# Эскапада. Путешествие в страну Реального

Виктор Сегален

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

От Пекина до Тибетского пограничья – именно такой путь проделал в 1914 году с археологической экспедицией французский поэт, философ, морской врач, этнограф и китаист Виктор Сегален (1878 –1919). Но книга «Эскапада. Путешествие в страну Реального», ставшая результатом полугодовой поездки вглубь Китая, не похожа на классический травелог. Используя форму дневника, Сегален документирует двойное путешествие – тела и разума, души и духа. Это философское осмысление столкновения воображаемого с реальным в мире, где царит разнообразие – главный, по мнению автора, источник жизненной энергии, необходимый для существования человеческой цивилизации.

Victor Segalen

Équipée. Voyage au Pays du Réel


© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

* * *

## Предисловие

Среди всех незавершенных произведений Виктора Сегалена, а для такого писателя, как он, всякий текст, не выверенный им лично перед отправкой в печать, следует считать незавершенным, эта работа, пожалуй, более всего оправдывает сомнения, предшествовавшие публикации. Эта рукопись, которую всё же было решено издать, имеет столь личный характер, что любая редактура могла бы исказить авторский замысел; она, несомненно, несет отпечаток той эпохи и тех обстоятельств, в которых была написана: в промежутке между спешным отъездом из Китая, сразу после получения известия о начале войны, и тяжелыми боями в траншеях Ньюпорта, когда Виктору Сегалену удалось на несколько месяцев обрести временный приют в своей «фарфоровой комнате» в Бресте. Однако столь необходимая для сосредоточенной работы тишина нарушалась отголосками страшных сражений и беспокойством о тех, кого война в одночасье лишила привычной жизни и покоя. Тексту отчаянно недостает умиротворенной отстраненности. Главным образом из-за этого ощущается его незавершенность, ведь художник не расстается со своим произведением до тех пор, пока не добьется определенной степени совершенства, внутреннего единства текста.

Фрагменты, в которых разворачивается эстетическое противостояние воображаемого и реального, выглядят почти законченными. Но нам не дано знать, сколько скрытых сомнений автора таится в других главах – там, где он усиливает голос или беспощадно иронизирует. Чувствуется, что параллельно с впечатляющей игрой, которую ведет его разум, развертывается напряженная, отчаянная борьба воли с ослабевающим здоровьем и с кровожадной эпохой.

В основу этого произведения, сперва получившего название «Путешествие в страну Реального», а позднее – «Эскапада», легли путевые заметки, которые делал Виктор Сегален во время археолого-географической экспедиции, организованной им в первом полугодии 1914 года. Путешествие от Пекина до Тибетского пограничья, куда мы добрались в июле, оказалось в высшей степени успешным. Из-за восстания тибетцев в Дацзяньлу нам пришлось изменить первоначальный маршрут, по которому предполагалось дойти до Батанга, а потом несколько дней двигаться в обратном направлении в поисках новой дороги. Обычная для подобных предприятий помеха была воспринята Сегаленом весьма остро, поскольку стала первым отступлением от намеченного плана. Внезапно вспыхнувшая из-за этих досадных обстоятельств злость нашла свое отражение в беспощадно точном, граничащем с жестокостью, описании «порции реальности», из столкновения с которой родилась глава «Благословенная плоть» – сухое и подробное, как документальная съемка, свидетельство.

Несколько недель спустя, преодолев обширное белое пятно на карте, мы снова столкнулись с препятствием – самым непредвиденным и, на этот раз, абсолютно неустранимым: возле единственного моста через реку Янцзы возникший из тумана тибетский гонец вручил Виктору Сегалену извещение о начавшейся в Европе войне.

Экспедиция уже принесла свои плоды, и ее досрочное завершение не оказало особого влияния на конечный результат. Равно как и успех этого путешествия не имел прямой связи с поставленной автором задачей – исследовать столкновение реального и воображаемого. Тем не менее внезапная остановка, а главное – отказ на долгие годы от любых личных начинаний наложили отпечаток на характер повествования. В резкости некоторых выражений, в желчном высмеивании любых проявлений конформизма угадывается защитная реакция – реакция поэта, обороняющегося от «внешней угрозы», но прежде всего от собственной чувствительности, превращающей эстетические сомнения в одержимость. «Мне следует воздерживаться от бесконечного пережевывания изначально сформулированного вопроса», – пишет он, но защитный рефлекс лишь усугубляет это бесконечное пережевывание. Он был поглощен внутренней необходимостью вылепить и удерживать в сознании идеальный образ собственного «я». То соотношение, которое в силу жизненных обстоятельств установилось между его судьбой путешественника и призванием писателя, между стремлением к неизведанным землям и сосредоточенным кабинетным трудом, редко воспринималось им как гармоничное; из-за внутреннего беспокойства он почти всегда находился в некоем двойственном состоянии, которое необходимо разрешить.

Реальное противостоит воображаемому через сопротивление, заключенное в нашем восприятии: реальное – это то, с чем мы сталкиваемся, а воображаемое – то, в чем с удовольствием пребываем. Чтобы наслаждаться реальным, нужно его смело атаковать, а не просто созерцать. Наслаждение для Сегалена, человека разносторонне одаренного, – чувство столь яркое, что способно порой заглушить сомнения. И тогда наступает момент полноты, как во «Взгляде через перевал» или в эпизоде преодоления горных порогов на лодке, где Реальное воплощается в образе Реки со всей ее непредсказуемостью.

Опасности, неизбежно подстерегающие при штурме реального, делают невозможным непрерывность успеха. Действование – особенно если главное призвание человека лежит в иной сфере – приводит к победам лишь время от времени. И потому опыт решительного столкновения со «старой доброй реальностью» заранее обречен на постоянное возвращение к воображаемому. Но «фарфоровая комната» – место, пусть и не самое благостное (ведь именно яростные сомнения изгнали Сегалена оттуда), однако необходимое поэту как убежище, в которое он мечтал возвратиться после путешествия, – оказалась разгромленной. Надо было расставить по местам раскиданную мебель, восстановить утраченный интерьер. Он вернулся к этой задаче в конце 1918 года. Но в царившем тогда всеобщем хаосе воображаемое стало жестоко сопротивляться, требовалось его завоевывать упорными усилиями, покорять, как горную вершину. А Сегален к тому времени был уже слишком слаб и опустошен, столь трудный подъем был ему не по силам: порог «фарфоровой комнаты» стал неприступным перевалом, путешественник расположился у его подножия, в мягкой траве, в ожидании сна, внимая журчанию воды, бегущей по склонам совершенно бесчеловечных вершин.

