Виктор Денисевич
Homo Creatus

Цивилизационный разлом, сжатие привычного мира и поруганная любовь побудили написать этот роман. Благодарю всех, кто удивлял, радовал и любил. Признателен вносившим хаос в мою жизнь, но особенно благодарен тем, кто указал цель и сподвиг пройти свой путь.

© Виктор Денисевич, текст, 2024

© Елизавета Чукина, иллюстрация на обложку, 2024

В авантюрном повествовании Виктора Денисевича «Homo creatus», близком традициям плутовского романа, всё причудливо и неоднозначно. Очень личные, иногда интимные автобиографические впечатления, героя сплавляются с хроникой точно отобранных резонансных событий почти за шестьдесят лет. При этом сам автор-рассказчик, сохраняет на протяжении всего повествования, и драматичного, и окрашенного различными оттенками юмора, свежесть восприятия и поразительную в деталях память.

В россыпи бесчисленных женских имён и судеб выделяется пленивший его в детстве, то и дело всплывающий образ одноклассницы с соломенными косичками. Этот персонаж, не названный в романе по имени, во многом определяет направление сюжета. Именно в результате встречи с ней через многие годы, с героем случится кризис, определивший его дальнейшую судьбу и радикальный поворот в повествовании. Реальные события дублируются воображаемыми, то ли пригрезившимися, то ли припомнившимися. Именно тогда в сознании героя всплывает вдохновлённое композицией знаменитого «Танца» Анри Матисса изображение яростной схватки-танца квартета самураев в разноцветных кимоно – ключ к пониманию романа, раскрытию его тайного до поры пунктиром проходящий по тексту замысла истории.

Квартет авантюристов и романтиков объединяет общая, структурирующая образ жизни страсть: неутомимые поиски женского идеала, по-разному выраженная в их специфических «коллекциях». Так, Кирилл коллекционирует сопутствующие романтическим встречам исповеди своих подруг. То гротескно-карикатурные, то узнаваемо-бытовые, то совершенно сказочные женские повествования о мужчинах в их жизни, эти рассказы существенно расширяют персонажный и географический фон романа. Транслирующий «истории в истории» автор выступает здесь в двойственной роли: он и слушатель, подобно арабскому принцу, сказок своих многочисленных подруг-шахеризад, и сам рассказчик. Совсем иные коллекции собирают соперники Кирилла по битвам насмерть за первенство в любви: у Константиныча – афоризмы о женщинах, Лоренцо – жён, Маттео – предметы дамского нижнего белья. Цвета кимоно танцоров символизируют: алый – незрелость; лиловый – мудрость; бордовый – цвет-хамелеон; пурпурный – власть, манипуляцию. Внимательное изучение соответствия цвета кимоно персонажу добавит новые краски к пониманию образа каждого из мужчин, и заставит задуматься не только об их сходстве, но и о непохожести.

Впрямую связан с квартетом в кимоно смысл названия романа-мистификации, лукаво отсылающего читателя к христианскому постулату «Homo creatus est» (дословно с латыни «человек созданный»), и в значении «человек создающий (творческий, креативный)», распространяемому в броских заголовках интернет-проектов. Казалось бы, обе ассоциации пригодны для понимания смысла повествования, в котором смешались автобиографичность и фантазийные видения, бытовые подробности личных переживаний, и знаменательные исторические события, и крепнущая по ходу сюжета детективная интрига. Сохраним тайну ошеломительного развития сюжета к финалу. Угадать победителя схватки вряд ли возможно. Увлечённый поворотами сюжета самонадеянный читатель, уже было готовый истолковать смысл заглавия романа в категориях христианской философии или как метафору сложного и многофакторного процесса самовоспитания создающей себя личности, вынужден примириться с выведением в финальной части романа на первый план фантастической линии сюжета. Эта линия постепенно поглощает роман о столкновении мужского и женского в вечном притяжении и противоборстве и оборачивается историей дерзкого научного эксперимента по «созданию человека».

Татьяна Суханова. Театровед.

Часть первая
Пунктиром

С чего начинается…

Из наваристого бульона времени выудил бесценные воспоминания… Приоткрыл глаза – знойное солнце слепило. Гигантская конструкция накренилась, плавно сдвигаясь в мою сторону и… рухнула. Большой дорожный велосипед завалил меня на траву рядом с пыльной просёлочной дорогой, придавив своей тяжестью, и краем руля крепко долбанул по нижней губе. Собственного рёва я не слышал, широко разинутый рот быстро заполнился вязкой солоноватой жидкостью. Испуганное лицо мамы, склонившейся надо мной, освобождение из плена металлического монстра, нежные объятия самого дорого человека, затихающие всхлипывания… С этим первым осознанным воспоминанием я пришёл в Большой Мир. Шрам на губе – осязаемое подтверждение летнего происшествия, растворённого в тумане прошлого.

Минувшее детство пробивалось разрозненными воспоминаниями: комната с этажерками, ширма, обтянутая чёрной тканью, низкий табурет на котором восседает упитанный малец, болтая ножками. Розовощёкий бутуз в форме лётчика, в белой рубашечке с галстуком и в майорских погонах усердно пытается рассмотреть блестящие нашивки формы и непременно отодрать нагрудную металлическую эмблему в виде крылышек. Фуражка с сияющей кокардой постоянно сбивается набекрень с вертлявой головы. На секунду крепыш затих, приподняв глаза в поисках обещанной птички. Вспышка. Миг для истории запечатлён. Фотосессия завершилась… Через многие годы, разбирая личные вещи в доме бабушки, мама обнаружила это фото со своей надписью: «Дорогой бабушке Шуре от внука. 26/Х11 – 66. г. Куйбышев».

Следующий фрагмент осознания себя связан с телевизором… Коммуналка на первом этаже новенькой хрущёвки на улице Дзержинского, престарелая соседка в крошечной комнате с большим, как солнце, оранжевым абажуром под потолком, голоса родителей где-то на кухне. Я отворил входную дверь и помчался во двор в песочницу с машинкой и совком. Детей рядом нет, я возился один. Интенсивно рыча, погонял машинку по барханам свеженасыпанного песка. Наскучило. Надумал вызволить друга из домашнего заточения и устроить с ним настоящие гонки. Вбежал в подъезд дома, по широким ступеням взлетел на третий этаж. Стучать не надо, дверь приоткрыта. Тихо вошёл, прижимая машинку к груди. Крадучись, на носочках прошмыгнул в большую комнату. Взрослые скучились в проходе и, плотно прижавшись, сидели на диване. Мой друг вертелся на коленях у своей мамы с солдатиками в руках. Его отец, высокий, в костюме с цветными планками на груди, стоял совсем рядом. На меня никто не обратил внимания и даже конфетку как гостю не предложили. Все смотрели в светящийся ящик. Женщины хлюпали носами и утирались платками, мужчины плакали скупо, подёргивая плечами.

«Оказывается, взрослые тоже умеют плакать!» – резанула, возможно, первая серьёзная мысль.

Это открытие сильно впечатлило меня. Потом я заметил самодвижущие картинки в светящемся окошке…

Военные на площади, их много. Красивые башенки, стена с зубчиками как у вилки. Странная музыка, бьющая по ушам ритмичным звоном, подушечки с искрящимися на них медальками в руках у серьёзных, насупившихся мужчин. И многократно произнесенное имя: Юра, Юра, Юра… Наш… Первый…

Я тоже загрустил, понимая, что из дома друга сейчас не отпустят и наше песчаные гонки не состоятся. Так я узнал про космонавтов, большую Красную площадь и что взрослые тоже плачут.

Осенью того же года жизнь наехала на меня кинематографом… Моросил дождик, большие лужи, в которых жили отражения тусклых уличных фонарей, подсвечивали дорогу. Мои молодые родители, нарядно одетые, и старший брат отца в шуршащем плаще на площади Кирова у красивого здания с белыми колоннами. Мы спешим в кинотеатр. Когда свет в зале погас, я взял маму за руку, магия кино захватила внимание. Мексиканские прерии… Отважные ковбои на красивых лошадках… Борьба за ускользающую свободу и независимость, что бы это ни значило… Лихой герой побеждает злодея, но, уезжая домой на пыхтящем паровозе, получает пулю… Не простую, а золотую…

«Оказывается, есть далекие страны с кактусами и песчаными барханами, которые куда больше, чем в нашей песочнице! Мир стал шире. Но в этой далекой стране появился ужасный пулемёт, который забирал жизни у чудесных лошадок».

– Их нужно спасти. Вот вырасту…

Я ещё долго всхлипывал после сеанса, вытирая горючие слёзы.

Очередные воспоминания завьюжили колючим ветром… Лютая стужа. На мне валенки с галошами, куча кофточек, потёртая цигейковая шубейка, замотанное маминым платком сонное лицо. Верхом на санках я катился в детский сад, крепко ухватившись за их ребристые края. Ещё темно, лишь отдельные фонари вдоль дороги подсвечивали путь в двухэтажный дворец с большими окнами, где собиралась вся малышня с округи. Заботливые тётушки хороводили с нами, кормили, убаюкивали и убирали горшки. Вот там, на горшках, и завязалась моя первая крепкая дружба. Она прерывалась на восемь школьных лет, затем вспыхнула вновь в старших классах, угасла после выпускного по воле судьбы, разметавшей нас по стране, на долгие тридцать пять лет и вновь засияла уже накануне пенсии…

Мир вокруг стал простираться дальше, он оказался много ярче, чем песочница в родном дворе. На огороженной территории детского сада, вдоль забора, были построены внушительные одноэтажные помещения для хозяйственных нужд. В них хранили инвентарь, держали кур и кроликов. Иногда рано утром лопоухих пушистиков удавалось увидеть во время кормления. Забавные мордашки с влажными носами тянулись к принесённой морковке или яблоку, но и сухарям тоже радовались. Всех утренних посетителей встречал улыбчивый дворник Никанор с огромной лопатой, которой расчищал дорожки на вверенной ему территории. Жил он в дворницкой при детсаде – малюсенькой комнатке, в полуподвале с отдельным входом. В любую стужу одет был в тертые кирзовые сапоги, полинявшие солдатские галифе… и непременно с голым торсом. А зимы в те годы были «хрустящие». Хрустело всё: снег под ногами, металлические конструкции, городские автобусы. Жидкость в термометре испуганно забивалась в самый низ, падая до 35 градусов. А нашему дворнику всё нипочем! Богатырь! После снегопадов он накидывал вдоль очищенных дорожек сугробы высотой по плечи взрослым. Все были довольны улыбчивым и работящим Никанором.

Но однажды… что-то надломилось и пошло неправильно. Холодным зимним утром Никанор нас с мамой не встретил. У его коморки толпились люди, тихо вздыхали, встревоженно перешёптывались:

– Сердце не выдержало. Умер как солдат на боевом посту, с лопатой в руках.

– Да, говорят, так схватился за неё, что только в морге руки и разжали.

– Сердце своё он спалил еще в окопах под Кёнигсбергом, год в лазарете да по больницам после войны мотался.

– И семьи у него не осталось. Война, будь она проклята.

– А годков то ему сколько было?

– Заведующая говорила, что он двадцать пятого года рождения, почитай ещё и сорока пяти не было.

– Скидываться будем?

– Конечно, думаю, и родители детишек подсобят.

Всем садом, всем миром мы проводили Никанора Ивановича. Но остались его кроликовая ферма и курятник, который радовал нас озорными петушиным песнями аж до самой весны, в начале которой у меня появилась сестрёнка. Событие значительное – хлопотное и радостное. Кроха требовала постоянной заботы. Я научился бегать на молочную кухню за молоком и кефирчиком, прикармливать её из соски, развлекать погремушками и петь колыбельные. Мама регулярно растирала малышке правую ножку. Так я узнал, что болезнь может грызть даже такое совершенное чудо, как моя сестрёнка, и запомнил мудреное слово: дисплазия.

Сирень набухла почками, ещё немного – и затопила бы ветки лиловой дымкой. Привычной дорогой мы с мамой спешили в сад мимо курятника. Дымка… Вьётся сизая дымка над почерневшими от ночного пожара строениями фермы. Ужас расплющил меня, ноги подкосились. Я с трудом стоял, держась за почерневшую от горя и копоти берёзу. Она была свидетельницей трагедии.

– Там же наши кролики и цыплята! – истошно завопил я, но не заплакал, а ошарашенно взирал на дымящиеся руины.

Мама прижала к себе испуганное чадо.

– Мама, – обнимая её, твёрдо заверил я, – я вырос, в сад больше не пойду.

Она молча взирала на меня своими большими, чуть навыкате, голубыми глазами.

– Идём домой, – тянул я её за рукав, – скоро ляльку кормить.

Это была последняя весна перед школой.

Лето ворвалось в мою жизнь озёрами, протоками, заводями, запахом свежепойманной рыбы, охотой за изворотливыми щуками. Отец любил рыбалку и часто брал меня с собой. Как-то ранним утром на носатом речном трамвайчике мы переправились через Волгу. Остановка «Проран». В толпе рыбаков спешили к озеру, на берегу которого располагалась турбаза. За скромную плату на весь день взяли напрокат большущую вёсельную лодку. Уключины монотонно поскрипывали, отец неспешно греб к протоке, в которой обычно охотился за щукой на живца. Якоря бросили на фарватере, метрах в двадцати от берега, не на мелководье, аккурат на ямке. Половина дня промелькнула в ловле мелких рыбёшек, которых использовали как наживку для поимки щук или отправляли в сетчатый садок с упругими металлическими кольцами.

Спокойная, но пустая рыбалка под палящим солнцем была прервана сильным креном лодки на один борт. Болтанки на воде не было – штиль, лодка не протекает – проверили. Изрядно перекошенным правым бортом она уже черпала воду, готовая вот-вот перевернуться и накрыть нас. А плавать-то я ещё не умел. Синхронно с отцом глянули за борт… Такого ужаса я ещё не испытывал: гигантский сом, с мордой в половину нашей лодки, заглотил садок с мелкой рыбёшкой и всасывал его глубже в пасть, утаскивая в пучину. Его слюдяные с поволокой глаза таращились на меня. Действия опытного рыбака были стремительными: двумя рубящими ударами перочинного ножа отец полоснул по капроновой веревке, закреплённой на уключине лодки, и избавил нас от садка и упрямого речного монстра, который с добычей плавно погрузился в тёмные воды. Отец не стал вытягивать якоря, а просто обрезал веревки.

Испытанный шок, ожидание повторного нападения и перепутанные снасти заставили нас быстро ретироваться к берегу и передохнуть на твердой почве. Мы остались без улова и под гнетущим впечатлением от спасительного бегства. Выгрузили пожитки на берег, собирались перекусить, но адреналин кипел в крови, и мы никак не могли сосредоточиться на чаепитии. Я измучил отца вопросами, на которые и десяток мудрецов не смогли бы ответить:

– Сколько лет этому сому? Где у него дом? Насколько он больше нашей лодки? А смог бы он проглотить меня, если бы я брыкался и сильно пнул его ногой?

Недалеко по протоке прошла лодка с низкой осадкой. В скором времени могучая волна от неё добралась до берега и чуть не окатила нас. Мы увернулись, обувь не замочили, следующий гребень вынес на берег щуку, которая, видимо, охотилась поблизости на мелководье.

Извиваясь, она допрыгала до спасительного водоёма, но четыре ловких руки таки ухватили её в воде, плотно прижали ко дну и выбросили на берег.

Улов на сковороде особенно порадовал маму. Она с нежностью наблюдала, как голодные охотники его уплетают. С тех пор я гуманно отношусь к рыбацким байкам про трёхметровых осетров, шныряющих по волжским просторам, или про столетнюю щуку весом с центнер, любительницу автопокрышек.

Заволжские ночи с отцом на рыбалке в семьдесят первом году запомнились неожиданными встречами… Шёл ливень со шквалами порывистого ветра. Мы прятались от непогоды под деревом в большом самодельном мешке из полупрозрачной плотной пленки – обычное рыбацкое снаряжение того времени. Наконец ветер стих. Дождик накрапывал последними слезами. Хмарь медленно рассеивалась… Сухой треск сбоку от нашего убежища заставил обернуться. Светящийся шар размером с кулак завис рядом в метре от земли. Он парил, изливая слепящий свет на вымытый дождём лес.

Отец тихо скомандовал:

– Не шевелись. Замри.

Я не дышал, надув щеки. Грациозно покачиваясь, шар медленно плыл к нам. Мои глаза от неподдельного ужаса расширились до боли у переносицы. Шар приблизился на расстояние вытянутой руки и, как будто в нерешительности, замер. Лёгонький ветерок качнул листву, шар отпрянул в сторону, задел ветки мокрого куста и бахнул. Ослепляющая вспышка и… тлеющие останки куста тёмными хлопьями осели в траву. Чудом своенравная стихия не коснулась нас.

Через пару недель произошло событие, которое запечатлелось в памяти раскаленным клеймом. До сих пор, закрыв глаза, вижу его в деталях… Тёплая июньская ночь в лесу на берегу озера. Комары противно зудят и донимают до полуночи. А я любуюсь звёздным небосводом, отыскивая на нём подвижные светящиеся точки – спутники. Занятие увлекает, но, даже загибая пальцы, сбиваюсь в подсчётах. Внимание сосредотачивается на желтоватой, тлеющей точке, которая по всем признакам движется в мою сторону, неуклонно приближаясь к Земле. Виден огненный шлейф за космическим объектом. Горящий «хвост» вытягивается. Я решаю, что это летящая низко комета, которая входит в плотные слои атмосферы. Интенсивность свечения возрастает. Она пылает нестерпимо-ярким белым светом. Я глянул на отцовские часы: время около двух часов ночи. Через час рассвет. Яркий хвост кометы, перелетев Волгу, умчался в даль оренбургских степей… Утром включили портативный приёмник, который отец часто брал с собой. Чеканный голос диктора с прискорбием сообщил о величайшей трагедии в истории советской пилотируемой космонавтики. Волков, Пацаев и Добровольский… Спускаемый аппарат приземлился в казахской степи… Разгерметизация… Правительственная комиссия…

«Очень жаль космонавтов, но теперь не получится похвалиться перед ребятами, что видел настоящую комету», – мысленно подвёл я итог ночным наблюдениям.

