# Юрий Шевченко

Александр Юльевич Бондаренко

Перед Юрием Шевченко, последним сталинским и первым ленинским стипендиатом Московского архитектурного института, открывались блестящие профессиональные перспективы, однако, совершенно неожиданно, он был приглашён на службу в разведку. Нелегал «Джеймс», по легенде – французский художник и архитектор, работал приблизительно в девяноста странах всех обитаемых континентов. Полученные им документы – преимущественно высших степеней секретности – составляют порядка трёхсот томов архивного дела, и он считается одним из наиболее эффективных советских и российских нелегальных разведчиков. В 2001 году было принято решение о прекращении активной разведывательной деятельности Юрия Анатольевича за рубежом, а в 2017 году ему было присвоено звание Героя Российской Федерации. Имя Шевченко стало известно широкой общественности только в 2020 году – немногим менее чем за год до его ухода. В книге впервые представлены рассекреченные фрагменты из оперативных документов СВР.

Серия «Жизнь замечательных людей»

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким


Выпуск 2089


© Бондаренко А. Ю., 2025

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2025

## Вместо предисловия

Нашу книгу можно было бы начать так: «Никогда не разговаривайте с неизвестными», однако до нас это уже сделал Михаил Афанасьевич Булгаков, потому повторяться не станем.

Как мы знаем, первая публикация булгаковского романа «Мастер и Маргарита» – в сокращённом, «отцензурированном», виде – произойдёт лишь четыре года спустя после изложенного здесь эпизода, так что его героиня (эпизода, а не романа!), по счастью, тогда ещё этой книги не читала, а иначе она могла бы последовать совету писателя, надуть губки – и ничего интересного далее бы не произошло. Да и вообще такая фраза гораздо больше подходит для начала философского, авантюрного, фантастического и сатирического произведения, нежели для строгой по своему жанру и изложению событий биографической книги серии «Жизнь замечательных людей».

Но что было, то было, и произошло это – даже известна точная дата! – 5 мая 1962 года, суббота. В тот погожий весенний день в известном московском парке «Сокольники», неподалёку от летней библиотеки и Майского просека (именно так!), сидела на лавочке молодая, красивая, но очень печальная женщина с детской коляской, в которой мирно посапывала совсем ещё маленькая девочка. Точнее, Галина Шевченко ещё только лишь присела на эту самую лавочку, как к ней тут же подошла цыганка с грудным ребёнком на руках, сопровождаемая девочкой-подростком – очевидно, в качестве «группы поддержки», потому как молодую маму они принялись «обрабатывать» вдвоём. Мол, ждут тебя, красавица, большие жизненные перемены, а если хочешь узнать обо всём подробнее, подари всего лишь вот этот значок… Под скромным словом «значок» цыганка имела в виду обручальное кольцо, единственное золотое украшение Галины, на которое она и нацелилась своим зорким взглядом.

Неизвестно, чем бы закончилась такая «обработка» – представители древнего кочевого народа умеют воздействовать на людей и мастерски дурить их, – но вдруг обе цыганки как по команде обернулись, вздрогнули, оборвали свои речи на полуслове и поспешили прочь. «Милиционер появился!» – с облегчением подумала Галина, однако, оглядевшись, никакого стража порядка, как их тогда называли, не увидела. А на соседней лавочке, куда посмотрели перед своим бегством цыганки, сидел очень немолодой мужчина в чёрном пальто и шляпе, из-под которой были видны седые вьющиеся волосы. Хотя Галина и была абсолютно уверена, что никогда раньше этого человека не видела, но незнакомец приветствовал её изящным полупоклоном и с лёгкой, причём какой-то грустной улыбкой совершенно неожиданно заявил: «Не волнуйтесь! Рак не заразен!»

Можно сказать, что слова неизвестного прозвучали для Галины как гром среди ясного неба, потому как именно на этом страшном вопросе были в то время сосредоточены все её мысли. Совсем недавно, 17 апреля, она привезла из роддома в квартиру на улицу Короленко, здесь же неподалёку, в Сокольниках[1], маленькую Катеньку, а буквально через пару дней её мама, Мария Васильевна, полюбовавшись на внучку, уехала в больницу, откуда уже не вернулась… В те времена многие считали онкологические заболевания заразными, и потому, кроме переживаний за маму, Галину постоянно мучил тот самый неотвязный вопрос: «А вдруг…»

И вот сейчас получилось какое-то совершенно фантастическое сплетение событий: только что сбежавшая цыганка предсказала ей перемены в судьбе, после чего незнакомец словно бы прочитал её мысли. Нет, хорошо, что в это время Галина ещё не знала про Воланда, Геллу и прочих – параллель бы напрашивалась самая прямая! В конце концов, от Сокольников до Патриарших прудов часа за полтора дойти можно. Но тут, не вставая со своей скамейки, пожилой человек представился: «Не волнуйтесь! Я – Вольф Мессинг[2]. У меня у самого умирает от рака жена. Я в курсе этой проблемы».

…Очень сложно сказать, что в то время реально знала Галина Васильевна про этого загадочного человека, да и знала ли что-нибудь вообще. Это сейчас, шестьдесят лет спустя, за многоразличием произошедших событий может без всяких сомнений казаться, что тогда одно уже громкое имя незнакомца произвело на неё магическое действие: как же, тот самый Мессинг, великий и таинственный! Но вполне возможно, что ранее, во времена своей юности, она этого имени вообще никогда не слыхала, или просто, как комсомолка, не обращала внимания на разного рода «сказки» и туманные слухи про человека, якобы угадывающего будущее и читающего чужие мысли, а потому всё тогдашнее его предсказание поначалу могло было быть воспринято ею на уровне гадания недавней цыганки. Но кто сейчас точно скажет, как было на самом деле? Нередко так случается, что память наша постепенно смешивает события и времена, изменяя post factum былые оценки некогда произошедшего, и впоследствии самому тебе уже кажется, что ты всегда думал именно так, а не иначе, и всё происходило вот таким образом…

Чтобы не перекликаться издалека, она пересела на скамейку к своему неожиданному собеседнику и слушала его очень внимательно, хотя слова этого самого Мессинга определённо вызвали у Галины двойственное чувство. С одной стороны, незнакомец, несомненно, что-то знал, не мог не знать, про её супруга, Юру Шевченко, но с другой – он говорил про него какие-то странные, совершенно невероятные, даже нелепые с её точки зрения вещи: «Ваша жизнь будет необычной из-за профессии вашего мужа, который сейчас находится в другой стране. У вас будет совсем другая жизнь, сейчас вы себе этого не представляете. Муж будет очень успешным в работе, но архитектурой заниматься не будет, а почти всю жизнь будет заниматься живописью и станет военным… Ваша жизнь будет полна приключений, но большую часть её вы проведёте с мужем врозь».

Юрий действительно был архитектором – вернее, как и Галина, он в то время обучался на предпоследнем курсе МАРХИ, Московского архитектурного института. Профессией этой он буквально «заболел» с детства, иного варианта в жизни для себя просто не видел, а потому сворачивать с избранного пути никоим образом не собирался, тем более – становиться военным. В то время, когда почти все его сверстники, сыновья фронтовиков, мечтали о том, чтобы защищать Родину, а вернее отважно за неё сражаться, он хотел возводить дома. Причём Юрий не только не служил в армии, но даже и на военной кафедре института не занимался, потому как именно тогда он уже почти целый год действительно пребывал за границей – в Германской Демократической Республике, где учился по студенческому обмену. И ведь незнакомец знал про эту заграницу, так же как и про то, что Юрий занимался живописью! Но подумать, чтобы Юра, с его целеустремлённостью и упорством, изменил своей мечте – да никогда, такого просто быть не может! Тут незнакомец явно был не прав.

Всё-таки, увлечённая рассказом собеседника, Галина стала задавать ему вопросы и узнала, что якобы Юрий проживёт 82 года – тогда казалось, что это невероятно долгая жизнь, целая вечность, что крепко спавшая в коляске девочка Катя вырастет не только здоровой, весёлой, очень общительной, но и способной к обучению и что детей в семье Шевченко может быть ещё двое… Было ещё несколько очень тяжёлых пророчеств касательно семьи самого Юрия, а также Мессинг предупредил Галину о том, что сейчас она не совсем здорова, хотя сама пока ещё этого не чувствует. Но волноваться не стоит: всё обойдется благополучно…

Можно понять, что домой с прогулки Галина возвратилась в состоянии смятения или смущения, которое, впрочем, довольно скоро прошло за многими иными заботами, так что разговор в парке «Сокольники» стал постепенно забываться и вскоре бы вообще стёрся из памяти, как стираются из неё многие ненужные для нас эпизоды, если бы пророчества Мессинга не стали неукоснительно сбываться…

А вот интересно, насколько, до какой степени, сумел знаменитый провидец «проникнуть» в будущую биографию Юрия Анатольевича Шевченко, ровно три четверти жизни которого пройдут под грифом «совершенно секретно» – из-за той самой его «необычной профессии», которую именно такими словами предсказал Мессинг? И догадывался ли сам Вольф Григорьевич о том, что это будет за профессия?

