# Савонарола

Евгений Викторович Старшов

Джироламо Савонарола (1452–1498) происходил из семьи потомственных врачей, и ожидалось, что он продолжит дело династии. Он действительно стал врачом – но не тел, а человеческих душ. В век жестоких войн, бесчестной наживы и невиданного разврата его призывы к милосердию, доброте, взаимопомощи, исправлению жизни набатом разнеслись над терзаемой внешними и особенно внутренними врагами Италией, но… остались пустым звуком, а самого говорившего заставили замолчать. Навсегда. Жизнь Савонаролы – это история постоянной борьбы, неравного боя одного против всех. Изучение письменного наследия Савонаролы, в первую очередь его писем, многие из которых переведены для данного издания впервые, являет нам не серого фанатика, а человека сострадательного и высокообразованного, достаточно указать на упоминание им закона всемирного тяготения за 200 лет до Ньютона. Попытка же осуществить во Флоренции теократию (власть Бога), провозгласив Иисуса Христа дожем создаваемой Савонаролой республики, не имеет прецедентов в истории человечества.

> Памяти моего любимого деда,

> Василия Васильевича Старшова (Ванцинова),

> мастера кисти и слова


Серия «Жизнь замечательных людей»

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким\


Выпуск 2298


© Старшов Е. В., 2026

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2026

## Предисловие

Один из римских пап прежних времен сказал, что, когда умрет и удостоится лицезреть Всесвятого, после этого он первым делом спросит, кем же на самом деле был Савонарола – святым или еретиком.

Вопрос этот мучил многих современников неистового монаха, долгое время – людей более позднего времени, и не будет преувеличения сказать, что он актуален и сейчас. Косвенное, но весомое свидетельство – регулярные инициативы «снизу» прославить Савонаролу в лике святых, и не менее регулярные отказы руководства католической Церкви сделать это. Значит, по-прежнему часть общества (назовем ее условно либерально-клерикальной) верит в то, что великий борец за очищение скверн Церкви достоин быть святым за свои идеи, деяния и страдания, в то время как другая, консервативно-клерикальная часть, в чьем распоряжении находится окончательное решение этого вопроса, так не считает. Церковь весьма неохотно признает свои ошибки, несмотря на определенный либерализм пап последнего времени – Иоанна Павла II и недавно почившего Франциска I, и радикально решила этот вопрос только в отношении несчастной Жанны д'Арк, ставшей католической святой-мученицей, несмотря на то что активную роль в процессе ее сожжения сыграли собраться Савонаролы по монашескому ордену – доминиканцы. «Дела» же Яна Гуса, Иеронима Пражского, Савонаролы, Кампанеллы и иных представителей Церкви, ратовавших за ее очищение и в большинстве случаев казненных ею за это[1], и – отметим особо – бывших при этом ее верными чадами и выдающимися богословами, вряд ли в обозримом будущем будут доведены до подобного конца. Ныне Церковь не считает дурным тоном журить саму себя за прошлые перегибы – папский и кардинальский разврат и стяжательство, Крестовые походы, еврейские погромы, «охоту на ведьм», слишком строгие преследования инакомыслящих или обличителей, за излишне усердное сотрудничество со светскими властями и партиями (от обслуживания интересов разных королей и императоров до фашистов), – но не более того. Через некоторое время можно будет даже признать определенную правоту мучеников – как случилось с Савонаролой уже в середине XVI века или с Кампанеллой в XIX–XX веках. Как завораживающе самокритично говорил пастор в замечательном фильме «Тот самый Мюнхгаузен»: «Мы были искренни в своих заблуждениях!» Вот и все, вполне достаточно… И поскольку, исходя из другого знаменитого принципа, что никто в этом мире не совершенен, всегда найдется, в чем уличить этих мучеников за идеи, святых из них так и не «сделают» и тем самым избавят хитон Церкви от излишне ярких кроваво-красных пятен… Впрочем, так ли уж важна эта формальная канонизация? Запытанным и сожженным от нее ведь легче не станет, да и почета, уважения и любви со стороны тех, кто и без того их почитает, уважает и любит, тоже не прибавит. Поэтому довольно об этом.

Замечательно, что Савонаролу нельзя вместить в какие-то узкие рамки или словно бы растянуть на пыточном ложе между двумя понятиями – «еретик» и «святой». Он гораздо многогранней и интересней. Он отнюдь не серый нетерпимый религиозный фанатик. Он в полном смысле – человек эпохи Возрождения. В том-то и заключается его сугубая трагедия, что, может, он сам пытался вытравить его из себя. Стоит лишь немного заняться его биографией, как всплывают факты, мало подходящие к его облику погромщика и врага всего прекрасного, «яко прелести диавольской». Он – из довольно знаменитого и славного рода, получил прекрасное светское образование, писал стихи; анализ его сочинений покажет, что он не только с легкостью оперировал наследием античных философов, но и творил в общем русле своих старших современников – флорентийских гуманистов XV века, в то же время диалектически критикуя и тех и других… Религиозный реформатор, которого задним числом пытаются зачислить в свои ряды последователи Лютера и Кальвина, именуя его «прореформатором»…[2] Его статуя помещена у основания памятника Лютеру в Вормсе, и действительно, в части их воззрений, особенно критики, у них довольно много общего. Но так ли на самом деле? Очищая нравы Церкви, Савонарола не посягал на ее вероучение, таким образом, говорить о нем именно как о религиозном реформаторе – просто нельзя…[3] А вот о его социальных реформах почему-то обычно забывают, хотя они весьма интересны и значительно облегчили положение флорентийской бедноты: это замена поземельного налога подоходным, кассирование долгов несостоятельных заемщиков, изгнание ростовщиков и учреждение ссудного банка. Во всем этом мы видим реальную попытку основать если и не царствие Божие на земле, то хотя бы некое приближение к нему. И так, из теории и практики, перед нашим взором возникает уникальное детище Савонаролы – единственное в истории теократическое государство (Θεός по-гречески – Бог, соответственно, θεοκρατία – власть Бога), когда дожем (или королем) Флоренции провозглашается сам Господь Иисус Христос, в силу своей невидимости осуществляющий власть посредством городского совета. Заострим внимание: никогда в истории подобного рода попытка осуществлена не была. Нечто похожее было какое-то время в истории иудеев, но это смотря насколько доверять писаниям Ветхого Завета, составленным и отредактированным, как известно, жрецами; кроме того, помимо религиозной власти первосвященника, у древних иудеев была и светская власть – вначале в лице избираемых судей (речь не о деятелях правосудия, это своего рода прореспубликанское правление римских консулов или карфагенских суффетов), а затем – царей (кстати, по большей части порицаемых тем же Писанием, что неудивительно, учитывая его клерикальное происхождение). К этому мы позже еще вернемся. Точно так же, с натяжкой, можно говорить о теократии египетских, вавилонских и прочих жрецов: они могли влиять на фараонов и царей, нередко становившихся послушными игрушками в их руках, но все равно, даже само наличие этого светского правителя не позволяло говорить о «власти Бога» в чистом виде (хотя он и сам мог быть провозглашен богом, но это тоже не теократия, а лесть чистой воды, и все это прекрасно понимали[4]). А вот провозгласить конкретно власть Бога над государством (в нашем случае – Флорентийской республикой) и осуществлять ее в меру сил и способностей – такого, повторим, в истории никогда не бывало. Чем Савонарола и уникален, но и не только этим. Талант пророка «глаголом жечь сердца людей», учитывая современное состояние общества и его институтов, еще может сослужить нам бесценную службу, если мы захотим прислушаться и понять, поскольку, к сожалению, все то мерзкое, с чем боролся флорентийский аббат, во многом живо и даже процветает до сих пор.

Помимо интереса и злободневности, автора подвигло к написанию биографии неистового проповедника и обличителя то обстоятельство, что еще ни один отечественный исследователь ее не создал, и вообще положение нашего «савонароловедения» довольно печально. Реально мы имеем некоторые труды самого Савонаролы, переведенные в последние годы. В первую очередь это касается прекрасного цикла из 23 проповедей на книгу пророка Аггея (перевод А. В. Топоровой), вышедшего в 2014 году, к сожалению прискорбно малым тиражом, в серии «Литературные памятники». Опубликованы так называемые «Молитвы из темницы» (перевод В. Гайдука), также есть небольшие трактаты «Об управлении Флорецией» (перевод У. С. Рахновской) и «Об искусстве хорошо умирать» в переводе архимандрита Амвросия (Погодина). Пара писем и фрагменты проповедей Савонаролы в переводе Д. И. Бережкова помещены в приложении к русскому изданию работы Паскуале Виллари «Джироламо Савонарола и его время» (1913). Все это лишь малая часть сохранившегося наследия Савонаролы. При этом работа с трудами Виллари, к которому фактически восходят все прочие последующие труды, и Ченти (о них – ниже) показала, что оба автора достаточно вольно обращаются с проповедями Савонаролы, сокращая его текст или давая собственный пересказ как цитату. К сожалению, это надо учитывать.

Говоря о биографиях фра Джироламо, опубликованных у нас, мы также имеем весьма немногое, и по большей части переводное, исключение – две довольно небольшие дореволюционные работы А. К. Шеллера-Михайлова (причем можно говорить даже об одной работе, так как первая почти дословно вплетена во вторую), также «восходящие» к Виллари. Добротнейший труд этого итальянского исследователя (впервые вышел в середине XIX века), ставший основой для многих биографических исследований, в частности в Великобритании и США, был переведен у нас еще в 1913 году. Считается – отчасти справедливо – несколько устарелым и однобоким, однако ничего лучшего пока не издано. К сожалению, многочисленные подлинные документы, приложенные автором к итальянскому изданию, были в русском переводе опущены (их заменили парой писем и фрагментами проповедей, о чем уже упоминалось ранее). Несмотря на то что в постсоветское время этот труд неоднократно переиздавался, это серьезнейшее упущение так и не было исправлено. К сожалению, бόльшая часть англоязычных изданий пошла по тому же пути, и лишь в лондонском издании 1863 года перевода Леонарда Хорнера была представлена часть этих уникальных документов, включая послания Савонаролы, бреве папы Александра VI, текст приговора и т. п., благодаря чему и появилась возможность представить их теперь читателю в нашем переводе. Более того, некоторые документы Хорнер добавил из других изданий.

Вышедшая в 1982 году работа немецкого историка Хорста Херманна «Савонарола. Еретик из Сан-Марко», к сожалению, представляет собой сочинение довольно невысокого уровня, единственная ценность которого – постоянные параллели с историей немецкой Реформации. Во-первых, мы не «слышим» никаких подлинных мыслей самого Савонаролы, автор буквально игнорирует писания своего героя, но вместо этого погружается в умильное самолюбование. То есть если кто-то надеется увидеть в ней четкое изложение социальных или богословских позиций Савонаролы, то будет горько разочарован. Изложение начинается с конца, перескакивает с одного на другое и т. п. Рассуждать о мыслителе, практически не используя текста его трудов, по крайней мере странно. Наконец, о многих фактах жизни неистового монаха читатель узнает только из приложенной «Хронологии». Один раз немецкий автор именует свою работу «эссе», и только в этом смысле тогда ее и возможно рассматривать – без каких-либо ожиданий. Редактор работы, видный исследователь науки и философии итальянского Возрождения А. Х. Горфункель, недаром писал в предисловии: «Феномен Савонаролы, принадлежащий к числу наиболее интересных и сложных явлений в истории итальянского Возрождения, еще ждет глубокого исследования. Хотелось бы надеяться, что появление в русском переводе популярного жизнеописания Савонаролы Хорста Херманна послужит толчком к более основательной разработке этой проблемы в советской исторической литературе». К сожалению, известные процессы, уничтожившие СССР, сделали благое пожелание редактора невозможным. В 1998 году в издательстве францисканцев появилась небольшая биография Савонаролы пера католического священника Тито Санте Ченти – не совсем уж плохая, но с соответствующим клерикальным оттенком и под конец начавшая изобиловать грубыми фактологическими ошибками; но, опять же, это переводной труд.

