный выход, к которому он пока не мог подойти.

Анализы начали опускаться на десятый день – медленно, по одному делению в сутки, как вода уходит из затопленного подвала. Врач заходил дважды в день, листал распечатки, кивал.

– Лучше.

Это слово он произносил без энтузиазма, просто как факт. Лучше. Ещё не хорошо, но лучше.

Дни стали похожи друг на друга. Утро – анализы. День – капельница. Вечер – Аня. Между этим – потолок, телевизор соседа и запах хлорки, к которому он так и не привык.

Аня приезжала каждый день. Садилась рядом. Иногда говорила, иногда нет. Чаще просто брала его руку и держала. Крепко.

Однажды он проснулся и увидел её у окна. Она сидела неподвижно, смотрела куда-то мимо стекла, и лицо у неё было такое, что он сразу отвернулся. Не потому, что не хотел видеть.

Лиза прислала голосовое. Говорила быстро, сбивалась, смеялась невпопад, как будто спешила зашить смехом всё, что могло прорваться наружу. Голос держался. Только слишком уж старательно.

От Тани пришло сообщение:

Папа, мы ждём.

Через три недели он впервые встал без помощи и дошёл до окна.

За окном был больничный двор. Голые клёны. Скамейка, припорошенная снегом. По дорожке шёл человек в зелёной куртке и вёл на поводке небольшую собаку. Роман смотрел на них долго.

Ульма в это время была дома. Утром её выводила Аня, вечером – дети, по очереди, по своему расписанию. Они уже наладили всё без него.

Через два месяца, почти день в день, анализы вернулись в пределы, с которыми его были готовы отпустить.

– Можно домой, – сказал врач.

Роман собрал вещи сам. Медленно. Без лишних движений. Потом позвонил Ане.

– Буду через час.

Она ответила:

– Мы готовы.

В такси он открыл переписку с Инной.

Когда сможете, поговорим, – писала она раньше.

Он написал:

Я вышел.

Ответ пришёл почти сразу:

Рада это слышать. Есть важный разговор. Не срочно. И есть врач. Хирург. Созвонимся, когда будет удобно.

Роман убрал телефон и стал смотреть в окно. Зима заканчивалась. Снег лежал серый, рыхлый.

Через сорок минут он будет дома.

Прогулка третья: СОПРОТИВЛЕНИЕ

Третья прогулка – та, где учишься падать. И вставать уже не только ради себя.

Глава 13. Вкус металла

Через две недели после выписки Роман сидел в кабинете, где за столом находились трое.

Онколог. Гепатолог. Химиотерапевт. Три папки, три монитора, один пациент. Роман знал этот формат – сам проводил такие встречи, только в переговорных с кофемашиной и маркерной доской. Здесь доска была с подсветкой и на ней – его снимки.

Гепатолог говорил первым: печень восстановилась, но не полностью, показатели в верхней трети нормы, запас прочности минимальный. Онколог – вторым: опухоль стабильна, но без лечения – это вопрос времени. Химиотерапевт – последним, и в его тоне Роман услышал то, что в продажах называли «единственное предложение на столе»:

– Классическая схема. Паклитаксел плюс карбоплатин. Раз в три недели. Печень будем контролировать в реальном времени.

– Какие риски? – спросил Роман.

– Все стандартные. Тошнота, слабость, выпадение волос, падение лейкоцитов. И да – печень может снова отреагировать.

Роман посмотрел на снимки. Три специалиста, три мнения, один выход. Тендер с одним участником.

– Когда начинаем?

– Если анализы в четверг подтвердят – на следующей неделе.

Анализы подтвердили.

Вечером Роман сказал Ане. Она слушала стоя, прислонившись к дверному косяку – точно в той позе, в которой стояла Таня, когда встречала Ульму.

– Значит, химия, – сказала она.

Не как вопрос. Как пункт плана.

* * *

Химиотерапия не имела драматического начала.

Просто ещё одно утро, ещё один этаж, ещё одна дверь с пластиковой табличкой. После гепатита, после больницы, после осторожного домашнего воздуха Роман ждал хоть какой-то формы – последнего предупреждения, торжественной паузы. Но всё началось буднично. А значит, по-настоящему.

Дневной стационар: пластиковые кресла в ряд, капельницы на штативах, люди, которые сидели слишком тихо, – будто громкий звук мог что-то ускорить. Свет – ровный, люминесцентный, без теней. Окно зашторено наполовину: видна парковка, кусок забора, чья-то серебристая «Шкода» с помятым крылом.

Роман сел в кресло, вытянул руку. Медсестра – молодая, с короткой чёлкой и быстрыми пальцами – закрепила иглу.

– Впервые? – спросила она, не поднимая глаз.

– Да.

– Часа три-четыре. Если станет подташнивать – скажите сразу, не терпите.

По прозрачной трубке потекла жидкость, почти невинная на вид.

Сначала – ничего. Потом медленная тяжесть, будто внутри по одному гаснут фонари.