## И ещё несколько слов от автора

Судьба свела меня с Юрием Анатольевичем Шевченко всего лишь один раз – на четыре часа. Можно жалеть, что общения было так мало, но скажу, что счастлив, что таковое вообще произошло.

Мы сидели в моём служебном кабинете в редакции газеты «Красная звезда», пили кофе, а на последнем часе разговора – и коньяк, и беседовали. Точнее, я только слушал, порой – буквально с замиранием сердца, и изредка о чём-то спрашивал, уточнял.

Потом, где-то через месяц, а то и раньше, я позвонил Юрию Анатольевичу, но его телефон был выключен. Он перезвонил неделю спустя: «Я был в реанимации, теперь всё нормально! Скоро выпишут – встретимся!»

Не выписали. Не встретились.

Впоследствии Галина Васильевна говорила, что он часто меня вспоминал – и была очень рада, что именно я взялся за эту книгу.

Признаю без всякого писательского кокетства: писать её было трудно, потому как почти весь материал об оперативной работе Юрия Анатольевича сокрыт под грифом «совершенно секретно». Однако что-то, теми или иными путями, узнать удалось. Узнать из его рассказа, что в общем-то составил основу моего повествования, из слов его сослуживцев, которые если что-то знали и могли рассказать, то, значит, об этом писать уже можно, потому как даже ближайшим своим друзьям разведчики не говорят ничего из того, что следует сохранять в тайне. Повторю, что даже им – самым надёжным друзьям, проверенным-перепроверенным сотрудникам, которым, разумеется, тоже есть чего рассказать в ответ. Но и они также молчат, сохраняя при себе свои тайны: это относится к требованиям профессиональной этики. Что ж, как известно, «многие знания порождают многие скорби», особенно когда вдруг знаешь то, чего тебе знать совершенно не следует.

Зато о нём, как о личности, как об интересном и незаурядном человеке, коллеги Юрия Анатольевича рассказывали с большой охотой, припоминая различные жизненные эпизоды, какие-то, казалось бы, на первый взгляд, незначительные моменты, говорили о его привычках, манере поведения, его увлечениях… Если учесть, что разведчики – народ очень наблюдательный, то можно понять, что необходимой информации получено было много. Но, скажем так, сопровождающей.

Искренне хочется поблагодарить руководителей соответствующего ведомства (назовём это так), которые передали нам рассекреченные «Обезличенные выписки из оперативного дела Шевченко Ю. А. (он же “А…” и “Д…”)» – так в этом документе официально обозначены его оперативные псевдонимы – и кое-что, совсем чуть-чуть, рассказывается о его боевых делах и достигнутых успехах. Весьма ценными представляются приведённые здесь психологические характеристики нашего героя. Кстати, больше никаких рассекреченных документов относительно работы Юрия Анатольевича нет. По крайней мере – пока что.

Очень много интересного и неожиданного о жизни своего отца, о том, какой это был незаурядный, удивительный и безмерно обаятельный человек, рассказали мне дочери Шевченко – Екатерина и Марианна. Очень помогла и его супруга Галина Васильевна, также являющаяся ветераном Службы внешней разведки. В итоге от них получен воистину уникальный материал о повседневной жизни разведчика, периодически приезжавшего в свою страну, – о том, как он жил (но не работал, это тема закрытая!) между своими очередными командировками.

Серьёзным подспорьем для нас стали книги руководителей и сотрудников советской внешней разведки, позволяющие не только глубже раскрыть тему, рассмотрев её с различных сторон, но и в чём-то прояснить что-то недосказанное, проведя какие-то параллели, или, на основании прочитанного, сделать соответствующие выводы о характере работы и выполняемых Юрием Анатольевичем задач.

Обращались мы, конечно, и к публикациям других авторов – газетным и телевизионным интервью нашего героя, – добросовестно ссылаясь на их публикации. Это вполне объяснимо: кому-то посчастливилось общаться с ним дольше, чем нам, кто-то задавал несколько иные вопросы. Впрочем, и сам Шевченко не всё, не всегда и не всем рассказывал одинаково…

Вот так, буквально по крупицам, и собирался материал для этой книги – книги серии «Жизнь замечательных людей» про самого, пожалуй, близкого к нам по времени своей работы «открытого» разведчика. Его активная разведывательная деятельность за рубежом завершилась в 2001 году – и «ближе» к нам в серии «ЖЗЛ» пока что никого нет: подавляющее большинство книг о разведчиках посвящено событиям 1930-х годов, времени Великой Отечественной войны, уже гораздо меньше – 1960-м годам. Поэтому не стоит предъявлять претензии к автору, что рассказано мало: рассказано практически всё, о чём можно было сказать…

Не будем забывать также, что этот легендарный разведчик был человеком весёлым, остроумным, лёгким и приятным в общении, к тому же – склонным к «подколам», «приколам» и розыгрышам. Поэтому очень хочется, чтобы и книга получилась в меру весёлой, чтобы читатель, хотя бы изредка, мог улыбнуться над её страницами. Да, разведка – тема серьёзная, но недаром же один замечательный человек, очень давно мне знакомый, Вадим Аркадьевич Козловский[3], как-то преспокойно заявил на собрании своей партийной организации: «Мы работали весело!», чем поверг руководство в шок, но от своих слов отказываться не стал… (Хотя Вадим Аркадьевич не имеет к нашему рассказу никакого отношения, но пока живёт память о человеке – пусть даже просто звучит его имя – живёт и он. Потому я его и вспомнил.) Впрочем, как рассказывают ветераны, и сам Юрий Анатольевич утверждал, что он работал с улыбкой.

Как и в других своих книгах на те же темы, автор предпочитает обезличенное местоимение «мы» более экспрессивному местоимению «я». Имея определённый читательский и редакторский опыт, он прекрасно понимает, как может раздражать читателя постоянно повторяемое: «я знаю», «мне говорили», «я уверен» и всё такое прочее. В общем, получающееся в итоге гордое утверждение: «какой я умный, посвящённый, многознающий», а оттого и таинственно-многозначительный. Но недаром же говорят: «Будь проще – и к тебе потянется народ!»

В общем, начинаем наше повествование.

## Глава 1. «Я стану архитектором!»

Юрий Анатольевич Шевченко родился в Москве 28 июня 1939 года, в то самое время, когда мир стоял у самого порога Второй мировой войны. Хотя, наверное, гораздо точнее будет сказать, что разного рода «заинтересованные силы» пытались тогда перепрыгнуть через этот порог, активно действуя на различных направлениях. Вот они, грозные события 1939-го, предшествовавшие началу очередной мировой войны, локальные очаги разгорающегося пожара:

– 26 января войска испанских франкистов взяли столицу Каталонии – Барселону;

– в феврале японские войска оккупировали Хайнань – большой остров на юге Китая;

– 14 марта войска Венгрии заняли Западную Украину, принадлежавшую тогда Польше;

– 15 марта Чехия полностью оккупирована немецкой армией и превращена в имперский протекторат;

– 22 марта Германия захватила литовскую Клайпеду (немецкое название Мемель) – крупнейший в Прибалтийских государствах порт;

– 28 марта войска генерала Франко вступили в Мадрид;

– 3 апреля Гитлер утвердил план «Вайс» – нападение на Польшу, которое было бы «возможно в любое время, начиная с 1 сентября 1939 года»;

– 11 мая японские войска начал наступление на Монголию.

Кипела Европа, бурлила Азия. Не нужно верить сказкам, что в этих условиях руководство Советского Союза, убаюканное лживыми заверениями Гитлера, сохраняло поразительное спокойствие. Конечно же нет. 18 марта оно предложило немедленно созвать конференцию Великобритании, Франции, СССР, Турции, Польши и Румынии – то есть тех государств, которые были наиболее заинтересованы в предотвращении агрессии. Конференцию не созвали. Тогда 17 апреля СССР предложил Великобритании и Франции заключить трёхсторонний договор о взаимопомощи в случае агрессии. Не заключили.