Август того же года потряс меня встречей с диким зверем… Озеро Каменное длинное и извилистое, будто сплюснутое между Волгой и Жигулёвскими горами. Рыбалка с отцом на самодельной надувной резиновой лодке не предвещала экстрима. Всё было буднично, но интересно. Старая осина, когда-то рухнувшая в водоём, прогнившим стволом перегородила часть узкого озера. За её ветви, торчащие из воды, мы и заякорились метрах в пятнадцати от берега. Закинули снасти на местную рыбёшку и ждали поклёвок. У отца две бамбуковых удочки под рукой и одна под моим управлением. Странный гул из леса со стороны Волги отвлёк от рыбалки. Шум нарастал, стали различимы спонтанные крики людей: «Улюлю-лю… Ату его… Гони, гони…» Хруст веток прибрежного бурелома – и, подгоняемый страхом и орущими грибниками, на берег озера выскочил могучий лось с ветвистыми рогами. Он медлил лишь секунду, бросился в воду и… поплыл прямо на нас, вдоль ствола лежащей осины. Дёргаться было поздно. Встревоженный погоней зверь мог броситься на утлую лодочку. Мы затаились в надежде на чудо.

– Если зацепит копытом или рогом, порвёт лодку, тогда хватайся за ствол или ветки дерева, – прошептал отец. – Ты понял?

Я пару раз зажмурился, даже не кивнув головой.

– Подними удилище, чтобы не зацепить его крючком и замри.

Вооружённая полутораметровыми рогами, неотвратимо, как паровой каток, на нас накатывала туша, весом около тонны. Затаившись, я сидел на корме лодки зачарованный неизбежностью столкновения.

«Неужели он нас таранит? – пробежал мурашками по спине холодок страха. – А может, просто боднёт разок?»

Дальше всё происходило как в замедленной кинохронике… Маслянистые, немигающие глаза матёрого зверя снисходительно смотрели на испуганного человеческого детёныша с длинной хворостиной в руке. Криков и явной угрозы от него не исходило. Рога качнулись вправо, и мохнатый баркас вальяжно проплыл метрах в двух от меня под удилищем. Волной лодку качнуло, моя удочка непроизвольно опустилась на загривок лосю чуть ниже ушей… Отец напрягся, ожидая от животного проявления бурного недовольства. Но плавучий бульдозер продолжал грациозно скользить по поверхности водоёма, устремившись на противоположный берег. Я замер и не отдёрнул удилище. Бамбуковая палочка, плавно огибая позвонки, проехалась вдоль шеи и хребта и булькнула в воду. Ещё долго я провожал взглядом удаляющуюся голову зверя. Через несколько минут царь местного леса, фырча и отряхиваясь, выбрался на берег. Он обернулся, деловито посмотрел на меня и, гордо неся корону, удалился в лес.

– Я лосику почесал спинку, – вырвался из груди восторженный шёпот.

– Не вздумай рассказать мамке, побереги её нервы, – осадил отец мою радость.

С сентября опять началась школа, горизонт жизни непрерывно расширялся, уползая в загадочную даль… Зима на дворе. Глубокая ночь. Глаза слипаются, с трудом сдерживаю позевывания. Родители и сестрёнка спят. Я в комнате тихушничаю: сижу под столом и на малой громкости смотрю по пузатому телевизору хоккей. Пытаюсь понять магию игры на льду с клюшками. Комментатор буквально взрывается, вбрасывая в эфир мегатонны бушующих на стадионе страстей и своё восхищение виртуозной игрой: «Фил Эспозито перехватил шайбу… Приближается к воротам Третьяка… Бросок… – Могучая пауза длиною в жизнь заполняет спортивную галактику. – Красная машина начинает атаку… Петров… пас Харламову и… г-о-о-о-о-л!» Так неистово разнеслась по планете весть об очередном маленьком шажке к нашей большой победе над доселе непобедимой канадской командой. Гигантские мурашки побежали по коже и оттоптали спину от загривка до копчика. Непостижимо, как, находясь за океаном, в другом полушарии, незабываемый голос Озерова нёс восторг и восхищение нашими ребятами! Очарование спорта!

В начале третьего класса решил освоить настольный теннис, чтобы утереть нос задавакам во дворе. В школе была прекрасная секция, и дважды в неделю после уроков я пропадал в спортзале. Там занимались не только новички, но и матёрые спортсмены. Юркий шарик, парящий над столом мастеров, приковывал внимание и завораживал. Смотреть виртуозную игру можно часами. Накаты, подрезки, топспины и прочие премудрые штучки укрощения строптивого шарика давались не быстро. Приходилось пыхтеть и усердно выполнять задания тренера. Но главным открытием года была девочка со светлыми, как спелая солома, косичками. Меня кидало в жар от её снисходительного взгляда, игра с ней не клеилась. Как будто она владела особой девичьей магией и уже знала её природную силу.

К маю я освоил кое-какие теннисные премудрости и летом должен был участвовать в первых соревнованиях. Подвёл аппендикс, внезапно скрутило. «Скорая» доставила в новую больницу на Полевой улице, и к вечеру я приходил в сознание после наркоза – какие уж тут соревнования!

А вот лето после третьего класса получилось разгульным и даже опасным. Мы с ребятами лазали по заброшенной стройке будущей картонажной фабрики для слепых и слабовидящих. Исследовали свежие фундаменты строящихся рядом жилых домов. В отвалах грунта постоянно находили боевые патроны от автоматов и ружей периода Великой Отечественной. Не зря улица называлась Аэродромной. Тут была взлётная полоса небольшого аэродрома. Похоже, мне повезло чуть больше, чем другим пацанам: в свежем отвале я обнаружил целёхонький снаряд от авиационной пушки. Боже, как же чесался язык рассказать всем, поделиться радостью и удачей, но внутренний голос каждый раз шептал: «Не стоит».

Спрятал снаряд, разумеется, в самом надёжном месте – в прихожей квартиры, за обувницей, которую отродясь никто не отодвигал от стены. Очень хотелось продемонстрировать его друзьям и швырнуть в вечерний костер, который мы регулярно с пацанами разжигали на стройке!

«Не надо, не стоит», – предупреждал мозг без всяких пояснений.

К середине лета терпение моё сточилось о зудящее желание продемонстрировать друзьям находку. Решился. Покажу. Запыхавшись, примчался домой, и сунул руку за обувницу… Долго шарил. Пусто. Это же не пистолетный патрон, коих было в избытке, это же солидная увесистая «дура», длиной сантиметров сорок. Закатилась? Куда? Я сдвинул обувную тумбу и тщательно обшарил вокруг неё.

– Ищешь чего? – мимоходом спросила мама по дороге на кухню.

– Тут… – замямлил я, – носок где-то завалился.

– Нужно чаще мыть обувь за собой, и носки пропадать не будут, – спокойно заверил мой ангел-хранитель маминым голосом.

Снаряд бесследно сгинул, так и не разорвавшись в костре.

Последняя неделя летнего кайфа перед очередным учебным годом была сломана… Игорёк, старший в нашей компании, предложил закурить. Он и три сигареты раздобыл, стянув у отца. Взрослая жизнь била в нос пряным запахом свободы и табака… Днём втроём пошли на недостроенную фабрику осваивать ремесло курильщика. Подозрительный запах встретил нас на развалинах замороженной стройки. Заткнув носы, забрались на второй этаж и расположились. Хороший обзор во все стороны исключал возможность внезапного появления родителей или конкурирующей ватаги пацанов. Только раскурили сигаретку и старшой из нас затянулся, как послышались нервные трели милицейских машин, приближающихся к стройке. Подъехала первая машина, и вышли трое в милицейской форме. С другой стороны подкатил газик и вышли двое в форме.

– Облава? Кто нас спалил? – запаниковал Игорь. – Менты здание окружают. Прыгать отсюда слишком высоко, поломаем ноги. Загребут сейчас…

Затаившись, мы ждали незваных гостей на втором этаже. От улик в виде двух не раскуренных сигарет моментально избавились, выбросив их в окно.

Периодически выглядывая, вели контроль за окрестностями. Подъехала «Волга». Вышли двое в штатском с чемоданчиком и растворились на первом этаже. К нам с досмотром никто не поднимался. Ждём. Трясёмся. Взбучка неизбежна.

С душераздирающим воем подкатила «скорая». Вышли трое с носилками в странных для жаркого дня одеждах и тоже пропали в недрах первого этажа.

Зловоние висело в воздухе и не покидало здание. Мы сидели как мыши, таились и мучились, иногда высовываясь в окно, глотнуть свежего воздуха. Сколько дельных мыслей промелькнуло, пока шухарились, сколько благих дел пообещал себе исполнить, если выберемся из переделки!

Женёк, самый нетерпеливый из нас, тихонько ступая, прокрался ближе к лестничному маршу, где были чуть слышны голоса. Решил выяснить, чего они тянут с облавой. Бетонные плиты неплотно прилегали друг к другу, оставив зазор. Он посмотрел вниз, наклонился и вгляделся. Лицо его исказилось, судорога переломила тело. Отскочив на пару метров, он фонтаном оросил пол. Ещё долго стоял на коленях с позывами рвоты, но желудок был пуст. Женёк утёрся рукавом и подошёл к нам.

– Смотреть не советую, трупак, – обессиленно произнёс он.

С улицы послышались звуки захлопывающихся автомобильных дверей. Включив сирену, первой отбыла «скорая», «Волга» тронулась вслед за ней. Пятеро в форме, словно вросли в землю, покуривали и что-то живо обсуждали.

– Неужели, гниды, решают, как нас отсюда выманить? – процедил сквозь зубы мнительный Игорёк.

– Не похоже. Могли просто по лестнице подняться, – уверенно сообщил я очевидное наблюдение.

– Всё, сил больше нет, идём по домам – решительно заявил Женя. – Спустимся с другой стороны, там хоть вонять не будет. И на стройку больше ни ногой.

…Гигантский атмосферный столб рыхлой тушей навалился на меня, вдавив в бетонный пол. Плечи заныли, ноги окаменели. Как атлант, я держал вселенскую тяжесть и не мог сдвинуться.

Обрушился радужный мир бесшабашного детства. Пришло осознание хрупкости человеческой жизни и, одновременно, навалилось жгучее желание вновь увидеть те самые взволновавшие меня по весне косички.

Три карты

Мы с Ромой спешили первый раз увидеть столицу и попробовать её на зубок. С перрона куйбышевского железнодорожного вокзала большая жизнь разинутой пастью с жадностью набросилась на меня. Чуть зазевался, изучая расписание, небрежный толчок в плечо, и из внутреннего кармана пиджака загадочно выпала записная книжка размером с кошелёк. Я даже не сразу сообразил, что лишился бесценного имущества и многих телефонов дорогих мне людей. Когда понял, огляделся. Выискивать воришку в толпе бессмысленно, он самый неприметный и наверняка с подельниками.

Зловонное дыхание взрослой жизни повторно ощутил уже в плацкартном вагоне, но не придал этому значения. Проскочив мост через Самарку, поезд медленно тащился перелесками мимо горящих факелов нефтеперерабатывающего завода. До Москвы почти двадцать часов пути. Быстро умяли с другом по домашнему бутерброду и кусочку холодной курочки. Разомлели, но спать ещё рано. Заскучали. В соседнем отсеке веселье: один из путешественников с нижней полки шумно гуляет. Разложил на столе белый хлеб, достал шпроты и баночку красной икры, дорогую копчёную колбаску тонко нарезал. Заказал себе чай, но вылил его в жестяную кружку, а в гранёный стакан в подстаканнике по чуть-чуть наливал водки из бутылки, которую прятал в кожаном портфеле за подушкой. Травил смешные анекдоты, шумно балагурил, этакий гуляка-командированный. Предложил нам быть посмелее и угоститься бутербродами со шпротами. Аккуратно расспросил про поездку. Мы не таились: нам с Романом не терпелось модно приодеться, и обязательно из столичного магазина, а не с барахолки.

Родители скромно в этом подсобили, выкроив трудовые рубли из семейного бюджета.

Дядя Слава, как представился сосед, одобрительно кивнув головой, пригласил нас за стол и достал карты. По кону мы с Ромой сразились с ним в «буру». Выиграли. Чтобы подхлестнуть интерес, дядя Слава назначил денежную ставку – рубчик. Мы с другом переглянулись и поддержали его удалой порыв. И тут понеслось! Удача слепила глаза, как фары встречных автомобилей. Фонтанирующий азарт и лёгкие деньги исказили реальность. Всё стало не существенным, кроме слепого фарта. Вселенная сжалась до трёх карт.

Вскоре ставка возросла до пяти рублей. Первое же досадное невезение лишило меня заработанных за карточным столом денег. Появилось зудящее желание непременно вернуть утраченное, а то и подзаработать по лёгкому. Я вошёл в раж: взгляд сосредоточен, нервы сплетены в канаты. Ставка возросла до десяти рублей на ближайшие три игры, затем её обещали поднять до пятидесяти для желающих отыграться. Всё, что было в кармане брюк, тридцатник с мелочью, я продул. А на них можно было у фарцовщиков купить «варёные» джинсы. Оставалась заначка, припрятанная в дорожной сумке. Я метнулся за ней, желая вернуть родительские деньги, собранные на обновки, и отыграться.

– Мы что с тобой пьяненького, подслеповатого дядечку не обыграем? – захлебываясь от гнева на фортуну, давил я на Рому, стоя в тамбуре, когда мы взяли пятиминутный таймаут.

– Он профессионал. Из поезда ты выйдешь голым, – уверенно рубанул Роман.

– Глупости. Посмотри, он уже хорошенько набрался и подолгу щурится, разглядывая карты.

– Наверняка, – друг попытался сбить мой порыв, – дядя Слава не водочку хлещет.

Весомые аргументы не сработали. Они не могли прорваться сквозь пелену жажды отмщения. Я навязчиво бредил игрой.

– Ещё разик… последний, – канючил я. – Обязательно выиграю!

– Это – подстава! – вбивал кол Роман в мои навязчивые желания.

– Не верю, но хочу проверить, если… – решился я на эксперимент.

Проходя по вагону мимо наших мест, прихватил свой пустой чайный стакан. Присаживаясь за игральный стол, я угрюмо глянул на улыбчивую физиономию соперника:

– Нервяк давит. Нужно срочно расслабиться. Угостите водочкой?

Кривая ухмылка на его лице не давала ответа на мучивший меня вопрос.

– Там мало осталось, – елейным голоском пропел он и тут же добавил: – Но есть коньяк.

Через несколько секунд непочатая бутылка «Апшерона» сияла на столе.

Мудрый друг был на два года старше и, схватив за шиворот, уволок меня от рокового стола.

Глядя на нас трезвым, давящим взглядом, дядя Слава снисходительно улыбнулся.

– Надумаешь – подходи. Позволю тебе отыграться.

– Рыпнешься, – процедил сквозь зубы Роман мне на ухо, – свяжу тебя ремнем.

Для убедительности он его наглядно продемонстрировал, задрав шерстяную олимпийку. Как сдувшийся шарик, я шумно выдохнул и завалился на полку.

Беспокойная ночь, постукивающая колёсами поезда, мягко растаяла в рыхлом тумане. Ранним утром поезд прибыл в большой город.

Москва предолимпийская! Солнечная, сытая, транспарантами увитая, поливальными машинами умытая, фантой облитая! Столица встретила приезжих толпами суетящихся людей.

«Как в серпентарии, – резанула шкодливая мысль, – броуновское движение насекомышей под недреманным оком рептилии с Лубянки».

Я наглядно представил стеклянный колпак над городом, под которым испуганно метались люди-мыши под пристальным взглядом голодного питона, и встряхнул головой, отгоняя наваждение.

График на день жёсткий – осматриваем Кремль и его окрестности, галопом мчимся по центральным магазинам за обновками, вечером опять на вокзал к поезду и домой.

«Потолкаться в толпе и оттоптать хвост очереди, пристроившись к ней в подбрюшье, и мы сможем», – мысленно подхлёстывал я ещё сонный организм.

Поиски модного прикида затмили архитектурную магию Кремля и старой Москвы. В «Новоарбатском» гастрономе я урвал диковинку: круглую, увесистую, килограмма на полтора, головку финского сыра в тёмно-бордовой восковой оболочке. Рома берёг свою копейку и не отважился на покупку вкуснятины. В другом магазине мне повезло затесаться в гигантскую очередь и через пару часов разжиться остроносыми «казаками» на высоких скошенных каблуках. Ничего красивее в мужском гардеробе на тот момент я не видел. Как ходить на этих «шпильках» не представлял, но был уверен – освою. Комок счастья удушливо подступил к горлу! Программа по шмоткам выполнена, жаль, остался без джинсов. Друг разжился модным костюмом-тройкой и женскими югославскими сапогами для сестры. Усталость и голод валили с ног. По-быстрому перекусили настоящими мясными котлетами в буфете ресторана «Прага» и ринулись на вокзал.