Характерной чертой нашей работы является то, что мы постарались дать как можно больше слова самому Савонароле. У кого-то пространные и частые цитаты вызовут недовольство (всем ведь не угодишь) и обвинения автора в лени, но это не так. Просто, знакомясь с трудами о Савонароле, ясно осознаешь: каждый автор словно рисует портрет, и в итоге Савонарола у каждого свой. Виллари густыми, сочными мазками нарисовал монументального борца за свободу – вполне в духе того эпохального времени объединения Италии, в которое жил и творил данный автор. Отец Тито Ченти нарисовал совершенно иконный лик, плоский и обескровленный. Херманн – какую-то абстракцию в стиле кубизма. Потому и важно «разговорить» самого нашего героя, а на основании его речей и писем каждый читатель уж нарисует себе «своего» Савонаролу. По крайней мере, мы на это надеемся, хотя и сознаем, что наследие феррарца настолько обширно, что при отборе цитат все равно действует авторский субъективизм. Ничего не поделаешь. Ведь у автора перед мысленным взором тоже живет «свой» фра Джироламо…

Итак, дерзая на создание первой в России обстоятельной биографии Джироламо Савонаролы, отметим, что при ее написании автор опирался на большое количество материалов, переведенных им с английского языка и доселе практически неизвестных русскоязычному читателю. Это не только документы из упомянутого ранее лондонского издания (1863) работы П. Виллари, но также собрание «Духовных и аскетических писем»[5] (издано Б. Рэндолфом), фрагменты трактата «Триумф Креста» (считается главным произведением Савонаролы, однако на русский язык доныне не переведен) и другое. Неплохой «урожай» цитат и сведений был собран из винтажных англо-американских биографий Савонаролы, хотя творчество самих англо-американских исследователей по качеству весьма разнородно и без Виллари невозможно (в чем все более или менее сознаются), – от капитального труда Г. Лукаса (с роскошным справочным аппаратом и бесценной массой протоколов допросов Савонаролы, переведенных нами и, таким образом, впервые ставших доступными русскоязычным читателям) и добротных работ У. Кларка и Э. Уоррен до откровенной халтуры Э. Адамс, спутавшей отца Савонаролы с дедом. Особо следует подчеркнуть важность исследования писем Савонаролы при составлении его исторического портрета. Именно в частных письмах, адресованных самому разному кругу лиц, начиная от родных и собратьев-монахов до французского короля Карла VIII, огнем и мечом прошедшего по Италии, личность и характер Савонаролы предстают во всем своем многообразии. Даже в отношении какого-либо отдельного лица он одновременно и вежлив – и резок (письма к французскому королю), трепетен – и откровенно груб, если его объяснениям не внемлют и не понимают его высоких стремлений (письма родным); порой действительно фанатично желая загнать легкомысленно-блудливое флорентийское стадо в ограду Божию, он не колеблясь готов принести себя в жертву ради этих самых людей, спасения их душ и утешения в скорбях (краткие, но красноречивые письма брату из охваченного чумой города, который он отказался покинуть); письменная дуэль с коварным римским папой Александром Борджиа делает честь обоим противникам как достойным современникам Макиавелли. Во многих посланиях нам, людям ХХ, а тем более XXI века, видится словно бы некое прикрытие Савонаролой своих взглядов и речей именем и властью Бога – но еще большой вопрос, было ли это сознательным макиавеллистическим ходом хладнокровного расчетливого властолюбца или же упрямо-наивной верой средневекового человека в то, что Бог действительно говорит с ним и он передает Его волю. Фанатизм мученика, с которым прожил свою жизнь и тем более принял свою страшную смерть неистовый монах, свидетельствует, пожалуй, о втором. И если исследовать его эпистолярное наследие с этой точки зрения, будет очевидно одно: за некоторыми негативными чертами характера Савонаролы, явно проглядывающими в его письмах – определенной нетерпимостью, догматизмом, резкостью, авторитаризмом и т. п., мы никогда не увидим главного порока основной массы духовенства и беспринципных политиканов – лжи. Ибо сказано в Писании: «Ваш отец – диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он – лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Так что если Савонарола в чем-то и заблуждался сам, то делал это искренне, и ошибки свои и заблуждения искупил вполне, убитый теми, кто не желал слушать его спасительные слова и следовать им.

А считать его святым или не считать… Ему от этого не будет легче, и излишней правоты и убедительности его словам и деяниям не добавит. Каждый сам для себя должен решить этот вопрос, если чувствует в этом необходимость. Некоторые католики уже не первый век довольствуются несколько наивным, но логическим рассуждением: «Если Екатерина Сиенская, признанная святой, молилась Савонароле как святому, значит, он тоже святой». Гораздо шире на вопрос взглянули индусы, которые в чем-то наивнее, в чем-то мудрее нас. Читатель может и не поверить, но тем не менее: невзирая на европейское происхождение и христианскую религию Савонаролы, они провозгласили его Махатмой. И это правильно, при чем тут цвет кожи и вера, если добродетель духа универсальна (да и это не препятствие: автор лично видел в архиепископском дворце Старого Гоа статую святой Жанны д'Арк с чертами лица индийской национальной героини Лакшми Баи). «Махатма» в переводе с индийского означает «Великая душа». И Махатмой были не только всем известный Ганди, эпические мудрецы-риши и Кришна в «Бхагавадгите», но и Ленин был провозглашен индусами Махатмой, и, если не ошибаемся, Рерихи. Подтверждением служит изданная в Дели в 1933 году работа Бенимадхава Агравала «Итали Ка Шахид (Махатма Савонарола)». Весьма интересно было бы изучить и изложить индийский взгляд на предмет, но хинди автор, к сожалению, еще не выучил, и перспективы этого деяния более чем туманны, ибо, как заметил еще великий и премудрый Гиппократ: «Жизнь коротка, наука длинна». И если пока их обеих хватило на создание предлагаемой благосклонному вниманию читателей биографии великого итальянца, то и это весьма неплохо.

## Глава 1. Начало пути. Обращение

Размышляя о жизненном пути Савонаролы, не единожды задумываешься о схожести его с апостолом Павлом. Да и внешне – случайно или нет – они были довольно похожи. Апокрифические «Деяния Павла и Феклы», созданные примерно в II веке н. э. в Малой Азии, рисуют нам человека, далекого от античных идеалов красоты – низкорослого, кривоногого, с большим длинным носом и лысиной, а на основании собственных слов апостола о жале сатаны в его плоти (см. 2 Кор. 12:7–9) делается заключение, что он был серьезно болен. В эпоху Ренессанса, возродившего эти самые идеалы красоты древних, Савонарола выглядел столь же карикатурно. Мал ростом, а единственный его достоверный портрет кисти фра Бартоломео, созданный около 1498 года, являет нам строго в профиль лицо решительное – и некрасивое. С длинным горбатым носом, выпяченной полной нижней губой… Но не тот ли Павел сказал, что сила Божия в немощи (а точнее – через его, человеческую немощь) свершается (там же, 12:9)? Апостольскими трудами Павла был просвещен новой верой тогдашний языческий мир. Так же и Савонарола, вступив в доминиканский орден братьев-проповедников, проповедовал слово Божие забывшим о нем горожанам Болоньи, Феррары, Фьезоле, Брешии, Сан-Джиминьяно, Флоренции… Апостол подробно перечисляет выпавшие на его долю во время проповеди несчастья: избиения, кораблекрушения, насилия от разбойников, язычников и единоплеменников, голод, жажду, наготу (см. там же, 11:23–27)… Савонароле тоже было ненамного легче от того, что он жил и проповедовал среди христиан; может, от этого было даже еще горше. Оба закончили свой путь мученически, что стало блестящим завершением их миссии и вполне закономерным финалом. Огонь, жегший их изнутри, будь его природа божественной или фанатической, кому как угодно, не давал им молчать и, фигурально выражаясь, сжег их самих. Обоих вела по жизни горячая убежденность в том, что через них, как немощный и недостойный сосуд, вещает сам Бог. Поэтому неудивительно, что они обретали – в Боге ли или в собственной вере в свою богоизбранность – силы и энергию поистине сверхчеловеческие. Это убеждение подстегивалось реальным опытом обращения, который был у обоих. То, как Павел из гонителя христиан стал главным «апостолом язычников», описывает святой Лука (Деян. 9:3–18), да и сам Павел неоднократно вспоминал об этом. Павел, пережив при этом потерю зрения, сотворив плод покаяния и получив исцеление, считал, что его призвал к благовестническим трудам сам Господь Иисус Христос. Возможно, обращение Савонаролы было не столь трагическим, но, по крайней мере, оно оказалось не менее действенным: блестяще образованный человек (как, впрочем, и Павел. См. там же, 22:3), имеющий перспективу на карьеру придворного врача, пишущий стихи, – внезапно бежит из родного города и поступает в монастырь. Можно объяснить это, как делают некоторые исследователи, несчастной любовью (подробнее об том позже), и недооценивать этот фактор нельзя (в последнее время, к примеру, именно «благодаря» ей мир получил не аргентинца итальянского происхождения Хорхе Марио Бергольо, а замечательного папу римского Франциска I). Но нам, людям эпохи циничной и бездуховной, никогда не понять и, главное, не прочувствовать той глубины и мощи духовного потрясения, что обратило Джироламо, отвратило от мира и дало столь мощный импульс, что его хватило на много лет его творческой, пророческой, политической, литературной деятельности, обессмертившей его в итоге, так что воистину он, «смертию смерть поправ», остался для людей всех грядущих веков назидательным и удивительным примером стойкости духа, самоотверженности служения и твердости убеждений, за которые он взошел на эшафот. А предвещало ли что-нибудь столь блестящее и трагическое будущее младенцу, увидевшему свет 21 сентября 1452 года в Ферраре, на севере Италии?..

Феррара в то время стремилась к своему расцвету. Еще с XIII века ею владели синьоры из рода д'Эсте. Очередной представитель их рода по имени Борсо в год рождения Савонаролы получил от поддерживаемого им императора Священной Римской империи Фридриха III Модену и Реджо, а вместе с ними и титул герцога этих владений. Для Борсо это было весьма важно, учитывая незаконность его происхождения, но тщеславию, как и алчности, нет предела, особенно если за твоей спиной громче или тише, но все равно постоянно слышалось слово «ублюдок» (именно в своем первоначальном значении: «незаконнорожденный ребенок»). Соответственно, и свое родное маркграфство Феррарское Борсо решил возвеличить до степени герцогства. В итоге официально это ему практически удалось в 1471 году милостью папы: он получил личный титул герцога Феррары, однако долго им не наслаждался, поскольку в том же году умер. Надо отдать ему должное: он отлично понимал, что сила, мощь и слава герцогства зависят вовсе не от одного только названия. Не будем углубляться в исследование его политических дарований, а ведь одно то, что он умудрялся получать милости от обеих противоборствующих сторон – императора и папы – уже свидетельствует о многом[6], а еще к этому прибавим ловкое лавирование между Венецией, Флоренцией и герцогством Миланским, которое Борсо вообще планировал захватить. Он немножко строил и оказывал покровительство художникам и музыкантам, хотя в целом был изрядно скуп. Последнее объяснялось, конечно, ранним периодом жизни, благоразумный незаконнорожденный прекрасно понимал, что, по старой поговорке, «каждый сам себе лучший слуга», и на вершине власти не мог отвыкнуть от экономии. Теми же сложными обстоятельствами объяснялось то, что Борсо не знал латыни. Зачем она бастарду? Кто ж знал, что он выйдет в герцоги?.. Скорее всего, Борсо относился к ученым с некоторым подозрением, по крайней мере, не финансировал их так же щедро, как художников, скульпторов, литераторов и музыкантов, однако покровительствовал кормившимся при его дворе филологам и средства на нужды местного университета, основанного в 1391 году, выделял исправно (после Савонаролы его прославили такие выпускники, как Парацельс и Коперник). В целом феррарский двор, даже с поправкой на скупость Борсо, славился своим великолепием и празднествами. Архитектурной гордостью города являлись гигантский собор Святого Георгия, герцогский дворец, ряд дворцов местных нобилей и мощнейшие городские укрепления с тремя воротами. Феррарский замок одним из самых первых в Италии ощетинился множеством пушек. Простое население города униженно именовало себя «собаками его светлости», а феррарские палачи печально славились своим умением по всей Италии… и весьма ценились. Интересен местный закон, нарочно принятый для того, чтобы богачи своим показным благосостоянием не раздражали простой народ. А взрывной нрав феррарцев был широко известен: по тогдашней пословице, ни один из них не избежал хотя бы одного удара ножом. Носить жемчужные украшения могли только незамужние девушки в возрасте от шести до пятнадцати лет.