Сэр Уинстон Черчилль[4], в ту пору просто член Британского парламента, выступая 19 мая в Палате общин, заявил:

> Я никак не могу понять – каковы возражения против заключения соглашения с Россией… Предложения, выдвинутые русским правительством, несомненно, имеют в виду тройственный союз между Англией, Францией и Россией. Такой союз мог бы распространить свои преимущества на другие страны, если они их пожелают и когда они выразят такое желание. Единственная цель союза – оказать сопротивление дальнейшим актам агрессии и защитить жертвы агрессии. Я не вижу, что в этом предосудительного. Что плохого в этом простом предложении? Говорят: «Можно ли доверять русскому Советскому правительству?» Думаю, что в Москве говорят: «Можем ли мы доверять Чемберлену[5]?» Мы можем сказать, я надеюсь, что на оба эти вопроса следует ответить утвердительно. Я искренне надеюсь на это1.

Взаимопонимания не было, а потому повторное советское предложение на ту же тему прозвучало 2 июня – и опять безрезультатно. А 1 сентября всё того же 1939 года нападением гитлеровской Германии на Польшу начнётся Вторая мировая война.

…Уже потом, много лет спустя, Юрий Шевченко на своём личном опыте убедится в том, что взаимопонимание и, главное, подлинное доверие между государствами обеспечивает разведка. Доступ к тщательно скрываемым тайнам другого государства позволяет иметь представление о его реальной, а не только декларируемой политике. Что ж, на Руси издавна говорилось: «Доверяй, но проверяй».

Между тем тогда, в 1939-м, тщетно пытаясь расшевелить потенциальных союзников, советское руководство прекрасно помнило завет основателя рабоче-крестьянского государства: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться». Поэтому страна активно готовилась к грядущей войне. Так, 16 июня Комитет обороны при СНК СССР принял постановление о создании в течение 1939–1940 годов нового скоростного самолёта-истребителя, вскоре получившего наименование Як–1; 29 июля правительство приняло решение о создании авиационного Опытно-конструкторского бюро под руководством Павла Осиповича Сухого.

Анатолий Александрович Шевченко, авиационный инженер и штурман по первому своему образованию, работал тогда в КБ Сергея Владимировича Ильюшина, выпускавшем те самые самолёты ДБ–3, дальние бомбардировщики, которые уже летом 1941 года будут бомбить Берлин, а также, в числе прочих крылатых машин, – легендарный штурмовик Ил–2, именуемый нашими бойцами «летающим танком», а гитлеровцами – «чёрной смертью».

Кстати, авиационным инженером был и Василий Иванович Чернобровкин – отец (на то время – будущий!) Галины (будущей – опять-таки!), супруги Юрия Шевченко. Однако Анатолий Александрович и Василий Иванович работали на разных предприятиях, и если и были знакомы, то только шапочно…

Мария Фёдоровна (девичья фамилия – Новикова), Юрина мама, была по образованию ихтиологом, трудилась в Наркомате рыбной промышленности. Поэтому, очевидно, когда началась Великая Отечественная война, она была эвакуирована в Астрахань, крупный промышленный центр, город, расположенный в верхней части дельты реки Волги. Астраханская рыба славилась по всей России, вот только сама Астрахань местом для эвакуации была не самым удачным. Летом 1942 года, когда разгоралось Сталинградское сражение, враг подходил к городу на полтораста километров, а то и ближе – сплошной линии фронта в калмыцких степях не существовало, самолёты гитлеровских люфтваффе бомбили суда на Волге – несколько бомб упало и на город… В общем, понятно, что Марии Фёдоровне с двумя маленькими детьми – в 1941-м родился Сашенька – приходилось очень тяжело.

Анатолий Александрович же всю войну провёл в Москве, занимаясь военной приёмкой самолётов, построенных на авиационных заводах для фронта. Семья, что называется, воссоединилась только в 1943-м, когда Мария Фёдоровна с мальчиками возвратилась в Москву. Нет смысла говорить о том, что из этого периода своей жизни Юрий Анатольевич совсем ничего не помнил – по малолетству.

Перечислять какие-то последующие, уже сохранившиеся его детские воспоминания сложно, да и не имеет никакого смысла. Достаточно всего одного случая, определившего, как оказалось, дальнейшую судьбу Юрия.

В сентябре 1946 года семилетний Юра должен был пойти в школу, а перед тем, летом, Мария Фёдоровна повезла обоих своих сыновей к бабушке на Кубань, в станицу Платнировскую… Подобное дальнее путешествие в уже сознательном детском возрасте оставило тогда массу впечатлений, которые, разумеется, растерялись, позабылись с годами. Все – кроме двух моментов… Или как ещё можно назвать два не только совершенно разных, но и абсолютно разновеликих, скажем так, эпизода?

Ехали долго, кружным путём, потому что железнодорожная сеть на европейской территории России была разрушена основательно. Таким образом, путь проходил через Сталинградскую область и сам Сталинград – по тем самым местам, где чуть более трёх лет тому назад, с 17 июля 1942 по 2 февраля 1943 года, происходила грандиозная битва… Жуткие, безобразные следы её были видны повсюду: выжженная чёрная степь (по цвету казалось, что она залита сырой нефтью), изрытая окопами, избитая воронками от разрывов артиллерийских снарядов и авиационных бомб… Из окна вагона было прекрасно видно, что вся земля вокруг была буквально покрыта ржавеющим металлом: в огромном количестве касками, красноармейскими и немецкими – целёхонькими, пробитыми, сплющенными под гусеницами танков; снарядными гильзами и россыпью гильз от стрелкового оружия самых разных калибров, коробками от пулемётных лент для «Максима», дисков для ручного пулемёта Дегтярёва и автоматов Шпагина, контейнерами от немецких противогазов и миномётных мин, какими-то листами железа, а также, нередко, человеческими костями…

Конечно, постепенно здесь наводился порядок: прежде всего сразу же, разумеется, прошли похоронные команды, собравшие тела павших, и было, разумеется, собрано стрелковое оружие. Подбитая, сгоревшая техника, как гитлеровская, так и наша: танки, самоходки, артиллерийские орудия, миномёты, автомашины и тягачи, остатки самолётов – свозились вместе и складывались в огромные пирамиды, подобные терриконам, отвалам пустых пород, выбираемых из шахт. Но совсем не эти горы разбитой техники поразили воображение мальчика, а руины некогда прекрасного города Сталинграда. До войны это был не просто крупный промышленный центр с полумиллионным населением. Так как это был город, носивший имя товарища Сталина, напрямую связанный с ним в годы Гражданской войны (кто же ещё руководил обороной Царицына?), то советскому руководству хотелось, чтобы он этому имени соответствовал. По грандиозным планам, которые в Советском Союзе в общем-то выполнялись, из Сталинграда думалось сделать «город будущего». Было решено, говоря словами великого пролетарского поэта, сказанными, правда, по несколько иному географическому поводу, что «здесь будет город-сад». И ведь действительно, в те далёкие уже времена, не ведая грядущих принципов «точечной застройки», города-сады у нас в стране возводили. Впрочем, немало создавалось и разного рода унылых безликих «поселений» при «градообразующих предприятиях», в интересах этих самых предприятий – точнее, в целях интенсификации развития экономики…

Нам теперь известно, что в результате варварских бомбардировок, обстрелов и боёв в Сталинграде было уничтожено 41 685 домов, из всего довоенного жилого фонда уцелело менее 10% зданий, так что людям, в большинстве своём, пришлось жить в руинах, в каких-то времянках, в землянках и блиндажах. Восстановительные работы в городе были начаты буквально сразу по окончании боёв, однако – нет смысла объяснять почему – в первую очередь вновь отстраивались промышленные предприятия, дававшие продукцию для фронта.

На руинах Сталинградского вокзала поезд остановился вечером. Вряд ли тогда ребята выходили из вагона, как это делается на больших остановках, чтобы хотя бы походить по перрону или даже выглянуть на привокзальную площадь с целью размяться и подышать свежим воздухом: не те совсем были условия, так что город, вернее его руины, Юра видел только из окна. Обгорелые «коробки» домов, стены, иссечённые снарядами, осколками и пулями, чёрные печные трубы на месте сгоревших «деревяшек», мёртвые стволы деревьев… Картина была жуткая – впору отвернуться, забиться куда-нибудь в уголок своего плацкартного отсека и ничего этого не видеть, но мальчик жадно смотрел в окно, тогда как в душе его происходило нечто, ему самому непонятное, словно откуда-то свыше пришло к нему то, что именуется откровением. Он вдруг подумал о том, как же могут люди – самые обыкновенные, такие как он, – жить в этом уничтоженном врагом городе, на этих развалинах, посреди руин. Когда же у них снова будут настоящие дома, когда ребятишки будут играть в зелёных дворах, а взрослые люди ходить по широким, залитым солнцем улицам?

