Рой Шарп
Ключ N1

Он проснулся оттого, что во сне разжал пальцы, и ключ выпал.

Звук – металл о деревянный пол – был такой резкий, такой неожиданный в тишине, что он подскочил, сел на кровати, часто дыша.

Сердце колотилось где-то в горле.

– Чёрт, – выдохнул он в темноту.

Нашарил рукой край тумбочки, щёлкнул лампой. Свет упал на пол, и он увидел ключ. Тот лежал у ножки кровати, тускло поблёскивая старой медью.

Он свесился, поднял. Зажал в кулаке, прижал к груди. Посидел так, успокаивая дыхание.

Глупо. Просто ключ выпал. Но сердце никак не хотело униматься.

Он посмотрел на ключ. Ночной свет из окна падал на цифру №1. Она была на месте. Ключ был цел. Ничего не случилось.

– Дурак, – сказал он себе. – Старый дурак.

Но руку не разжал. Так и сидел, сжимая ключ в кулаке, пока дыхание не выровнялось, а сердце не успокоилось.

За окном было ещё темно. Час ночи? Три? Он не знал. Будильник должен был зазвенеть через несколько часов, но сна уже не было.

Он лёг обратно, на спину, глядя в потолок. Ключ – в правой руке, прижатый к груди. Так он всегда спал. Так спал всю жизнь, сколько себя помнил.

В голову пришла мысль.

А если бы я не проснулся? Если бы ключ упал, а я бы не услышал? Лежал бы и спал, а ключ – на полу, под кроватью, в пыли?

Мысль была глупая, но от неё стало холодно.

Он перевернулся на бок, подтянул колени к животу, свернулся калачиком. Ключ – в кулаке, у самого подбородка.

Тихо. Темно. Где-то за стеной еле слышно шуршало – может, мыши, может, просто дом дышал.

Он закрыл глаза.

И вдруг – ни с того ни с сего – вспомнил маму.

Лето. Он точно помнил – лето. Потому что в комнате пахло нагретой пылью, за окном орали воробьи, а на подоконнике сохла забытая с прошлого вечера алюминиевая кружка с остатками компота.

Он сидел на полу, строил что-то из кубиков. Город, кажется. Или крепость. Теперь уже не вспомнить.

Мама позвала из коридора. Не крикнула – просто позвала, и он встал и пошёл, потому что в детстве так было: позвали – идёшь.

Она стояла у окна в прихожей. Свет падал ей на плечи, высвечивал пылинки в воздухе. Когда он подошёл, она повернулась и протянула руку.

На ладони лежал ключ.

Он никогда не видел его раньше. Ключ был старый, тяжёлый, тёмной меди. Не такой, как от их квартиры – те были светлые, алюминиевые, лёгкие. Этот был другой. Чужой. И в то же время – сразу свой.

– Храни, – сказала мама. – Он один такой.

Он протянул руку, взял. Ключ оказался холодным и неожиданно тяжёлым – ладонь чуть опустилась под его весом. Он повертел, поднёс к глазам. На ключе была цифра. №1.

– А от чего? – спросил он, разглядывая бороздки. Они были глубокими, как русла рек на карте, которой его учили пользоваться в школе.

Он поднял глаза на маму. Она смотрела куда-то в окно, на улицу, на деревья, на свет. Улыбалась чему-то, чего он не видел.

– Узнаешь, когда придёт время, – сказала она.

Потом опустила руку ему на голову, потрепала по волосам. Ладонь у неё была тёплая и сухая.

И ушла.

В кухню, кажется. Или в комнату. Он не запомнил. Он остался стоять в прихожей с ключом в руке, разглядывая цифру, бороздки, тяжёлую медь.

Потом вернулся к кубикам. Поставил ключ рядом, на пол, чтобы не потерять.

Город (или крепость) был достроен. Потом пришёл папа с работы. Потом был ужин. Потом он лёг спать и сунул ключ под подушку.

Утром ключ был там же. Он вытащил, повертел, сунул в карман штанов.

С тех пор он всегда был с ним.

Она позвонила в дверь в одиннадцатом часу вечера.

Он не ждал никого. Сидел на кухне, пил чай, делал уроки. Звонок был такой неожиданный, что он вздрогнул, расплескал чай на тетрадку.

Пошёл открывать. Посмотрел в глазок – она.

Стоит, прижимает к груди бутылку вина, смотрит в пол. Потом поднимает глаза прямо в глазок, будто видит его сквозь дверь.

Он открыл.

Она вошла, даже не спросив. Прошла в комнату, плюхнулась на диван, закинула ноги на подлокотник.

– Родители достали, – сказала. – Будешь со мной пить?

Он кивнул. Пошёл на кухню за стаканами.

Пока доставал, услышал, как она ходит по комнате, разглядывает его вещи, книжки, пластинки. Ему было немного неловко – у него было чисто, но бедно, всё старое, мамино ещё.

Вернулся с двумя стаканами. Она уже открыла вино, разлила.

– За что пьём? – спросил он.

– За то, чтобы свалить отсюда, – сказала она и засмеялась.

Он засмеялся тоже. Выпили.

Она говорила, говорила, говорила. Про родителей, про школу, про то, что всё вокруг – отстой. Он слушал. Ему нравилось, что она здесь. Что выбрала его.

Потом она замолчала. Посмотрела на него долгим взглядом.

– А ты хороший, – сказала. – Не то что все.

Он не знал, что ответить. Просто сидел и смотрел на неё.

Потом она уснула на его диване. Он накрыл её пледом, убрал бутылку, выключил свет. Лёг на полу рядом на каких-то подушках, слушал её дыхание и думал, что, наверное, это и есть счастье.

Она приходила ещё. Месяц, может, два. Иногда ночевала. Иногда они просто сидели и молчали. Иногда целовались – но редко, как-то не складывалось.

Он был рад. Ему казалось – это оно. Та самая дверь, про которую говорила мама. Он открыл, и она вошла.

Потом она перестала приходить.

Он звонил – трубку не брала. В школе отворачивалась. Через полгода он узнал, что она уехала с каким-то взрослым парнем в другой город.

Он сидел дома один. Смотрел в стену. Потом встал, подошёл к двери, открыл её ключом, закрыл, открыл снова. Просто чтобы чем-то занять руки.

Ключ вошёл легко. Даже легче, чем раньше.

Он вытащил, поднёс к глазам. Посмотрел на бороздки при свете лампочки в прихожей.

Ему показалось – они стали чуть мельче. Но он не был уверен.

Сунул ключ обратно в карман и пошёл на кухню – ставить чайник.

Ночь, третий час, звонок в дверь – длинный, настырный, палец не убирают с кнопки.

Он уже спал. Пришлось вставать, натягивать штаны, идти босиком по холодному полу. В глазок – друг. Прислонился лбом к косяку, стоит, не шевелится.

Он открыл.