Но для тех, кому выпала честь быть друзьями Сегалена, – в частности для меня, удостоившегося права писать эти строки лишь тем, что мне довелось готовить к публикации отголоски его китайского путешествия, – было бы кощунством судить о его страданиях по книге. Виктор Сегален полагал, что труд писателя, как и художника, требует строгой объективности. Если в его произведениях и угадывается что-то глубоко личное, то это вопреки замыслу. Дух его парил слишком высоко и не искал опоры в благосклонности других. Между произведением, созданным воображением художника, и его реальной жизнью вновь возникает тема двойной игры, но в этом случае придется выбирать – либо одно, либо другое.


Жан Лартиг[1]

> Посвящается Жюлю де Готье[2]


## I

Никогда не вызывали у меня доверия, казались фальшивыми произведения в жанре приключенческих рассказов, анекдотов и путевых заметок – все эти истории, напичканные подлинными свидетельствами о событиях, происходивших, как утверждается, в конкретном месте и в конкретное время.

И тем не менее именно такого рода повествование, рассказ о путешествии и приключениях, предлагает эта книга, главы которой следуют одна за другой, подобно этапам маршрута. Однако следует пояснить: путешествие еще не состоялось. Старт не объявлен. Всё затаилось в нерешительном ожидании. Еще есть возможность захлопнуть книгу и избавить себя от всего, что ожидает в пути. Но не стоит думать, будто таким образом удастся избавиться от мучительных вопросов, от жгучего, всепроникающего сомнения, коему суждено пропитать каждое слово на этих страницах, подобно крови, которая, проникая во все капилляры, питает тело, вплоть до кончиков пальцев. Вопросы эти таковы: разрушается воображаемое от столкновения с реальным или, наоборот, укрепляется? И неужели реальное обладает своим собственным ярким вкусом, способным дарить наслаждение?

Эти два мира поочередно заявляют о своем исключительном праве на существование; они настолько разобщены, что апологеты каждого из них предпочитают сторониться друг друга и не вступать в схватку за первенство. Уход от прямого столкновения позволяет обеим сторонам считать себя победителями.

Но таким образом они отрицают один из самых загадочных и самых боготворимых моментов, заключенных в экзотизме, – способность к постижению Разнообразия. А между тем эти два мира не так уж далеки друг от друга. Чтобы ощутить их столкновение, нет необходимости прибегать к старомодному приему – отправляться в путешествие на край света, где их противоборство еще можно наблюдать воочию.

Утверждение разумное, но всё же обстановка путешествия позволяет без всяких ухищрений испытать на себе эту схватку, вступить в рукопашный бой, стремительный и беспощадный, в котором отчетливо ощущается каждый удар. Закон экзотизма, воплощенный в эстетике разнообразия, был впервые явлен в жестоком противостоянии разных культур и рас. В размеренном ритме дороги день ото дня будет проявляться антагонизм двух миров: порожденного нашим сознанием и явленного реальностью, того, о чем мечтаем, и того, что делаем; того, что желаем, и того, что получаем; станет осязаемым различие между поэтической метафорой покоренной вершины и изнурительным пешим восхождением на гору; между ручьями рифмованных строк, образующих потоки александрийского стиха, и реками, что впадают в море и теряются там без следа; между крылатым танцем мысли и монотонным шаганием по дороге. Все объекты и явления, встреченные по дороге, становятся частью двойной игры: ими завладевает путешествующий в мире слов писатель, и одновременно о них размышляет и рассуждает (порой сам того не желая) идущий по тому же маршруту путник.

Эта книга не станет ни поэмой о путешествии, ни путевым дневником странствующего романтика. На этот раз задача в том, чтобы в момент столкновения миров избежать раздвоения: у подножия горы – на поэта и альпиниста, на реке в лодке – на писателя и матроса, на равнине – на художника и геодезиста или на паломника и топографа – и ухватить тот миг, когда одновременно ликуют мускулы, радуются взгляд, разум и воображение; исследовать, в каких таинственных глубинах человеческого эти два разных мира могут соединиться (и могут ли вообще) и, укрепившись в своем единении, достигнуть абсолютной полноты.

Но возможно, они станут причинять друг другу вред, истреблять друг друга, до тех пор пока не будет сделан окончательный выбор в пользу только одного из них (а итог этой схватки не предрешен), и по возвращении придется отказаться от столь многообещающей двойной игры, без которой живому человеку не обрести единство духа и тела.

## II

Маршрут не выбирают наугад. Для любого испытания необходим надежный трамплин. Чтобы путешествие обернулось увлекательным приключением, нужен хорошо продуманный план. И прежде всего мне следует воздерживаться от бесконечного пережевывания изначально сформулированного вопроса, ибо бывалый путник шагает уверенно, не проверяя каждую минуту, как там поживают его подметки.