Придворным медиком, занимавшимся также преподаванием в феррарской медицинской школе, был маститый ученый и практик Микеле Савонарола (ок. 1385 – ок. 1468); многие его труды были изданы, преимущественно в Венеции, сохранились и неизданные, в том числе философские. В своем труде «О режиме для беременных» он предписывал пациенткам избегать жареной рыбы и холодной воды и питаться хлебом с отрубями, фруктами и красным вином, а в моральных трактатах много рассуждал о покаянии. Известно, что бедных больных врач Микеле лечил безвозмездно, имел папскую награду. Семейство Савонарола было не феррарского, а падуанского происхождения. Одни из ворот Падуи, правда отстроенные в нынешней форме гораздо позднее, в 1530 году, доныне известны как «ворота Савонаролы». Но не нашего героя, а одного из его предков по имени Антонио, отличившегося в 1256 году при их защите от нападения некоего тирана Эззелина. Веком позже после этих событий жил второй Антонио, который был прадедом Микеле. Последний прибыл в Феррару с пятью из восьми своих детей (три замужние дочери остались в Падуе) еще по приглашению отца Борсо, маркиза Никколо III, в 1440 году (согласно П. Виллари, Г. Лукасу, У. Олифанту, Э. Уоррен и Э. Хорсбургу) или в 1444 году (согласно Т. Ченти). Никколо (законность его рождения тоже была признана не сразу) был одним из типичных государей эпохи Возрождения. Кондотьер, то есть предводитель наемнической армии, меценат и гуманист. Вошел в историю довольно скандальным образом, казнив своего незаконного сына Уго за прелюбодеяние с его второй женой Парисиной Малатеста, также казненной[7] – а всего у него было порядка 27 детей, законных и незаконных, причем все они воспитывались при герцогском дворе, хотя, возможно, Никколо имел бы более почетный шанс остаться в этой самой истории как светский государь, под покровительством которого начались заседания известного Ферраро-Флорентийского собора 1438–1445 годов, на котором умиравшая Византия, надеясь получить помощь от Запада, вошла в бесполезную, как оказалось, унию с Римской Католической Церковью. Официально заседания были перенесены в 1439 году из Феррары во Флоренцию из-за вспышки чумы, и если в датировке прибытия Микеле Савонаролы в Феррару прав Виллари, а не Ченти, то этот его приезд вполне можно увязать с тревогой герцога о здоровье своем и своей семьи (большинство авторов придерживаются даты Виллари, хотя сложно сказать, из-за ее истинности или же, как обычно, из преклонения перед его поистине догматическим авторитетом в области «савонароловедения», не заботясь о перепроверке).

Так или иначе, переезд Микеле и его семейства привел к тому, что наш герой появился на свет в Ферраре, о чем его отец Никколо позже составил памятную записку (переслана 1 ноября 1604 года Марко Савонаролой из Феррары флорентийцу Гонди): «Я помню, как 21 сентября 1452 г. моя Лена[8] подарила мне мальчика в 23 с половиной часа; был четверг, праздник Апостола и Евангелиста Святого Матфея. Он был крещен и воспринят от купели синьором Франческо Либанори, секретарем нашего светлейшего Высочества, и получил имена Джироламо, Мария, Франческо и Маттео…[9] Он вступил [в орден] братьев-доминиканцев в Болонье 23 апреля 1475 г. и облачился в их платье»[10]. Крещение было совершено в церкви Санта-Мария-дель-Вайо. Фамилия матери в разных источниках пишется по-разному – Буонаккорси, Бонакосси, Бонакольси. Происхождением своим она превосходила супруга, являясь отпрыском рода, владевшего Мантуей до 1328 года (его правление было свергнуто в ходе восстания). Герб Бонакольси состоял из чередовавшихся горизонтальных широких желтых и узких красных полос. У. Кроуфорд пишет: «Подобно Августину, Григорию и Константину, Савонарола имел мать, бывшую женщиной сильного ума и благородного характера… Общепринято считать, что обычно у великих людей – замечательные матери. Савонарола не был исключением. Его мать была женщиной высокого интеллекта, редкой культуры и почти мужской силы характера. Ее выдающийся сын всегда относился к ней с нежнейшей привязанностью»[11]. Джироламо был третьим из семи детей, которых Лена подарила своему супругу. То были: Оньибене, Бартоломео, наш герой Джироламо, Марк (Джироламо звал его Маврелио и впоследствии собственноручно постриг в монахи), Альберто, Беатриче и Клара. Впоследствии Джироламо часто упоминал их в своих письмах и сам переписывался с ними; как свидетельствуют данные о вышеприведенной памятной записке, родственники Савонаролы жили в Ферраре еще в начале XVII века.

Интересно, что по сравнению с Микеле его младший сын Никколо предстает перед нами личностью довольно бледной. Известно, что он занимался наукой и, подобно отцу, был медиком (хотя Т. Ченти указывает, что нотариусом, Х. Херманн и А. Топорова – что купцом, увлекавшимся медициной и схоластикой и «благодаря» авантюрному складу характера ни в одной отрасли успеха не добившимся; шотландец Мак-Харди и американец У. Кларк вообще воздерживаются от суждения, заявив, что профессия Никколо осталась неизвестной, разве что, по утверждению первого, его ценили в литературном высшем свете; У. Олифант зовет его просто и четко – «лодырь») – однако ни одного печатного труда не оставил и, согласно П. Виллари, вел веселую жизнь при герцогском дворе, проматывая то, что зарабатывал Микеле. Отсюда становится понятным, почему изначально образованием маленького Джироламо занимался дед, а не легкомысленный отец. Считается, что именно старый Микеле вдохнул во внука столь характерное отвращение к миру и его прелестям, которое позже и привело нашего героя в монастырь (трое дядей Джироламо, сыновей Микеле, также пошли по духовной линии), хотя семья рассчитывала в будущем сделать из него медика, согласно фамильной традиции. Видимо, Джироламо, хотя и был уже третьим ребенком, подавал в этом отношении больше надежд, нежели старшие братья (Оньибене впоследствии предпочел карьеру военного, Бартоломео вел жизнь помещика на землях, пожалованных герцогом Микеле; врачебную династию с честью продолжил Альберто).

Поскольку первым учителем Джироламо стал именно его дед, необходимо рассмотреть ту самую философско-идеологическую закваску, которую Микеле Савонарола вынес из стен родного падуанского университета.

Как всюду и везде в Европе, в те времена истинным властителем философствующих умов не первый век являлся Аристотель. Причем в такой форме, что сам прославленный Стагирит вряд ли бы узнал себя, свои истинные воззрения и определенную часть творений. Во-первых, еще греко-римский писатель Страбон (ок. 63 до н. э. – ок. 23 н. э.) указывал в своей фундаментальной «Географии»: «Из Скепсиса произошли философы-сократики Эраст и Кориск и сын Кориска Нелей; последний был не только слушателем Аристотеля и Феофраста, но и получил в наследство библиотеку Феофраста, которая включала и собрание книг Аристотеля. Во всяком случае, Аристотель передал свою библиотеку Феофрасту, которому оставил и свою школу. Насколько мне известно, Аристотель первый стал собирать книги и научил египетских царей составлять библиотеку. Феофраст же передал Нелею свою библиотеку. Последний перевез ее в Скепсис и оставил своим наследникам, людям заурядным, которые держали книги под замком и даже небрежно хранили их. Когда же они услышали о том, с каким рвением атталийские цари, под властью которых тогда находился город, разыскивали книги для устройства библиотеки в Пергаме, они спрятали книги под землей в какой-то яме. Позднее их потомки продали наконец испорченные сыростью и червями книги Аристотеля и Феофраста Апелликонту из Теоса за большую сумму. Апелликонт же был скорее любителем книг, чем любителем науки. Поэтому, стараясь восстановить изъеденные червями места, он сличил рукопись с новыми копиями текста, неправильно дополняя их, и выпустил в свет книги, полные ошибок. Оказалось, что древние перипатетики после Феофраста вовсе не имели книг, за исключением только небольшого числа преимущественно эксотерических сочинений, поэтому они не имели возможности основательно заниматься философией, а только риторически напыщенно излагали общие места. Позднейшие представители перипатетиков, напротив, со времени появления в свет этих книг могли лучше тех заниматься философией и излагать Аристотеля, но были вынуждены из-за множества ошибок в тексте Аристотеля часто называть свои выводы только вероятными. Много содействовал такому положению и Рим. Тотчас после смерти Апелликонта Сулла, который захватил Афины, вывез библиотеку Апелликонта в Рим. Когда библиотеку привезли туда, то она попала в руки грамматика Тиранниона, почитателя Аристотеля, благодаря его заискиваниям перед библиотекарем, что делали и некоторые книготорговцы; они пользовались плохими переписчиками и не сличали списков, что случалось и с другими книгами, которые переписывались для продажи как здесь (в Риме. – Е. С.), так и в Александрии» (XIII, 1, 54)[12].

Обратим внимание, сколь прискорбно обстоял этот вопрос уже в цветущей Античности, а что говорить о том времени, когда и Рим, и римский Карфаген стали добычей варваров-германцев, средоточие учености – Александрия погибла со всеми своими книжными богатствами под ударом мусульман, как и византийский Карфаген, и города Малой Азии, взятые турками?.. Все это отнюдь не способствовало сохранению сочинений Аристотеля, хотя именно арабы сделали все же многое, чтобы их сохранить и перевести, только в дремучей Европе, погрузившейся в темные века варварства, об этом пока не ведали. Потом схоластика вернула его европейскому миру, но в каком виде! Его считающиеся фундаментальными работы («Метафизика», «Физика», «Политика», «Аналитики») до середины XII века вообще не были известны по первоисточникам, а лишь по трактовке таких видных неоплатоников периода конца Античности и начала Средневековья, как язычник Порфирий Газский, Боэций, Давид Анахт. Но что может менее сочетаться с ледяным классификаторским умом Аристотеля, чем мистический неоплатонизм, взращенный на учении учителя Аристотеля, Платона, о котором Стагирит известнейшим образом высказался, что Платон ему друг, но истина – друг еще больший… То немногое, что находилось в обращении еще со времен Страбона, как мы это отметили, было испорчено многочисленными утратами и ошибками; было и немало подложного откровенного бреда.

Появившиеся в Европе в эпоху Крестовых походов истинные сочинения Аристотеля – трофеи с мусульманского Востока и взятого в 1204 году Константинополя – поначалу привели церковно-научную общественность в замешательство, так что даже попали под запрет Парижского собора 1209 года, против «Физики» Аристотеля была направлена булла папы Григория IХ 1231 года, а против «Метафизики» – указ кардинала-легата Симона 1265 года. Однако через несколько десятилетий после Парижского собора труды Аристотеля все же были признаны Церковью и надлежащим образом введены в употребление. Объявленный «христианином до Христа» и даже записанный в богословы, Аристотель был приспособлен к решению довольно узких религиозных задач, в первую очередь – Альбертом Великим и Фомой Аквинским, к которому мы еще вернемся. Это был апогей идолопоклонства перед Стагиритом, сравнить которое можно было лишь с подобным поклонением Гомеру в Античности. Клавдий Элиан написал в своих «Пестрых рассказах», намекая, что Гомером буквально живет и «кормится» научная и литературная общественность: «Живописец… Галатон изобразил, как Гомер извергает пищу, а остальные поэты стараются это подобрать» («Пестрые рассказы». XIII, 22). Примерно так было и с Аристотелем в Средневековье. К исходу этой эпохи Стагирит уже мертвил истинную науку, не давая ей развиваться[13], но ясно это стало не сразу. Конец XVI – начало XVII века – время блестящей критики схоластического Аристотеля Кампанеллой, Бэконом, Мильтоном и другими философами. Как уничтожающе писал Бэкон: «Аристотель… своей диалектикой испортил естественную философию, так как построил мир из категорий» («Новый Органон». Гл. 63). «Философия Аристотеля уничтожила полемическими опровержениями остальные философии, наподобие того как поступают оттоманские султаны со своими братьями, и обо всем вынесла решение» (там же. Гл. 67). «Схоласты… добились того, что строптивая и колючая философия Аристотеля смешалась более, чем следовало, с религией» (там же. Гл. 89)[14]. Кампанелла именовал Аристотеля не иначе как тиран, и во множестве своих произведений, как научных, так и стихотворных, от души громил его, призывая обратиться к опыту и извлекать данные из «книги природы».