Карточные страсти забылись под напором нахлынувших перемен. Прошло два года… Завершились лекции первого курса института, впереди – сессия. Срочно требовалось ударным загулом, дня на два, снять напряжение и отметить событие, а денег-то нет. Стипендию уже освоил с подругой, а родители дополнительных поборов не одобрят. Надо выкручиваться. Сижу на скамейке у учебного корпуса недалеко от набережной, размышляю, что делать и куда податься.

«Может, плюнуть на гульбище – и на пляж? Или рвануть с ночёвкой за Волгу? Погода классная!»

Ко мне подвалил одногруппник, с которым мы за год очень сблизились, Виталий Гольдштейн, и, как чувствовал, паршивец, мои терзания, предложил провернуть необычную комбинацию, но нужен третий. Терпеливо поджидаем сокурсника, который еле дотянул до конца второго семестра и экзамены наверняка завалит. Предлагаем ему сразиться в карты втроём. По гениальной задумке Виталика мы с ним работаем единой командой, подыгрываем друг другу и по полной «раздеваем» Аркашу.

– У него родители – барыги, не парься! – пренебрежительно заметил комбинатор. – И денежки всегда водятся. Вот и крутанём его, как пропеллер! В деле?

– Попробуем, – неуверенно согласился я.

– Мутим «буру» на троих. Верный вариант и быстрый. Это тебе не преферанс, где можно на сутки зависнуть.

Сомневаясь в разумности подобного поступка и «пережёвывая» нахлынувшие эмоции, я было замотал головой.

– Смотри, – кивнул Виталик на Аркадия, – на ловца и зверь из деканата бежит. Короче, что заработаем вдвоём в складчину, делим поровну, проигрыш каждый гасит самостоятельно. Правило усвоил?

– Принято, – устало отмахнулся я.

Счастливый Аркаша Пивоваров, получив многострадальный допуск к экзаменам, мчался мимо нас, когда его окрикнул Виталий.

– Спешу в кабак, – заерепенилась будущая жертва криминального дуэта, – надо срочно обмыть допуск и порадовать родителей, что не выперли за прогулы.

– Удели друзьям полчасика, а потом и оттягивайся, – нежно подсёк Виталик.

«Жертва» сбавила темп и добровольно подошла к нам.

– Хотим в карты перекинуться по-быстрому. Как раз втроём, каждый за себя – идеальная комбинация, – гнусаво заметил Гольдштейн. – В соседнем дворе у Волги новый стол поставили.

Аркаша посмотрел на часы, задумался, переминаясь с ноги на ногу.

– Поддержи друзей, не дай с тоски сдохнуть, – поддавливал комбинатор.

– У меня только час, не больше.

– Нам хватит. Идём.

В соседнем дворе, за липами, идеально оборудованное место для неторопливой игры: прямоугольный стол в тени деревьев, врытый в землю, и три скамейки вокруг. Первый пристрелочный кон продул Виталий. Решили далее не мелочиться и стартовать со ставкой в пять рублей. Каждый выиграл по разу. Азарт шибанул в мозг, как пробка из хорошо встряхнутой бутылки шампанского. Продолжили поединок. Мы с напарником озабоченно переглядывались, Аркаша меланхолично скользил взглядом по верхушкам деревьев, профессионально сдавая карты. В тоскливом ожидании удачи завершились ещё три кона. Игра не шла, мой долг уже превышал размер стипендии.

«Нужно отыграться, – нестерпимо зудела надоедливая мысль. – Удача всё время поворачиваться ко мне задом не будет», – подстёгивал я сомнения.

Вглядываясь в шуршащие листьями кроны деревьев, я размышлял секунд тридцать.

– Поднимем ставку до пятидесяти! – сорвалась у меня с языка дерзость отвязного игромана.

– А рассчитаешься? – задумчиво, выпятив вперёд челюсть, как бульдог, спросил Аркадий.

– Не сомневайся!

Комбинатор качнул головой, молчаливо поддержав безумную инициативу. Сдали карты и… Мой долг вырос ещё на умопомрачительные пятьдесят рублей. Я кидал колючие взгляды на Виталия в недоумении, почему он не «завалил» Аркашу, хотя мог. Я случайно видел его карты, когда потянулся, разминая онемевшие мышцы спины. Не понятно, почему профи так лоханулся.

– Баста, – тормознул я спешно сдающего карты. – Надо поумерить аппетиты. Последний кон, но ставку удваиваем. Хочу отыграться.

– Стольничек – ставка опасная, – в сомнениях процедил комбинатор, – обуза может быть в два косаря. С таким долгом выпутаться трудно.

– Не трынди под руку, а лучше сдай правильно, – озлобленно глянул я на инициатора вакханалии.

– Я за вами слежу! Вы чего удумали? Или сговорились? – назидательно припечатал добродушный Аркаша. – Время на исходе. Меня давно в кабаке ждут, а я тут с вами маюсь. Ещё партейка, как уговорились, и баста.

– Финишная игра, ставка сделана – стольник, – подытожил Гольдштейн. – Сдаю…

Мой долг рванул в стратосферу. Раздавленный роковыми событиями, я набычился на весь мир.

– Что делать будем? – спросил вялый Аркашин голос. – Бабла же у тебя нет.

Колючим взглядом я буравил Виталия, погружаясь в океан гнева.

– Ладно, – снисходительно проронил комбинатор, обращаясь к Аркадию, – позволь ему со степух рассчитываться. Как раз за полгода долг покроет.

– Можем и ускорить процесс, – дружелюбно заметила ранее намеченная «жертва». – Могу часть долга взять борзыми щенками: мне позарез курсовой нужен по сопромату. Сделаешь – стольничек с общего долга спишу.

– Су-уки! – доковыляла до моего сознания очевидная мысль. – Сговорились! Так подставить другана!

Кривые ухмылки комбинаторов затаились в уголках губ.

– Рабом хотели назначить? – клокотал в груди праведный гнев. – Значит, на галеры меня определили?

– Рассчитаться всё равно надо. Карточный долг – священный! – высокопарно лил в уши бенефициар моего проигрыша.

Я злобно уставился на Аркадия.

– Так и быть, – снисходительно заявил он, – могу ещё полтинник списать, если лабы по химии сдашь. Меня в химкорпусе всё равно за год ни разу не видели. Студенческий и зачётку тебе передам. На фото всё равно никто не смотрит. Побудешь чуток Пивоваровым.

Он распахнул студенческий билет и сунул его мне под нос.

– Глянь, моё лицо печатью замарано. Сдать лабы с таким документом может и Квазимодо.

Мысленно погрузившись в пылающий ад должников, я скривил физиономию и призадумался.

– Соглашайся, – мягко поддавливал комбинатор, – предложение достойное.

– А полтинник нам на разгул как раз со степухи отдашь, – встрял в мои размышления владыка сегодняшней удачи.

– Во гад! – глядя в хитрющие глаза комбинатора, резанул я. – Своему школьному другу в трудной ситуации помочь не желаешь? На меня и курсовую, и лабы Аркашкины возложить хочешь? Чтобы, значит, самому не париться! Редкий говнюк! И как ты его, Аркадий, возле себя терпишь? Сдаст ведь при случае за копейку.

– Ладно, – великодушно согласился Аркадий, – ваш мордобой с Виталиком отменяю. Хоть ты и спортсмен, но у него достойное дворовое воспитание, да и потяжелее он будет, поэтому исход кулачного поединка не очевиден. Обоим достанется! Сегодня я добрый – аннигилирую твой долг аж на сто пятьдесят рубликов. Но полтос нам как воздух нужен. Мы на мели. И как можно быстрее.

Мозг уплыл в тяжких раздумьях.

– Может, займешь у старосты под степуху? – нежно пробросил комбинатор удобное решение. – У неё есть деньги, не все из группы за май получили.

– Вам же всё равно в каких тугриках получить свои сребреники?

– А у тебя валюта имеется или чеки в «Берёзку»? – изумлённо вскинул брови Аркаша.

– Откуда, – отмахнулся я от глупого предположения, как от навозной мухи. – Ставки в рублях были, значит, и должо-о-о-ок, – многозначительно приподнял я указательный палец, – тоже в них номинирован.

– Не возражаю, – примирительно изрёк Аркаша.

– Разумеется, – зыркнул я в гневе на удачливых наглецов, – если я долг признаю.

На пару минут я подморозил надежды ловкачей, они забеспокоились.

Щёлочками сверлящих глаз, искоса, Виталий глянул на меня, понимая, что я что-то задумал.

– Короче, рассусоливать не будем. Итог такой… Пахать на вас не буду, но карточный долг выплачу. Сполна. Могу прямо сейчас, но… в чём Бог послал. Повторного приглашения не будет.

Глазёнки у обоих аж запылали.

– Едем ко мне домой.

Втроём незамедлительно рванули к цели. С Полевой на автобусе минут за тридцать добрались до Революционной улицы и нырнули во дворы.

– Ждите в сквере, – жёстко указал я им на скамейку. – Сейчас оброк принесу.

– Не кинешь? – озаботился Аркадий.

– С чего бы я вас сюда тащил? Минут через семь буду.

Решив раскупорить кубышки, я уплыл в воспоминания… Сколько же маленьких детских радостей замуровано в них – не один ящик лимонада «Буратино» наверняка, не один мешок любимых конфет «Коровка»! А сколько пирожных не съедено! И не одно мороженое в гигантском холодильнике мечты мной не надкушено! Сколько же фильмов про неуловимого Фантомаса пропущено! Все прелести детства дворовому коту под хвост!

С третьего класса собирал я карманные денежки на что-то огромное, важное. Знал же, что они непременно пригодятся. И вот… плачу ими карточный долг.

Свои «сокровища» я хранил в двух жестяных банках из-под растворимого кофе, в одной из крышек проделал узкое отверстие для мелких монет (по десять и пятнадцать копеек), в другой – широкое для крупняка (пятидесяти- и двадцатикопеечных монет и медных пятачков). Чтобы не было соблазна раньше времени откупорить заначку на какую-нибудь блажь, одну из крышек я запаял оловом, а другую залил сургучом и даже умудрился оставить на ней оттиск старинной медной монеты времен Екатерины II, с изображением двух соболей на гербе. Сколько денег в заначке не ведал, надеялся, что хватит откупиться от шулеров-одногруппников.

Жестяные кубышки, картонку и отцовскую стамеску я выложил перед изумлёнными комбинаторами.

– Вскрываем по очереди. Начните с крупняка, – наставлял я ловкачей.

Аркадий взял банку и, пыхтя себе под нос, крутил её в руках, присматриваясь, с какой бы стороны ей вспороть брюшко. Виталий сообразил быстрее и торопливо выхватил у него добычу.

– Сим-сим, откройся! – торжественно заклинал Аркадий, обратив глаза к небу.

Третий удар стамеской в основание крышки вынудил её уступить жадному напору искателей наживы. Драгоценное содержимое, томившееся годы в застенках банки, хлынуло на картонку.

– Считает кто-то один, остальные зорко наблюдают, – тормознул я засуетившихся подельников.

Ответственность за подсчёт добычи, как и следовало ожидать, взял старшой в криминальном дуэте. Гольдштейн ловко складывал монеты одного достоинства стопочками и, используя свой могучий математический аппарат, минут через десять изрёк вердикт:

– Тут восемьдесят пять рублей.

Я огорчённо вздыбил пятернёй волосы на затылке, и, как бы взвешивая, потряс вторую кубышку с мелочью.

– Вроде поувесистей будет, – высказал я робкую надежду на благополучный исход.

Виталий торопливо выхватил банку, внимательно рассмотрел сургучную печать и примерился стамеской аккурат под неё. Выверенный удар ладонью в рукоять стамески, и… мелкоформатное бабло потекло вязким потоком. Выпучив глаза, Аркадий затаил дыхание и, сжав кулаки, напряжённо всматривался в ловкие руки Виталика. Используя «стопочную» технологию, по рублику, предводитель управился с подсчётом минут за двадцать.

– Тут, – торжественно огласил он, – сто четырнадцать рублей восемьдесят копеек.

– Недостача всего двадцать копеек! – радостно промурлыкал впечатленный Аркаша. – Простим ему? – обратился он к потрошителю кубышек.

– Не-е-е, – заартачился я. – Мне от вас поблажки не нужны.

Сосредоточенно порывшись в карманах, я извлёк на свет божий одинокую, завалявшуюся в недрах брюк монетку достоинством в двадцать копеек. Размашистым жестом дирижёра собственной судьбы над башенками нереализованных детских желаний я торжественно швырнул недостающую монету в котёл выплаченного долга.

– В расчёте! И пошли вон с моего двора! – без снисхождения к финансовым авантюристам огласил я. Тыча пальцем в направлении своего подъезда, для подстраховки я указал на долговязого парня: – Санёк интересовался почему я мчусь галопом, не замечая друзей. Могу пригласить.

– Куда ссыпаем? – засуетился Аркаша.

– Опять в банки, – холодно загасил панику счетовод.

– Нет. Пустые кубышки – памятник моей глупости. Они дороги мне и к выигрышу не прилагаются. Набивайте карманы.

Торопливыми движениями сборщики карточной подати с трудом рассовали добычу по карманам и скованными короткими шажками, как пингвины, двинулись к автобусной остановке. Смотреть на них было смешно и больно.

Изгнав злодеев-одногруппников из дворового рая, я пригорюнился и устало рухнул на скамью с тяжёлыми мыслями.

Початые кубышки позже выбросил на ближайшей помойке, застыв рядом с ней в размышлениях: «В математике есть вероятности, но нет случайностей. Как получилось, что размер моего проигрыша, то есть величина моей запредельной глупости, с точностью до сопельки совпал с моим же многолетним усердием и целеустремленностью? Это знак чего? Я потерял сбережения или же оплатил нечто стоящее? Что я купил? Постиг окружающих? Разобрался в мнимых друзьях, в какие бы шкуры они ни рядились?»

Вопросов много, несомненно, одно: экстерном я сдал курс практической психологии, который не преподают в вузах, и даже изучил азы криминального мышления. Как же пригодился этот бесценный опыт в мутные девяностые – эру финансовых пирамид, напёрсточников и одноруких бандитов, в эпоху казино! В те годы дармовые соблазны метастазами пронизывали больную ткань новой экономики. Удержаться от тотальной халявы было неимоверно сложно, а кто срывался, платил порой слишком дорого.

Нежный оскал

Огромные окна особняка предводителя дворянства Самарской губернии заглядывали в старый парк на склоне, спускавшемся к набережной Волги. Со второго этажа хорошо просматривались заволжские просторы, раскинувшиеся до Жигулёвских гор. Послужив в военные годы посольством Великобритании, здание превратилось в городской Дворец пионеров с многочисленными секциями. Под прикрытием густой листвы в парке на площадке шахматного клуба по воскресеньям собирались более сотни подозрительных мужчин разных возрастов, от прыщавых юнцов до почтенных пенсионеров. Их объединяла общая страсть к… деньгам, причём к деньгам минувших эпох. Вот и я «подхватил» эту душевную хворь и регулярно наведывался в нумизматический клуб отыскать очередную изюмину для своей коллекции. Многих городских корифеев этого увлечения и их экспонаты я знал, поэтому вальяжно бродил в поиске новых лиц. Худощавый мужчина в короткой кожаной куртке, несмотря на жаркий день, несколько раз пристально стрельнул взглядом в мою сторону. Оценив, что я не кидаюсь рассматривать лежащие на столах альбомы с монетами, он сделал простой вывод: значит, в поиске чего-то особенного.

– Чем интересуетесь? – бархатным голосом обратился он ко мне.

– Россия, ХVIII – ХIХ век, и не медяшки.

– Похоже, вы серьёзный человек. Мне есть что предложить. Отойдём в сторонку.

Мы присели на скамейку в глубине парка, из внутреннего кармана модной курточки он извлёк золотой червонец Александра III. Вооружившись лупой, я внимательно рассмотрел монету.

– Портрет в хорошем состоянии, орёл тоже не потёрт, даже края гурта не покоцаны и не оплыли. Монета не была в широком хождении. Состояние коллекционное. Не скрою, – горько выдохнул я, – такой у меня нет.

– Продавать её мне без надобности, – небрежно заметил незнакомец, – деньги не интересуют, но могу обменять… Что можете предложить?

– У меня на обмен имеются достаточно редкие рубли и четвертаки начала и середины ХIХ века, но они не с собой. Привезу в следующее воскресение.

– Не годится. Меня в выходной не будет, и вообще я бы хотел определиться в ближайшие дни. Как вас зовут?

– Кирилл.

– Артур. Я в Куйбышеве проездом, командировка. Скорее всего, не скоро сюда вернусь. Очень хотелось бы глянуть на вашу коллекцию, возможно, что-нибудь и подберу.

Он вновь достал из кармана весомый золотой аргумент и аккуратно покрутил его между пальцев. Строгий взгляд самодержца покорил меня, но не лишил рассудка.

Я размышлял: «Он явно старше, лет под тридцать, но щуплый, грабануть не сможет, отобьюсь. Родители сегодня на даче, вернутся к вечеру, что хорошо. Коллекцию выносить на улицу не буду и дверь запру. Пусть дома смотрит. Пожалуй…»

– Ладно, можно попробовать, если прямо сейчас поедем.

Его тонкие усики расплылись в «кинжальной» ухмылке.

Минут через сорок мы стояли на пороге квартиры.

– Есть одно обстоятельство, которое может нам помешать.

Он машинально пригладил ладонью вьющиеся чёрные волосы и вопросительно уставился на меня, сложив складки лба в гармошку.

– Там, – я указал на дверь своей квартиры, – живёт страшный зверь – бойцовый кот, сиамский. Породистый мерзавец! Гроза всей округи. Между прочим, даже крупных собак гоняет, когда не в духе. Посторонних не любит и норовит цапнуть. На прошлой неделе моему другу, боксёру с хорошей реакцией, крепко досталось – всю правую ногу изуродовал.