Чтобы этот опыт доказал свою ценность, чтобы по возвращении не осталось ни малейшего повода для разочарований, чтобы путешествие задушило всякие сомнения, необходимо разложить весь маршрут на череду самых простых последовательных шагов. Дорога, которую невозможно одолеть с помощью механических приспособлений, которая покоряется лишь животной тягловой силе, пройдет десятки лье по равнине, пока не скроется за горизонтом, а когда упрется в подножие зубчатых гор, будет ломаной линией процарапывать склоны, огибать встречающиеся на пути озера. Она будет вязнуть в болотах, преодолевать реки вброд, теряться на гладкой поверхности скал. Отнюдь не следует выбирать страну с однообразным климатом. Хорошо, если временами будет по-настоящему холодно – до того холодно, что, когда задует степной ветер, испарятся последние воспоминания о теплом морском бризе; а иногда – нестерпимо жарко и влажно, чтобы ощущение сухой холодной погоды совершенно вытеснилось из памяти. Водный путь должен быть разнообразным по темпераменту: буйные гремящие потоки пускай вливаются в бескрайнюю полноводную реку, которая понесет воды дальше – в море, где растворится и усмирит свой беспокойный нрав. Пусть на пути порой попадаются безлюдные пустынные провинции, чью опустошенность нельзя объяснить тысячелетней древностью; пусть будут и другие, весьма густонаселенные, где буроватая, жирная, плодородная почва дает по несколько урожаев за год, силясь прокормить копошащихся на ней бесчисленных мыслящих паразитов – крестьян и чиновников. Внимания путешественника заслуживают некоторые малоисследованные места в Египте, еще не перекопанные вдоль и поперек и сохранившие следы истории, насчитывающей не одно тысячелетие; или ассирийские земли, территория древнего персидского царства, на восток от Леванта, – цивилизация более утонченная, но и более хрупкая. Есть и другие, совсем неизведанные, поросшие дикими непроходимыми лесами края, населенные негритянскими племенами, для которых еще не придумано европейских имен; да они и сами-то себя никак не называют. Наконец, есть еще одна страна – та, что своей макушкой упирается в полюс; вскормленная сладкими янтарными соками тропических плодов, она простирается от океана до большого горного плато. Но единственное на белом свете место, которое удовлетворяет всем требованиям – отчасти противоречивым, однако уравновешенным в своих крайностях, – это, несомненно, Китай.

Итак, маршрут будет пролегать через Китай – великую страну, могущественную императрицу Азии, воплощенную реальность, существующую под этим небом четыре тысячи лет. Но нельзя позволить себя обмануть: ни путешествию, ни стране, ни местному колориту, ни собственным ощущениям! Погонщики, носильщики, лошади, мулы, повозки, пузатые речные джонки – вся эта многочисленная свита, которая вот-вот придет в движение, нужна не для того, чтобы доставить меня в конечную точку, а чтобы непрерывно подпитывать жгучее, всепроникающее сомнение, заставляющее снова и снова задаваться вопросом: разрушается или укрепляется Воображаемое от столкновения с Реальным?

## III

Ибо я живу в фарфоровой комнате, во дворце неприступном, сияющем, где блаженствует воображение. Это не метафора, не игра слов. Не знаю, захочу ли я потом как-то по-иному это описать. С давних пор всё ценное я несу сюда – в свой воображаемый дворец. Нет, я вовсе не пребываю в призрачном, сотканном из обрывков мыслей мире, очертания которого остаются неизменными, хотя и переливаются всеми красками в неосязаемой пустоте! Моя фарфоровая комната сделана из вполне вещественной материи – материи прекрасной и прочной, которую сперва измельчили, затем увлажнили, вымесили и дали затвердеть, придав ей округлые, выпуклые, плавные формы; ее можно разбить на мелкие осколки, но нельзя деформировать. Редкие вторжения в это негостеприимное пространство обследуют все его впадины и выступы, а затем заполняют пустующие закутки. Моя плотно затворенная, огнеупорная комната – надежное убежище, облаченное в броню из материала, своими свойствами родственного крепкой стали, – из фарфора.

И всё же эта комната не настолько непроницаема, чтобы в нее не могли заползти и расплодиться гадючьим выводком сомнения… Есть ли в существовании подобного эфемерного сооружения настоящая ценность? Сто́ят ли долгие размышления одного реального деяния, прорвавшегося сюда из грубой повседневности? Сплошные сомнения. Ядовитые сомнения, которые следует истребить… Или, быть может, заранее признать их победу? Последнее – страшнее всего.

Чтобы разрешить эти вопросы и покончить с повсеместным господством старой доброй Реальности, я покину родные чертоги, наполненные застывшими красками и музыкой. Потом, возвратясь в свой сияющий дворец, я, вероятно, буду думать, что приобрел отныне право на недеяние (во внешнем мире); что своими натруженными в походе мышцами, беспрестанными размышлениями и усердной работой воображения я заплатил сполна за внутренний покой и мое желанное заточение, откуда сомнения гонят меня теперь – изведать, насколько лаком внешний мир.

Конечная цель моего путешествия – снова она, та же фарфоровая комната, только отныне заслуженная, обретенная навсегда. Я отправляюсь в путь с единственной надеждой – вернуться обогащенным. Мулы, лошади, повозки, носильщики… когда преодолеваешь горный перевал, всё это малозначимо по сравнению с возможностью заглянуть за этот самый перевал и ответить себе на вопрос: снискало ли Реальное свою речевую силу и свой собственный вкус?

## IV

Всё готово, но вправе ли я отправиться в путь? До сих пор я творил в мире воображаемого, был заклинателем эфемерных, летучих материй – слов. Вправе ли я творить в мире вещном и осязаемом, где любое усилие, любой созидательный акт перестает быть лишь делом чьей-то личной гармонии и требует материального воплощения, фактического результата, иначе он будет бесповоротно отвергнут…

Сильнее, чем когда-либо, охваченный сомнениями, испытывая головокружение и тревогу перед встречей с реальным, я методично, шаг за шагом, исследую каждый элемент будущего путешествия. Передо мной лежат реляции из экспедиций и географические карты, но они не точны и весьма условны, ведь в тех краях, куда я направляюсь, остаются неизведанными обширные области. Вот бурые, напоминающие гусениц, извивы горных хребтов; вот прочерченные сплошной красной линией, уже кем-то пройденные маршруты, утратившие тем самым свою ценность, а вот намеченные красным пунктиром – предполагаемые, возможно несуществующие, тропы. Голубые линии обозначают реки, зеленые – границы провинций и государств. Удастся ли обойти, преодолеть те и другие? Есть ли там мост через реку? А граница – это лишь формальность или свободный проход здесь запрещен? И наконец, как определить протяженность предстоящего пути? Стальное колесико курвиметра стремительно скользит вдоль извивающихся линий на карте, прокладывает себе путь, бежит впереди меня; неподвижная шкала прибора преобразует маршрут в бесстрастные цифры, с точностью до сотых долей. Однако эта точность обманчива: за каждым изгибом линии на бумаге может таиться несколько поворотов пути по равнине, а в горах их будет десять, а то и все двадцать. Но возможно ли проложить логическую связь между расстоянием, зноем, по́том, усталостью и азартом, между жаждой двигаться вперед и желанием повернуть назад? Не существует таких формул, никто не публиковал подобных замеров, нет никакой связи между весело бегущим по карте курвиметром и тем колоссальным физическим испытанием, что ждет впереди.