Савонарола же во второй половине XV века застал лишь самое начало того процесса, который позже выльется в свержение Аристотеля с пьедестала, – расцвет гуманизма при дворе Медичи, создание Платоновской Академии Марсилио Фичино, и т. п. (как писал Эрмолао Барбаро, цитируя некую «падуанскую обезьяну», своему другу Пико делла Мирандола, бывшему, в свою очередь, другом Савонаролы: «Говорит Аристотель эти странности или нет, нас мало заботит, так как ведь почти все книги этого философа из-за их чрезмерной темноты мы забросили, а противники, как они хвастают, в них погружены. Поэтому мы, едоки говядины и свинины, легко позволяем этим избалованным бездельникам похищать у нас изысканные яства, избегая столкновения с Аристотелем, как с подводной скалой, а в остальном будучи упорными и неустрашимыми… Таков уж наш обычай в споре: всегда хранить твердость, не показывать спины, не сдаваться, всегда иметь какое-нибудь убежище или тайник, из которых сам Аристотель, воскресни он, не смог бы нас вытащить, хотя они и за это поносят нас, называя это мужицким бесстыдством»). Застал – но не поддержал, не примкнул, оставаясь в целом под сенью зловещих совиных крыл схоластического Стагирита. Хотя и Платона он уважал и цитировал. Но после этого необходимого экскурса нам следует вернуться в Падуанский университет, чтобы установить воззрения деда, воспитавшего такого внука.

Учитывая довольно почтенный возраст, в котором Микеле Савонарола с семьей переселился в Феррару, вполне можно допустить, что философию ему преподавал знаменитый Гаспарино Барцицца из Бергамо, апостолический (то есть папский) секретарь, трудившийся в Падуанском университете с 1407 по 1421 год (с перерывами). По речи, с которой он с упоением выступал по случаю присвоения ему очередного ученого звания и перед началом своего курса лекций «свободных искусств» (то есть семи тогдашних университетских наук, о чем позже), можно видеть, как он любил и почитал философию, науку и, конечно же, Аристотеля (интересно, что он был связан с Гварино да Верона, основавшим в Ферраре свою школу): «В самом деле, кто из вас не понимает, что “все искусства, способствующие развитию духовности, связаны между собою, – как говорит Цицерон, – некими общими узами и обнимаются известным сродством”. Кто не признает, что без этих искусств жизнь человеческая не только пуста и плачевна, но гораздо ниже и хуже, чем у многих животных? И когда я обратился душой к упомянутой мною философии, как часто слышал я от вас, что ей одной присуще столько достоинств, сколько ни одному из тех искусств, которые следует считать божественными и достойными всякого восхищения! Не раз мне приходилось слышать от людей ученейших и выдающихся, многих из которых я вижу в этом высоком собрании, что вообще нет такого благородного искусства, для которого не было бы достоинством и славой считать философию своей созидательницей и как бы прародительницей и которое могло бы полагать, что оно способно стяжать высшие почести и славу иначе, нежели признав себя порожденным философией и ею одной воспитанным и взращенным. Поэтому я заключил, что вы с полным правом можете считать своими известные слова Цицерона: занятия [философией] направляют молодость, услаждают старость, счастье украшают, в несчастье даруют прибежище и утешение. Они дают нам наслаждение дома, не мешают и в дороге, не покидают нас даже ночью, с нами переселяются и едут в деревню… И хотя многое в философии ясно и тонко разъяснено Аристотелем, не знаю, есть ли в ней часть более важная для нашего познания, чем та, в которой этот наиученейший из всех муж основательно и пространно изложил учение о душе. Итак, вот о чем я намерен говорить»[15].

Но не все было так однозначно. На закате Средневековья в Падуанском университете существовали два философских течения, враждовавшие друг с другом, и это притом, что оба они возводили себя к Аристотелю. Это аверроисты и александристы, то есть последователи людей, вообще-то к христианству никак не относившихся, равно как и Аристотель, – мусульманина XII века Аверроэса, автора «Великого комментария», и язычника III века Александра Афродисийского. То есть падуанские студенты и преподаватели размежевывались сообразно тому, какое Аристотелево толкование, Александра или Аверроэса, они поддерживали. Разница, на самом деле, была существенной, и отстаивание своей истины порой приводило даже к летальному исходу. Основатель Платоновской (а потому, естественно, носившей антиаристотелевский характер) Академии Марсилио Фичино с неодобрением писал: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (то есть учениками Аристотеля. – Е. С.), разделена на две партии – алексадристскую и аверроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел божий в людях»[16]. Согласимся, что во времена костров инквизиции и охоты на ведьм – весьма серьезное обвинение, это самое неверие в существование души. Заслуженно ли оно, или же это просто полемическое «вражеское» преувеличение?

Заслуженно. Ибо александристы отрицали бессмертие любого вида душ, полагая, что все это «придумано законодателями, чтобы держать в узде народ». Сигер Брабантский (XIII век) утверждал, что душа – это форма и гибнет вместе с телом-материей, и даже всемогущий Бог не может сделать тленное и смертное нетленным и бессмертным. Враги философа поторопились сделать так, чтобы Сигер побыстрее проверил свои тезисы на практике, устранив его физически. Аверроисты занимали более умеренную позицию, отрицая индивидуальное бессмертие душ, но веря в некий единый безличный общечеловеческий дух-интеллект (монопсихизм), отрицали всеведение Бога, Провидение, проповедовали вечность этого мира[17]. Ко всему этому мы еще вернемся впоследствии, анализируя трактат Джироламо Савонаролы «Триумф Креста», пока же хватит и этого. Кроме того, судя по посланию Пико делла Мирандола «О Сущем и Едином к Анджело Полициано», падуанские аверроисты, у которых этот самый Пико учился и которых называл бестолковыми, учили, что Бог есть форма, душа неба или мира, выдавая это за мнение Аристотеля.

Но Падуанский университет, ставший гнездом ересей, сам же «выродил» и противоядие к ним: именно его выпускник, Альберт Великий, станет наставником и учителем несравненного Фомы Аквинского, ставшего настоящим молотом аверроистов[18]. Именно эту линию мог передать (а многие исследователи так считают наверняка) нашему герою дед Микеле (вполне можно допустить, что он покинул университет из-за процветших там ересей), хотя не исключено более позднее воздействие доминиканцев Альберта и Фомы, так как именно в доминиканский орден, где те почитались непререкаемейшими авторитетами, Джироламо и вступил. Так или иначе, он навсегда останется верен аристотелизму в той его форме, в которой его отлил великий Аквинат.

Также исследователи отмечают в сочинениях Савонаролы влияние оригинального религиозного мыслителя из Калабрии, блаженного Иоахима Флорского (XII век), буквально балансировавшего на грани ереси, но в итоге все же признанного Блаженным. Он занимался согласованием Ветхого и Нового Заветов и апокалиптикой, приведшей его к созданию своеобразной философии истории, которую он разделял на три периода: Отца – Ветхий Завет, Сына – Новый Завет и Святого Духа – в 1260 году, когда состоится «страшный суд над выродившейся Церковью и развращенным миром» и наступит пакибытие («Согласование Ветхого и Нового Заветов». Кн. 4. Ч. 1. Гл. 45)[19].

Познакомил ли внука с апокалиптическими трудами Блаженного Иоахима суровый дед Микеле, или же Джироламо сам добрался до них своим пытливым умом, однако идея «очищения Церкви», за которую он фактически положил жизнь, была не чужда ему еще в ранние годы, до монашеского пострига, что будет видно из его самого раннего стихотворения, носящего к тому же самый что ни на есть апокалиптический характер, – «На погибель мира». Также Микеле наставлял внука в Священном Писании, разумеется, не только для спасения души, но и с прицелом на получение университетского образования. Не будем забывать, что в те времена все европейские университеты фактически находились в руках и под контролем Церкви, что, как уже знает читатель, не препятствовало произрастанию в них ересей, а также других протестных движений, ну а развеселая, и посему отнюдь не христианская жизнь средневековых студентов широко известна всем. Что до медицины, то теоретическую часть Микеле преподавал внуку по Гиппократу, Галену и Авиценне, но куда более ценны были его практические наблюдения и советы, которыми он делился с внуком. Впрочем, как человек эпохи Возрождения, младой Савонарола обучался не только философии, медицине и иным серьезным наукам, но и живописи, музыке, стихосложению и т. п.

Деда Савонаролы не стало между 1466 и 1468 годами, и заботу о дальнейшем образовании Джироламо взял на себя отец, Никколо, продолжив в философии линию Микеле, ориентировавшегося, как мы указали выше, на великого Фому Аквинского. Известно, что Джироламо проходил обучение у грамматика Джованни Баттисты Гуэрино, обучался в школе литературы и философии. Методы обучения там были, конечно, самыми что ни на есть средневековыми, как вспоминал сам обучавшийся: «Мы познакомились с поэтическими школами и блуждали в бесплодной пустыне виршей, за что нас били по рукам линейкой»[20]. Итогом обучения в Феррарском университете стало присуждение Джироламо звания «магистр искусств», то есть подразумевалось, что молодой человек успешно завершил изучение всех положенных еще древними «семи свободных искусств» (тривиума – грамматики, диалектики (логики), риторики, и квадривиума – арифметики, геометрии, музыки и астрономии). Впереди ждала медицинская школа.

Отметим сразу: стихи Савонаролы сохранились. Часть их печаталась еще при его жизни, прочие разысканы учеными в древних манускриптах. Обзор флорентийского издания 1847 года являет нам набор стихов духовного и обличительного характера: канцоны на погибель мира и Церкви, на счастье Флоренции, на утешение Распятием, Екатерине Болонской, лауды на смерть папы Сикста, Распятию, воспламеняющей сердце божественной любви, Иисусу, Марии Магдалине, Богоматери. Как видим, никакой светской (подчеркнем это) лирики или эротики (хотя все это, даже против желания пишущего, все равно вольно или невольно сублимируется в том, что он пишет; неоднократное обращение к образу прекрасной грешницы из Магдалы далеко не случайно: «Все сердце ее горит, и она не может владеть собой в любви к Богу»[21]), равно как и «пустословия басен языческих». Что ж, вполне естественно для верующего монаха, аскета, проповедника… Тем паче что впоследствии Савонарола с гневом обрушился на подобного рода пиитов: «Христианину запрещено читать вымыслы поэтов, ибо те соблазнительными рассказами возбуждают похотливые умы. В действительности же они кадят ладаном перед языческими богами, не только почитая этим бесов, но и с удовольствием внимая их речам… Что делают наши правители? Почему притворяются, что не видят этого зла? Почему не принимают законов, которые не только изгнали бы подобных виршеплетов из города, но и предали бы огню и испепелили как их измышления, так и фолианты языческих авторов, пускающихся в размышления об искусстве любви, наложницах, идолах и грязном и нечестивом бесовском суеверии»[22].

Но мы были бы глубоко не правы, если бы судили Савонаролу только по этому отрывку, видя в нем неистового серого погромщика. Вот его письмо другу Верино: «Я никогда не думал осуждать поэзию, как в этом многие обвиняли меня и устно, и письменно, а лишь злоупотребление ею, какое замечается у многих… Некоторые хотели бы ограничить поэзию лишь формой. Они жестоко ошибаются: сущность поэзии состоит в философии, в мысли, без которой не может быть и истинного поэта»[23]. За то же – превалирование формы над внутренним, духовным содержанием Савонарола критиковал и современную ему живопись, даже религиозную: «А молодые люди говорят потом знакомым дамам: вот Магдалина, вот святой Иоанн, вот святая Дева. Это потому, что вы пишете их портреты в церквах, к великой профанации святыни. Вы, живописцы, поступаете нехорошо. Если бы вы знали, как я, о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступали бы. Вы привносите в церковь всякую суету. Вы думаете, что Дева Мария была разукрашена так, как вы ее изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина»[24].