«Мама! – заявил он. – Когда я вырасту совсем большим, выучусь, я выстрою на этом месте прекрасный город, который будет самым красивым городом на всём белом свете!» Наверное, мама погладила его по головке и улыбнулась фантазии своего старшего сына. Как много самых разных желаний возникает в детстве, какие только планы в ту пору ни строятся! Мария Фёдоровна никак не могла подумать, что именно в этот момент определилась Юрина судьба. Конечно же, это не было просто внезапным озарением на пустом месте, и сам Юрий Анатольевич потом объяснял так: «Эта мечта возникла не сама по себе. Про некоторых говорят, что они “рождаются в рубашке”, а я, наверное, родился с карандашом в руке. Сколько я себя помню, я всё время рисовал, рисовал, рисовал…»

И, как мы говорили, второй эпизод, врезавшийся в память, совсем иного плана. Совершенно потрясающее впечатление произвело на него огородное пугало, стоявшее посреди двора у дома в какой-то маленькой деревушке. Поезд шёл достаточно медленно, так что даже в сгущающихся сумерках Юра всё успел рассмотреть: две палки, перевязанные крест-накрест, как у всякого обыкновенного чучела, лохмотья рубашки (в ту пору в деревнях, да и не только, любую одежонку занашивали до дыр, пока не развалится), а вертикальный шест увенчивал оскаленный человеческий череп.

…В интервью, записанном журналистами телеканала «Россия–1» (впрочем, это интервью скорее даже можно назвать его рассказом или монологом, потому как вопросов там задавался минимум), Шевченко вспоминал: «Вы представляете, какая это жуткая была ситуация?! Я смотрю и думаю: “Наверняка в этом доме живет баба Яга!” – такая вот страшная сказка представилась! А вокруг – чёрная, вся выжженная степь…»

Картина этого полнейшего пренебрежения к человеческому естеству – скорее даже, абсолютного равнодушия – настолько запала в его сознание, что впоследствии, когда имя Юрия Анатольевича было рассекречено и его приглашали выступать в различных аудиториях, он нередко вспоминал эту поразившую его в детстве картину… Ещё он говорил коллегам, что не раз, на протяжении долгого времени, пытался по памяти зарисовать этот эпизод – да всё как-то не получалось, почему-то не выходило. Потом, под настроение, он рвал эти рисунки и выбрасывал. Что удивительно, некоторые из них сами исчезали каким-то таинственным образом. В конце концов Шевченко просто заставил себя больше этого не делать – зачем бередить душу?

Обращаясь к современной западной терминологии, Юрия Анатольевича, вне всякого сомнения, можно назвать «супершпионом» (естественно, для нас он – разведчик высочайшего класса), но вот в душе у него жила такая боль, врезалась в неё подобная картина, и не давала ему покоя… А можно ли представить западного супершпиона, которого волновало бы нечто подобное? Про классического агента 007, Джеймса Бонда, мы не говорим: он является литературным персонажем, ему можно приписать чего угодно, а вот из числа реальных разведчиков, которых, понятно, не так много мы и знаем, – кто? Явно ведь, что не Аллен Даллес[6] и, к примеру, не Эли Коэн[7], наречённый «израильским Джеймсом Бондом». Пожалуй, по роду своей профессии полковнику Шевченко пришлось пройти не меньше разного рода испытаний, нежели им, и не единожды он, как в той песне, оказывался «в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга», но не очерствел душой…

Хотя вполне возможно, что здесь сыграла свою роль вторая, скажем так, ипостась Юрия Шевченко – не разведчика, а художника, и ему не давали покоя обнажённые нервы творческого человека.

Вскоре по возвращении сына в Москву папа подарил Юре коробку цветных карандашей и целых два альбома для рисования. Современному ребёнку не понять, что это был драгоценный, воистину королевский подарок! Ведь в той послевоенной, разрушенной стране найти такую роскошь было просто немыслимо. Можно понять, что Анатолий Александрович очень любил сына, если безошибочно определил, что именно это ему и нужно, и смог достать. (Что ж делать, тогда гораздо чаще говорили не «купил», но «достал», зато и вещи ценились по-настоящему, и, главное, у детей были любимые игрушки, а не просто куча всего, особых эмоций не вызывающая.) С тех пор Юрий, что называется, не выпускал карандаша из рук – до самых своих последних дней.

Дни шли своей чередой, и не было в его жизни ничего необыкновенного или просто особенного. 1 сентября 1946 года Юрий Шевченко отправился «первый раз в первый класс» – в 378-ю мужскую среднюю школу всё в тех же Сокольниках, на улице Стромынке. Здания этой школы, выстроенной в 1930-х годах, давно уже нет, а если бы оно сохранилось, то на нём, вне всякого сомнения, была бы установлена мемориальная доска, что здесь когда-то учился замечательный артист Валентин Иосифович Гафт. Он был на четыре года старше Юрия, так что знакомы они не были. Хотя явно Шевченко смотрел спектакли школьной художественной самодеятельности, где будущему народному артисту РСФСР поручались исключительно женские роли – потому, наверное, что для этого действительно был нужен талант, а без него получался бы просто парень в юбке. Школа-то была мужская, потому и приходилось обходиться без «актрис», как в знаменитом японском театре кабуки.

Как известно, «школьные годы чудесные», но также хорошо известно, что рассказывать о них особенно-то и нечего: в общем, всё у всех примерно одинаково. Пожалуй, самым ярким эпизодом из периода начальной школы у Юры стало прощание с первой учительницей (Голубева была её фамилия), которая напоследок спросила у ребят, кто кем хочет стать. Ответы не отличались разнообразием: моряком, танкистом, лётчиком, сапёром… «Юрочка, а кем ты-то хочешь стать?» – спросила учительница, когда дошла до него очередь. Шевченко уверенно отвечал, что не только хочет, но и обязательно станет архитектором. В классе воцарилась недоуменная тишина. Примерно половина ребят вообще не знала, что это такое, а для всех прочих профессия представлялась какой-то слишком мирной, совсем не романтичной и в общем-то даже и не мужской какой-то. Юра же твёрдо заявил, что он будет строить красивые дома и прекрасные дворцы, которые будут радовать советских людей. Что ж, сознательный и твёрдый выбор вызывает уважение окружающих. Одноклассники его поняли.

А дальше – почти всё, как у всех других ребят. Главным занятием после школы здесь был футбол, потому как парк «Сокольники» казался для этого идеальным местом: это вам не узкие Арбатские переулки и дворы в центре Москвы. Но притом Юра ещё и, можно так говорить, занимался живописью: рисовал портреты, натюрморты, композиции, так что к 7-му классу у него уже накопилась изрядная подборка. Счастье великое, что папа Толя действительно интересовался делами своего сына, а не так, как часто случается: подарили тебе карандаши и альбом (сегодня, допустим, компьютер), вот и занимайся, а мне не мешай. Случается, что хороший подарок нередко дарится лишь для того, чтобы отвязаться от ребёнка.

Но нет, Анатолий Александрович по-настоящему занимался воспитанием своего старшего сына. К слову, прекрасный шахматист, он и Юру пристрастил к этой игре, что немало помогло ему в жизни, о чём мы обязательно расскажем в дальнейшем. Серьёзно относился отец и к Юриному творчеству, а потому не просто поощрял его страсть к рисованию, но как-то раз собрал в папку рисунки сына и, ничего ему не сказав, отнёс их на консультацию в детскую художественную школу под гордым номером 1, что находилась в самом центре столицы, на Кропоткинской улице, ранее (да и теперь) именовавшейся Пречистенкой. Преподавательский коллектив в школе был очень сильный: все педагоги являлись членами МССХ – Московского союза советских художников, который в 1959 году вошёл в состав Союза художников РСФСР и был переименован в МОСХ (Московское отделение этого Союза). Не будем уточнять, что нынешние творческие союзы сложно сравнивать с тогдашними по уровню мастерства их членов.