Наконец, подбираешься к той точке, в которой все неразрешенные вопросы, все неопределенности достигают кульминации и, покидая закрашенные участки карты (впрочем, вполне честной, ибо она признает свое несовершенство), отваживаешься двинуться дальше, по белым пятнам. Здесь не отмечены ни реки, ни дороги, ни равнины, ни горы. Но именно такие лакуны я выбираю для своего испытания реальностью. Выходит, чтобы укротить эту белизну, мне придется вновь погрузиться в мир воображаемого, который я только-только покинул? Заполнить неизведанную территорию своими фантазиями, а потом отметать несуществующее? Это я могу. Но есть и другой способ: исходя из имеющихся данных о местности, граничащей с белыми пятнами, вывести представление о том, что там должно находиться. Правда, тогда мы окажемся полностью во власти допущений, и возможно, неверных. Свободный полет воображения самодостаточен, в то время как нагромождения логических конструкций губительны для разума, если в них где-то закрадывается ошибка.

Ошибиться нельзя. За всеми словами, за всеми условными обозначениями, разбросанными по плоской бумаге, я должен распознать реальность – объемную, состоящую из камней и почвы, с горами и реками, находящуюся в конкретном месте земного шара. Разнородность этих многочисленных параметров, отсутствие единой, общечеловеческой, системы мер – вот в чем главная трудность; имеются отметки уровня воды в реке, даты таяния снегов за тысячу лье от маршрута моего путешествия, розы ветров (там, где они известны); следует также принять во внимание заморозки в горах и обходить стороной дождливые области на равнинах; разобраться, что лучше: на границе каждой следующей провинции заново нанимать людей из местных или собрать отряд в точке старта; вторые будут более преданны, но тогда придется тащить лишний скарб и провизию; а если менять людей, то менять ли их полностью или сохранять некий постоянный костяк на всём пути от Пекина до Бенареса…[3] И на чем буду передвигаться я сам? На лошадях, верблюдах, ослах, мулах, в паланкине или на своих двоих? Возможно, всеми способами попеременно, но в каком порядке? Еще важный вопрос: как поступать с деньгами? Стоит ли высылать наличность вперед по маршруту? И через кого: через крупных китайских купцов или через католических миссионеров? Брать ли с собой какие-то ценные вещи для обмена с жителями тех земель, о которых ничего не известно? И, наконец, оружие: не иметь его – безрассудно, а показать свою хорошую оснащенность – значит, спровоцировать ограбление… Даже после того как продуманы все детали, я едва вижу, что меня ждет. А между тем необходимо не только видеть, но и предвидеть. Предвидеть всё. Ведь я не книгу пишу.

Я вновь задаюсь ключевым вопросом: каков он – момент схватывания, момент соединения представления об объекте с самим объектом. Где зарождается эта связь, где вместилище твердой определенности (или тревоги), вместилище реального?

Уже сейчас я могу с уверенностью заявить: воображаемая реальность ужасает, она – мой самый большой страх. Ничто не сравнится с ночным кошмаром накануне отъезда. Надо как можно скорее пробудиться.

Вот я и в пути.

## V

Шаги по дороге уверенны и упруги. От ворот постоялого двора дорога бежит вдаль и исчезает за линией горизонта, она словно движется сама и зовет меня последовать за ней. Расстояний пока не существует. Хочется не шагать, а бежать, и даже не бежать, а нестись вприпрыжку. Но подобное воодушевление длится недолго, через несколько часов темп меняется, невольно начинаешь осваивать навык долгой, монотонной ходьбы.

Темнеет прежде, чем приходит усталость. Засыпаешь счастливым, от того что завтрашний день обещает быть не хуже сегодняшнего. Светает прежде, чем приходит пробуждение. Встаешь быстро: только открыл глаза – и уже на ногах. Но теперь движения стали более размеренными, осторожными. Начинаешь задумываться о расстоянии. Однако ни о каких точных замерах или разделении маршрута на равные отрезки не может быть и речи. Западной метрической системе здесь не место: она лишала бы возможности наслаждаться вкусом экзотизма и к тому же приводила бы к постоянным ошибкам в расчетах; тут не меряют в километрах, милях или лье – только в ли.

Ли – мера удивительная. Это величина гибкая и переменчивая, она растягивается или укорачивается, подстраиваясь под путника. Если дорога поднимается круто вверх, то ли уменьшается, становится незаметнее: если путник увеличит длину шага, то увеличится и ли. Существуют равнинные ли и горные ли, ли для подъемов и ли для спусков. Задержки в пути и естественные препятствия, например броды или мосты, на которых взимают плату за проход, засчитываются как определенное количество ли. Таким образом, ли – это не эквивалент линейной протяженности в пространстве, но эта мера как нельзя лучше соответствует человеческому восприятию времени в пределах одного дня: десять ли – примерное расстояние, которое пеший путник преодолевает средним шагом за час по равнине.

Это я усвоил. Через час спрашиваю: «Сколько ли пройдено?» «Не меньше двенадцати», – отвечают мне. И вновь прилив сил, вновь хочется бежать вприпрыжку. Но вскоре приходится умерить свой пыл, я сажусь на лошадь. Она нервничает, а возможно, уже устала. Наконец-то привал. Со временем мой темп станет размереннее. Танцующих проходок будет меньше. Жесты, поначалу размашистые, приобретут сдержанность. Я примирюсь с усталостью мышц и с нарастающим чувством голода, мне будет одинаково хорошо и в седле, и в кресле на постоялом дворе. Постепенно все дни сольются в единый поток. Да и само понятие «день» утратит смысл, неизбежно вытеснится другой мерой – этапом, переходом, который нередко завершается за полночь.