Но вернемся к юности Джироламо и его стихам. Смог ли он избежать воздействия того фактора, что называется «искушение творчеством»? Этот термин толкуют многогранно, но мы принимаем его как уклонение талантливого человека в сотворение порнографии и прочей «бесовщины», пустоты. Писал ли молодой человек любовные стихи? Вполне возможно, считаем мы, ибо любовь не была чужда нашему герою, более того – именно она, отвергнутая и оплеванная, и привела его к воротам монастыря. Как ни банальной кажется эта версия, именно так оно и было, как свидетельствует брат Савонаролы, Марк (Маурелио). Тито Ченти излагает его следующим образом, хотя и отказывает ему в достоверности (что вполне объяснимо, коли католический священник создает настоящую икону Савонаролы): «Как рассказывает родной брат Савонаролы, Маурелио, однажды Джироламо попросил руки своей соседки, флорентийской девушки, незаконной дочери Роберто Строцци. Девушка будто бы гордо ответила: “Неужели ты вообразил, что благородный род Строцци пожелает породниться с каким-то Савонаролой?” Возмущенный Джироламо якобы ответил: “Думаешь, семья Савонаролы готова унизиться до того, чтобы женить своего законного сына на чьей-то внебрачной дочери?”».

При этом праведный гнев Джироламо мог еще более подстегнуть тот факт, что Строцци были изгнанниками из Флоренции. Историю эту записал фра Бенедетто, ученик Савонаролы, оставивший много уникальных и достоверных записей о своем великом учителе. Читтаделла, биограф Савонаролы, прибавил, что дома Строцци и Савонаролы стояли довольно близко друг от друга, а Герарди сообщил, что имя гордой и глупой девицы было Лаодомия (Лаодамия), совсем не соответствующее ее мифологическому оригиналу[25]. Некоторые исследователи видят намек именно на эту причину удаления Савонаролы от мира в письме отцу, посланном после вступления в обитель: «Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтоб не дать диаволу воссесть на мои плечи»[26]. Мы так не считаем, так как фраза выдернута из контекста.

Итак, если и предположить, что в юности Савонарола писал какую-то лирику, то сам же ее и уничтожил. Наше предположение тем более вероятно, что Савонарола позднее сам признался в подобном действе, свойственном многим гениальным натурам: «Тогда я и сам заблуждался и усердно изучал диалоги Платона, но когда Бог даровал мне свет, я уничтожил все, что написал по этому предмету. Что стоит Платон, когда бедная женщина, наставленная в вере, знает больше об истинной мудрости, нежели он?»[27] До нас, однако, дошло одно стихотворение, написанное им еще в мирской жизни, в 1472 году, знаменитое ядовитой инвективой на папу Сикста IV. Вот фрагменты его прозаического перевода: «Не осталось никого, нельзя найти ни одного человека, который любил бы добро: нам нужно учиться у детей и у простых женщин, ибо только у них осталась хоть тень невинности. Добрые угнетены, и народ итальянский похож на египтян, державших в порабощении народ Божий. Но уже голод, наводнения, болезни и множество других симптомов являются вестниками грядущих бед, предвещают гнев Господень. Раздели, о Господи, снова раздели воды Чермного (Красного по церковнославянски. – Е. С.) моря и потопи нечестивых в волнах Твоего гнева!»; «Я замечаю, что в мире все идет навыворот, что всякая добродетель и всякие добрые обычаи вконец погибают; я не вижу истинного света, не нахожу никого, кто стыдился бы своих пороков… Счастлив тот, кто живет хищничеством, кто тучнеет, упиваясь кровью других, кто грабит вдов и их малых ребят, кто ускоряет разорение бедных. Тот человек благороден и изящен, который обманом и насилием собирает богатства, который презирает небо со Христом, который только и думает, как бы погубить ближнего: такими людьми гордится мир»; «Легко было совсем прийти в отчаяние, если бы, несмотря ни на что, у меня не оставалось надежды: я верю, что в загробной жизни души благородные, те, которых полет был особенно возвышен, узнают друг друга»[28].

А вот выпад против папы: «Ne le man di pirata è gionto il scetro» – «В руке пирата скипетр [отныне]». Избранный годом ранее, папа печально прославился «непотизмом», то есть проведением в кардиналы своих племянников с намерением сделать их главами государств, «выкроенных» им в Италии. Не забывал он при этом и других родственников, устраивая им выгодные браки (на них же уходили деньги, которые папа собирал якобы для борьбы с турками и организации против них Крестового похода, так что в народе говорили: «Реальными турками являются в настоящее время папские племянники»). Несомненно его участие в знаменитом «заговоре Пацци» в 1478 году, жертвой которого чуть не стал Лоренцо Медичи Великолепный, потерявший при этом брата Джулиано, а также хотел вооруженным путем отобрать Феррару у герцога д'Эсте для своего очередного племянника… Однако будем справедливы: в 1472 году, когда Савонарола назвал его пиратом, он еще не успел «развернуться», разве что уже было ясно, чего ждать от его понтификата… Но кому? Безвестному юнцу из далекой от Рима и тем более от папского двора Феррары? Поэтому будем помнить о нем как о создателе знаменитой капеллы, которую позже украсит великий Микеланджело Буонаротти и без которой давно уже немыслимы папские выборы.

А отзвуки неразделенной любви, вполне по Платону, перешли от Афродиты Земной к Афродите Небесной, ведущей посредством эроса к слиянию с Божеством. Как писал Савонарола в своих стихах:

Мое Большое Утешенье,
Великая Любовь!
Ты сжалился над бедной жизнью,
Где я страдал тоской.
И каждый день, я сердцем знаю,
Среди огромных волн
Ведешь меня Ты в свою гавань,
Где я найду покой![29]

Что же до ухода в монастырь, то сам Савонарола в 1496 году рассказывал о нем следующим образом в своей проповеди на пророка Иезекииля: будучи летом 1474 года в Фаэнце, в храме святого Августина он услышал слова проповеди: «Выйди из земли твоей и из родства твоего и из дома отца твоего и пойди в землю, которую покажу тебе» (Деян. 7:3) – и отнес их к себе[30]. «Так услышал я слово, которое и по сей день храню в своем сердце. Не прошло и года, как я пошел в указанную мне землю и стал монахом»[31]. За этот год он, видимо, приглядел себе нужную обитель; отринув мысль постричься в Ферраре, где ему могли бы докучать родные и знакомые, он в итоге остановил свой выбор на доминиканском монастыре Болоньи. Т. Ченти отмечает, что «сама простота и скорость, с какой он был принят в монастырь, заставляют предполагать, что брат Иероним заранее позаботился о своем вступлении на это поприще, по крайней мере окольными путями установив отношения с кем-либо из наиболее вдиятельных священников этого монастыря. От феррарских доминиканцев в Болонье могли быть получены только блестящие отзывы». Не последнюю роль в выборе Савонаролы сыграло то, что болонский монастырь Святого Доминика обладал прекрасной библиотекой, славными традициями учености и преподавания. И потом: разве боготворимый Савонаролой Фома Аквинский не был доминиканцем?

Вместе с тем в Савонароле продолжают крепнуть апокалиптические и антипапские настроения, свидетельством чему – видимо, второе по хронологии из его сохранившихся стихотворений, «О разрушении Церкви», датируемое примерно (так и отмечено в издании 1847 года) 1475 годом. В изложении П. Виллари оно выглядит следующим образом:

«Он (Савонарола. – Е. С.) обращается к церкви, которая представлена у него в образе чистой Девы, с вопросом: “Где древние твои учителя, где древние святые? Где чистое учение, милосердие, первоначальная чистота?” В ответ, взяв его за руку, Дева ведет его в пещеру и говорит ему: “Когда я увидала, что гордость и властолюбие проникли в Рим и все там осквернили, я ушла и заключилась в этом месте, где и провожу жизнь в плаче”. Она показывает ему глубокие язвы, покрывающие ее прекраснейшее тело. В порыве жалости Савонарола обращается к святым на небесах и приглашает их оплакать такое бедствие: “Упало, низвержено чистейшее здание, храм Божий!” Но кто довел дело до такого состояния? – вновь спрашивает Савонарола. И церковь, намекая на Рим, отвечает: “Лживая и гордая блудница”. Тогда молодой и благоговейно настроенный новиций, отшельник и смиренный монах[32], произносит одну из тех фраз, которые сразу разоблачают перед нами всю его душу: “Скажи мне, ради Бога, Дева: разве нельзя сокрушить эти огромные крылья?” На что церковь как бы укоризненно отвечает ему: “А ты плачь и молчи: мне кажется, это будет всего лучше”»[33].

Итак, молодой магистр искусств, сведущий в Писании, должен был продолжить дело отца и деда (а то и более древних пращуров) и поступить в медицинскую школу. Мы имеем неоспоримое свидетельство, что он в нее поступил и начал обучение. Вот строки его отца: «Помню, как 24 апреля, в день св. Георгия, 1475 года, мой сын, Иероним, студент медицины, ушел из дома, направился в Болонью, стал жить с монахами-доминиканцами, чтобы и самому потом сделаться монахом, и как он оставил мне, Николаю Савонароле, своему отцу, нижеследующие строки, чтобы утешить меня»[34] (речь идет о рукописи «О презрении к миру»). Да, 24 апреля 1475 года Савонарола бежал из родного дома в сопровождении некоего молодого монаха-доминиканца Лодовико, улучив прекрасный момент, когда Феррара, как было ей свойственно, с шиком и раздольем отмечала очередной праздник – День святого Георгия, весьма почитаемого в католическом мире, кроме того, это был престольный праздник феррарского собора. Надо полагать, родители были приглашены на празднество, возможно даже в герцогский дворец. Впрочем, материнское сердце не обманешь (ранее было отмечено, что с матерью у Савонаролы были прекрасные отношения, она была его близким другом, как явствует из их переписки, возможно даже – единственным)[35]. За день до побега Джироламо музицировал, исполняя на лютне какую-то меланхолическую мелодию, и Лена спросила его: «Это песнь прощания?»

Да, так оно и случилось. У юноши не хватило духу уйти открыто, признаем это. Впрочем, он все прекрасно объяснил в письме отцу, написанном сразу по прибытии в болонский монастырь святого Доминика, основателя ордена (там он покоится доныне, а его роскошную гробницу украшают, среди прочих, три скульптуры работы юного Микеланджело), 25 апреля. Вот оно (по манускрипту флорентийской семьи Гонди, получено 1 ноября 1604 года от Марко Савонаролы из Феррары):

«Иисусе Христе.

Мой достопочтенный отец – я не сомневаюсь, что ты скорбишь оттого, что я покинул тебя; и еще более – оттого, что я сделал это без предварительного уведомления. С волнением [полагаю], что этим письмом смогу показать тебе состояние моего разума, и желаю, чтоб ты утешился моим объяснением и уверился в том, что я не действовал, [исходя] из какого-то мальчишеского желания, как, похоже, думают некоторые. Первым делом прошу тебя как человека, известного мне твердостью рассудка, чтоб на тебя не оказывали влияния влекущие к погибели вещи этого мира, и [чтобы тебя] вела истина, а не страсти, которыми [ведомы] женщины; чтобы ты рассудил единым рассудком [насчет того], правильно ли я поступил, бежав от мира и пойдя путем, который избрал.

Мотивы, приведшие меня к монашеской жизни, следующие: великая тайна мира; порочность людей; насилие, прелюбодейство, грабеж; их (людей. – Е. С.) гордость, идолопоклонство и ужасные богохульства; так сложилось, что ни о ком нельзя сказать, что он поступает праведно. Много раз на дню я в слезах повторял стих: “Увы! Беги от этой жестокой земли, беги от этого алчного берега”.