«Мэтры» ознакомились с творчеством своего юного коллеги – и он был зачислен в Школу единогласно. В интервью для «России–1» Юрий Анатольевич рассказывал:

> Это замечательная была школа – не просто студия, там были нормальные занятия, как в каждой школе. У нас были какие дисциплины? Рисунок у нас преподавал Иванов – великолепный художник! Завуч школы был Владимир Акимович Рожков, не столь хороший художник, как выдающийся педагог. Он умел заразить творческих духом мальчишек и девчонок, которые там учились. Это была живопись: он занимался живописным преподаванием. Потом была дисциплина композиция, когда мы фантазировали, строили какие-то сюжеты, какие-то работы на определённую тему, создавали композицию, рисовали. Скульптура была, и основы истории изобразительного искусства… То есть серьезные дисциплины. Три раза в неделю мы занимались по 4 урока. Представляете себе, это было очень сложно: надо было себя приучить к самодисциплине, чтобы суметь одновременно учиться в общеобразовательной школе и в художественной школе. Если я в первую смену учился, то я прибегал из школы, там 5–6 уроков было, быстренько-быстренько что-то покушал, хватал свой портфель с красками и с карандашами и бежал в художественную школу. Возвращался где-то в 8–9 часов вечера, а когда уроки делать?

Вспоминает Галина Васильевна Шевченко:

> К счастью, у Юры была замечательная способность запоминать всё «на лету», со слуха. Нередко письменные домашние задания ему приходилось выполнять в школе на переменках между уроками… Юра учился с большим увлечением и очень успешно.

> Это подтверждается результатами его учёбы: с первого класса – по всем предметам было «отлично». Не потому, чтобы он стремился непременно быть круглым отличником – нет, Юре просто было интересно учиться, получать новую информацию, накапливать знания. К тому же он не просиживал вечера над учебниками, подобно многим иным отличникам. Просто всё приходило как бы само собой, так получалось.

В одном из своих интервью Юрий Анатольевич объяснял: «Я привык всё запоминать, что учителя говорили. Вот отсюда ещё у меня такая память, которая в разведке пригодилась». Так и хочется сказать: «Да, были люди в наше время!» – и порекомендовать современным школьникам во всём брать пример со старших поколений. Но не будем! Вот ведь не совсем случайно, конечно, в газете «Московский комсомолец», в номере за 25 мая 2006 года мы увидели корреспонденцию Марии Челищевой, озаглавленную «Прощай, мелок!» и посвящённую определённой в ту пору под снос той самой средней школе № 378. В школе тогда как раз прозвучал в самом полном смысле последний звонок. И надо же! В этот текст вошли слова Юрия Леонидовича Коднира, окончившего школу в том же 1956 году, что и Юрий Анатольевич Шевченко. Так получилось, что потом школы они окончили разные, но в 378-й учились вместе: если не в одном классе, то хотя бы в одной параллели. На удивление, картина школьной жизни вырисовывается совсем не благостная:

> «Здесь одновременно обучалось больше тысячи оголтелых сорванцов со всей округи. На некоторых параллелях доходило до восьми классов. Конечно, для учителей работа в мужской школе была сущим адом», – вспоминал 67-летний [на период публикации] Юрий Коднир. Натереть классную доску воском, стол учителя – чесноком, подпилить ножки стула, а в лампочку в классе подложить мокрую бумажку (когда она высохнет, свет погаснет и контрольной не будет) – учитесь, нынешние детки![2]

Хотелось бы выяснить, какая роль в этих проделках принадлежала Юре Шевченко, но, думается, что уже тогда это была тайна, покрытая мраком. Какой умный школьник признается в подобных «художествах»? За такое ведь и из школы отчислить могли. Сегодня же, понятно, вообще ничего не узнать…

Были школы мужские – для мальчиков, были, соответственно, женские – для девочек. И вот в этих, девичьих школах всё было по-иному: «оголтелых сорванцов» (или как перевести это слово в женский род?) там не было. Времена были строгие, можно сказать – пуританские, и в женских школах царили порядок и дисциплина, подобные тем, какие некогда были в знаменитом Смольном институте благородных девиц и тому подобных заведениях. На переменах нельзя было бегать по коридорам или по лестницам с этажа на этаж или даже просто подпрыгивать – следовало чинно ходить парами. Не то чтобы кричать – в школе запрещалось даже громко разговаривать. Особое внимание уделялось воспитанию морали и нравственности, так что даже дружить с мальчиками для старшеклассниц считалось неприличным. Или недопустимым. Максимально, что дозволялось правилами хорошего тона, так это поздороваться со сверстником на улице, при этом скромно не поднимая глаз.

Но вот 1 июля 1954 года Советом министров СССР было принято постановление о совместном обучении мальчиков и девочек в средней школе. По этой причине Юра, как и другие ребята из его и ближайших дворов (так тогда обычно и говорили «мальчишки с нашего двора», а не «из нашего дома»), были переведены в бывшую теперь уже женскую школу № 367, что на улице Большой Остроумовской, – ближайшую к их дому.

В упоминавшемся нами материале из «МК» «Прощай, мелок!» приведены слова Милы Жиляевой, которая как раз была переведена в ту самую 378-ю школу – её первое впечатление о совместном обучении: «Первый день все сидели очень напряжённые. Мальчики – как мыши, мы – вжавшись в парты. Но вскоре хорошо освоились».

Не будем уточнять, что в присутствии представительниц противоположного – прекрасного! – пола ребята начинают «распускать хвосты», каждый по-своему, проявлять все свои скрытые или скрываемые таланты. В мальчишеской среде отношение к талантам бывает далеко не всегда адекватное – мол, выделывается, что он, лучше, умнее нас, что ли? – а девочки оценить могут по достоинству, им, наоборот, нравятся те ребята, которые чем-то выделяются, к сожалению – не только в лучшую сторону.

Став учеником 9-го класса новой 367-й школы, Юра тут же проявил себя как прекрасный рисовальщик – и о нём заговорили, тем более что он стал редактором-оформителем школьной стенной газеты, так что талант его был виден всем. Впрочем, не только талант художника: ребята организовали школьную радиорубку, и тут оказалось, что Юра лучше всех говорит «голосом Левитана»[8]. Подобное умение в те далёкие времена, когда не выросла ещё нынешняя масса пародистов, да и известные дикторы были наперечёт, очень ценилось. Можно добавить, что он был активным комсомольцем, проявлял, как говорится, лидерские качества, часто и по делу выступал на комсомольских собраниях. И при всём при этом он отлично ладил с окрестными хулиганами, пользовался авторитетом и в этих кругах. Недаром же в одном из интервью Юрия Анатольевича прозвучала такая фраза: «Тогда мы были сокольнической шпаной, так, в кавычках говоря». Тут можно понять, что совсем уж таким пай-мальчиком он не являлся.

«Можно ещё добавить его абсолютную добросердечность ко всем окружающим, – говорил нам сокурсник Шевченко по МАРХИ Валентин Никитович Ткачёв, доктор архитектуры, профессор Московского государственного академического художественного института им. В. И. Сурикова. – Если бы даже пожелали с ним поссориться, как это бывает в молодёжных коллективах, он ни на какие провокации подобного рода не шёл, сделать его своим врагом было совершенно невозможно. Абсолютно добропорядочный, добросердечный человек был!»

И всё было бы хорошо, однако в том самом году от болезни сердца умер Саша, младший брат Юрия – первый его друг и самый близкий товарищ. В семье было ещё двое братиков, дошкольников, но они были гораздо моложе Юрия и заменить безвременно ушедшего братишку не могли.

В 1956 году Юрий окончил школу, точнее – две школы одновременно. Вопрос с поступлением – куда именно, для него был ясен: только в МАРХИ, архитектурный институт. Однако Владимир Акимович Рожков, завуч художественной школы, с которым Шевченко очень подружился и дружил фактически всю жизнь, настоятельно предлагал ему поступать в художественный вуз. «Потому что я рисовал очень много, может, не так хорошо, но много!» – объяснял Шевченко эту рекомендацию с присущим ему юмором.

«У тебя действительно есть способности стать художником!» – говорил Владимир Акимович, обещая Юрию направление для поступления в «училище 1905 года», однако это самое Московское областное художественное педагогическое училище изобразительных искусств памяти восстания 1905 года (сейчас это Московское академическое художественное училище) его совершенно не привлекало. «Буду поступать в МАРХИ! – стоял он на своём. – Я стану архитектором!»