Этап становится мерилом всего в дороге. Он властвует безраздельно – не над недвижимым миром, что подчиняется вращению светил, а над живыми тварями, смиренно несущими свою поклажу. Этап неумолим и самодостаточен. Но где-то там, вдалеке, изначально намеченная (воображаемая!) цель напоминает о себе глухим бренчанием бубенцов на сбруе мулов… Как же меркнет ее образ перед повседневной реальностью, которая, однако, неуклонно эту цель приближает! Не столь важно, куда именно ты целый день шагал, важно лишь, что в конце очередного этапа, на привале, давая отдых натруженной пояснице и мускулам, ты говоришь себе: «Хороший был сегодня переход».

## VI

Неизменный бог путешественника – толстенький круглоголовый старичок с прозрачным, дымчато-золотистым тельцем, поблескивающим в лучах послегрозового солнца. Его ножки стянуты незаметным длинным одеянием, отчего шагать он не может, и приходится тому, кто шагает по дороге, нести его на себе… Однако он способен, движимый внутренней силой, сам устремиться в свет. Его мантия скрывает очертания фигуры и конечности… если они вообще имеются. Ибо божеству совершенно не обязательно принимать человеческий облик. А уж если и воплощаться в каком-нибудь теле, то следовало бы сотворить себе не по паре рук и ног, а сразу по десять-двенадцать, торчащих во все стороны из плеч и чресел, – и катись себе колесом по дороге! Но по линиям складок на одежде можно угадать ручки со сцепленными пальчиками, сложенные на груди, – там, где должно быть сердце. Вот только вместо сердца у него пустота. Чувства ему неведомы. С давних пор считалось, что сердце – орган, отвечающий за любовь. Различали «слова, рожденные сердцем» и «слова, рожденные рассудком». Настало время пересмотреть божественную анатомию. Кажется, еще никому не приходило в голову боготворить мозг; он ведь заточён в черепной коробке, он узник, замурованный в темнице. Но тогда чему или кому мы обязаны способностью воспринимать Другого, ощущать нечто абсолютно иное?! Уж точно не в кишках и не в желудке зарождается это чувство! Это свечение в мускулах, это зеленовато-золотистый отсвет, промелькнувший в суровом взгляде… мой маленький божок есть свет и насмешливое величие… На его круглом, морщинистом, рябом личике навечно застыла хитроватая ухмылка. Он совсем не внушает положенного благоговения.

Не знаю, кого именно хотел изваять мастер: китайского проповедника буддизма или даосского мудреца. Одно можно сказать наверняка: ни иудейские притчи, ни заповеди Христа ему были неведомы. Да это и неважно. У образа божества нет четких канонов, и потому я волен наделить моего божка самыми необычайными свойствами. В недрах его черепной коробки, в чертогах разума, имеется некая область, сияющая ярким, переливчатым светом, приглашающая поселить в ней всё, даже мимолетные, мысли… Вот таким будет мой карманный божок путешественника. Незаменимый атрибут странника, коим я становлюсь. Свободный от догм, он не станет тяжелой ношей для моих мулов. Отныне я буду приписывать ему все божественные решения: подобно молнии над Синайской горой, они будут переноситься из моей головы в его и последовательно опровергаться всё новыми и новыми «заветами». А поскольку мой божок соткан из драгоценной материи, я уверен, что всё это примет благородные оттенки подернутого патиной золота, фактуру дымчатого хрусталя, испещренного внутренними пустотами, нежно-золотистого кристалла, полного страстей, скрывающихся под ледяным блеском.

## VII

И вот я, наконец, у подножия замысла, у подножия горы, на которую мне предстоит взойти. Я предвижу дуновение возносящих к небесам словесных потоков, и ветер с вершин, и созерцание долины, и покорение высоты, и взмах крыла… Но устоит ли это восторженное чувство, когда начнется настоящее восхождение? Я у подножия самой что ни на есть реальной горы. Так кто же кого потащит наверх и кто выдохнется быстрее – поэт или альпинист?

Я прекрасно понимаю, что и того, и другого уже обошли, опередили, превзошли. Этой горой уже не раз воспользовались. Девственная вершина лишилась непорочности. Хорошенькое начало для поэта – едва вырвавшись на простор, он тут же пошел на попятную. Но альпинисту на всё это наплевать, он уже бодро шагает по тропе. Она поначалу не взбирается в гору, а, наоборот, спускается вниз, в долину. Приходится смириться, идти проторенной дорогой (ведь другой-то нет), пусть даже ведет она в обратную сторону от цели; но вот тропа устремляется вверх, набирает разбег. Как же радостно подниматься, всё сильнее ощущая вес собственного тела, каждый шаг как толчок, как преодоление… Я даже немного ускоряю темп, стараясь заступать как можно выше.

Почему бы не оказаться на вершине одним прыжком? Оттолкнуться со всей силы и взмыть ввысь, разом преодолев это трудное, протяженное препятствие. Идея так увлекает меня, что я сбиваюсь с пути. Я застреваю в колючих зарослях, и до меня доносится отдаленный перезвон колокольчиков моих мулов. Они бредут по тропе шагах в ста от меня, выполняя свою каждодневную работу: двенадцать часов в пути с двумя сотнями фунтов поклажи на спине. А я несу лишь вес собственного тела. Мой опрометчивый прыжок был лишен всякого изящества. Теперь придется последовать за ними. Но куда они идут? Ведь вершина, на которую мы должны подняться, расположена строго на юге… а они вдруг сворачивают в сторону от этого благородного[4] направления. Я решительно останавливаю колонну.

– Куда мы идем?

Погонщик показывает на юг, туда, где небосвод венчает полуденное солнце.

– Тогда почему мы движемся не в ту сторону?