– А мы рискнём, – бесшабашно заверил гость.

– Бога ради, снимите свою модную тужурку, а то в гневе он её на лоскуты может пустить.

Артур резво скинул куртку, скрутил и прижал к груди. Щёлкнул открывшийся замок, дверь распахнулась, и мы тихо разулись в прихожей. Матёрый кот шоколадного окраса, растянувшись на полу, мирно лежал на пороге моей комнаты и млел в лучах солнца.

– Знаю, как его нейтрализовать, – шёпотом сообщил я. Взяв с тумбочки газету, развернул её и осторожно накрыл зверя. – Всё! Теперь это не гроза окрестных дворов, а милейшее существо. Но ни в коем случае не переступайте через него и не заносите над ним ногу. Всё чувствует и ужасно этого не любит. Обойдите вдоль стены.

Прижимаясь спиной к стене, Артур боязливо прошмыгнул за мной в соседнюю комнату. Дверь закрыли. Мы оба радостно выдохнули.

Из недр письменного стола я извлёк два альбома с монетами и положил их на стол:

– Смотрите.

Быстро пролистав альбомы, даже не особо присматриваясь к монетам, Артур удручённо уставился на меня:

– А рыжьё где?

– Не понял, что?

– Да золотые монеты. У тебя есть?

– Я же говорил, у меня более старые и редкие монеты: рублевики и полтинники, но они все серебряные.

– Не трать моё время, – повышая голос, начал заводиться Артур, – покажи заначку.

– У меня есть редкие книги по нумизматике, ограниченный тираж, они на вес золота.

– Не хочешь по-хорошему…

Он извлёк из застегивающегося кармана куртки удостоверение и сунул его мне под нос.

– Неманский Артур Самуилович, – вслух прочитал я, – старший лейтенант.

– Я из ОБХСС. Расшифровывать надо? – И, не дождавшись моего ответа, гневно продолжил: – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Я сейчас при исполнении, а ты мне втираешь…

– У меня точно нет того, что вы ищите.

– А если найду? Я имею право устроить обыск.

– Могу пригласить соседей, они сейчас как раз дома. Понятые же вам понадобятся?

Кончик носа у него нервно задёргался, глаза сузились до бойниц, в них клокотала лютая злоба.

– Ладно, – неожиданно миролюбиво произнёс он после затянувшейся паузы, – но друзья-коллекционеры у тебя же есть? Намекни хоть, у кого могут быть царские или советские золотые монеты. Ты же в клубе многих знаешь?

– А платиновые царские монеты середины ХIХ века достоинством три и шесть рублей вас заинтересуют?

«Гость», как гончая, сделал стойку, вытянувшись вперед:

– У кого ты их видел?

– В Эрмитаже.

– Не дури, – рыком охладил он мой глумливый порыв.

– Я увлекаюсь нумизматикой в рамках… Способствует знанию истории Руси со времен первых князей. В универ на истфак собираюсь.

– Если поможешь мне, ты же в выпускном классе, – настойчиво продавливал визитёр, – то в школу не сообщу, и при поступлении в ВУЗ тебе соучастие в обороте драгметаллов не припомнят.

– Думаю, вам пора.

– Как комсомолец, ты обязан содействовать моему расследованию.

Я открыл дверь и демонстративно убрал газету с кота, развалившегося в проходе. Гроза двора, не открывая глаз, нервно подёргал усами, обнажив в оскале зубы и розовые дёсны. Он был явно недоволен и остервенело бил хвостом об пол.

– Кот встревожен. Вам лучше уйти. А то… не ручаюсь за последствия.

– Так ты мне поможешь отыскать в клубе «золотых жуков»…

– Если он поднимет голову или уляжется на лапы, вам…

Борец с презренным металлом на цыпочках выскользнул из комнаты и шустро покинул квартиру. Заперев за ним дверь, я, обессиленный, рухнул на диван. Гул нахлынувшей пустоты вдавил меня в подушки. Время зависло в мареве рассеянных солнечных лучей… Осторожно шевельнулась мысль: «Утром в холодильнике видел куриную печёнку. Надо угостить Тимошку. Спаситель. Заслужил».

Не прошло и недели, как власть вновь настойчиво постучалась в мою дверь. Родители были дома, кот, урча, бродил по балкону, присматриваясь к воробьям, резвящимся на ближайшем дереве. На пороге стоял плотный жизнерадостный мужчина лет сорока, в хорошем костюме, но по случаю жары без галстука.

– Добрый день! Я второй секретарь райкома партии Железнодорожного района, – уверенно представился он родителям. – Беспокою относительно вашего сына…

Сердце бухнулось оземь и, как хрусталь, разлетелось на осколки.

«Неужели, паршивец, накатал кляузу?» – болезненно резануло сомнение в гуманности защитников социалистической собственности.

– Он дома?

– Да, – чуть слышно ответила мама.

– Хотим предложить вашему сыну… выступить от всей Куйбышевской области на Втором Всесоюзном слёте трудовых объединений школьников.

Родители обомлели и не шевелились.

– Ты же осваиваешь специальность слесаря в учебно-производственном комбинате, – обратился гость ко мне.

– Да.

– Спортом серьёзно занимаешься, клуб «Динамо» на соревнованиях представляешь. В учёбе результаты хорошие показываешь. И родители у тебя… замечательные – пролетарская косточка, достойного строителя коммунизма воспитывают.

– А когда надо? Я успею подготовиться?

– Слёт пройдёт в Запорожье с тридцать первого июля по второе августа. Выезжать нужно завтра. Билеты и сопроводительные документы будут. Утром принесут.

– Без подготовки невозможно, – ошарашенный неожиданным предложением постарался уклониться я.

– У тебя хорошие рекомендации старших товарищей, мы уверены, ты справишься и не уронишь честь нашей области, – бравурно заверила власть голосом второго секретаря.

– У меня в школе с понедельника отработка…

– Директор в курсе. Ты освобождён от летних школьных обязанностей.

От свалившейся на голову судьбы не увернуться. Больше я не ерепенился и не искал отмазок.

– Хорошо. Пойду собираться.

– Завтра к девяти утра принесут пакет с билетами и сопроводительными документами, – сказал гость на прощание. – В Запорожье тебя обязательно встретят.

С балкона мы с Тимошкой наблюдали, как партийный босс вышел из подъезда, сел в чёрную «Волгу» и укатил. Сборы были короткими. Утром с курьером прибыли билеты.

В Запорожье встречали хлебосольно. Участников слёта на автобусах провезли по плотине ГЭС, демонстрируя промышленную мощь региона, показали заповедную Хортицу и шестисотлетний дуб, под которым, по приданию, казаки писали письмо турецкому султану. Меня же впечатлила обычная городская улица: ряды абрикосовых деревьев, усыпанных перезрелыми плодами, которые до этого я видел только на рынке. Бесхозяйственность южан удивила.

Устроители соревнований выставили внушительную команду, человек по десять в каждой дисциплине. Было очевидно, что они тщательно готовились, и не один месяц. Это стало понятно в первый же день, когда тянули билеты и, как на экзаменах, отвечали теорию обработки металлов перед комиссией. Местные не размышляли, а чеканно рапортовали заученные ответы. Второй день потребовал сноровки: надо было вручную изготовить сложную деталь, используя разные методы обработки металла. Из полусотни участников я оказался в десятке самых шустрых. Все призовые места захватили аборигены. Завершающий банкет не устраивали. Участники тихо разъехались. Я спешил домой, в надежде успеть на вторую смену в спортивный лагерь в Жигулях.

С сентября началась школа. Хозяйка давно волновавших меня светло-русых косичек сидела напротив, загораживая вертлявой головой часть учебной доски. Иногда в свои косы она вплетала пышные банты, создавая идеальную маскировку от всевидящего ока преподавателей. Окна класса выходили на парадный вход школы. Скрип тормозов при вязкой тишине пишущих контрольную по химии будущих выпускников удивил, но не отвлёк. Через пять минут в класс бесцеремонно ввалилась делегация, состоящая из директора, двух перешёптывающихся завучей и лысоватого мужчины из райкома. Директор тихо сообщил что-то классной. Она удивлённо вскинула брови и подошла ко мне:

– Собери все свои вещи. Тебя ждут.

– Но я же не дописал…

– Контрольную оставь, я заберу.

Руководство школы следовало за мной по пятам до черной «Волги». Представитель райкома привычно уселся рядом с водителем, предложив мне разместиться на заднем сиденье автомобиля. Ехали молча.

«Чего они хотят? Пропесочить? Виноват, что не вырвал зубами призовое место для области? Или вдруг дали ход делу по доносу обэхээсэсника?» – взрывали мозг колючие вопросы.

Автомобиль проехал мимо железнодорожного вокзала и свернул к стадиону «Локомотив». Остановились у парадного подъезда. Райкомовскую машину встретила приветливая девушка. Партийного секретаря и меня она проводила на стадион, подведя к высокому подиуму. Ноги налились тяжестью. С трудом, как на эшафот, я взбирался по ступеням лестницы, не понимая до конца, какой ужас ждёт меня.

Раздался гром аплодисментов стройотрядовцев и старшеклассников, заполнивших стадион. Внимание тысяч глаз било в точку сцены, на которой стояли два человека. Партийный вождь привычно взял микрофон и голосом оракула нёс притихшему стадиону, граду и миру хвалебную оду партии, её мудрому руководству и животворящей силе будущих строителей коммунизма.

– А теперь, – ласково обратился он ко всем внемлющим его наставлениям, – приветственное слово предоставляется участнику Второго Всесоюзного слёта трудовых объединений школьников… – И ткнул мне в зубы микрофоном.

Крепко ухватив обеими руками, я с трудом отвёл микрофон на почтительное расстояние от лица. Стальное жало не сдавалось и гипнотизировало. Сознание помутилось. Меня шатало. Стадион замер в ожидании результата моего поединка с микрофоном. Липкое внимание толпы стальным обручем стянуло грудь и мешало дышать, мышцы онемели. Уши горели, их словно забили паклей. Тишина оглушила. Горечь парализующего страха ощущалась на языке и медленно растекалась по телу… Время растворилось в ожидании. Я упрямо молчал и, набычившись, всё сильнее сжимал зубы.

Партийный босс терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу, затем стал нервничать и, не выдержав, попытался отобрать у меня микрофон. Но я цепко сжимал металлическую шею ненавистной змеи, чёрный хвост которой шнуром волочился по полу. Потуги райкомовца вырвать из моих рук волшебный жезл не возымели действия. На помощь ему уже мчались… В микрофоне что-то булькнуло. Звук отключили. Пелена разом спала с меня. Встряхнув головой, я передал ненавистное устройство подбежавшей на помощь боссу миловидной девушке и, абсолютно разбитый, спустился с эшафота.

«Побывал на плахе или скользнул по лезвию?» – резанула мысль после испытаний медными трубами.

Бережно, как драгоценную вазу, меня сопроводили до служебной машины и отвезли домой. С партийными вождями я больше не пересекался.

Какое же это счастье остаться собой, ускользнуть из когтистых лап власти и увернуться от её затяжного поцелуя!

Левитация

Июль раскалённой колесницей наехал на город, загнав жителей в духоту квартир. Дети, как голуби, беззаботно плескались в фонтанах, пока взрослые спасались от жары под кронами деревьев или в прохладных водах Волги. Нам же, борцам общества «Динамо», предстояла тренировка на жгучем солнце.

– От речного вокзала бежим по набережной до пивзавода, это километра четыре, огибаем его, ещё пару километров, и по дальней набережной до КИНАПа примерно столько же, – ставил задачу тренер.

Спортсмены привычно вслушивались в каждое его слово.

– Бег на выносливость – в среднем темпе, без ускорений. На ходьбу не переходим. Всех, кто добежит, ждёт сюрприз – противень. Два тайма по пятнадцать вам сегодня хватит. В обед обещали тридцать семь градусов, поэтому майки не снимаем. Ожоги и дурь мы не лечим. Всё ясно?

Парни наперебой загалдели, обсуждая предстоящую тренировку.

– А что такое противень? – раздался звонкий голос новобранца.

– Сегодня и узнаете. Старший – Сергей Толбухин. – Наставник указал на рослого атлета, могучей спине которого позавидовали бы даже атланты. – У него мяч и бутыль с водой.

Спортсмены переключились на болтовню между собой.

– Слушаем внимательно. – Архип Славин взял паузу, чтобы все угомонились.

Подождав минуту, он чеканно произнёс:

– Если кому-то станет плохо, льём полбутылки воды на макушку и отводим в тень. Лучше нежно под ручки окунуть в Волгу. Дайте товарищу остыть, восстановиться. И так, – громогласно подытожил он, – рекорды скорости сегодня не ставим, учимся слушать свой организм. Главное – добежать до КИНАПа и вернуться. – Он интригующе прищурился, расплывшись в улыбке. – Есть одно условие, – усилив голос, продолжил он, – кто сойдёт с дистанции, в спортивный лагерь в Жигулях не едет. Хочу, чтобы все это услышали.

Шестнадцать безбашенных атлетов расслабленной трусцой выпорхнули из тени здания в раскаленный переулок, ведущий к набережной Волги. Казалось, что мы очутились в предбаннике ада. Оплавленный асфальт и раскалённые дома узкого переулка изрыгали жар преисподней. Молодецкая удаль позволила на задержке дыхания сберечь бронхи от паров раскалённого воздуха и добежать до набережной. Один вид водной глади вселял надежду, но свежестью не тянуло, даже листья на обожженных зноем деревьях не шелестели.

Держать темп вожака было непросто. Как олень, он легко гарцевал по асфальтовой дорожке, красиво зависая в воздухе. Пелетон вытянулся и к концу первой очереди набережной уже смотрелся длинной гусеницей. Пропитанная потом майка высохла. Ноги ныли, сердце учащённо билось, разрывая ребра. Вошел в ритм, и бежать стало легче, но… из воздуха улетучился кислород. Сознание периодически растворялось в знойной дымке, его приходилось ловить, встряхивая головой или сильно, до боли, зажмуривая глаза. Пару раз ущипнул себя за мочку уха.

На второй участок набережной за пивзаводом выбежали уже пятнадцать участников термоистязания. Один из спортсменов безнадёжно отстал и ретировался в тень. Полуденное солнце сидело на загривке у каждого бегуна и нещадно жалило оголенную кожу. В группе лидеров забега возникла заминка, одному из них стало плохо. Его усадили на скамейку в тени, и наш предводитель вылил ему на голову бутыль воды, похлопал по щекам, сосредоточенно заглядывая в прикрытые глаза. Тепловой удар бегун, несомненно, поймал, но быстро очухался и попытался неуклюже, как боксёр после нокаута, приподняться. Его порыв был решительно остановлен.

– С дистанции сходишь. Отдохни, не спеши и отмокни в Волге, – кратко сообщил Сергей пришибленному жарой спортсмену. – Мы продолжим. – И он бросился догонять голову гусеницы.

Минут через двадцать дистанция покорилась борцам, провяленным зноем. Набережная закончилась, и мы упёрлись в стены заводоуправления.

– Восстанавливаемся, дышим, можно поваляться на газоне, – снисходительно сообщил лидер группы. – Затем купаемся и… на противень.

На подрагивающих ногах, вслед за остальными участниками, я добрался до песчаного пляжа и скинул обувь. Освежающая прохлада Волги рядом, надо лишь преодолеть полосу раскаленного песка в полсотни метров. Внимательно посмотрев на старожилов команды, я заметил, что из них ни один не разулся. Они хитро ухмылялись.

– Поберегите ноги, пригодятся для игры, обуйтесь, – наставлял Толбухин.

Разогретую полосу препятствий преодолели в обуви. Ныряние в реку было счастьем. В горле першило от необузданных воплей. Перегретый организм наслаждался прохладой. Радость светилась в глазах каждого бегуна.

– Все на берег! – скомандовал Серёга. – Босиком играем в футбол. – Он указал на удаленную от воды часть песчаного пляжа, над которой колебалось марево раскалённого воздуха – местная Сахара с миражами. – Два тайма по пятнадцать минут с трёхминутным перерывом. Построились по росту! Не бодаемся, – разнял он сцепившихся парней. – На первый-второй рассчитайсь!

Бутыль, заполненная песком, и беговые туфли, небрежно брошенные на барханы, превратились в ворота. Кепка и кеды на небольшом удалении стали штангами ворот у соперников.

– По пять полевых игроков и вратарю в команде, – разъяснял Сергей новичкам. – По одному запасному: я и Корсаков. Мы отдыхаем. Начинают нечётные номера, команда слева. Вот мяч. Время пошло.

Первые секунды игры были невыносимыми. Казалось, что стопы обуглились от беготни по вязким раскаленным углям. Испуганный организм было завопил, но оперативно подстроился под невыносимые условия. Касаясь жалящего песка, ноги мгновенно зарывались в его толщу, где их ожидала прохлада. Задержался на пару секунд, остудил стопы и помчался дальше. Короткую передышку от боли давал воздушный обдув – жгучий воздух казался парным молоком и ласкал стопы. Я парил над разогретой сковородой, умудряясь попадать по летящему мячу. Чем дольше полёт за мячом, тем сладостней радость от отсутствия нестерпимой боли. Мы зависали в воздухе, не чувствуя тяготения. Лёгкость тела меняла восприятие реальности. Время в прыжке тянулось как нагретая карамель. Гравитация смилостивилась и не вплющивала нас в раскалённый песок. Восторг порхающего мотылька был столь сладостным, что его хотелось продлить, паря над барханами.

– Стоп. Первый тайм закончен. Все в воду, – выпалил Толбухин долгожданную команду.