«Да что ты, что ты, там же надо физику знать!» – Владимир Акимович, как истинный гуманитарий, для которого все эти точные науки – тёмный лес, пускал в ход последний «козырь». – «Я знаю физику, это мой любимый предмет!» – преспокойно отвечал Юрий. «Математику надо знать!» – взывал к его благоразумию обескураженный художник. «И это я знаю!»

В общем, уговорить его не удалось – Шевченко уверенно держал курс на МАРХИ, и казалось, что заветная цель уже предельно близка.

Но всё оказалось совсем не так просто, как думалось.

## Глава 2. «Юра учился прекрасно»

МАРХИ располагался в центре Москвы, в доме № 11 по улице Рождественке, которая в ту пору именовалась улицей Жданова. Дом это старинный, «допожарный», то есть возведённый ещё в начале XVIII столетия, в 1730-х годах, и каким-то образом уцелевший во время знаменитого Московского пожара 1812 года. Первоначально он принадлежал сподвижнику Петра Великого Артемию Петровичу Волынскому[9], строил его архитектор Пётр Михайлович Еропкин[10] – оба они были казнены как заговорщики, в конце царствования Анны Иоанновны. Особняк менял владельцев, не раз перестраивался, и так почему-то получилось, что к нему прикрепилось название «Воронцовский дворец», хотя сенатор граф Иван Илларионович Воронцов владел им чуть более четверти века, до 1786 года… Уже в XIX столетии в здании располагалось Московское отделение Императорской медико-хирургической академии, затем – больничные палаты, потом усадьбу передали Московскому университету, и наконец в 1890-х годах сюда было определено Строгановское художественно-промышленное училище, после чего особняк вновь основательно перестроили. Но так уж повелось, что в России вечно что-то меняется… Через три года после известных событий 1917-го на территории бывшей усадьбы Воронцова расположилось архитектурное отделение ВХУТЕМАС – Высших художественно-технических мастерских. Не будем утомлять читателя многочисленными именами замечательных людей, здесь обучавшихся: к нашему рассказу они не имеют никакого отношения, потому что к тому времени они, в большинстве своём, уже принадлежали истории, а имена некоторых даже были из неё старательно вычеркнуты. По счастью – не навсегда.

МАРХИ обосновался в этом здании в 1933 году. Вернее, в это время и до 1970 года институт этот именовался МАИ, но, чтобы не путать Архитектурный институт с другим МАИ – Московским авиационным институтом, мы сразу стаем называть его современным наименованием.

Впрочем, вернёмся к нашему герою. О его судьбе рассказывает Галина Васильевна:

> В 1956 году на курс зачислялось всего 130 студентов. Конкурс был очень большой, как в театральные вузы. Институт считался необычным и трудным. Пройти без серьёзной подготовки, не по какой-то квоте или не отслужив три года в армии и не проработав два года «в профессии», без какой-либо протекции было практически невозможно. Однако, подавая туда заявление, Юра был уверен в себе на все 100%. Вместе с ним поступал и бывший его одноклассник по 378-й школе Андрей Ефимов[11], с которым Юра сидел на одной парте с 1-го по 8-й класс. Сдавать предстояло практически семь экзаменов: русский язык (сочинение), математику, физику, иностранный язык, а также два рисунка (гипсовую голову или бюст и капитель), а самое трудное для всех – художественное черчение. К последним трём экзаменам в приёмной комиссии было особенно пристрастное отношение. Они шли первыми, и на них «проваливались» 3/4 поступавших абитуриентов. Проходной балл был – 28, то есть надо было все экзамены сдать минимум на 4…

Время это было для нашей страны очень непростое, переломное – когда, что называется, через колено ломали. С 14 по 25 февраля в Москве проходил ХХ съезд КПСС.

> В ночь на 25 февраля на закрытом заседании ХХ съезда КПСС Хрущёв выступил с докладом «О культе личности и его последствиях». «После смерти Сталина, – подчеркнул докладчик, – Центральный Комитет партии стал строго и последовательно проводить курс на разъяснение недопустимости возвеличивания одной личности, превращения её в какого-то сверхчеловека, обладающего сверхъестественными качествами, подобие Бога». Хрущёв также отметил, что культ личности привёл не только к нарушению принципа коллективного руководства в партии, но и к гибели тысяч людей[3].

Не будем здесь рассуждать о том, как отразилась борьба с «культом» на жизни нашей страны и всей социалистической системы, потому как это сейчас не наша тема. Зато те, кому приходилось сдавать экзамены, без разницы, какие – вступительные, переводные или выпускные, прекрасно помнят, что приходилось спешно корректировать собственные ответы, убирая цитаты одного лидера, добавляя изречения другого, привязывая к ответу все эти «как было заявлено на очередном (с указанием – каком) съезде нашей партии» – и далее по тексту.

Однако вернемся к рассказу Галины Васильевны: «Юра эти требующиеся баллы набрал, хотя и поступал практически без подготовки. Столько же баллов набрал и Андрей Ефимов. И вот тут сыграли роль “льготы”: отец Андрея погиб на войне, а Юрин папа на фронте не был, он всю войну проработал на Авиационном заводе имени Ильюшина, что на Соколе. Поэтому в институт взяли Андрея, а не Юру».

Юрий принял это как должное: одно дело, если бы ему «перебежал дорогу» какой-нибудь «папенькин сынок» с большой «волосатой лапой», совсем другое, что приоритет был предоставлен сыну павшего солдата. И в этом был не только моральный аспект, такой как уважение к подвигу защитника Родины, но и вполне понятная «материальная составляющая»: семья, что называется, осталась без кормильца, страна помогала сиротам.

Известно, что Шевченко по своей природе был большим оптимистом, а потому неудача ничуть не охладила его желания стать архитектором, и он не стал, как делают некоторые, переориентироваться и нести документы в какой-то другой институт, лишь бы поступить, «не терять год». К тому же он ведь не срезался на экзамене, он набрал требуемое количество баллов, а значит, решил Юрий, впереди – целый год для того, чтобы суметь подготовиться ещё лучше и поступать наверняка. В противном случае у него была однозначная альтернатива: срочная служба в армии.

От коллег Юрия Анатольевича нам известно (а это он им сам рассказывал), что в положенное для советского юноши время он посетил районный военкомат, где, соответственно, прошёл медкомиссию. Здоровье его было признано отличным, а потому, в предварительном плане, его приписали к Военно-морскому флоту, как уточнили – для службы на подводной лодке. Здесь свою роль, очевидно, сыграли его средний рост и худое телосложение, при хорошей физической подготовке, полученной в родных Сокольниках. Так что если бы Юра не поступил в институт, то, возможно, пришлось бы ему провести четыре года в «прочном корпусе» подлодки – на год больше, нежели служили тогда в сухопутных войсках. Хотя, скорее всего, его, как художника, сразу бы забрали в политотдел или клуб (в армейских условиях такие специалисты всегда на вес золота), так что те самые «усталые подлодки» ему пришлось бы видеть только с берега. Не думаем, что это пришлось бы Шевченко по вкусу – с его-то боевым характером!

Где он проработал этот год, мы не знаем, но известно, что с целью «поддерживать свою художественную форму», как он сам говорил, Юрий ходил в художественную студию, что была в Сокольниках, на улице Маленковской. Студией руководил уже знакомый нам по художественной школе № 1 Владимир Акимович Рожков – известный художник, прекрасный педагог и к тому же старший товарищ для Юрия Шевченко. Поэтому он искренне обрадовался встрече со своим учеником: «Вот теперь-то я не только подготовлю тебя, но и протолкну в настоящий художественный вуз!» – заявил он, подчёркивая слово «настоящий». Спорить Юра не стал, но от своей мечты он и не думал отказываться.

Соответственно студия – не школа, народ там был самый разный и разновозрастной, от школяров-пятиклассников до людей достаточно солидных. Человек десять студийцев считали себя будущими абитуриентами, которые готовились к поступлению в различные художественные вузы: в Суриковский, Текстильный и Полиграфический институты, в Строгановку (тогда ещё Училище художественных ремёсел), в Художественно-промышленное училище, в Художественное училище 1905 года, ну и, конечно же, в МАРХИ. Обстановка была творческой, но без каких-либо «творческих вольностей»: народ относился к учёбе очень серьёзно, а потому если кто и забредал сюда случайно, «чтоб только время проводить», то достаточно быстро понимал, что, так сказать, ошибся адресом – и исчезал… Были здесь и по-настоящему талантливые люди, такие как, например, Анатолий Зверев[12], которого Владимир Акимович очень ценил. Так как Юра пришёл в студию не разговоры разговаривать, то он сразу же взялся за работу: получив от Владимира Акимовича большой лист ватмана, он, по указанию руководителя, принялся рисовать гипсовый бюст Зевса.