Я не мог более выносить величайшую порочность ослепленного народа Италии, и тем больше, что я кругом видел добродетель – презираемой, а порок – превозносимым. Большей печали не было для меня в этом мире, и тогда я поспешно взмолился Иисусу Христу, чтоб Он извлек меня из этой трясины позора. Вот какая краткая молитва постоянно была на моих устах, преданно умолявшая Бога: “Укажи мне, [Господи], путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою”[36]. И поскольку Богу, по Его бесконечной милости, было угодно указать мне путь, я был бы недостоин столь великой меры благодати, если бы не стал на него. Скажи же мне, разве это не великая добродетель, если человек избегает мерзости и нечестия этого гнусного мира, чтобы жить, как мыслящее существо, а не как зверь среди боровов? Разве также не будет ли это свидетельством великой неблагодарности с моей стороны – молить Бога указать мне правый путь, которым мне следует идти, и когда Он соблаговолил направить меня на него, отказаться идти им? О Иисус, Спаситель мой! Да претерплю я лучше тысячу смертей, нежели быть виновным в такой неблагодарности по отношению к Тебе. Воистину, мой дражайший отец, у тебя есть повод воздать хвалу Иисусу за то, что Он даровал тебе такого сына, что Он так хранил его до достижения 22-летнего возраста, и не только за это, но и за то, что предназначил его быть воином Своим. Разве ты не думаешь, что это весьма высокий знак благоволения [Божия] – иметь своего сына солдатом воинства Иисуса Христа?

Но, говоря короче, истинно и то, что ты любишь меня, и то, что я знаю, что ты не скажешь мне, что не любишь меня. Если, таким образом, ты любишь меня, видя, что я состою из двух частей – души и тела, – скажи: какую из них ты любишь более, душу или тело. Ты не можешь сказать – “тело”, ибо это и будет доказательством того, что ты не любишь меня. Если же ты более всего любишь душу мою, почему не взыскуешь для этой души блага? Несомненно, тебе следует возрадоваться и быть безмерно счастливым, [узнав] о таком триумфе. Я знаю, однако, что плоти трудно не испытывать боли, но ее должен усмирить разум, особенно такой мудрый и возвышенный, как, я знаю, твой. Не думай, что мне не было страшной болью отлучить себя от тебя. Поверь мне, что с самого моего рождения не испытывал я более сильного душевного страдания, когда почувствовал, что готов оставить мою собственную плоть и кровь и отправляюсь к людям, чужим мне, принося таким образом тело мое в жертву Иисусу Христу, предавая его в руки людей, не знавших меня. Но затем, осознав, что меня призывает Бог, что Он не презрел содеять меня, бедного червя, одним из Своих служителей, я не мог поступить иначе, нежели подчиниться столь сладкому и святому голосу, который сказал мне: “Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя”…[37]

Знаю, что горе твое еще более усилено моим тайным отъездом; казалось, что я бегу от тебя; но будь уверен, что столь велики были мои боль и несчастье от разлуки с тобой, что если бы я раскрыл тебе свои [прощальные] объятия, то верю несомненно, что сама мысль о том, что я покидаю тебя, разорвала бы мне сердце и что я отказался бы от своего намерения. Так что не изумляйся, что я не открылся тебе. Правда, я оставил тебе записку на книгах на окне, в которой написал о своих намерениях. И посему умоляю тебя, отец, умерить свое горе (чтобы не увеличивать печаль и боль, которые я сейчас испытываю) по поводу того, что я сделал, ибо твердо решил, что мне нет пути назад, даже если бы знал наверняка, что, поступив так, стал бы более велик, нежели Цезарь. Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтобы не дать диаволу воссесть на мои плечи, особенно когда я думаю о тебе. Дни, когда раны еще свежи, скоро минут, и тогда, я надеюсь, оба мы, ты и я, будем более утешены в этом мире благодатью Божией, а в будущем [мире] – [Его] славой. Ничего более не остается мне сказать, кроме как умолять тебя, как человека крепкого разума, утешить мою мать, и я молу тебя и ее дать мне ваше благословение. Всегда буду пламенно молиться о благе для ваших душ.

Из Болоньи, 25 апреля 1475 г.

Оставляю твоим заботам всех моих братьев и сестер, но особенно Альберто, чтобы ты следил за его обучением; ибо будет серьезной ошибкой, и даже грехом, если ты позволишь ему терять время попусту.

Джироламо Савонарола, твой сын»[38].

Уже на следующий день настоятель монастыря Джорджо да Верчелли посвятил Савонаролу в послушники. В порыве новообращенного он просил, чтобы его, как монаха-конвертита, поставили на самые грязные работы, однако после соответствующего экзамена, не заставившего себя ждать, его облекли в духовный сан и выбрили ему тонзуру. Следующий год он должен был получать духовное образование, однако его знания были уже достаточно обширны для того, чтобы начальство тогда же поручило ему обучать новициев, то есть новичков, фундаментальное же обучение должно было начаться только по миновании годового искуса.

Неизвестно, какова была реакция родных на поступок Джироламо, но можно сделать определенные догадки, основываясь на том жестком письме, которое Джироламо послал домой, видимо вскоре после первого (библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Почему вы плачете, почему льете столько слез, незрячие? Почему столь много ропщете, о люди, лишенные света? Если б наш земной властитель попросил бы меня препоясаться мечом среди прочих его людей, сделал бы меня одним из своих достойных рыцарей, велика была бы ваша радость, какой пир вы бы закатили! А если б я отказался от этого предложения, разве вы не ославили б меня глупцом? О глупые, о слепые люди, без единого луча веры. Владыка владык, Тот, Кто в Своей безграничной власти призывает меня громким гласом, или же скорее просит меня (О, величие Его любви!) с обильными слезами, препоясаться мечом из чистейшего злата, украшенным драгоценными камнями, и стать в ряды Его воинствующих рыцарей; и ныне, оттого, что я не отверг эту великую честь, которой я недостоин (а кто вообще мог бы отвергнуть ее?), но принял ее с благодарностью Всемогущему Господу, ибо такова Его воля, вы [считаете, что] я обидел вас, и не выказываете радости, не отмечаете это пиром, но озлоблены против меня. Что я могу о вас сказать, когда вы являете себя опечаленными по этому случаю, словно вы мои величайшие враги, а точнее – враги добродетели. Коль скоро так обстоят дела, могу только сказать вам: “Удалитесь от меня все, делающие беззаконие, ибо услышал Господь голос плача моего, услышал Господь моление мое; Господь примет молитву мою. Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно”[39]. Слава Отцу, и т. д., Который обращает грешников, и содеял их ратниками своего воинства. Аминь. Более того, так как душа более драгоценна, нежели тело, возвеселитесь и будьте несказанно счастливы, что славный Господь содеял меня врачом душ, в то время как я думал стать врачом телес»[40].

Действительно так. Однако «медицинское прошлое» нашего героя время от времени все равно давало о себе знать, будь то во время чумы во Флоренции, или при написании трактата «Об искусстве умирать», которое Джироламо подает со словами «Послушай, какие я дам тебе медицинские указания…», или же при сочинении стихотворения, в котором с долей иронии назначает духовное лечение так, словно выписывает рецепт:

По крайней мере, возьмите три надежды,
Две веры и множество любви,
Два плача, все в растворе страха,
И три часа варите на печи.
В конце добавьте слезы покаяния
И горе сразу выйдет изнутри.
Я так устал от вашего безумия,
Душа болит от попранной любви[41].

## Глава 2. Проповедниками не рождаются, или Флорентийский провал

Так Джироламо Савонарола вступил в доминиканский орден. Скажем несколько слов об этой церковной организации. Орден был основан в начале XIII века для борьбы с еретиками испанским монахом-августинцем Домиником де Гусманом Гарсесом на общей волне недовольства финансово-земельной «сытостью» и ленивой духовной «теплохладностью» старых орденов и католической Церкви в целом. Этой же причиной было обусловлено появление францисканцев и многочисленных еретических объединений, официальными орденами не ставших (грань между папским признанием и отлучением была, на самом деле, весьма скользкой, так, нищенствующие францисканцы чуть было не были объявлены еретиками). Орден доминиканцев также был известен как орден братьев-проповедников, что довольно четко определяло одну из граней его деятельности, точнее даже – первоначальную. Как и францисканцы – их постоянные конкуренты, – последователи святого Доминика были нищенствующими, но при этом придавали огромную важность интеллекту и знанию (что и привлекло Савонаролу именно к ним) – при их помощи было можно и нужно бороться со лжеучениями. Неслучайно, что довольно быстро после основания своего ордена доминиканцы с папского соизволения фактически подчинили себе французские и итальянские университеты. Босоногие монахи бродили по Европе со связками книг, готовые вовлечь любых еретиков в богословский спор и посрамить их, и довольно скоро их деятельность вышла далеко за европейские пределы. Накануне монголо-татарского завоевания их можно было встретить на Руси (в 1237 году они основали свой монастырь под Киевом), в середине XIII века они проникли к татарам (1247), персам (1249), а позже – к китайцам и японцам (1279). К середине XIV века деятельность доминиканцев на Восток была несколько свернута (Магдебургский капитул ордена даже ликвидировал должность генерального викария на Востоке), поскольку доминиканские прелаты европейских провинций уже просто опасались массового оттока молодых монахов на Восток, где те активно занялись делами, проповеднической деятельности довольно чуждыми, а именно – торговлей и коммерцией. Потом «восточное направление» оживилось вновь, поскольку делом доминиканцев на Востоке (включая даже столь отдаленные китайские пределы) стал поиск союзников для отпора туркам – вспомним, какое это было время: в 1453 году пал Константинополь, в 1461-м – Трапезундская империя, султан захватил греческие острова, принадлежавшие венецианцам, и не скрывал своих аппетитов в отношении Италии, заявляя, что будет пасти своего коня в Ватикане. Европа весьма рассчитывала на монголо-татар, бывших тогда язычниками и громивших мусульман, а также на некое полумифическое восточное царство христианского пресвитера Иоанна. Белые рясы доминиканских проповедников видели уже и в Африке, а с открытием Колумбом Нового Света они массово ринулись и туда.

Впрочем, в Европе проповеднический дух у пригретых папским престолом доминиканцев улетучился довольно быстро, так же как и у францисканцев. Папа перепрофилировал босоногих интеллектуалов на борьбу с еретиками и инакомыслящими, передав в их ведение из рук не всегда лояльных понтифику епископов страшное дело инквизиции (1233). Доминиканцы были достаточно умны, чтобы согласиться, ведь в противном случае все эти тиски, щипцы и костры могли быть уготованы и им самим… Они тут же назвали себя «Псами Господними», рассекая надвое свое наименование – «Domini Canes». Их символом стала собака с факелом в пасти, чьей задачей было разыскать и истребить ересь. Отныне воздействие на ересь и еретиков предполагалось не только идейное, но и физическое. Святой Фома Аквинский четко писал: «Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивых монетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси».

Успех деятельности ордена заключался не только и не столько в папском покровительстве, но и в железной дисциплине пуще армейской, основанной на одном из трех древних монашеских обетов – послушании. Не то что процитировать – перечислить невозможно всех, восхвалявших эту добродетель (взять хоть византийских отцов, авву Дорофея, Феодора Студита… «Послушания наши не тяжелы, но чрез отречение от своей воли заслуживают венцы мученические… Воля наша есть медная стена между человеком и Богом… Исполняя послушания, должны мы так действовать, как бы прямо от Самого Бога получили на то повеление»). Два других обета – целомудрие и бедность. И если эти соблюдались постольку поскольку (алчный и похотливый монах – одна из центральных фигур устной и письменной литературы итальянского Средневековья[42]), послушание обычно было незыблемо, а для вкоренения смирения существовало множество способов морального и особенно физического воздействия. Позднее, 14 августа 1497 года, Савонарола так напишет о нем в послании конгрегации святого Марка: «Что же касается воли, вы знаете, насколько Богу угодно послушание, как неприятно непослушание, особенно в нашем случае, коль скоро мы дали обет послушания даже до смерти; никакой иной обет мы не в состоянии исполнить кроме как через послушание, и к послушанию мы возводим все вещи. И многие не получают утешения и мира от Святого Духа только потому, что они не готовы и не просты в послушании, и потому во всех отношениях, всегда и везде и при всех условиях не подчиняются так, как им должно. Ибо не хотят уподобляться ослу, который позволяет ездить на себе любому, получает пинки, терпит плохое отношение и битье без всякого ропота»[43].