И опять – леденящая прохлада, брызги, рёв благоговения перед Волгой. Бурная радость от преодоления ужаса.

– Все на берег, продолжаем. Второй тайм.

Влажный песок через минуту осыпался со стоп, термозащита из песчаного кляра разрушилась, и вновь начались изнуряющие страдания опалённых ног. Первый тайм показал, что надо чаще использовать верховые мячи и играть головой, грудью, плечами. Пас… Прыжок… Полёт… Зависание… Земля великодушно позволяла телу парить. Экстаз от обдуваемых стоп! Касание раскалённых углей… Пронзительная боль… Прыжок… Короткий миг долгожданного полёта. Левитация…

– Завершили. Победа за чётными. Все в воду.

Вздыбливая песок, как испуганное стадо бизонов, мы бросились в Волгу. Река лишила разгорячённые тела лёгкости, но вернула силы.

– Через пять минут бежим обратно, – срывая голос, прокричал Сергей. – У кого остался запал – свободная тренировка на татами. Мужикам в зале не мешать, они готовятся к чемпионату страны и отборочным на Олимпиаду. Остальным – сауна и по домам. Завтра, как обычно, по расписанию, – строго инструктировал он.

Возвращение в родные пенаты по набережной было спокойным, только заключительный крутой подъём в переулке опалил жаром. Нас ждали заслуженный отдых, душ и парилка.

В крохотную сауну набежало человек десять, оккупировали все полки и, как сверчки, забились в углы. Толчея мешала расслабиться и насладиться покоем. В парную заглянул человек-гора, тяжеловес из сборной Наиль Бикашев. Вакханалия в священном для спортсменов месте ему не понравилась, но ругани и нравоучений не последовало. Он на минуту удалился и вернулся с черпаком и полной деревянной шайкой. Это было гуманное предупреждение.

Первая же порция воды, брошенная на раскалённые камни, помогла трём ценителям сауны быстро её покинуть. Я понял, что это начало зачистки. Из полотенца, на котором сидел на полке нижнего яруса, быстро скрутил на голове подобие чалмы. Два черпака, брошенные один за другим на гневно шипящие камни, вымели из парной ещё пятерых парней. На нижней полке остались я и Корсаков, на верхней удобно развалился Наиль.

– С вами можно и отдохнуть, – пробасил гигант с верхнего банного пьедестала. – Подбрось ещё три черпака, – обратился он ко мне.

Я выполнил просьбу и шустро ретировался в свой угол, нахлобучив поглубже скрученный головной убор. Обжигающее цунами обрушилось на любителей парного экстрима, затопив нижние полки. Наш третий парильщик схватился за уши, присел на корточки и со стонами выполз из душегубки. Распластавшись, я «наслаждался» экзекуцией. Тело покорилось воле, которая с особым цинизмом глумилась над ним. Я терпел, отыскивая в самоистязании радость.

– Хорошо поддал, – радовался жару Наиль, – расслабляет.

Внимание моё качнулось и поплыло… Дубина теплового удара уже нависла над чалмой. Я сполз на пол и на четвереньках выбрался из парной. Прохладный душ вернул меня к жизни.

Распаренный Наиль, проходя рядом, подмигнул и добродушно изрёк:

– Мужик!

Выйдя в душный переулок, я удивился лёгкости тела. Невидимые крылья помогали парить. Я не шёл, а летел над тротуаром, не касаясь асфальта. Даже увесистая сумка казалась легче. Второй раз за день удалось укротить земное притяжение.

На Площади Революции я сел в нужный автобус и унёсся в заоблачные дали… Осторожное потряхивание плеча вернуло в реальность. Надо мной озабоченно склонился кондуктор.

– Приехали. Конечная. Мы на Авроре, – растерянно кудахтала она. – Вроде не пьяный, а добудиться не могу, – причитала тётушка, опоясанная широким ремнём как патронташем. – Выметайся, кому говорю, мы в парк.

Проспав всю дорогу и проехав свою остановку, я размышлял, как быстрее добраться домой. Отдохнувший мозг быстро принял решение, но выполнить его было затруднительно. Тело не повиновалось и отказывалось двигаться, будто его заковали в тяжёлые латы. Мало-помалу, как инвалид, я выбрался из автобуса и побрёл домой, с трудом переставляя ноги.

День двойной левитации завершился вечерней прогулкой в «кандалах».

В первую смену спортивного лагеря в Жигулях я не попал, был в Запорожье. Но это и к лучшему – ливни скомкали тренировки на природе, и спортсменам приходилось частенько месить грязь. К нашему приезду погода расщедрилась коротким теплом, желто-багряный цвет листвы стал побеждать зелень лета, по утрам уже было свежо. Мы втянулись в изнурительные пробежки по лесным тропам с резкими подъёмами и спусками, освоили новые упражнения на турниках, порвали десятки резиновых жгутов для освоения взрывной работы мышц.

И вот тренерский коллективный разум приготовил очередное испытание. Всем спортсменам раздали брезентовые пояса с карманами и свинцовые пластины. Ими набили карманы до нужного веса. Мы оперативно подготовились к двухчасовому забегу с утяжелением по пересечённой местности.

– Бежим мимо пещер до деревянной часовни в горах и обратно, – ставил задачу Архип Славин. – Будьте внимательны на спусках – корни не цепляем, ноги не ломаем! Затем жду всех на волейбольной площадке. Играем два тайма по двадцать. Обед – по расписанию. В шестнадцать – короткая тренировка со жгутами и отдых.

Ближайшие холмы, с тропами для тренировок, покорились легко. Бежать по лесу под щебетанье птиц одно удовольствие! К середине дистанции пришла одышка, ноги скребли землю, цепляясь за торчащие корни. Бегуны, спотыкаясь, стали часто чертыхаться. За очередным поворотом, на спуске я рухнул, крепко разбив колено. Досадно, всего пару километров не дотянул до базового лагеря. Бег продолжался, но каждый шаг давался неимоверным усилием, словно ногами я вбивал сваи в землю. Ещё шажок… Ещё… Финиш. Счастье!

Сложив пояса в приготовленную ёмкость, все устремились на волейбольную площадку. Схлестнулись две близкие по силе команды. Рубились вдохновенно! Такого чуда парящих атлетических тел я больше не видел. Притяжение земли ощущалось мимолётно. Миг касания… толчок… полёт над сеткой с немыслимыми кульбитами. Накачанные торсы игроков зависали со вскинутыми вверх руками, их ноги «забывали» касаться вытоптанной травы. Гравитация на отдельно взятом пятачке у подножия Жигулёвских гор ослабла, вопреки всем законам мироздания. Так удалось укротить земное тяготение.

Более сильные, ощущения «триумфа» над гравитацией удалось прочувствовать зимой того же года… Декабрь. Канун восьмидесятого – олимпийского года. Заснеженный Тольятти. Крытый стадион превращён в гладиаторскую арену для мастерского турнира по самбо. Только победителю в каждой весовой категории присваивалось заветное звание «Мастер спорта СССР». Атлеты съехались со всех концов гигантской страны. Конкуренция внушительная. Будущим чемпионам предстояло пройти шесть кругов ада в поединках.

Первый тур я проскочил играючи, победив соперника болевым приёмом. Во втором пришлось изрядно повозиться, и только пара лишних балов в моей копилке выявили победителя. На третий поединок я вышел под бодрящие овации. Всё тело била нервная дрожь, которую не получалось усмирить. Это моё первое участие во взрослых турнирах, и справиться с ответственностью не просто. Долго стоял на борцовском ковре в ожидании соперника. Пауза затянулась… Объявление судейской коллегии разнеслось по стадиону:

– В связи с неявкой борца из-за травмы победа присуждается…

И я в четвертом туре! Всего два шажка до медали!

Решающий поединок начался с ажурных танцев на ковре в попытке ухватить куртку соперника и вывести его из комфортного равновесия. С его стороны последовала молниеносная комбинация – имитация подсечки, попытка зацепа, и он юлой ввернулся мне в подмышку правой руки, взвалив на свою спину мой вес. Долю секунды, задумчиво вытянувшись на его плече, я ещё цеплялся ногами за ковер. Разжавшаяся катапульта безжалостно запустила меня в космос… Полёт нормальный, я в стратосфере! Так высоко мои ноги ещё не взлетали над ковром! Кожаные борцовки шлифованными стопами салютовали софитам, изумлённо наблюдавшим с потолка зала за новым «спутником». Стремительно летящие пятки достигли апогея… Долгожданный, хромированный знак «Мастер спорта СССР» зашипел и пузырился, словно его поместили в царскую водку. Мелкие буквы «Мастер спорта» постепенно растворялись и вот-вот должны были исчезнуть…

Досмотреть медленно прокручиваемое кино не получилось. Падение «спутника» было жёстким, и глубокий «кратер» на ковре долю секунды свидетельствовал об этом. Зрители на трибунах встрепенулись было и затихли… К их удивлению, громоподобным приземлением всё не завершилось, вязкая возня в партере продолжилась. Коварный соперник попытался болевым приёмом на локоть быстро закончить поединок. Он оказался упёртым, и мало-помалу разжимал мой защитный замок. Пришлось уступить, но в последний момент, изловчившись, я вывернулся. Чистой победы соперник не достиг, но для меня турнир завершился.

С тех пор я усвоил, что «спутник» не всегда синоним высоких достижений, и, что важнее, осознал пределы своих результатов в спорте.

Улыбка фортуны

Шамкающим голосом из новенькой радиолы престарелый генсек вещал прописные истины, на которые большая часть народонаселения гигантской страны лениво поплёвывала. Наш студенческий отряд в середине лета на месяц десантировали в степь близ Тольятти на ударную стройку: превратить убогий двухэтажный долгострой в современный административный корпус автокомбината, к территории которого он примыкал. За ним раскинулось хрустальное море стеклянных теплиц овощного хозяйства. С другой стороны до горизонта простирались поля дозревающей пшеницы, поделенные арыками и грунтовыми дорогами на ровные куски гигантского каравая. Весь месяц мы интенсивно копали, месили, бетонировали, возводили кирпичные стены. Про обещанную строительную технику все благополучно забыли: автокран заблудился и отбыл на строительство частного дома, бетономешалка с цементным раствором появилась единожды. Кирками и лопатами чуда не сотворишь, в итоге при подсчёте трудодней мы остались ещё и должны заказчику за скудные харчи для полевой кухни. Даже на обратную дорогу не выдали копеечку, предложив всем добираться домой самостоятельно.

Рассеявшись по степи небольшими группами, пешим ходом студотряд спешно отбыл с места былых свершений в направлении остановки автобусов. Разборные металлические кровати вывез грузовик в неизвестном направлении. От нашего пребывания остались кострище, выложенное огнеупорным кирпичом, и свежевырытые канавы для подведения коммуникаций к бетонному скелету здания.

Четыре лихих парня, среди которых был и я, решили всё-таки сотворить что-нибудь полезное и обязательно получить достойное вознаграждение не в виде грамоты или одобрительного похлопывания по плечу профсоюзного начальника. Урвав у интендантов по матрацу, мы оборудовали логово в одной из комнат будущего дворца счетоводов автопарка, где наполовину были возведены стены и плиты перекрытий второго этажа служили крышей, охраняя наш ночной сон от назойливых звёзд. Брутально-минималистичный интерьер декорировали куском рубероида, прикрыв вход. Десяток гвоздей, вбитых в стены, превратил тёмный закуток в шикарную гардеробную. Ночные светильники тускло подмигивали с небосвода в щелях между плитами потолка и в пустых оконных проёмах.

Работёнка подвернулась опасная, за которую даже бывалые шабашники не брались, а мы с молодецким напором убедили Семёныча, директора овощного совхоза, что непременно справимся до осенних дождей. Предстояло отремонтировать и застеклить поврежденные за год крыши теплиц. Весь световой день проводили на узких, сантиметров двенадцать, лезвиях бетонных коньков длиною более километра каждый. Слева и справа – искрящиеся на солнце стеклянные крыши. Чуть оступился – рухнул вниз на бетонные желоба, по которым тёк вонючий, питательный раствор для помидоров и огурцов. Мы – одновременно и стекольщики, и верхолазы без страховки, и монтажники, и эквилибристы. Даже небольшой ветерок превращал рутинную процедуру подъёма и доставки по узкому коньку стеклянного листа для замены разбитого в увлекательное и опасное приключение с неясным финалом. Каждый шажок на высоте требовал кошачьей гибкости и чуткого владения стеклянным листом, который при порывах ветра превращался либо в руль-стабилизатор, либо в парус, опрокидывающий в бездну. После такой работёнки хождение по канату под куполом цирка казалось детской забавой. За две изнурительных недели – только одно падение: вслед за стеклом, опрокинутым резким порывом ветра, нырнул и Сергей. Спасли его реакция дзюдоиста и обретённая сноровка: в падении он успел извернуться и зацепиться за бечёвки, по которым тянулись ввысь кусты помидоров, смягчил падение и рухнул в проход между желобами. Рёбра и череп целые. Обошлось даже без порезов осыпавшимися на голову осколками стекла. Отделался разбитым коленом, синяками и гигантской порцией адреналина. Больше на верхотуру мы его не пускали, благо на земле нарезать стекло по размерам удобнее.

Харчевалась наша команда по-королевски, от пуза, с доставкой к рабочему месту. Сердобольные кухарки из совхозной столовки в обед приносили нам по две кастрюли: в одной картофельное пюре или макароны с подливой, в другой – компот из сухофруктов. И обязательно буханка белого хлеба прилагалась. Пировали всласть! В первые дни ещё пытались отыскать в кастрюле котлетки или кусочки гуляша в подливе, но напрасно совали пытливые носы – следы мяса так и не обнаружили. Зато компот с хрустящей корочкой свежего хлеба благодарно вспоминался до вечера. На ужин пекли картошку и травили байки у костра. Иногда нам перепадали созревшие в теплицах помидоры или бутылка кефира из буфета. Мы упивались безграничной свободой, тёплыми летними ночами, совместным, преобразующим мир трудом и нашей молодостью.

Две недели свершений стекли каплями росы с последнего заменённого нами стекла. Излеченная от язв крыша теплиц радостно отражала радужными бликами утреннее солнце. Настала пятница заключительного трудового дня. Дружно занялись уборкой рабочего места во дворике перед теплицами, утилизацией обрезков и битых стекол. На послеобеденное время намечена приёмка работы комиссией из бригадиров хозяйства и работника бухгалтерии. Три часа они лазали поверху и осматривали снизу замененные и помеченные стекла теплицы, делали записи в блокнотах и перепроверяли друг у друга параметры выполненной работы. Кряхтели, сопели и опять пересчитывали. Зачли! О, счастье! Мы свободны. Расчёт обещали в понедельник, мол, в кассе нет такой суммы. Предварительные оценки нашего заработка за две недели обещали быть внушительными: около двух тысяч рублей на четверых. И это при средней по стране заработной плате молодого инженера не более ста двадцати рублей в месяц. Даже обычно копеечные госрасценки учитывали сложность и опасность проделанной работы.

В ликующем настроении удалая четвёрка покидала тепличное хозяйство и обычным маршрутом через территорию автобазы возвращалась в свою берлогу.

– Стоять! – раздался грубый окрик, когда мы приближались к выездным воротам.

Мы бодро шагали к своему убежищу, не осознавая, что столь грубо могут обращаться к нам.

– Стоять, суки! – надрывно прохрипел позади нас рассерженный голос.

Мы одновременно обернулись, и даже не на истошный окрик, а на чудовищный топот и скрежет каменной крошки под ногами. Поднимая пыль, словно стадо буйволов, на нас неслись три разъяренные физиономии с монтировками в руках. Разбрызгивая слюни в свирепом крике, они стремительно приближались. Оставались считаные метры, и табун озверелых мужиков смял бы наш стройный ряд…

Мировые рекорды бега в спринте в тот день были посрамлены. Такой прыти от изнурённых хлопцев не ожидал никто, даже случайные зрители, слонявшиеся по территории автобазы. Как сайгаки, мы выпорхнули с опасной территории и вальяжно, трусцой побежали по дороге, уводя преследователей подальше от логова. Озверевшие водилы, запыхавшись, сменили тактику преследования. Они быстро вернулись на автобазу. Мы продолжали вялый променад по дороге вдоль колосившегося пшеничного моря, не ожидая подвоха.

Ворота базы со скрежетом распахнулись, и, визжа разлетающимся из-под колес гравием, выкатил грузовой автофургон. За ним мчался ещё один грузовик и ещё… Дальше мы не считали, а ретиво улепётывали, сразу включив крейсерскую скорость. Вереница машин гналась за нами и быстро настигала.

– Ныряем в пшеницу! – крикнул я.

Бодро перемахнув сухой арык, пригнувшись, мы растворились на пшеничных просторах. Двигались по-пластунски, иногда на четвереньках по-обезьяньи, главное – осторожно, чтобы не выдать место дислокации. Периодически, как суслики, вытягивали шеи, выныривали над колышущимся полем и осматривались.

Колонна из тридцати машин вытянулась змеёй и остановилась, водители провели оперативную сходку и разбежались. Двигатели заурчали, и машины вновь тронулись. Минут через десять мы поняли их коварный замысел: они оцепили пшеничный квадрат поля, выставив на каждые сто метров по машине и смотрителю. Мы оказались в западне. Против монтировок, гаечных ключей в их руках и озверелого напора мы бессильны, какими бы техниками самбо или дзюдо мы ни владели. Все понимали, что затевать переговоры бессмысленно. Мужики сначала отмутузят как следует, а затем, может быть, спросят, чего мы так быстро от них улепётывали, коль не виноваты.

– Надеюсь, терпения у водил меньше, чем у нас. Отсидимся в поле, если нужно, тут и заночуем, – шёпотом произнёс Толик.