А дальше, как, казалось бы, «в той комнате незначащая встреча»… но с очень большими последствиями. В студии появилась школьница-десятиклассница в школьной форме и даже с косичками. Шевченко, занятый своим делом, не обратил на неё ни малейшего внимания, а девочка вошла в зал и остановилась в растерянности. То место, на котором она сидела на двух предыдущих занятиях и рисовала гипсового капитолийского коня, находившегося на противоположной стороне, было занято незнакомым молодым человеком. А ведь Галине (так звали десятиклассницу) нужно было продолжать рисовать с того самого ракурса!

Как мы говорили ранее, девушек по тем временам воспитывали строго, поэтому подойти и сказать по-простому, по-современному: «Слушай, парень, свали-ка ты куда-нибудь, это моё место!» – она никак не могла. Да и вообще: обращаться к незнакомому человеку с какой-либо просьбой было выше её сил. К счастью, неподалёку сидела бывшая Юрина одноклассница Люба, которая готовилась к поступлению на художественный факультет в Текстильный институт, и Галя к ней обратилась. Та всё сразу поняла и предложила: «Давай я вас познакомлю!» Проблема была решена за две минуты. Юра, конечно же, галантно уступил место симпатичной школьнице и прервал её благодарность, небрежно сказав, что начинать рисунок можно откуда угодно, для него это ничего не значит. Так состоялась первая встреча Юры и Гали. Знали бы они, какая долгая, счастливая и удивительная жизнь у них впереди! Но, кажется, тогда об этом мог иметь представление один лишь Вольф Мессинг…

Уточним, что фамилия Гали была Чернобровкина, и вот что она сама про это рассказывает: «Моя девичья фамилия очень самобахвальная. Все смеялись, говорили: “Вот, блондинка Чернобровкина!” Действительно, я была ярко выраженной натуральной блондинкой, с тёмными глазами и чётко прочерченными бровями». И тут вдруг вспоминается: «Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были чёрные – признак породы в человеке, так, как чёрная грива и чёрный хвост у белой лошади»[4]. Светлые волосы и чёрные брови – это же лермонтовский Печорин!.. Но не о нём сейчас, разумеется, речь.

Между тем Юра не знал даже того, что Галя была ученицей той самой 367-й школы, которую он недавно окончил, и жила, соответственно, неподалёку – на соседней с ним улице Короленко. Однако раньше он её просто не замечал, как обычно старшеклассники и старшекурсники не замечают младших. У него тогда были совсем другие заботы.

Иные заботы были и у Гали, которая не раз видела симпатичного улыбчивого парня из старшего класса. Знала, что он хорошо рисует, видела, как он, торопливо пройдя по коридору, исчезает за дверями радиорубки, слышала и то, как красиво выступает он на комсомольских собраниях. Но опять-таки: в ту пору ей было не до мальчиков, перед ней стояла высокая цель – окончить школу с медалью и поступить в МАРХИ. К тому же она тоже одновременно училась в двух школах, причём раньше второй была музыкальная, потому как изначально Галина нацелилась на то, чтобы поступать в Музыкальное училище имени М. М. Ипполитова-Иванова (теперь оно именуется Государственным музыкально-педагогическим институтом). Ходила в музыкальную школу, а потом дома ежедневно по 4–6 часов играла на старинном пианино и готовилась к поступлению. Если же учесть, что у Гали была сестра, Валя, которая к тому времени закончила несколько курсов Консерватории, то можно понять, что в доме царила музыкальная какофония, которая изрядно достала старшее поколение, то есть родителей девушек. К тому же Мария Васильевна и Василий Иванович, прекрасно понимая, что поездки по миру с сольными фортепианными концертами их дочери не грозят, имели перед глазами два примера: положительный и отрицательный. Отрицательным была та самая сестра Валя, которую ожидала карьера школьного учителя музыки, а положительный пример являла собой вторая из старших сестёр, Вера, которая окончила МАРХИ и работала архитектором. Очевидно, Василий Чернобровкин очень хотел иметь сына, но всё как-то не получалось – такое бывает, и нередко… Была ещё сестра Нина, врач, но ввиду особой сложности этой профессии она положительным примером не являлась – пример скорее был недосягаемым. А вот путь Веры для Гали вполне мог подойти. Так, по крайней мере, считали родители четырёх сестёр.

А дальше – почти по Пушкину: «Но, не спросясь её совета, девицу повезли…» Нет, не к венцу, а в художественную студию, и отвела её туда сестра Вера, которая училась у Владимира Акимовича ещё до войны и относилась к нему с огромным уважением. Причём, как и пушкинская героиня, Галина шла в новую жизнь со слезами на глазах – реально. Но как в том самом романе в стихах, так и в жизни получилось по принципу: стерпится – слюбится… Хотя рисовать ей очень даже понравилось.

Знакомство с Юрием польстило самолюбию десятиклассницы: ещё бы, настоящий студент того самого МАРХИ! Особых контактов между ними в студии не было – делом занимались, к поступлению готовились, а потому Галина некоторое время пребывала в этом приятном заблуждении. Дело же было в том, что её классным руководителем в 10-м классе была Евгения Самойловна, учитель истории, которая годом раньше была классным руководителем у Юры. Зная, что её ученица собирается поступать в Архитектурный институт, она рассказала ей про Шевченко: мол, такой талантливый, да и отличник – безусловно, он уже учится в МАРХИ. Как известно, многие выпускники, особенно из числа хороших учеников, приходят в школу, встречаются с любимыми учителями, рассказывают о своих успехах. Юра, значит, в школу не приходил: видимо, всё-таки он переживал свою неудачу с поступлением. Недоразумение разрешилось несколько позже, когда Галя, поступив на подготовительные курсы МАРХИ, встретила там Юру на занятиях по рисунку. Вот так они и встречались весь 1956/57 учебный год: то на подготовительных курсах, то в студии. И это была судьба.

Близился к концу июнь 1957 года. Юра Шевченко и Галя Чернобровкина усердно готовились к поступлению в МАРХИ. Москва, в свою очередь, не менее усердно готовилась к проведению VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов – празднества, небывалого дотоле по масштабам и участникам (34 тысячи человек из 131 страны мира). К тому же тогда ненадолго приподнялся пресловутый железный занавес. Однако у Юры и Гали были другие заботы, так что фестиваль прошёл как бы мимо них. В противном случае, как они понимали, они сами могли бы «пройти мимо вуза», не поступить.

И уж совсем не коснулся Юрия Шевченко тот факт (он и не знал об этом, как не знала и подавляющая часть населения нашей страны), что ранним утром 21 июня 1957 года в нью-йоркской гостинице был арестован Эмиль Роберт Гольдфус, он же – Вильям Генрихович Фишер[13], назвавшийся при задержании Рудольфом Ивановичем Абелем, – нелегальный резидент советской внешней разведки «Марк». Если бы он и знал про это, то для него это была какая-то совсем чужая и непонятная жизнь…

Насколько мы помним, в 1956 году Юра без подготовки смог набрать 28 проходных баллов. Зато, как следует подготовившись в течение года, да и прекрасно понимая, что во второй раз «пролететь» просто нельзя, он на этот раз почти все семь вступительных экзаменов сдал на «отлично», набрав небывалое для абитуриента количество баллов – 33 из 35 возможных!

Галине, как серебряной медалистке, пришлось гораздо легче: она сдавала лишь три экзамена, да и то – специальных: два рисунка и черчение. Как стало ясно, три года в студии и год на подготовительных курсах МАРХИ не прошли для неё даром: из 15 возможных она набрала 14 баллов, так что в вожделенный институт поступила без всяких проблем. «Студенческая жизнь началась для нас с сентября 1957 года, – вспоминает Галина Васильевна. – Сразу после поступления весь первый курс был отправлен “на целину”, что тогда было необыкновенно популярно и почётно. Ехали на Алтай в товарных вагонах почти две недели, а обратно – в стареньких плацкартных, без белья и удобств, но уже одну неделю… На целине мы никак не пересекались, так как были направлены в разные колхозы. Но знаю, что Юра и там проявил свою яркую комсомольскую активность и даже получил какие-то похвальные грамоты».