Хорошо ли быть таким ослом? Важным аспектом являются личность и воля – нередко злая! – ословладельца. Нередки были случаи, когда почтенные отцы подавали властителям яд с причастием (итальянский доминиканец, например, так отравил врага отечества, императора Генриха VII в 1313 году)[44], а то и брались за ножи – и не только по пьяной ссоре, а и по высшему приказу: так, в 1589 году монах-доминиканец Жак Клеман заколол французского короля Генриха III, проявившего, с точки зрения ордена, недостаточно ретивости в деле истребления гугенотов. Так что послушание нижестоящих – великая и полезная вещь для высокопоставленных негодяев в рясах, выдающих свою злую волю за повеление, как было указано выше, и волю самого Бога. Ведь писал же Фома Аквинский: «Кажется, что насилие может быть применено к воле. Ведь нечто может быть принуждено чем-то более могущественным. Но существует нечто более могущественное, чем человеческая воля, то есть Бог. Следовательно, она может быть принуждена, по крайней мере, Им» («Сумма теологии», части 1–2, статья 4 – «Может ли насилие быть применено к воле?», 1)[45]. Но довольно об этом.

К этим обетам присоединялось безмолвие, для которого уделялось особое время. Савонарола писал братии конгрегации святого Марка 14 августа 1497 года: «И в особенности мне кажется, что пренебрегают правилом безмолвия, которое совершенно не извинительно нарушается всеми в любом месте и в любое время. Ибо действительно, когда дается сигнал к безмолвию, братья не прекращают свои бессодержательные разговоры, напротив, предпочитают продолжать говорить о делах маловажных, а то и просто о ерунде. Обязанностью же достойного монаха является строго памятовать о том, чтобы никогда не разговаривать в местах и во времена запрещенные, разве что кроме крайней необходимости или от великого сострадания. И случись такая необходимость, говорить ему следует со скорбным выражением и столь немногими словами, сколь возможно. Также начальствующие должны, хотя [поневоле] и встречаются частые нарушения режима тишины, откладывать их во время безмолвия или, если это невозможно, покончить с делами так быстро и оперативно, как возможно. Нижестоящие не должны в такое время и в таких местах обращаться к вышестоящим, разве что кроме случаев крайней необходимости и с наивозможнейшими краткостью и старанием. Безмолвие следует соблюдать по отношению к тому, с кем запрещено говорить; молодым непозволительно говорить в присутствии старших, пока их не пригласят [к разговору] или не позволят этого, но [следует лишь] стоять и слушать. И было бы гораздо лучше, если бы святые отцы повелели, чтобы не было [частных] разговоров меж двумя или тремя братьями, но лишь с должного позволения в присутствии всего братства или вышестоящих»[46]. Интересно, что изобретательные монахи прекрасно обходили этот запрет, тем более что при идеальном соблюдении безмолвия многое насущное переставало быть возможным, к примеру, приготовление пищи. Сохранился уникальный своего рода словарь, содержащий 118 жестов, которые следовало знать монахам, и их толкование. Вот фрагмент: «Чтобы обозначить блюдо из овощей, проведи одним пальцем над другим, как если кто режет овощи, которые собирается готовить. Чтобы обозначить кальмара, растопырь пальцы и затем соедини их, потому что кальмар состоит из многих частей. Чтобы обозначить иглу, ударь кулаком о кулак, ибо это знак металла, а после изобрази, что у тебя нитка в одной руке и игла в другой и что ты хочешь продеть нить в игольное ушко. Чтобы обозначить Пресвятую Богородицу, проведи пальцем по лбу от брови к брови, ибо это означает женщину. Чтобы обозначить нечто хорошее, все равно что, приложи большой палец к одной стороне челюсти, а прочие пальцы к другой, а затем мягко проведи ими вниз, к концу подбородка. Чтобы обозначить нечто дурное, приложи растопыренные пальцы к лицу, изображая, что это когти птицы, хватающие и дергающие что-то»[47]. Но мы отвлеклись.

Итак, наш герой в Болонье – городе таинственном и, благодаря студентам его старейшего в Европе университета, беспокойном и развеселом. И святым – в Средние века Болонья была одним из величайших святых мест Европы, поскольку местное аббатство святого Стефана являлось своеобразной копией Иерусалима с его святынями – храмом Гроба Господня в форме ротонды с кувуклией, двором и чашей Пилата, и т. п., и являлась европейским центром паломничества наряду с Римом и Сантьяго-де-Компостелла в Испании. Над городом доныне высятся два средневековых «небоскреба» – стоящие рядом башни Гаризенда и Азинелли, обе XII века, первая высотой 48 метров (она не сохранила первоначальную высоту), зато вторая – 97,2 метра. Трудно представить, что в Средние века, при Савонароле, таких башен в городе было порядка сотни (в каждой жила та или иная феодальная семья с челядью, порой находилось и какое-нибудь кустарное производство). С религиозной точки зрения в Болонье сходились интересы обоих главных нищенствующих орденов – город был тесно связан со святым Франциском Ассизским и его учениками (см., например, рассказы из знаменитых «Цветочков Франциска Ассизского»), а захоронение святого Доминика являлось мощнейшим духовным центром его последователей. Но, несмотря на это, не все было гладко с духовностью в развеселой университетской Болонье, полной разного рода эротических эксцессов. Созданный в 1261 году в Болонье орден «рыцарей Девы Марии», члены которого должны были примирять враждующих и помогать обездоленным, вместо чего настолько заботились о своих собственных удовольствиях, что стали известны как «веселящиеся братья» – «fraters gaudentes». Известен случай, когда три болонские монахини, повздорив на театрализованном религиозном представлении из-за ролей, передрались и использовали кинжалы из театрального реквизита. Прекрасно помнили в городе и папу начала XV века Иоанна XXIII – бывшего пирата и насильника Бальтазара Коссу, сначала как студента теологического факультета, штурмом взявшего местную тюрьму, чтобы вызволить любовницу, а уже потом как архидиакона и кардинала, которому, по свидетельству его секретаря и биографа Дитриха фон Нима, «удалось совратить более 200 женщин. Он поехал туда (в Болонью. – Е. С.) по поручению папы для разрешения различных вопросов, касающихся церкви и политики, но не забыл при этом и своих любовных дел. Любовницами его были замужние женщины, вдовы, девушки и монахини, жившие в монастырях. Некоторые из них любили его и добровольно становились его любовницами, но некоторые были грубо изнасилованы прямо в монастырях»[48]. В общем, веселый город, который не устрашит даже нарисованный почти во всю стену в базилике святого Петрония синий кудлатый сатана, поедающий грешников двумя ртами (второй располагается на месте гениталий), и терзающие грешников разнообразнейшие бесы кисти Джованни из Модены.

В болонском монастыре Савонарола пробыл семь лет. Это были годы серьезной учебы и подготовки к проповеднической деятельности, заповеданной еще святым апостолом Павлом: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10:14–15). Одним из учителей Джироламо в то время был знаменитый Пьетро да Бергамо, создатель «Золотой скрижали» – энциклопедического исследования жизни и трудов святого Фомы Аквинского. Успехи Савонаролы в учении и монашестве были отмечены его повышением в духовной иерархии: в 1476 году его посвящают в младшие диаконы, годом позже – в диаконы, еще несколько позже – в пресвитеры (священники). При этом помимо обучения новициев ему разрешили проповедовать. Эти проповеди не сохранились, единственное, что мы имеем, это негативный отзыв болонского профессора Джованни Гарцони, что, мол, Савонарола нарушает правила риторики и очень уж увлекается Библией.

Зато до нас дошло стихотворение Савонаролы, посвященное феррарско-болонской святой Екатерине Вегри (Вигри, 1413–1463). Она была родом из Болоньи, в девять лет переехала с семьей в Феррару, и вся ее последующая жизнь проходит в этих двух городах попеременно. Приняв монашеский постриг, впоследствии она основала в этих городах монастыри и была известна разного рода божественными видениями и откровениями, что сближало ее с Джироламо, также впоследствии ссылавшимся на свои сверхъестественные откровения. Во время жизни Савонаролы она еще не была канонизирована, однако, как правило, почитание многих святых начинается задолго до официального признания. И вот Савонарола пишет:

Твоя душа, сияя красотою,
Покинув Землю, взлетела к небесам,
Чтоб все, обремененные тоскою,
С великой верой устремили взор туда.
И ты увидела, что есть другая жизнь,
Заслуженная долгою борьбой,
И с удивлением, кротостью великой
Ты обрела в ней радость и покой.
Ты возрастила плод духовной жизни,
В безмолвии стоишь пред Женихом,
И с добрым сердцем, чистым и смиренным,
Ты празднуешь победу над врагом.
Теперь живешь ты в славе бесконечной,
Где нет жестокости, суровой слепоты.
В любви Христа ты пребываешь вечно,
На Землю смотришь с Горней высоты.
Твоя душа прекрасна, как и тело!
В ней отпечаток неземной Любви.
И добродетели твои известны миру,
И дух твой полон Божьей красоты!
Ты вся сгорала в пламени небесном,
Молитвенно взывая ко Христу,
И Бог хранил избранную невесту,
Прохладой душу ограждал твою.
Блаженная и кроткая девица!
Приходим со слезами мы к тебе,
Прося о помощи, молитве и защите
Среди печали, горя и скорбей.
О чистая, прекрасная невеста!
Перед Христом душою предстоя,
Молись за нас, подавленных грехами.
Слова твои да примут Небеса!
Тебя бесчисленные толпы прославляют,
И, пусть душа взлетела к небесам,
Нам кажется: ты все еще живая,
Тебя мы не забудем никогда!
Мы все с любовью помним тебя нежно,
И знаем чистоту твоей души.
Пусть сердце наше дико, небезгрешно,
Но ты его молитвой исцели.
Оно окостенело и засохло,
И слезы не коснулись наших глаз,
Когда ты со смирением и заботой
Исполнила Божественный приказ.
Мы всё привыкли видеть материально,
Великому не знаем мы цены,
И нет в душе великого начала,
Не видим мы и райской красоты.
Лишь счастлив тот, кто не был в рабстве мира,
Прямыми сделались его пути.
Достигнет он Божественного пира,
И причастится райской красоты![49]

Завершив свое богословское образование в 1479 году, Савонарола теоретически был готов к принятию ученой степени профессора, став начальником богословского курса. Для получения профессорского звания надо было получить степени бакалавра и доктора, и его с группой подведомственных ему студентов направили в родную Феррару. Однако выяснилось, что местная кафедра, на которой он трудился, ученых степеней не присуждает, – для этого надо было вернуться в Болонью. Не совсем понятно, для чего все это было сделано, впечатление такое, что кто-то «наверху» решил воспрепятствовать продвижению Джироламо, наверняка за его пламенные устремления, намерения, слова – кто знает (по крайней мере, попав вскорости во Флоренцию, он тут же представит настоятелю монастыря Сан-Марко план – перекроить устав в части владения имуществом). Преподавание и проповедничество в Ферраре длились порядка одного года или двух лет (консенсуса здесь нет, по Херманну – вообще выходит три года), на которые выпала агрессия папы Сикста против Феррары – мы уже упоминали о том, что он хотел захватить герцогство для своего племянника и потому активно побуждал соседнюю Венецию напасть на Феррару. Жители герцогства пребывали в тревоге, обуреваемые мрачными предчувствиями и готовясь к войне, в которую вскоре были вовлечены многие итальянские государства. Лена часто навещала своего сына, их свидания проходили в приемной местного доминиканского приората Санта-Мария-дельи-Анджели. Феррарские проповеди фра Джироламо этого периода не сохранились, но, исходя из позднейшего его провала во Флоренции, исследователи считают, что в родном городе он также пока не мог блеснуть этим искусством, ибо еще не овладел им, одного желания и знаний явно не хватало, нужны были мастерство и опыт, приходящие только с годами, да и то далеко не ко всем. Документальное свидетельство этого порой видят в письме Савонаролы своей матери из Павии 25 января 1491 года[50], где сказано: «Если бы я постоянно пребывал в Ферраре, будь уверена, что не смог бы сделать столь много доброго, сколько делаю, будучи вдали от нее, ибо никто из монахов, или же лишь весьма немногие, пожинают плод святой жизни в своей собственной стране, и святое Писание призывает нас покинуть наши дома; ибо никто не обретает столько доверия в своей собственной стране, как чужестранец, в проповедях или же в советах своих. Наш Спаситель сказал нам, что нет пророка в своем отечестве, и даже Его Самого не приняли в Его родной земле[51]»[52]. Остался в истории полуанекдотический случай: Джироламо плыл на лодке с восемнадцатью солдатами, предававшимися игре и сквернословию, не стесняясь монаха, и он, не выдержав, разразился проповедью с обличениями, итогом которой стало то, что соплаватели (то ли все, то ли одиннадцать из них) в слезах стали каяться в своих прегрешениях (впрочем, есть мнение, что этот случай имел место позже, во время следующего посещения Савонаролой родных мест).