– Скоро стемнеет, если ближайшие полчаса не начнут штурм, то ночью уже не будут, – оптимистично заверил Олег.

– Наверняка какую-нибудь гадость придумают, чтобы нас выкурить, – опасливо вбросил Сергей. – Главное – чтобы поле не запалили!

Голодное урчание в чьём-то желудке напомнило о несостоявшемся ужине.

– Предлагаю отведать хлебушка! – внёс я позитивную нотку. – Берём колосок, растираем в ладонях, шелуху сдуваем и м-медленно и тщательно жуем. Диетическое питание, – убедительно произнёс я. – Все витамины и прочая полезная клетчатка попадает в организм без потерь.

На ближайшие полчаса все были заняты трапезой. Четыре рослых суслика, распластавшись под колосьями пшеницы, усиленно снижали урожайность гектара.

Быстро стемнело, но упёртые мужики не отступали и стоически несли вахту. Они включили автомобильные фары, и наши надежды просочиться в темноте сквозь их стройные ряды улетучились. Периметр вокруг поля освещался, как днём. Мы в ловушке. Терпеливо ждали штурма.

Удалённый рокот наполнил ожидание тревогой. Осмотрелись. Далёкие светящиеся прожекторами точки методично лязгали. Три комбайна вышли на ночной сбор созревшего урожая. Одна из машин, стоявшая в авангарде оцепления, умчалась по дороге во тьму в направлении комбайнёров. С час было затишье. Дрёма навалилась на нас и стреножила утомлённые беготнёй тела. В сонный мозг проник странный шум, скрежет усилился. Мы насторожились, не понимая надвигающейся угрозы. Обработав удаленные куски поля, два комбайна по дороге на полном ходу мчались в нашем направлении. Они демонстративно выстроились в шеренгу по краю охраняемого надела, врубили прожектора на полную мощность и плавно выехали в поле, опустив боевые, устрашающие забрала. Брали на испуг, как в знаменитой танковой атаке периода Великой Отечественной. Из кабины громыхающего монстра громко лилась музыка по заявкам радиослушателей. Короткая пауза, что-то говорит диктор, и по просьбам трудящихся для комбайнеров Ставрополья врубают залихватскую мелодию из мультфильма «Ну, погоди!».

В стане наших врагов – радостное оживление, мужики забегали между машинами.

– Щас зайцы побегут! Всем бдить! – раздался зычный голос их вожака.

Мы были близки к панике. Не хотелось сгинуть в челюстях стальных монстров, но и перспектива тумаков и сломанных рёбер от монтировок не вдохновляла.

«Что делать»? – застыл немой вопрос в глазах моих друзей.

– Предлагаю на ходу штурмовать комбайн. Выбросим из него водителя и тараним грузовик, – предложил самый тихий из нас Олежек.

– Заработанных денег на восстановление государственной техники не хватит. Ещё и годика по три получим, – остудил я ретивые помыслы.

– Сами запалим поле и будем отсиживаться с подветренной стороны. Дымовая завеса их накроет, под её прикрытием прорвёмся, – дерзко заявил обычно сдержанный и прагматичный Сергей.

– Мы в степи. Ветер дует, куда хочет. Управлять палом мы не сможем. Сами задохнемся или сгорим, – нудно констатировал я.

– Предлагаю изучить периметр. Наверняка найдём брешь в их редутах, – голосом Толика заговорил коллективный разум.

Мы тихо расползлись по краям поля и высматривали агрессивные перемещения противника. Он был готов к нашему прорыву по всему периметру. Дозорные хорошо видели своих подельников справа и слева и постоянно перекрикивались. Комбайны методично молотили наше укрытие, периодически откладывая по полю личинки – небольшие стожки соломы. Нескошенный кусочек быстро съёживался. Время на размышление стремительно утекало. Олег, Толик и я лежали нос к носу в ожидании последнего лазутчика. Сергей задерживался. Шуршание колосьев где-то в стороне, затишье… и интенсивное сопение уже рядом.

– Нашёл, – с ходу сообщил Сергей. – Сливная труба между арыками ведёт под дорогой на соседнее поле.

Он развернулся и пополз в направлении тускло замаячившей свободы. Мы незамедлительно пристроились с кормы и «свиньёй» двинулись за ним.

– Технология простая, – напутствовал Сергей на краю поля, – скатываемся в арык и лежим бревном. Ждём. Мужик отходит от машины – ныряем в трубу.

– А она сквозная? Заглушки на том конце нет? – забеспокоился Олег.

– Не проверял, но звёзды сквозь трубу видно.

– Перед трубой скидываем спецовки и лезем в майках, – угрюмо добавил я. – Больше шансов выбраться из неё. Первый, пошёл, – легонько подтолкнул я Олега.

Он гусеницей, на локтях, сполз в арык и затаился. Наш спасительный лаз находился под передними колёсами грузовика. Водила нервно покуривал и обходил вверенный ему периметр. На несколько секунд он отвлекся, обсуждая с соседом перспективы поимки вороватых зайцев, и «бревно», сверкнув в лучах фар худыми плечами, юркнуло в трубу. Мы напряжённо всматривались и вслушивались. Тишина. Удаленный рокот приближающихся комбайнов нарастал.

– Второй, пошёл! – подтолкнул я Серёгу.

Скатившись в арык, он затаился и оперативно нырнул в лаз. Через десять минут наша четвёрка с упоением вдыхала запах свободы, на карачках ретируясь подальше от пленённого куска поля. Издали мы наблюдали, как комбайны завершили уборку. По полю слонялись люди с фонарями и ворошили стожки соломы. Послышались отголоски отборной матерной брани. Уже за полночь автомобильный караван побитым ужом уполз в лоно автобазы.

В свой временный дом мы не вернулись от греха подальше. Перочинным ножом настригли по охапке спелой пшеницы и заночевали в поле под звёздами. С рассветом по-партизански пробрались в своё логово, приоделись и тайными тропами, минуя дорогу к автобазе, добрались до города.

Суббота. Утро. Город спал. После полутора месяцев на стройке мы радовались чистым асфальтовым дорожкам, дозревающим алым ягодам шиповника на стриженых кустах, целым скамеечкам в парках и даже милым бабулькам у подъездов домов, бдительно несущим с рассвета вахту стражей дворового порядка. Желудок каждого из нас призывно вопил, требуя достойного вознаграждения за работу в холостом режиме. Скинулись все, вывернув карманы. Хватило на две бутылки кефира и пару свежеиспечённых батонов. Вкуснее только печёная картошечка под закуску остренького анекдота! Расположились в сквере за столом, где местные деды забивали «козла». Обедали без спешки, наслаждаясь каждым кусочком богоданной краюхи.

Странный тип присел на скамейку рядом с нами, постоянно ёрзал по ней, пытаясь поудобнее устроиться. Бледный, как моль, с дрожащими руками и бегающими глазами. Он попросил папироску, затем раза три спрашивал, который час, будто спешил куда-то, затем подсел рядом, пытаясь завязать разговор. Под предлогом неотложных дел мы покинули назойливого собеседника и вышли из сквера. Нам предстояло сдать пустые бутылки из-под кефира, чтобы на вырученные гроши купить билеты и добраться до совхоза. Сергей сунул руку в холщовую сумку и… обомлел, выпучив глаза. Кожаного портмоне, в котором лежали все четыре паспорта, в ней не было. Скомканная ветровка, кепка, две пустые бутылки, а паспортов нет. Мы бегом в сквер к нашему обеденному месту. Вдруг выронили по оплошности? Лавки и игральный стол на месте, ни паспортов, ни невзрачного собеседника нигде не было. Мы резво разбежались по скверу на поиски доходяги. Тщетно. Испарился.

Оперативно проведённый консилиум бригады постановил однозначно: отъезд по домам автостопом откладывается, сдаёмся на милость милиции, пишем заявления о краже паспортов и надеемся на получение справок об утраченных документах. Есть шанс, что по справкам нам в понедельник выдадут зарплату. Отыскали ближайшее отделение милиции и гурьбой ввалились в него. Дежурный оформлял в кутузку буянивших мужиков в сильном подпитии и в окровавленных рубахах, постоянно отвлекаясь на их дерзкую клоунаду. Кучно стоя в предбаннике властного учреждения, терпеливо дожидались внимания к нашей неотложной проблеме.

– Кто такие? Что случилось? – поинтересовался пробегавший по коридору старший лейтенант.

Толик лаконично излил нашу боль. Мы лишь дружно поддакивали.

– Того типа все видели? – задорно переспросил представитель закона.

Мы утвердительно закивали головами.

– Дежурный сейчас занят поножовщиной, не до вас. Я заступаю в восемь. Приходите. Отыщем вашего воришку, – заверил он и умчался в недра заведения.

Мы понуро слонялись по городу, пару часов катались на детских качелях. Время прилипло к полуденному солнцу, растягивалось жгутом и томительно мучило нас голодом и ожиданием. Наконец, свежесть грядущего вечера взбодрила утомленные тела. Окрылённые перспективой поимки злодея и надеждой на возврат документов, мы явились в назначенное время в то же отделение. Старший лейтенант был на месте.

– Явились? Думал, рассосется – и ваши байки будут неактуальны, – честно лупанул он нам по мозгам. – Ладно, не дрейфим, сейчас всё устроим.

– Нам нужно писать заявления о краже паспортов? – поинтересовался Сергей.

– Не спешите, я, кажется, знаю, кто вас обнёс. – Он мило улыбнулся, вскинув брови. – К рейду готовы? – интригующе зыркнул представитель власти. – Сейчас протралим притоны и отыщем вашего обидчика. Петруха, – громко крикнул он юному лейтенанту, – я на дежурном «козлике» проедусь по хазам, помогу бравым студентам отыскать обколотого упыря. Наверняка он уже сбыл паспорта и оттягивается, – спокойно сообщил старлей, обращаясь к нам.

Мы погрузились в припаркованный рядом с отделением газик, который, устрашающе рыча, помчался по улицам засыпающего города.

– Начнём с ближайшего к парку притона, – сообщил знаток нравов местного населения.

Милицейский «лимузин» притормозил у крайнего подъезда невзрачного, облупившегося домишки. Мы выскочили из машины и устремились за нашим проводником по городской клоаке. Тёмный коридор подъезда, покорёженные перила лестницы, странный въедливый запах и обшитая драным дерматином дверь. Глухие удары кулаком. Тишина. Настойчивые пинки по хлипкой двери. Издалека раздались шаркающие шаги.

– Мы спим. Кого чёрт принёс? – раздался лающий голос из преисподней.

– Это твоя совесть наведалась! Открывай, старый прохиндей!

Гнетущая тишина за дверью. Характерный металлический щелчок взведённого пистолета заставил нас отпрянуть и затаиться сбоку от квартиры.

– Начальство надо узнавать по голосу. Это я, Сафронов. У нас не рейд. Мне надо на физиономии твоих завсегдатаев посмотреть.

– Это ты, Санёк? Точно?

– Могу побожиться. Я. Утомил уже, отворяй.

– А надо тебе чё? Не расслышал.

– Познакомлюсь с твоими клиентами. Наводку надо отработать.

– Мне кипиш не нужен. Почто людей беспокоить? Мы отдыхаем.

– Отворяй. А то за опергруппой смотаюсь.

– О, точно Санёк. Узнал тепереча.

Раздался шорох засовов, дверь скрипнула, в проёме показалась физиономия хозяина.

– Дерзкий ты, Санёк, стал. Старших не уважаешь.

– Пусти уже.

– А что за группа поддержки с тобой? Консомольцы?

– Свидетели. Им на твоих постояльцев надо глянуть.

– А у нас света нет. Вырубили уже года три как. И свечей у меня нет.

– Знаю. Я с фонариком.

– Ну, заходи, коль не брезгуешь. Свети под ноги. Не споткнитесь, – напутствовал старик.

Резкий запах мочи шибанул в нос. Густой смрад вызвал спонтанные судороги пустого желудка. Прикрыв нос рукавом и подавив рвотный рефлекс, я проник в притон вслед за светящим фонариком старлея. На полу на жутких матрацах валялись люди. Были и женские особи. Одна из них сидела, упершись в стену, и зыркала на нас остекленевшим взором. Наш вожак подходил только к мужчинам, переворачивал некоторых и светил им в лица.

– Этот? – резко спрашивал он.

Мы дружно крутили головами и спешили к следующему искажённому наркотической дурью лицу. Кто-то пребывал в блаженстве, на ком-то застыла маска страдания. Осмотрев человек десять, поняли безысходность мероприятия. Нужного нам персонажа не было.

– Уходим, – скомандовал Сафронов.

Выбежав из подъезда, мы с радостью вдохнули осеннюю свежесть вечера и засобирались на ночлег где-нибудь в парке или на скамейках в соседнем детском саду.

– Стоп, – осадил нашу прыть старлей, – пятиминутный перекур, и внесём поправки в расследование.

Он интенсивно пыхтел «Беломором», обдумывая следующие шаги.

– А вы этого деда знаете? – неожиданно спросил Толик.

– Смотрится он действительно дряхло, – сморщив лоб, обронил старлей, – но ему ещё и пятидесяти нет. – Он нервно закурил вторую папиросу, выпуская дым кольцами, и после затяжной паузы, выдавил из себя: – Дядька это мой родный, старший брат мамки.

Бросив недокуренную папиросу на асфальт, крутящим движением стопы, он затушил её.

– Совсем опустился. Сгорит скоро, – с досадой махнул рукой Сафронов. – Расследование продолжается, все в машину. По пути расскажу.

Через минуту мы мчались тёмными дворами, подпрыгивая на ухабах разбитой дороги.

– Думаю так, – заявил наш предводитель, интенсивно выкручивая баранку перед очередной колдобиной, – судя по описанию, ваш субъект наркоман, паспорта, несомненно, сбыл, и, если он не в притоне, то оттягивается у девочек. Логично?

Мы молчали и не оспаривали безупречную логику сыщика.

– К ним и едем.

Резко тормознув у обычной четырнадцатиэтажки, он бодро скомандовал:

– Выгружаемся. Щас мы их, тёпленьких, и накроем!

На лифте поднялись на седьмой этаж и остановились у массивной металлической двери. Сафронов позвонил в нужную квартиру и продемонстрировал своё удостоверение моргающему глазку. Через минуту ключ в двери повернулся, лязгнул засов – дверь открылась. Нас встречала пышная улыбчивая дама в ярком шёлковом халате. За ней маячила грузная морда бугая.

– Мы с миром, Глафира великолепная! Нужно глянуть на твоих обожаемых клиентов.

– А ваши уже тут, – нежно промурлыкала хозяйка, приглашая рукой пройти дорогих гостей.

– Не за этим, – осадил Сафронов, – мы по службе. Кто в дальней комнате?

Хозяйка что-то шепнула нашему сыщику на ухо, он обомлел и даже растерялся.

– Хорошо, беспокоить не будем. Покажи две другие комнаты.

Глафира распахнула дверь в спальню. В дальнем углу горел тусклый ночник. Большую часть комнаты занимала гигантская кровать, застланная лоскутным покрывалом. Она распахнула двустворчатые двери в зал, приглашая войти.

– Знакомьтесь с моими девочками, – любезно демонстрировала хозяйка своё сокровище. – Лучшие на районе, – заверила она. – У нас пляжная вечеринка. Присоединяйтесь.

На широком столе стояли откупоренная бутылка «Советского» шампанского, конфеты в коробочке, ополовиненная бутылка армянского коньяка и тарелочка с ломтиками лимона. На диване сидели две разбитные девицы неопределённого возраста в полупрозрачных ночнушках, и, поджав ноги, в громоздком кресле раскинулась третья девушка с ярким макияжем. Её хрупкое тело прикрывала расстёгнутая мужская рубашка с длинными рукавами. Юные груди вызывающе рекламировали непотасканную красоту.

– Знакомьтесь, Кристина, Светик и Алёнушка.

– Мы по службе, – упорствовал наш предводитель.

– Понятно, но с вами же такие чудесные мальчики! Неужели они покинут Эдем, не вкусив радости?

– У них украли паспорта и деньги.

– Ах, какая жалость, – ворковала хозяйка. – Но ничего страшного, мы обслужим в рассрочку. Напишут расписку, и всё. Согласны, девочки? – ласково обратилась она к своим труженицам. – Уж больно хороши мальчики. Наверняка спортсмены.

– Уходим, – скомандовал Сафронов.

Мимо охранника мы вышли в коридор к лифтам. Через полуприкрытую дверь слышим диалог сыщика с Глафирой.

– Правила нарушаешь. Малолеток привлекаешь.

– Что ты прицепился? Стараюсь выжить, разнообразить. Всё же для клиентов. Всё по согласию… и совершеннолетняя она скоро будет.

– Года через два, – тяжело буркнул старлей, покинув бордель.

На улице перед машиной он затянулся папиросой, сплюнул от злости и нервно мотнул головой, отметая увиденное. Сжав тлеющий окурок краешком губ, он задал пустоте ночи коварный вопрос:

– А вдруг ваш субъект не наркоман, а алкоголик?

Мы искренне удивились его прозорливости и вяло поддакнули.

– Знаю один гадюшник, там отменным самогоном потчуют. До утра всё равно далеко. Едем, – решительно завершил он мозговой штурм.

Несколько крутых поворотов с визгом покрышек по тёмным улицам, и мы остановились у кирпичной хрущёвки.