Учебный процесс начался по возвращении первокурсников с целины, в середине октября. Казалось бы, «впрягайся» в учебный процесс и двигайся по «колее, наезженной» многими предыдущими поколениями студентов. Однако, хотя первокурсники пока ещё вряд ли чувствовали и понимали смысл происходящего (и специально им этого никто, разумеется, не объяснял), незадолго до того в Архитектурном вузе, как и вообще во всей нашей архитектурно-строительной отрасли, началась определённая «перестройка» по «велению свыше», то есть специальными постановлениями. Руководящие указания подобного рода у нас, как известно, критиковать не принято, тем более вряд ли бы это делали профессора и преподаватели в студенческих аудиториях. Однако вскоре эта «перестройка» не только коснётся всей нашей страны, но и на долгие годы определит облик российских городов.

> Не одобрявший архитектурных изысков и недовольный низкой эффективностью строительной индустрии, Н. С. Хрущёв 23 августа 1955 г. добился принятия постановления ЦК КПСС и СМ СССР о ликвидации Академии архитектуры (основанной в 1934 г.) и образовании вместо неё Академии строительства и архитектуры. На этом борьба с «излишествами» в архитектуре и строительстве не закончилась.

> 4 ноября Хрущёв провёл через ЦК КПСС и Совет министров СССР постановление «О ликвидации излишеств в проектировании и строительстве». «Советской архитектуре, – отмечалось в постановлении, – должна быть свойственна простота, строгость форм и экономичность решений». Было принято решение по возможности отказаться от индивидуальных проектов и шире применять типовые. «Мы не против красоты, – поучал Хрущёв, – но против излишеств. Фасады зданий должны иметь красивый и привлекательный вид за счёт хороших пропорций всего сооружения…»[5]

Как раз под их поступление, 31 июля 1957 года, всё те же ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли постановление «О развитии жилищного строительства в СССР». Результаты выполнения этого постановления были впечатляющими:

> В конце 1950-х – начале 1960-х годов СССР вышел на первое место в мире по темпам строительства и количеству возводимой жилплощади. Осуществление жилищной революции стало возможно благодаря внедрению типовых стандартных конструктивных схем, сокращению до «физиологического минимума» всех «дополнительных площадей» (коридор, кухня, совмещённый санузел); сужению лестничных пролётов; снижению потолков; экономии на лифтах, мусоропроводах и звукоизоляции. Несмотря на низкое качество построенных в эти годы квартир («хрущёвки» или «хрущобы»), страна впервые приступила к массовому строительству жилья для населения, в которых были предусмотрены удобства[6].

Нужно признать: пресловутые «хрущобы», о которых сегодня говорят исключительно в негативном ключе, в те времена были великим счастьем для сотен тысяч семей советских граждан, переселявшихся из коммуналок и бараков в отдельные, пусть и малогабаритные, квартиры, но со всеми удобствами.

Разумеется, переход к типовому строительству никоим образом нельзя было назвать счастьем для архитекторского сословия – объяснять это не имеет смысла. Так что, не вдаваясь в подробности, предположим, что именно по таковым причинам Юрий Шевченко, мечтавший строить прекрасные дома и дворцы, избрал для себя не факультет ЖОС (жилого общественного строительства), а факультет промышленного строительства. Впрочем, вполне возможно, что его туда просто определили. А вот Галина, что совершенно точно, сама перешла с ЖОС на факультет «Пром» или «Промстроевский» (наши собеседники называли его по-разному).

В интервью телеканалу «Россия–1» Юрий Анатольевич рассказывал: «Жизнь складывалась в институте блестяще. Я не был таким вот “ботаником”, который только учит, учит, зубрит… Я не знаю, как студенты могут опасаться экзаменов, сессии. Для меня это всегда была самая-самая яркая страница в моей студенческой жизни, я сессии ждал всегда с нетерпением. На каждую сдачу экзамена я шёл как на праздник!»

Ну как тут не вспомнить сцену из популярнейшего фильма «Операция “Ы” и другие приключения Шурика», когда студент, разодетый, как жених, даже с цветком в петлице, говорит профессору именно такие слова – про праздник, а тот вытирает фальшивые слёзы умиления и тайком врубает постановщик радиопомех? Но у Шевченко-то всё было взаправду! Юрий на полном серьёзе готовился к будущей своей профессиональной деятельности, набирал и аккумулировал знания не только в ходе занятий, но и дополнительно, так что даже в следующих словах его, которые кому-то могут показаться самоуверенными, нет никакой рисовки:

> Я думал: ну, сегодня я профессору расскажу то, о чём он вообще не слышал и не знает! Действительно, одни отличные оценки были. Не просто так, не за красивые глаза, а профессора у нас были строгие достаточно, но справедливые. Кроме того, ребята, поскольку я хорошо учился, решили, ну раз Юрка хорошо учится, пусть он тогда и занимается комсомольской работой, общественной. В архитектурном институте все гениями себя считают, для них общественная работа – это не очень интересное занятие, а мне это нравилось по-настоящему. Не затем, чтобы что-то от этого иметь, а что-то действительно сделать. Мы великолепные «капустники» делали, прекрасные творческие вечера у нас в институте проходили… Но, кроме того, мы старались организовать студентов на учёбу по всем дисциплинам, какие там были, а ведь в архитектурном институте очень сложно учиться.

А вот что рассказывает Галина Шевченко:

> Обучение в МАРХИ представляло собой непрерывный процесс повышения внутренней эстетической культуры студентов. Занятия проходили практически целый день, с 9.30 утра и до позднего вечера, иногда – до 21 часа. Потом студентов настойчиво выпроваживали из здания. С утра до 15 часов проводились, в основном, лекции и семинары, посещение которых было обязательным и строго отмечалось, а также консультативные работы по проекту, которые никто никогда не пропускал. После 15 часов преподавались рисунок, живопись, скульптура, а в остальные часы – самостоятельная работа над проектом, занятия в библиотеке (библиотека была редкостная, ещё со времён ВХУТЕМАСа с увражами[14] и профессиональными журналами). Многие студенты ходили и на факультативные занятия по рисунку, где нередко позировали натурщики или сами же студенты. Факультативные занятия проводили те же преподаватели.

# Примечания

1

Название парка культуры и отдыха «Сокольники» ставится в кавычки, а название одноименного района Москвы – нет.

2

Вольф Григорьевич Мессинг (1899–1974) – советский эстрадный артист (менталист), выступавший с психологическими опытами «по чтению мыслей» зрителей; заслуженный артист РСФСР.

3

См.: Разведка и контрразведка в лицах. Энциклопедический словарь Российских спецслужб. М., 2002. С. 236.

4

Уинстон Черчилль (1874–1965) – консерватор, член Консервативной партии, член Палаты общин (1900–1922, 1924–1964) и премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955).

5

Невилл Чемберлен (1869–1940) – лидер Консервативной партии (1937–1940), член Палаты общин (1918–1940) и премьер-министр Великобритании (1937–1940); главный проводник «политики умиротворения Гитлера».

6

Аллен Даллес (1893–1969) – американский дипломат и разведчик, в 1942–1945 гг. руководитель резидентуры Управления стратегических служб в Берне (Швейцария). В 1953–1961 гг. директор Центрального разведывательного управления.

7

Эли Коэн (1924–1965) – израильский разведчик, известный своей деятельностью в 1961–1965 гг. в Сирии.

8

Юрий Борисович Левитан (1914–1983) – диктор Всесоюзного радио (с 1932 г.); народный артист СССР (1980). В годы Великой Отечественной войны читал по радио сводки Совинформбюро и приказы Верховного главнокомандующего.

9

Артемий Петрович Волынский (1689–1740) – русский государственный деятель и дипломат. В 1719–1725 гг. Астраханский губернатор. С 1738 г. кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны. Обвинен в госизмене и четвертован.

10

Пётр Михайлович Еропкин (1698–1740) – архитектор, руководитель Комиссии о Санкт-Петербургском строении, составившей первый генеральный план столицы. Обвинен в госизмене и казнен (ему отрубили голову).

11

Андрей Владимирович Ефимов (1939–2021) – доктор архитектуры, заведующий кафедрой дизайна в МАРХИ. В 1990-е гг. был главным художником г. Москвы. С ним Ю. А. Шевченко дружил до конца своей жизни.

12

Анатолий Тимофеевич Зверев (1931–1986) – советский художник-авангардист и график.

13

Вильям Генрихович Фишер (Рудольф Иванович Абель) (1903–1971) – разведчик-нелегал, полковник. С 1948 г. работал в США, в 1957 г. арестован. 10 февраля 1962 г. обменян и вернулся в СССР.

14

Увраж – старинная книга большого формата, выполненная на высоком полиграфическом уровне.