Он удаляется, не сказав ни слова, даже не улыбнувшись. Он собирается пойти окольным путем… Позволить ему идти дальше? Объяснить, что он рушит мою честную игру? Уводит в сторону от замысла, ради которого я ступил на эту дорогу?

Мне предлагается отступить?! Но не будем больше искать ответы у слов и раздувать их значения, не то они в конце концов лопнут от смеха… Этот человек с достоинством идет своим извилистым путем… Но мое воображение рисовало совершенно иной образ горы, покоряющейся высшей воле: я мыслил перекинуть воздушный мост из искрящегося льда и воспарить к вершине, набирая воздух полной грудью, так чтобы каждый вдох подхватывал меня и возносил всё выше… А теперь я еще дальше от цели…

Кажется, я смешал два понятия: «Вознесение» и «Успение». Какая нехитрая игра слов! Оба этих слова начинаются с заглавной буквы и даже созвучны. Первое – это миг восхождения во славе бестелесного божества, одним махом взлетающего на небеса, в тот момент, когда ошарашенные солдаты в римских шлемах осматривают его опустевшую погребальную пещеру. Успение же описывает совсем другой процесс!

И тем не менее я должен засвидетельствовать: слова эти обладают чудодейственным свойством, облегчающим путь наверх. Пока я над ними размышлял, они продемонстрировали свою, известную с незапамятных времен, подъемную силу… И вот я уже намного выше, чем был в начале восхождения.

Чтобы в этом убедиться, сверяюсь с барометром-высотомером. Это устройство, похожее на здоровенные карманные часы, становится свидетелем моих «вознесений». Прибор показывает высоту 2700. А начинал я с отметки 520. Мне известно, что необходимо достичь 3030. Неумолимая точность этих цифр озадачивает. Но совершенно невозможно перестать за ними следить. Теперь я смотрю не на дорогу и не на простирающуюся внизу долину (возможно, великолепную, какую мне никогда больше не суждено увидеть), а на шкалу, и почти на каждом шагу проверяю показатели. Осталось всего 200… 150… 130… бездушные и точные цифры. Мое сердце, грудная клетка, голова, покачивающаяся в такт движению, принимают правила игры и подчиняются ритму подъема. Я почти не ощущаю биение пульса в висках. Дышу медленнее, мысли утихают. Колени и бедра, внезапно получившие огромную значимость, превращаются в плавно скользящие шкивы, соединенные друг с другом живой ременной передачей. Глаза отвлекаются от созерцания, их интересует лишь продвижение стрелки по кругу, подобно тому как в ожидании поезда мы не в силах отвести взгляд от циферблата вокзальных часов… Чтобы освободиться от этого наваждения, я запрокидываю голову вверх (бессмысленное и к тому же болезненное движение) и пытаюсь угадать, куда же я иду, но передо мной лишь заросшая зеленым кустарником котловина, со всех сторон окруженная высокими горами, за которыми наверняка прячутся другие горы – пониже… и не видно ни тропы, ни той вершины, откуда, наконец, я брошу взгляд через перевал…

## VIII

Взгляд через перевал – это всего лишь краткий миг, но столь наполненный, столь плотный, что в нем невозможно отделить ликование слов, его описывающих, от ликования мускулов, счастливых тем, что цель покорена; отделить видимое глазу от воздуха, который набирают легкие. Миг этот краток, но абсолютно целостен. Если бы потребовалось отыскать смысл существования горы, то следовало бы учесть важнейшее ее свойство: все зигзаги восхождения, все казавшиеся бесполезными усилия, вызывавшие злость и досаду, остались далеко позади, по другую сторону перевала. В этот миг нет ничего, кроме самого́ этого мига.

Даже в нескольких шагах от цели еще сохраняется жгучее ощущение подчиненности, подавленности. Тропа, которой больше нет нужды увиливать и лукавить, идет напрямик к вершине и упирается в нее. Но не следует запрокидывать голову вверх, стараясь взглядом опередить обретенный наконец-то ритмичный шаг: лучше смотреть себе под ноги, чем в небо. Вот самые простые советы путнику. Случайное попадание в цель обескураживает посильнее, чем промах, – всем известно, какое это вызывает недоумение. Вершину, как и любую цель, следует воспринимать осознанно, постигая ее масштаб постепенно; необходимо соответствовать ей на всём протяжении пути: не быть чересчур расслабленным, отвергая всякое усилие, но и не доводить себя до крайнего изнеможения; следует найти то желанное состояние, при котором удается не просто справиться с усталостью, но преодолеть ее, ощутить трепетный, пьянящий момент, когда тело полностью наслаждается собой: большие пальцы ног оттопырены, как у античных статуй в подвязанных на лодыжках сандалиях, голова и плечи нагружают спину ровно настолько, насколько необходимо, в висках радостно бьется пульс, мозг ликует от осознания себя, он счастлив жить и с жадностью переваривает собственные мысли… Итак, не рваться вперед и не притормаживать, а оттолкнуться в последний раз и спокойно утвердиться на завоеванной высоте и… смотреть. Смотреть вперед, свободно дыша, ощущая, как гудит внутри мощный орга́н, как струится симфония крови, как в изваянии из чувственной плоти движутся жизненные соки. Так зрительное обладание далекими неизведанными землями питается наполненной содержанием радостью: это открывшаяся взгляду обетованная земля, но завоеванная собственной волей, и потому никакой бог не властен ни утаить ее, ни уничтожить, – это миг, принадлежащий только человеку.

Волшебный миг: преграда пробита, сила тяготения посрамлена. Гора побеждена, крепость пала. В одно мгновение исчезли все видимые границы, осталась лишь призрачная линия горизонта. Два склона чинно расступились, чтобы в обнажившемся треугольнике простора открылся взору дальний план – потусторонний мир.