– Подпольная рюмочная на первом этаже. Работает навынос круглосуточно. В подвале у хозяина цех по приготовлению зелья и розливу. Даже в обожжённых дубовых бочках по несколько лет своё пойло выдерживает. Божественный нектар получается, не хуже армянского коньяка, – восхищённо подметил сыщик. – Всякие там виски с привкусом торфа ему в подмётки не годятся. Литр примешь – окосеешь конкретно, но утром нет похмелья и голова чиста, как хрустальный шар. Проверял лично, – с тяжкой думкой шумно выдохнул он. – В прошлом году на свадьбу брал у него бочонок. Все болели наутро, а мы с тестем только этот нектар дегустировали – Он смачно облизал сухие губы. – Золотой мужик, в прошлом химик. Традиции блюдёт, дедовскую технологию сохраняет и совершенствует. У него гигантская коллекция самостийных напитков, настоянных на травах и ягодах, десятки разных вкусов. Видел краем глаза. Талантище! Покруче этого, что в прошлом веке таблицу с элементами придумал. – Он мучительно напрягся, – Менделеев, мать его.

– А почему его не прикроют, это же незаконно? – осторожно возмутился Олег.

– Эх, хорошие вы хлопцы, но зелёные. В жизни не разбираетесь. А если подумать? Напрягите мозги.

Он пытливо осмотрел нас в тусклом свете удалённого фонаря. Устало глуповатые физиономии студентов вызвали у сыщика кривую ухмылку.

– Ему орден нужно за заслуги перед отечеством выдать, – чеканно вбил старлей в наши головы простую истину, – а вы сразу в кутузку ему дорогу определили. Он сбережением народонаселения занимается, коль государству до этого дела нет. За последние лет пять, как он раскрутился, в округе ни один алкаш не отравился, ни одно торжество похоронами не завершилось. А что в соседних областях? Кошмар. Сводки как с фронта. Сколько травятся палёным алкоголем! Тьма. А всё наживы ради. Вот таких мы и кошмарим. А Тимофеич – эстет! Каждая порция – произведение искусства, как божья роса! Хвосты и головы продукта он тщательно вычищает. Профессионал с большой буквы. Таких сохранять и беречь треба. Даже в горкоме про него знают. И когда нужно проявить почтение и удивить важную делегацию, к нему гонца присылают. Его выдержанный продукт выдают за грузинскую чачу или целебную настойку на заповедных жигулёвских травах. – Он радостно сверкнул глазами и расплылся в озорной улыбке. – Короче, вводную информацию вам доложил. Отнесёмся к мастеру с уважением. Завсегдатаи могут к нему на огонёк заглянуть. Этим преимуществом мы и воспользуемся. Я к нему на рюмочку нектара зайду и аккуратно осмотрюсь. Если будут подходящие персонажи, приглашу вас.

Сыщик тихо удалился в темноту, скрипнув входной дверью подъезда.

Светлая полоса – вестник восхода – серьёзно шуганула тьму, которая съёживалась и таяла на глазах. Новый воскресный день вступал в свои права. Сознание путалось и уплывало вдаль. Двое суток без сна, а теперь и без драйва погони, и не важно, ты ли гонишься или за тобой, превратили нас в безвольные студни. Мы с трудом держались на ногах и, не в силах противиться воле Морфея, завалились в машину и задремали.

Резкое торможение пробудило рассудок. Автомобиль стоял у отделения милиции. Бодрый голос Сафронова окончательно привел в чувство:

– Просыпаемся, сони, и идём писать заявления. Вам же справки нужны? Самое время их оформить, а то через час народ набежит с неотложными делами. До вечера в отделении просидите. Ловите момент.

Мы выгрузились из машины, скованными движениями, как зомби, вяло ввалились в участок.

– Да, – прокричал вдогонку ценитель эксклюзивного самогона, – умыться можно на первом этаже. Налево по коридору и до упора. И сразу ко мне. Я сейчас докурю и займусь вами.

Через час мы держали драгоценные справки в руках, но торжества на лицах ребят не было. Магазины открылись. Пошатываясь, добрели до ближайшего молочного и сдали пустые бутылки. Вырученных тридцати копеек хватило на билеты на городской автобус и пачку печенья, коей мы лакомились по дороге, рассасывая на языке каждую сладкую крошечку. Вскоре оказались на окраине города. Вдали маячили степь, стриженые поля, сверкающие макушки теплиц и остов убогого двухэтажного строения.

– Пока не выясним почему за нами так рьяно охотились, думаю задерживаться в избушке не стоит, – выразил Толик коллективное видение ситуации.

– Предлагаю вытащить матрацы подальше в нескошенные поля и там дрыхнуть, – предложил я.

– Отоспимся за день, к вечеру можно опять наведаться. Там запасы картошки остались. Пока светло будет, костёр разведём и запечём её, а то сдохнем, – резюмировал Сергей.

– Надо будет гонца за спелыми помидорами снарядить. С тылу теплиц зайти можно. Я лаз знаю, – под одобрительное мычание предложил Олег.

– Ты и пойдёшь, – весомо обронил Толик, дружески похлопав его по плечу.

Осторожно приблизившись к строению, бывшему шесть недель нашим домом, с тылу, по заранее припрятанной лестнице, влезли на второй этаж. Несомненно, кто-то побывал в нашем логове. Входная портьера из рубероида сорвана, спецовки и другая одежда разбросаны, но ничего не взяли. Главное, запасы картошки и дров целы. Сбросив наземь матрацы и прихватив рабочую одежду, мы спешно ретировались в поля.

Отсыпались часов до трёх дня. Ухватив порцию загара от уходящего лета, разбрелись выполнять намеченные утром планы: я с Толиком – печь картошку, Олег – за помидорами. Сергей остался стеречь стойбище. Через пару часов, на закате, все снова собрались. Кастрюля печёной картошки и десятка два помидорин были встречены на ура. После шикарной трапезы навалился сон. Даже анекдоты не травили. Отсыпались.

Пробуждение было скорым. Солнце вывалилось из-за горизонта и устало ошпарило летним теплом раскинувшиеся поля. Изящные перистые облака сливочной пенкой обрамляли участки неба и, суетливо искривляясь, неслись дальше. Наше укромное лежбище напоминало стоянку неандертальцев, только обглоданных костей не хватало. Предстояла жизненно важная, но трудноисполнимая миссия – получить по бумажкам, пусть и с гербовыми печатями, в бухгалтерии овощеводческого хозяйства свои трудовые гроши. Переговорщиком назначили меня.

Прячась за въезжавшей на территорию автокомбината фурой, чтобы не дразнить гусей, незаметно всей бригадой просочились на территорию овощеводов. В административное здание, в котором располагалась столовая комбината и бухгалтерия, входил я один с четырьмя справками. Кассирша за зарешечённым окном насмешливо фыркнула, увидев предъявленные ей аргументы.

– Ваши ведомости на четверых оформлены, но по этим фиговым листочкам вы деньги не получите, – припечатала она ожидаемым вердиктом.

– Мне нужен ваш начальник, – твёрдо заявил я.

– Аркадий Самуилович, – визгнула кассир, – к вам тут посетитель с челобитной рвётся.

– Да-да, пусть проходит.

– Соседняя дверь, – снисходительно кивнула вправо грузная женщина за окошком.

В просторном кабинете за большущим столом, заваленным папками с документами, восседал финансовый бог комбината. В круглых очочках, как у Лаврентия Павловича, близоруко щурясь, громким, но елейным голосом он пригвоздил меня в центре комнаты, не подпуская к своим редутам:

– С чем пожаловали, дорогуша?

– Хотели получить зарплату.

– Я в курсе. С нашей стороны всё подготовлено. В чём проблема?

– Кассир не выдаёт по справкам из милиции, – угрюмо констатировал я.

Кратко изложив историю кражи паспортов, я опустил подробности ночных рейдов по притонам.

– Вот эти документы нам выдали. – И протянул ему справки.

– Вижу, – брезгливо махнул он рукой, даже не удосужившись взять их. – Это временные документы. Молодой человек, – после паузы, жёстким голосом дробил он нашу хлипкую надежду, – мы не можем нарушать законы и постановления Правительства. Существует ещё и финансовая дисциплина.

– Что нам делать? У нас нет денег на еду и на обратную дорогу.

– С едой помогу. Выдам вам по талону на комплексный обед в нашей столовой. Она уже работает. Подкормитесь. – Он протянул четыре крошечных лоскутика бумаги с печатями и своей волшебной подписью. – А в остальном – не обессудьте. Оформляйте паспорта и возвращайтесь.

– Лейтенант предупредил нас, что только через месяц мы получим справки из бюро утерянных вещей, что паспорта у них не значатся, и потом, недели через две-три, а то и позже, нам выдадут новые в отделениях по месту жительства. Значит, не раньше ноября сможем явиться? – растерянно уточнил я.

– Главное, приезжайте в этом году и не накануне ноябрьских праздников. Денег в кассе не будет.

Он встал, учтиво выпроваживая меня взглядом.

Пришибленный безразличием системы, винтиком которой, несомненно, был и главбух, на ватных ногах я покинул здание. Растерянный, долго стоял посреди двора, борясь с нахлынувшей глухотой, и смотрел в небо в несбыточной надежде на высшие силы, созерцая бегущие облака…

Глаза, очертания носа, впалые щёки, сжатые губы, прорисованный подбородок. Небесный лик строго посмотрел на меня. Очертания губ плавно растянулись в уголках. Он улыбался именно мне! Бегущее крохотное облако прикрыло часть глаза и умчалось, лик подмигнул, широко улыбаясь. Мелкая дрожь волной прокатилась по позвоночнику. Я растерянно пялился ввысь, закинув голову.

Тяжелая длань судьбы упала мне на правое плечо, будто вбив по щиколотки в рыхлую землю. Я вздрогнул и нервно оглянулся. Улыбающийся Семёныч протянул руку для приветствия:

– Доброе утро! Наслышан о ваших подвигах в пятницу вечером. Водителям нос утёрли. Второй день только и разговоров о том, как вы всех провели.

– А с чего они ополчились на нас?

– У дальнобойщиков кто-то регулярно потрошил кабины, снимал приёмники. А вы ещё и дёру дали, когда они пытались с вами мирно побеседовать. Всё прояснилось случайно. В субботу делали осмотр личных шкафчиков, у одного из механиков нашли три снятых приёмника. Не успел в пятницу вынести и сбыть из-за шухера с вами. Мужики ставки делали на разные версии, куда же вы подевались. Очень переживали, что могли комбайнами покалечить. В субботу днём ходили по полю, искали следы крови. К счастью, не обнаружили. В демоны вас зачислили, уж больно ловко вы испарились. Только к воскресенью успокоились. Интересно, кто угадал?

– Сливная труба между арыками, – не стал юлить я, – через неё ушли.

– Находчивые! Молодцы. С зарплатой всё решили?

– В субботу были в городе, – замялся я, – паспорта у нас украли. У всех. В милиции выдали справки, а ваш бухгалтер нам по справкам не выдаёт.

– Идём, – решительно дёрнул он меня за рукав. Размашистым шагом хозяина он ворвался в кабинет бухгалтера: – Аркадий Самуилович, в чём проблема со стекольщиками?

– У них…

– Знаю. Выдать, что причитается. Под моё поручительство.

– Хорошо. Прослежу.

Через пять минут мы расписывались в ведомости получения зарплаты.

– Это же чудо! Как ты их уломал? – не унимались соратники, настырно донимая меня расспросами.

– Если расскажу, не поверите, – блаженно зажмурился я. – Фортуна благоволит усердным… Я видел её улыбку.

Вольница в остроге

Год 1983-й начался с рождения гимна, но не государству или партии, а любви, гимн искренним человеческим чувствам – была впервые исполнена песня «Миллион алых роз». Она обрела крылья, ветер подхватил её и понёс по миру.

В первых числах января группу студентов Куйбышевского политеха судьба забросила на автостанцию городка, спрятанного в лесах Подмосковья. Сбившись в кучу, как стадо яков в буран, мы стояли посреди заснеженного поля и, неторопливо осматриваясь, дожёвывали холодные котлеты – последнее напоминание о беззаботной жизни в родительском доме. Мороз, скрипучий снег, гнетущая тишина, а издалека волнами накатывала мелодия песни про миллион алых роз! Морозный воздух стонал и всхлипывал от волшебных звуков. Эти первые впечатления о нашем пути в науку неоперабельными осколками застряли в мозгу на всю жизнь.

Мужской костяк группы из четырёх человек поселили на самой окраине городка, у леса, в двухэтажном общежитии, в народе прозванном «армянским». Когда-то бравые аспиранты Ереванского университета произвели неизгладимое впечатление на местное женское население. Об их подвигах слагались былины. Нам, новобранцам, предстояло жить в скромно меблированных комнатах, под сенью их ауры, и не уронить знамя первопроходцев. С этого мы и начали – сотрясли благочестивые устои респектабельной научной общественности экстравагантным новосельем. Дело было так…

В соседней комнате, разумеется, временно поселили полковника – нового начальника Первого отдела большого режимного института, к которому мы были приписаны. На второй день пребывания в общежитии на короткую побывку к нам заехал некогда сокурсник, но к тому времени уже вольный слушатель университета реальной жизни и по совместительству начинающий коммерсант. Добирался он до Москвы из города Гурьева, что на Каспии, и не с пустыми руками заглянул к нам. Его отец, простой браконьер и ударник рыболовецкого совхоза, снабдил сына весомыми атрибутами роскошной жизни. Переночевав в общаге одну ночь, гость убыл в направлении своих коммерческих прожектов, оставив в благодарность трёхлитровую банку белужьей икры. С неё всё и началось…

Вечером того же дня в честь новоселья мы устроили скромный ужин на четверых обитателей комнаты. Стеклянную банку с деликатесом торжественно водрузили в центр обеденного стола. Посудой ещё не обзавелись, алюминиевые ложки и кружки достались нам по наследству от предыдущих жильцов. Две бутылки водки и буханка чёрного хлеба дополняли изысканность минималистичной сервировки. Для троих из нашей компании, в том числе и для меня, чёрная икра была в диковинку. О сакральности исконно русского огненного напитка я был наслышан, но доселе не пробовал. Мешали окаянный спорт и самодисциплина. А тут вольница и возможность припасть к сокровенным истокам русской цивилизации. Свобода пьянит даже помыслами о ней, эдакое гуляй-поле в отдельно взятой общаге в дремучих лесах Подмосковья! И вот башкир, белорус, еврей и русский решили окунуться в этот омут. Что может быть лучше: мороз за окном, друзья за столом и тепло в душе! Да под ледяную водочку с икоркой!

Соратники поделились фундаментальными знаниями.

– Тосты, – просвещал меня многоопытный Михаил, – имеют строгую иерархию, которой непременно нужно придерживаться. Разгоняющий… Направляющий… Сущностный… Они базовые для душевного застолья. Глубинное же постижение сути потребует перехода на иной уровень. Проясняющий… Определяющий…

Бесценный ликбез бесцеремонно прервал ввалившийся в комнату розовощёкий Серёга, который громко поругивал кусачий морозец и, облизываясь, с трудом усмирял желание ковырнуть чуток икры для дегустации. С обеда тянулось ожидание умопомрачительного гастрономического экстаза.

За что был первый тост, уже не помню. Пригубил из кружки… Шибануло в нос. Горечь обожгла язык. Гортань в испуге сжалась. Организм упирался, отказываясь принять цивилизационные устои в жидкой форме. Рука с ложкой потянулась к банке. Но не тут-то было! Уже две ложки с усердием копошились, пытаясь зачерпнуть вожделенную закуску. Спрессованная икра, сверкая лоснящимися на свету зёрнами, упорно не поддавалась. Как полированная глыба мрамора возвышалась она над столом. Первая скрюченная ложка отправилась в утиль. И вторую свернули пропеллером. Пришлось довольствоваться хлебом и пожевать корочку.

Ко второму тосту подготовились основательно, проявив смекалку: ножом накромсали икры и ложками выхватывали гранёные кусочки. Аккуратно, в рядок, я разместил лакомство на горбушке хлеба. В лучах тусклого света деликатес смотрелся изысканно, мерцая крупными зёрнами, как россыпь чёрных бриллиантов! Обильное слюноотделение требовало короткого тоста, и он был вброшен Михаилом:

– За любовь… к науке!

Глоток опалил нетренированную глотку. Глаза выкатились на кончик носа. Удивлённый организм забыл, как дышать. Спазм гортани хотел было вернуть обжигающую жидкость назад в кружку, но сила воли оказалась сильнее, и жидкость хлынула в недра организма. Чудо случилось, волной покатилось тепло. Я мечтательно оттягивал удовольствие от постижения ещё одного исконно русского вкуса и не спеша водрузил на язык кусочек хлеба с солидным ломтём икры… Удивление прошило мозг. Маслянисто-соленая горечь жгла язык, прогрызая в нём раны.

«А где же божественный вкус? Где наслаждение?»

Без тоста, одним глотком залил соль напалмом из кружки и прислушался. Ручейки счастья побежали по телу…

– Прошу извинить за вторжение, – чей-то низкий голос прервал наше коллективное постижение сути.

Мы вчетвером обернулись. В дверях, с отвисшей челюстью, стоял сосед и главный страж всех тайн нашего института.

– Минут пять жду и не отвлекаю вас от процесса… Но мне нужно идти. Даже забыл за чем зашёл. Вы удивили меня уже дважды. На столе, в банке, – небрежно указал он рукой, – то, что я думаю?

– Да, каспийская, – первым ответил Сергей. – Хотите, угостим бутербродом?

– Благодарю. Не стоит. – Выпученные глаза полковника «облизывали» центр композиции обеденного стола. Он интенсивно сглатывал слюну. – Икра вам пригодится, – с трудом выдавил сосед и быстро добавил: – Первый раз за свою жизнь слышу, чтобы студены пили не за баб, не за удачу на экзаменах, а за любовь… к науке. Может, из вас что-нибудь толковое и получиться, – обронил он, закрывая дверь.