# Примечания

1

Кампанелле «посчастливилось» уцелеть, пройдя через нечеловеческие пытки и проведя примерно 35 лет в застенках. Вообще, в данной работе отсылки к творчеству Кампанеллы будут нередки, его весьма интересно сравнивать с Савонаролой, особенно в тех случаях, когда феррарский монах, живший веком с лишним ранее, в каких-то вопросах, например касательно астрологии, гилозоизма и т. п., оказывается прогрессивнее калабрийского мыслителя. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Или предреформатором, наряду с Уиклифом и Гусом. Послания казненного чеха Лютер сам переводил и издавал.

3

Это определение годится, например, фараону Эхнатону, Деметрию Элевсинскому, Моисею, Будде, Христу (который, однако, при всем том подчеркивал, что пришел не отменить Закон, но исполнить его…), Мухаммеду, Лютеру…

4

Плутарх, в частности, передает такой случай из древней истории про царя Антигона Одноглазого: «Гермодот в своих стихах назвал его сыном Солнца. Антигон сказал: “Неправда, и это отлично знаем я да тот раб, что выносит мой ночной горшок”» («Изречения царей и полководцев». 28.7 («Антигон»). – Перевод М. Ботвинника.

5

Русский перевод двух из них, ранних, – к отцу и к обоим родителям, существует (XIX век), однако мы решили перевести их заново, чтобы они не особенно выделялись своей архаичностью, поскольку слова и фразы вроде «любезный батюшка», «окошко» и т. п. могут умилить, но они совсем не в стиле самого Савонаролы. Есть перевод А. Шеллера-Михайлова – почти полный. Современный перевод некоторых писем Джироламо есть в работе Ченти, но они цитируются фрагментарно.

6

Противостояние гвельфов (сторонников римских пап) и гибеллинов (сторонников германских императоров) – многовековая и трагическая страница в истории Италии, одной из ее жертв стал Данте, сосланный в Равенну из Флоренции.

7

Ярость Никколо была столь велика, что он тут же издал закон, повелевавший предавать казни изменниц своим мужьям, причем без обжалования приговора.

8

Так в тексте – Lena. Э. Уоррен сообщает о двойном имени матери Савонаролы: Елена Анна.

9

То есть Матфея – в честь святого, в день памяти которого он родился. Тито Ченти указывает, что крещение было совершено 4 октября – в день памяти святого Франциска. Между датами рождения и крещения, 30 сентября, отмечается память святого Иеронима (по итальянски – Джеронимо, Джироламо). Так объясняется почти весь набор имен, которыми назвали нашего героя.

10

Перевод с английского наш.

11

Перевод с английского наш.

12

Здесь и далее: римская цифра обозначает книгу, арабские цифры соответственно – главу и параграф.

13

Подобная точка зрения является практически общепризнанной и непререкаемой, но «выслушаем и другую сторону», как говорили древние римляне; весьма интересно написала С. С. Неретина: «Если нечто подвергается кропотливому и тончайшему анализу в течение тысячелетий, как то было с мыслью Аристотеля, это означает, что задет какой-то весьма важный интеллектуальный нерв и возникает настоятельная необходимость разобраться в сути, чтобы или оспорить эту мысль, или в ней самой найти возможности для ее преображения».

14

Перевод С. Красильщикова.

15

Перевод А. Столярова.

16

Впрочем, это не мешало ему дружить с Пико делла Мирандола, учеником падуанских аверроистов Николетто Верниа и Элии дель Медиго.

17

Все это можно найти в трактате их теоретика Сигера Брабантского «О разумной душе».

18

Как он возмущался в своем сочинении «О единстве интеллекта, против аверроистов»: «И ясно, что Аверроэс искаженно передает положение Фемистия и Теофраста о действующем и возможностном интеллекте, поэтому мы заслуженно выше назвали его исказителем философии перипатетиков. Поэтому удивительно, каким образом некоторые видевшие только комментарий Аверроэса самонадеянно провозглашают: то, что говорит он сам, полагали все философы, греческие и арабские, кроме латинских. Достойно удивления и даже возмущения и то, что некто, объявляющий себя христианином, позволяет себе столь непочтительно говорить о христианской вере» (5, 117–118) – перевод К. Бандуровского и М. Гейде. Аргументацию Аквината в пользу бессмертия души мы приведем позже, при разборе трактата Савонаролы «Триумф Креста».

19

Перевод М. Якушиной.

20

Перевод В. Гайдука.

21

Перевод Д. Бережкова.

22

Перевод В. Гайдука.

23

Перевод Д. Бережкова.

24

Перевод Д. Бережкова.

25

Лаодамия не смогла перенести гибели своего мужа Протесилая под Троей и покончила с собой.

26

Перевод с английского наш.

27

Перевод с английского наш. Цитата приведена в работах У. Кларка, Э. Уоррен и Э. Адамс (у двоих последних более полно). Видимо, на ее основании любят утверждать, что Савонарола порвал с Платоном и чуть ли не отрекся от него. Однако все его писания свидетельствуют об обратном, влияние Велемудрого просматривается весьма явно, да и фра Джироламо порой на него ссылается.

28

Перевод Д. Бережкова.

29

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/08/blog-post_21.html.

30

Однако следует указать, что это может быть фантазией Т. Ченти и У. Кларка. П. Виллари, в частности, указывает, что это самое слово «он не открыл даже наиболее близким своим друзьям», и ссылается на авторитетнейшие биографии пера фра Бенедетто, Пико и Бурламакки. С другой стороны, в 19-й проповеди на книгу пророка Аггея (конец 1494 года) Савонарола упоминает: «Мне было сказано: “Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего” и оставь все. Так я пришел в морскую гавань, то есть в религию, когда мне было 23 года» (перевод В. Гайдука).

31

Перевод В. Гайдука.

32

Однако же сложно сказать, написано ли это произведение до или после монашеского пострига Савонаролы.

33

Пересказ этого же стихотворения от Ченти: «Он представил Церковь в виде вдовы в траурном одеянии и лишенной украшений. Юный поэт задает ей дерзкий вопрос: “Кто причинил ей горе?” Со вздохом она отвечает, что “в ее горе повинна Вавилония, надменная блудница”. Поэт уверен, что “обидчицу изгонят из храма”. Однако оскорбленная вдова советует ему воздержаться от слов по причине опасных обстоятельств: “Иди, путник, своей дорогой и не допытывайся напрасно о том, что касается меня, ибо не можешь дать мне никакого исцеления или доставить какую-нибудь пользу… Не хотела я, о странник, поведать тебе то, что касается меня, опасаясь, чтобы ты, предав это писанию, не навлек на себя ненависти”…» (перевод В. Гайдука с пометой: «Это стихотворение Савонаролы мы даем в переводе Максима Грека». Однако оригинальная канцона примерно в семь раз больше, так что о каком «переводе» можно говорить? Разве что закавыченных слов…

34

Перевод Д. Бережкова.

35

Но бывало всякое. Вот подлинные слова Савонаролы: «Мать плакала в течение нескольких лет. Я ее не утешал. Достаточно и того, что она поняла, как она была не права» (перевод Н. Савинкова и В. Чернышева). Но, наверное, истинный Савонарола все же не в этой, а в следующей цитате: «Если бы я тогда открыл все свои намерения матери, думаю, мое сердце разорвалось бы. Я отказался бы от своего намерения стать монахом» (перевод с английского наш, цитата приведена в работе Э. Адамс).

36

Пс. 142:8, синодальный перевод. В западной традиции номер этого псалма 143.

37

Мф. 11:28–29, синодальный перевод.

38

Перевод с английского наш.

39

Пс. 6:9–11, синодальный перевод.

40

Перевод с английского наш.

41

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев http://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/08/blog-post_28.html. Впрочем, Виллари считает, что автор этого стихотворения Джироламо Бенивиени. Однако вот что Савонарола пишет незадолго до казни в толковании на 50-й псалом (практически тот же рецепт): «Ибо, собрав грехи в ступку сердца, разбив их пестом сокрушения, превратив в прах и омыв слезами, мы получим миро и жертвоприношение, к которому Ты более всего благоволишь и которого Ты никогда не презришь» (перевод В. Гайдука).

42

Вот пример от самого работника папской курии: «Что же можно сказать об отшельнике, который не так давно обитал неподалеку от нашего города. Немало постаравшись и снискав себе имя человека достойного, он построил в роще келью и украсил ее изображениями святых. Из этой кельи он выслушивал исповеди женщин через маленькое окошечко, над которым находилась хорошо скрытая опускная решетка. Если женщина казалась ему привлекательной и была одна (а это бывало очень часто, так как люди относились с полным доверием к его благочестию), он предлагал женщине просунуть через окошко голову и посмотреть на изображения святых. Как только женщина это делала, он опускал решетку и, поймав шею женщины как бы в петлю, выходил наружу и познавал свою пленницу. Однажды случилось, что в то время, когда какая-то женщина оказывала ему сопротивление, неожиданно пришла другая женщина и застала его врасплох. Перепуганный отшельник сразу же убежал» (Поджо Браччолини. «Против лицемеров», параграф 20) – перевод И. Перельмутера.

43

Перевод с английского наш. В своих духовных письмах Савонарола не раз, и притом весьма подробно, рассуждает об этих трех обетах. Читатель ознакомится с ними далее.

44

Намек на подобные действия есть в произведении итальянского гуманиста XV века Джан Джовиано Понтано «Харон»: «Они даже в святую кровь подмешивают яд» (перевод Ю. Копелевич).

45

Перевод К. Бандуровского и М. Гейде.

46

Перевод с английского наш.

47

Перевод А. Мурашова.

48

Перевод А. Сенкевича.

49

Анонимный перевод А. К. с сайта доминиканцев https://dominicanes-ua.blogspot.com/2020/09/blog-post_9.html. Перевод, впрочем, довольно вольный и сокращенный, вот буквальный: «I. Чистая душа, которая, уходя на небо, оставила святое тело свое на земле, чтобы заставить нас верить в загробную жизнь; теперь, завершив долгую борьбу, в которой ты никогда не теряла бодрости и ни на что не жаловалась, ты предстала пред небесным женихом, целомудренная сердцем и чистая умом, чтобы радоваться своей великой победе за пределами этой суровой, тяжелой и слепотствующей жизни, в вечной славе, там, где со Христом ты теперь безопасна. II. Святое тело твое показывает нам, как Господь прославил тебя там на небе, а твоя добродетель, которую мы видим между нами, о блаженная, является примером для этого миpa, исполненного зла, – небесным огнем для охладевшей к добру совести человека и утешением для униженных, о святое прибежище! Кто с молитвою святой склоняется пред тобою, Блаженная Дева, того оставляют тысячи тленных сует, ибо небо и мир, где ты рождена, видят, какое дерзновение имеешь ты у Христа. III. Со всех сторон, влекомые лишь славой имени твоего, стекаются разные народы, чтобы поклониться телу твоему: хотя оно и мертво, но кажется, будто оно живет, и дух твой как бы еще одушевляет его. Все это видят и потому все поклоняются ему и в удивлении чтут его. Какое грубое сердце не прольет слез умиления при виде святых дел твоих и смиренного лица твоего? И если для миpa тело твое является столь драгоценным сокровищем, которое можно сравнить с раем, то что было бы, если бы он видел красоту духа твоего, блаженная душа, никогда не сходившая с пути правды и всегда презиравшая все, к чему мир так сильно стремится» (перевод Д. Бережкова).

50

Иногда пишут, что 1490-го, не учитывая, что в Павии был другой календарь.

51

Савонарола цитирует и ссылается на известный новозаветный эпизод (см.: Мф. 13:54–58; Мк. 6:1–6; Лк. 4:16–30).

52

Перевод с английского наш.