Этот мир совершенно иной. До сих пор приходилось продираться через плотные сырые заросли, где повсюду журчали родники, вызывавшие чувство, противоположное жажде, – что-то вроде пытки водой, когда заставляют пить больше, чем хочется. Взгляд постоянно упирался в отвесный склон, этот склон намертво прилепился к глазам. А теперь, за перевалом, раскинулась широкая долина с покатыми, голыми, розоватыми боками, иссушенными совсем другим ветровым и солнечным режимом. И снова захватывает дух от неутоленных желаний, снова возникают надежды припасть к иссякнувшему было источнику. Характер усилий тоже меняется. До сих пор нужно было выталкивать тело наверх, с каждым шагом всё выше, а теперь оно словно струится, тянет вперед, увлекает за собой. Нагрузка на мышцы меняется диаметрально, как поворот песочных часов. Колени, что раньше тащили вверх, отныне принимают на себя вес всего тела. Натруженные икры превращаются в амортизаторы. Руки балансируют, удерживая равновесие на пересеченной местности, а взгляд, способный прыгнуть на десять лье вперед, свободно парит, обозревая пространство. Не это ли физическое воплощение радости? Неужто спуск дает ее больше, чем восхождение к вершине, или его главная ценность в том, чтобы продлить тот краткий миг: взгляд через перевал?

Но нет. Спуск – это завуалированное падение, прерывистое, лишенное даже прелести головокружения. Спуск с горы – подражание козьему прыжку, неровное соскальзывание, которое то и дело натыкается на камни или цепляется за колючки. «Спускаться» созвучно «опускаться». Ничего похожего на те картины, что рождались в моем воображении. Вскоре новые движения, повторяющиеся и однообразные, становятся невыносимы. Колени ноют, лодыжки вечно подворачиваются, и, чтобы не оступиться, приходится концентрировать свое внимание на каждом шаге. Любой, даже крохотный, ровный участок тропы уже воспринимается как отдых и наслаждение, а когда тропа идет вверх, то она заставляет пожалеть обо всех достоинствах восхождения. Если бы дорога не была дорогой, то есть не вела бы неумолимо к некоей конечной цели, к воображаемой точке за пределами гор и ущелий, я бы охотно развернулся назад к вершине, с которой теперь спускаюсь, и взобрался бы на нее с другой стороны, вновь одолел бы перевал. Восхождение по противоположному склону уравновесило бы величие первого подъема, проявило бы неповторимую гармонию, полноту и непостижимость того сотканного из противоречий мгновения – первого взгляда через перевал.

## IX

Река спорит с горой о том, кто больше вдохновил поэтов… Река превосходит гору по своему характеру и символической силе. Смысл ее существования прост: рожденная у истока, она долго-долго петляет и в конце концов неизбежно впадает в море. Так думали все поэты и некоторые прозаики-моралисты: «Добродетели теряются в своекорыстии, как реки в море…»[5] За восемнадцать веков до появления этого афоризма, ныне порядком устаревшего, один китайский летописец вложил в уста иноземного посла такие слова: «Воды реки в конце своего пути смиренно преклоняются перед водами океана. Так и я пришел поклониться Вашему, безбрежному, как море, величию». Позднее более точные свидетельства путешественников и замеры влажности климата показали, что реки не всегда устремляются к морю. Такова, например, несчастная река Тарим, заточенная внутри замкнутого водного бассейна. Питаемая высокогорными источниками, она щедро разливается по степям Центральной Азии, а в конце пути бесславно исчезает в песках.

Всё вышеупомянутое заставляет нас признать: река более поэтична по своей природе, чем море. Поэту не стать в одночасье моряком, ведь у поэта и моряка разные привычки, разные лексиконы, разные манеры складывать фразы и действовать. Художник, одним взглядом мастерски схватывающий движения человека, зачастую совершенно не способен передать вздымающуюся гладь моря и тщетно силится разгадать очертания плывущего корабля. Но Река, с ее текучей, упорядоченной, емкой сущностью, вмещает в себя и Основание, и Стремление – образы, понятные всем влюбленным в движение жизни. На реке простительно невежество, которое в море может оказаться губительным. Тут нет штормов, нет постоянно дующих ветров и разнородных течений; у реки есть только «направление», независимое от сторон света; ее потоки больше похожи на струи воздуха, чем на пульсацию океанских вод.

Река нравственнее моря, которое «не имеет формы, но принимает любую из форм»[6]. Если проследить движение реки от истока, то можно даже приписать ей «волю к власти» над горами. Когда идешь по течению и знаешь заранее месторасположение устья, то река сама приведет к цели – к той же цели, к которой и она неспешно движется.

Река – одно из тех мест, где Реальное и Воображаемое не противостоят, а соотносятся друг с другом. Я уже говорил, обливаясь по́том над этими словами, что слишком тяжкое восхождение не приносит облегчения, не позволяет взмыть в небеса. Но кормчий на Янцзы будет всегда соотноситься с Поэтом в двух положениях: во время спуска по течению – восхитительного, краткого и хрупкого периода праздности, который, правда, могут нарушить подстерегающие опасности, – и во время «бурлацкого» подъема, когда джонку с трудом тащат триста тощих полуголых кули, а для находящегося на судне это спорт, приключение, приносящее не меньшее отдохновение, чем спуск по течению, только тут образ и ощущения совершенно иного рода. Независимо от того, приходится нам прилагать усилия или нет, суть реки остается неизменной: ее уступчивые воды с женской покорностью отдаются чему-то более мощному, чем она сама; тело ее содрогается, подчиняясь толчкам судна. Когда идешь против течения, мужская сила вновь с грубой одержимостью овладевает нежной, струящейся, ускользающей стихией воды; на ее груди беспрестанно бурлят тысячи маленьких сражений, из которых судно неизменно выходит победителем.

Самый восхитительный из воспевавших море поэтов, Артюр Рембо, чей «Пьяный корабль» храбро противостоял морской стихии, лишь вскользь упомянул Реку. Никогда не знавшийся с речниками, что водили суда по Роне, и не носивший ни матросской блузы, ни берета, он удостоил реки одним-единственным, но весьма точным эпитетом: «бесстрастные».