Он открыл глаза. Огляделся.

Слева – мужчина лет шестидесяти, крупный, с красным обветренным лицом и руками, привыкшими к инструменту. Седой ёжик. На коленях – газета «Спорт-Экспресс», раскрытая на хоккейной странице. На тумбочке – пластиковый контейнер с котлетами и гречкой, термос, три мандарина пирамидкой.

Справа – женщина, сильно моложе, может, лет тридцати. Худая, бледная, в шерстяной шапочке – из-под неё торчали два сантиметра отрастающих волос, светлых и мягких, как пушок. Она рисовала по экрану планшета. Иногда хмурилась, стирала, начинала заново.

Мужчина сложил газету пополам и спросил:

– Первый раз?

– Да.

– Оно видно. Все в первый раз одинаковые. Сидят так, будто не капать будут, а приговор зачитывать.

Протянул руку.

– Геннадий Палыч.

– Роман.

– Ты, Роман, главное – ешь. Даже если не хочется. – Он кивнул на контейнер. – Жена с утра натолкала. Я ей: «Зина, куда мне столько?» А она: «Тебе не рассуждать надо, а есть». И ведь не поспоришь.

Роман слабо улыбнулся.

Геннадий Палыч снова развернул газету.

– Вот, «Спартак» опять продул. Шестой матч подряд. Я им в телевизор ору: «Мужики, у меня четвёртая стадия, а я всё равно за вас болею. А вы что творите?» Телевизор, конечно, не отвечает. Но мне легче.

Медсестра покачала головой. Женщина справа на секунду оторвалась от планшета, посмотрела на Геннадия Палыча, потом на Романа. Уголок рта у неё чуть дёрнулся.

– А ты кем был? До всего этого, – спросил Геннадий Палыч, уже не так громко.

– Продажи. FMCG.

– Это что такое?

– Товары повседневного спроса. Шампуни, макароны.

– А, понятно. Магазинная жизнь. Я электрик. Всю жизнь по проводам, по щиткам, по стройкам. Руки до сих пор сами ищут, что бы подкрутить. Жена ругается – хватит, не мальчик. А я не могу просто сидеть. Мне надо что-то делать. Хоть лампочку проверить. Для неё ерунда. А мне спокойнее.

Он замолчал, поковырял вилкой гречку, съел немного и только потом добавил, тише:

– Хуже всего, когда ничего не можешь.

Роман кивнул.

– Да.

И после паузы сказал, сам не понимая, зачем говорит это вслух:

– Я тоже этого боюсь. Не боли даже. А вот этого. Лечь и не встать.

Геннадий Палыч посмотрел на него без усмешки.

– Этого все здесь боятся. Просто не все говорят.

Некоторое время они молчали. В зале тихо щёлкали капельницы. Кто-то спал, открыв рот. За дверью прокатилась каталка.

Геннадий Палыч открыл контейнер и, не глядя на Романа, подвинул в его сторону.

– Будешь?

– Пока нет.

– Ну и ладно. Потом захочешь.

Прошёл час.

Тошнота подкатила не волной – скорее приливом: медленно, неотвратимо. Рот наполнился слюной. Желудок сжался. Под языком стало кисло. Роман сглотнул. Сжал подлокотники, чувствуя, как пластик упирается в ладони.

– Мятную конфету хочешь? – спросила женщина справа, не поднимая глаз от планшета.

Она протягивала леденец в шуршащей обёртке.

– Помогает. Меня Марина зовут.

– Роман.

Мята – резкая, холодная – ударила по нёбу и действительно отогнала тошноту.

– Спасибо.

Марина кивнула.

– У меня третий курс. – Помолчала. – Не в университете.

Усмехнулась одной стороной рта.

– Рисую, чтобы руки были заняты. Когда руки заняты, в голову меньше лезет.

Роман посмотрел на экран. Марина чуть повернула планшет. Незаконченный портрет собаки. Овчарка. Не Ульма, но похожа: наклон головы, внимательные глаза, напряжённая шея.

– У вас овчарка? – спросил он.

– Была. Рекс. Умер два года назад. Старость. – Помолчала. – Теперь рисую. Чтобы морду не забыть.

Второй час тянулся медленнее. Во рту появился металлический привкус – тот, который потом будет приходить за день до каждого курса, как запах приближающейся грозы. Веки налились тяжестью, спина заныла от неподвижности.

Геннадий Палыч задремал, газета сползла на пол, мандарины по-прежнему стояли пирамидкой. Марина рисовала, изредка стирая одну и ту же линию, снова и снова, как будто правильный контур существовал только в её памяти, а рука не могла дотянуться.

В середине третьего часа Роман достал телефон. Не почту, не сообщения. Сразу фотографии. Листал медленно: Ульма на кухне, Ульма в прихожей, Ульма, уснувшая на шлёпанце Артура. На одной – Алиса обнимает щенка, оба смазаны, оба не в фокусе, будто снимок не успел за ними.