«Когда бесстрастных рек несли меня теченья…»[7]

И в самом деле, было бы неблагоразумно приписывать Реке сильные человеческие чувства и ненужные страдания: Река не «бьется» о берег, она его ласкает, весело журча; Река не «устремляется» к морю, о котором ничего не ведает, она лишь наслаждается своим бесконечным бегом. Чистая и сладкая на вкус, она, наверное, была бы глубоко несчастна, узнав, что ей суждено раствориться в бескрайней пучине горько-соленого моря. И не сто́ит наделять Реку чувством гордости за ее происхождение, ведь внезапное пересыхание даже одного питающего ее ручья может всё изменить.

Река обладает невероятной поэтической силой: она многоречива, когда говорит о себе, и величественно-равнодушна ко всему, что не есть она сама. Река не признает существование других рек рядом с собой, она их отрицает, вбирая в себя все воды, какие только попадаются на пути; она воображает себя единственной в этой окруженной горами вселенной. Из всех великих природных стихий лишь ей одной незнакомы внутренние противоречия, ведь в море волны непрерывно спорят друг с другом, а Ветер соткан из множества разнонаправленных вихрей и ветерков.

Гора никогда не возвышается в одиночестве посреди обширной, уходящей за горизонт равнины. Она непременно должна оспаривать высоту у теснящихся по соседству вершин, которые, постепенно снижаясь, растворяются в плоскогорье. Река же никогда не сталкивается лицом к лицу с себе подобными, а если реки встречаются, то одна из них непременно поглощает другую, чтобы стать «единственной Рекой». Соединение разных водных бассейнов возможно только через шлюзы – через презревшие силу тяготения искусственные сооружения. А значит, то благородное и поэтичное чувство гордости, которым литераторы наделяют реки, справедливо даже в строго географическом смысле.

На картах такое свойство рек – всего лишь цветных линий на бумаге – едва различимо, но на местности его прочувствуешь физически, шаг за шагом, через усилия мускулов и ликование тела. Вот почему радость от преодоления перевала – не просто радость от перехода за символическую «линию водораздела». Когда, поднявшись вверх вдоль гремящего горного потока, торжествуешь, что перебрался на ту сторону горы, и видишь там другие воды, с шумом срывающиеся вниз, – то понимаешь, что попал в настоящий потусторонний мир, обитаемый потусторонний мир. Обширная территория Китая как нельзя лучше подходит для подобных опытов; переход из одного водного бассейна в другой открывает взору совершенно иную картину. Остановимся же на этом подробнее: внутри колоссального горного массива, в котором зарождаются великие водные артерии Китая, есть такая территория (не более ста километров в ширину), где расходятся две реки – Желтая и Голубая[8]; первая резко сворачивает на север, в сторону сибирской Монголии[9], вторая устремляется к тропическому югу, к баньяновым зарослям и долинам, источающим пряные ароматы подлеска. Дальше Желтая река разольется по желтым землям, колыбели древней китайской цивилизации, будет поить и питать могучих ретивых коней Великого Тысячелетия и в конце концов растворится – то ли в песчаных наплывах, то ли в таком же, как она сама, Желтом море, в заливе Бохай, – это как если бы Рейн заканчивался эстуарием в Аквитании. Голубая река более предсказуема, на ее притоке в американской части Шанхая даже расположен порт. Так что у сплавляемого леса есть выбор: проследовать по древнему, полному величественной красоты, водному пути или пройти через богатые портовые города, где царит деловое сводничество, а счастье измеряется балансом прибылей в конце года… Вот и тут поэзия снова смешивается с гидрографией…

И везде Реальное налагает свои ограничения, нагромождает препятствия, вводит собственные критерии оценки. Для того чтобы избежать финансового краха, необходимо разбираться в движениях банковского курса; точно так, чтобы не утонуть в реке, нужно учитывать ее течение. У Реки течение постоянное, размеренный ход, с ним справится и посредственный, ленивый лодочник; такова и главная чиновничья добродетель – выполнять свои рутинные обязанности, не выказывая рвения. Но всё меняется, когда приходится сталкиваться с кризисами, когда необходимо принимать жизненно важные решения, преодолевать «пороги» и не захлебнуться, не разбить свою джонку о скалы…

В таких местах действительность становится равной тому возвышенному образу, который она порождает. Что собой представляет «порог»? Это место, где русло сужается, а дно приподнимается, образуя уступ с узкой горловиной, через которую река (спокойная выше и ниже по течению) вынуждена прорываться стремительным бурлящим потоком. Речные пороги в ущельях, где они чаще всего и встречаются, необыкновенно живописны. Здесь наблюдается странный эффект: почти незаметный глазу уклон реки превращается в весьма ощутимый перепад высот… казалось бы, плавный спуск, никакого водопада, но сходящийся клином поток, отполированный, как сталь, «язык» живой воды, несется со скоростью двенадцать узлов, стрелой вонзаясь прямо в сердце водоворота. А по обе стороны от него встречные течения яростно бьются друг с другом. Из глухих глубин вырываются на поверхность неистовые всплески, точно огромные медузы или пузыри от подводных взрывов, – отталкиваясь от дна, как от трамплина, вода изо всех сил выбивается наружу.

# Примечания

1

Жан Жюльен Пьер Лартиг (1886–1940) – офицер Военно-морского флота Франции, принимал участие в китайской экспедиции Виктора Сегалена 1914 года. В 1920 году, уже после его смерти, Лартиг, по поручению французской Академии надписей и изящной словесности, подготовил к публикации результаты археологических изысканий экспедиции. Это предисловие написано к первому изданию эссе, вышедшему в 1929 году. – Здесь и далее – примеч. пер.

2

Жюль де Готье – философ, автор концепции боваризма, популяризатор философии Ницше во Франции, друг Виктора Сегалена.

3

Прежнее название Варанаси.

4

В китайской традиции юг ассоциируется с фигурой императора.

5

Цитата из книги «Максимы и моральные размышления» Франсуа де Ларошфуко в пер. Э. Линецкой.

6

Цитата из стихотворения Ш. Бодлера «Благодеяния Луны» в пер. Т. Источниковой.

7

Цитата из стихотворения А. Рембо «Пьяный корабль» в пер. И. Имазина.

8

Хуанхэ и Янцзы.

9

Имеется в виду область Китая, которая ныне называется Внутренняя Монголия.