Мы были в начале славного пути, разгонялись не спеша и готовились к третьему тосту. К дегустации крепко пересоленной икры подходили уже осознанно, тщательно размазывая её тонким слоем по ломтикам хлеба. От этой процедуры нас отвлёк осторожный стук.

– Входите! – хором прогорланили четыре глотки.

В дверном проёме стояли двое: наш полковник и, видимо, его друг, который без устали моргал, глядя на чёрный монумент роскоши.

– Убедился? – обратился к нему сосед и повернулся к нам: – Я тут спор выиграл и в этом ваша заслуга. А вот и гешефт. – И поставил на стол банку говяжьей тушёнки. – С новосельем! – браво отчеканил он и удалился со своим гостем.

– Живём! – радостно воскликнул Гриша, подкидывая тушёнку в руках. – Завтра на обед картошка или макароны по-флотски?

– Не отклоняемся от генеральной линии, – строго заметил Михаил. – Итак, третий тост. Прошу всех встать.

Лениво, но безропотно мы приподнялись со стульев.

– Только не за баб, – взмолился Сергей.

– За корни! Желаю всем пустить их на этой земле.

Лязг сдвинутых кружек сопроводил наше единодушное согласие с оратором. Огонь скользнул по гортани и тут же был нейтрализован сливочно-солёным бутербродом. Я прислушивался к новым ощущениям. Сознание медленно затуманивалось. Успокоение окутало меня…

Резкий стук. Дверь распахнулась. Двое бравых старшекурсников ворвались на запах нашего гульбища.

– Празднуем? – Взгляды у обоих синхронно вспыхнули. – Угостите?

– Проходите, только несите хлеб. И стальные ложки тащите, мы свои уже на штопоры извели, – по-хозяйски заметил Григорий.

Через пару минут, вшестером, мы плотно обступили обеденный стол.

– Итак, проясняющий, – басил самоназначенный тамада. – За радости жития!

Никто не возражал. Мы опрокинули в себя содержимое кружек.

– А девчонки в этом медвежьем углу встречаются? – не закусывая, поинтересовался Сергей у старшекурсников.

Они загадочно переглянулись.

– Организуем, – заверил Павел. – Сейчас позвоню художнице. Думаю, через час она прибудет с подругами.

В этот вечер дверь в нашу комнату не закрывалась до утра. На гостеприимный огонёк слетались все, кто случайно узнавал об аттракционе неслыханной щедрости от рекрутированных в науку студентов. За полночь кураж вылился из общаги в ближайшие переулки с коттеджами научной знати и будоражил ночное спокойствие фейерверками, хлопушками и отборным матом.

Впоследствии история «икорной» вечеринки обросла мифами. Поговаривали, что первая картина с популярным уже в девяностые годы слоганом «Жизнь удалась» была написана чёрной икрой на зелёной стене нашей комнаты. Неужели советский поп-арт родился в недрах академической науки?

В благодарность за хлебосолёную вечеринку старшие товарищи раскрыли нам секрет чудодейственного «матрацного» борща, который экономил кучу бесценного времени. Ни в одной кухне мира подобный рецепт не описан. Его основу составляли обычные ингредиенты, которые при определённой сноровке ещё можно было добыть в магазине: две-три обглоданные косточки ветхозаветной бурёнки из супового набора, вилок вялой капусты, пара проросших картофелин, пожухлая свекла и дряблая морковь. Весь цимус – в научном подходе к технологии приготовления: с вечера в самую большую кастрюлю с кипящей водой засыпались мелко нашинкованные компоненты борща, через пару минут снималась пенка, раскаленную кастрюлю тащили на второй этаж в пустую комнату и укутывали тремя-четырьмя матрацами. Варево томилось до обеда следующего дня. Экономно. Витаминно. Эффективно. И главное – вкусно! Долгое время «матрацный» борщ был основой студенческого рациона.

С конца марта гуманные заокеанские светочи, в лице президента США Рейгана, провозгласили начало работ по созданию системы противоракетной обороны по программе «Звёздные войны». Космос активно нашпиговывали оружием. Все были взвинчены. Советская наука лихорадочно искала противоядие американской экспансии в космосе. И в это напряжённое для страны время весна овладела природой и всеми человеческими помыслами. Кровь бурлила, солнце жарило, сугробы стремительно таяли. Первые подсохшие проталины появились недалеко от проходной института, рядом с коттеджами профессуры. Упустить долгожданный миг и не погонять на оттаявшем пятачке мяч мы не могли. Ватага студентов быстро соорудила импровизированные ворота и самозабвенно предалась любимой игре, интенсивно втаптывая пробивающуюся травку в мягкую землю.

– Кто разрешил вам тут безобразничать? – раздался грозный голос.

Он не мог перекричать юнцов, дорвавшихся до любимой игры. Повторный, уже разъярённый вопль утонул в задорном смехе и незлобной ругани футболистов между собой. Очередное гнусавое обращение растворилось в восторженных возгласах ценителей красивого гола. Игра вновь началась. Раздосадованный невниманием к своей персоне, озлобленный дедуля гаркнул на нас трёхэтажным ямбом, понятным без переводчика любому биндюжнику. Мы приостановили игру и услыхали концовку его дивного монолога.

– … убирайтесь с газона. Пошли вон от сюда, недоросли! – изрыгал он проклятия в наш адрес. – Завтра же всех вышвырну из института. Вы из Физтеха или Политеха?

Старший в нашей тусовке по прозвищу Лефон первый среагировал на неадекватного старика:

– Мы никому не мешаем. Это же не проезжая часть, не территория института. Это просто поляна. Продолжаем, мужики.

И понеслось… Темп взвинтили. Рубились самозабвенно!

Несносный дед в цветастой фланелевой рубашке выбежал на импровизированное футбольное поле в попытке отнять мяч. Пара точных пасов обескуражили его и лишили надежды.

– Дедуля, – вновь встрял Лефон, – иди к своей бабке на печку и ублажай её. Не мешайся под ногами – затопчем!

Дед аж затрясся в гневе.

– Завтра, завтра же всех вышвырну! – брызгая слюной, пригрозил он и спешно удалился.

– Может, уйдём от греха подальше, – раздались осторожные голоса.

– Дотошный прощелыга. Весь кайф сломал. Сворачиваемся.

Утро в общаге началось с явки взволнованного профессора, курировавшего наше обучение:

– Всем участникам вчерашнего футбольного шабаша к двенадцати часам явиться в приёмную. Поставлен вопрос о вашем отчислении. Доигрались.

– А кому мы хвост оттоптали? – поинтересовался Лефон.

Профессор закатил глаза кверху и указательным пальцем ткнул в небеса.

– Господу Богу? – юродствовал Лефон.

– Его наместнику от академии. Докладная и списки студентов третьего и четвертого курсов у нашего босса. Жду всех.

Медленно до нас стала доходить безысходность ситуации. Мы ненароком разворошили калашный ряд строгой академической иерархии, прилюдно продемонстрировав неуважение.

Ровно в полдень нас пригласили в кабинет заведующего отделом.

– У меня к вам два вопроса, – заговорил хозяин кабинета, внимательно изучая каждого вошедшего.

Как нашкодившие щенки, мы взглядами «полировали» пол, кротко посматривая на владыку нашей судьбы.

– Первый: ОН вам представился?

– Нет. Нет, – дружно загалдели мы.

– И второй: матерные слова вы использовали в споре с НИМ?

– Нет, мы даже не спорили, говорил только я, – склонив голову, буркнул Лефон. – Послал его к бабке на печку. Все подтвердят.

Снисходительная улыбка скользнула по лицу нашего шефа.

– И напоследок, задам риторический вопрос. Четверо из вас в институте всего три месяца, а вашу «икорную» вечеринку до сих пор в коллективах обсуждают. Разбередили народ! Теперь демонстрация публичного неповиновения, и опять практически те же лица. Как у вас получается так ярко зажигать? Сгорите. Рекомендую энергию направить на созидание. Идите, работайте.

Ещё год назад подобный инцидент завершился бы для нас изгнанием из научного рая, но уже дули свежие ветры. Гильотина неминуемого наказания проржавела.

К маю весна окончательно победила, стерев снежные лохмотья даже в тенистых уголках леса. Организм требовал витаминов, которые всё реже можно было ухватить с пустых магазинных полок. Начались баталии за продовольственные пайки, выдаваемые от предприятий, строго по прописке. Студенты, как недосотрудники, были лишены этой привилегии, но одарены смекалкой. В противовес продуктовым наборам изобрели феноменальный рецепт витаминного салата из… листьев одуванчиков, коих на лужайках перед общежитием было предостаточно.

Охапки сочных свежесорванных листьев шикарно смотрелись в тарелках на обеденном столе. Лёгкая горечь снималась добавлением колец тонко нарезанного злого лука и каплей растительного масла с солью. Витаминный вопрос решён! И этой радостью я поспешил поделиться в письме с мамой… Лучше бы поберёг её нервы. В войну, в оккупации, ещё ребёнком, чтобы выжить, она питалась оладьями из измельчённой крапивы. Мои громкие заверения в телефонную трубку, что жизнь прекрасна, не помогли. Ежемесячное содержание, несмотря на яростные утверждения в его достаточности, было увеличено на десять рублей.

На милитаризацию космоса Соединёнными Штатами ответ был найден, не симметричный, а симпатичный. В июне в Москву по приглашению генерального секретаря компартии Андропова прибыла простая американская девочка Саманта Смит, которая долгое время не сходила с телеэкранов всего мира. Благодаря ей мировая общественность озаботилась разрядкой. Это было зарождение новой политической традиции – детской дипломатии. Мы тоже не теряли времени даром. Наш неоценимый вклад в выживание будущих научных кадров заключался в изобретении гениально простого и сытного блюда, которое стало летним хитом. Пороховых заводов в стране предостаточно, и мукомольная индустрия ещё работала – дефицит макарон не наблюдался. Лапша с крохотными луговыми опятами, которые росли на полянах вдоль дороги к озеру, по популярности затмила все предыдущие гастрономические новации.

Июль мы встретили в знойных саратовских степях в сапогах и гимнастёрках – военные сборы. После разнузданной вольницы трудно затолкать себя в смирительную рубашку воинских уставов. «Муштра на плацу – дисциплина всем к лицу», – часто повторяли офицеры, усердно дрессируя в нас повиновение, как будто чувствовали грядущие перемены и готовили к адекватному восприятию реальности. Из военно-полевых гастрономических изысков особенно понравился всем новобранцам волшебный вкус фруктово-ягодного киселя. Многие охотились за добавкой… Хвала академическому системному взгляду на жизнь! Анализируя на досуге необычное поведение офицеров в столовой, я обратил внимание на то, что ни один из них не лакомился киселём, и сопоставил с полным штилем уже вторую неделю. Организм не отзывался даже на скабрезные фото красавиц из зарубежных журналов. Непостижимо! Поделился открытием с друзьями, и мы быстро установили истину эмпирическим путём. Стоит только на пару дней отказаться от магии киселя, как организм оживал и вольный ветер надувал паруса.

После августовского постановления партии и правительства «Об укреплении социалистической трудовой дисциплины» начался отлов тунеядцев и бездельников, позволявших себе коротать драгоценное рабочее время прогулкой в парке, походом в кинотеатр, а то и чего доброго – посещением пивбаров. С осени повсеместно подкрутили проржавевшие гайки. Из наших лесов в Москву без крайней нужды мы не выезжали, дабы не зацепил бредень случайной облавы. Столичные веяния сказались на распорядке академической верхушки. До нас долетали лишь отдельные жалобные стоны бедолаг, попавших в жернова государственной машины.

В двухэтажной вольнице на окраине академгородка процветала жёсткая самодисциплина. Мы были мотивированы грядущими результатами и боролись за своё светлое будущее. Ничего крепче этих обручей не сковывало нас, даже указующий перст партии. Пахали зачастую часов по двадцать. Все понимали, что дисциплинарный ураган, навеянный столичной модой, будет недолгим. Башни Кремля уже тайно готовились к перестройке.

Осень же дала голодной стране продовольственную передышку. В магазинах появился картофель. Мы освоили его приготовление во всех видах: печёный, отварной, жареный и пюре. Но гастрономическим хитом стали оладушки из тёртой картошки – драники. Их заполняли варёной сгущёнкой, кидали щепоть брусники или клюквы и сворачивали в трубочки. Сытный десерт шёл на ура в любой компании, причём годилась даже мороженая ягода.

Под декабрьскую вьюгу в передаче «Песня года» прозвучала легендарная «Трава у дома» в исполнении ВИА «Земляне», ставшая официальным гимном российской космонавтики. Так уходил в историю 1983-й, подаривший агонизирующей стране два гимна и уникальные гастрономические рецепты.

Перевал

Год начался сумбурно. В канун Рождества ОНА – непостижимая, желанная… пришла сама и осталась. Впоследствии долгие годы именно этот день я считал главным нашим праздником. На фоне любовной эйфории в конце января со всей страной пережил шок – денежную реформу имени Павлова. Государство нахрапом изъяло крупные банкноты, в которых бережливое население и цеховики хранили непосильно нажитое. Запасы впрок в ту пору я не делал – скромный заработок младшего научного сотрудника улетал на нехитрые траты молодости. К личным драмам людей, долгие годы копивших на долгожданную машину или дачу, относился снисходительно, но вероломство государственной машины оценил.

В марте буднично перевалили через рубикон – Всесоюзный референдум о сохранении обновлённого СССР, и покатились… Теплилась призрачная надежда, что разложение государственного монстра ещё можно купировать: подлатать расползающиеся территории, подкрутить крепёжные болты проржавевших скреп и поднафталинить основу, хотя даже мизерную зарплату на многих предприятиях перестали платить.

В мае ОНА исчезла. Её родители тоже разводили руками в недоумении. Собирались объявить в розыск. Появилась ОНА через неделю и забаррикадировалась легендой о поездке к родной тётке, учительнице, в Ташкент – подтянуть русский язык для повторного поступления в вуз. Версия не стыковалась во многих местах и рассыпалась. Логикой выудил правду – летала в Тбилиси к бывшему ухажёру, который кичился своей «княжеской» родословной.

Расстались…

Начались забастовки, в стране нарастал хаос, грозя сорваться в неуправляемый штопор. Пролетарское государство усердно добивали свои же, отличились шахтёры и «сливки» общества – профсоюзно-партийные бонзы. Контрольным выстрелом в висок конвульсирующему коммунистическому мастодонту послужили июньские выборы президента РСФСР. Стало понятно, что в краснокирпичной банке двум вождям не ужиться, будет схватка.

Июль жарил подмосковные леса, торфяник тлел и дымился. Чудо нагрянуло, когда уже утомился ждать – завершилось строительство дома, в котором на излёте эпохи социальной справедливости я надеялся получить первую квартиру. Мысленно я её обожал, готов был целовать стены, но боялся переступить порог даже на предварительном просмотре. Это – рубеж, за которым вольная жизнь в аспирантском общежитии канет в Лету. А что взамен: независимость, ответственность и… одиночество? И потом, где взять мебель? В стране с необъятными лесами купить даже обычную этажерку невозможно, а «стенка» в гостиную или комплект мягкой мебели – запредельная мечта. Рассчитывать на Божий промысел – не наш метод. Поневоле освоил новую специальность – добытчика бытовой утвари. Снабжал диванами и детской мебелью лучшие умы академгородка. Коридоры общежития, в котором я проживал, превратились во временный склад. Никто из жильцов не роптал, все понимали: идёт бурная подготовка к новоселью. Запах новой жизни источали фабричные упаковки корпусной мебели, приютившиеся в укромных углах старого двухэтажного здания на краю города.

К новизне торфяных запахов знойного лета и благовонию мебели примешивался тлетворный душок гниения государственного мастодонта, начавшийся с головы. В органах госвласти рангом пониже Кремля бурлило и пучило. Съезд народных депутатов и Верховный совет изрыгали уже неисполнимые новации. Цемент, скреплявший хребет огромной страны, безудержно вымывался. Демонстративный отказ от партбилетов превратился в рутинный перформанс. Их сжигали, смывали в унитазы, изощрённо рвали, соревнуясь друг с другом в попрании некогда священных идеалов. Демон очередной «февральской» революции овладел массами. Мозги бунтующей толпы были поражены вирусом разрушения и стяжательством народно-бесхозного добра. Пренебрежение устоями царило всюду и выплёскивалось в тёмные подворотни с лихими людьми с кистенями, на пустые прилавки магазинов, где сметались даже отмороженные «ножки Буша» и суповые наборы из обглоданных костей неведомых животных. Паровой котел народного недовольства в ядерной стране накалялся…

Внезапно вернулась ОНА, уже студенткой первого курса столичного института. Её исповедь была напористой, искренней и эротично прекрасной! Воском блаженства затопило мозг, глаза видели только её красоту, уши слышали лишь её магический голос. Пульс зашкаливал. Душа оттаяла от майских потрясений…

Прогнув профсоюзных боссов, её отец добыл для дочери недельную путёвку в Коктебель. Я тайно, другим поездом, присоединиться к поездке в Крым. Постой и пропитание обеспечил себе самостоятельно в частном секторе. В разгар курортного сезона чудом освободился курятник, оборудованный двумя скрипучими кроватями. У нового жилища были несомненные преимущества: оно располагалось в роскошном саду среди десятка фруктовых деревьев и прекрасно проветривалось в жару сквозь неплотно сколоченные доски. Я был один без подселения, но главное – я был в десяти минутах ходьбы от моря и ЕЁ пансионата! Утренний чай под сенью персикового дерева, сорванные плоды спелого инжира, молодой грецкий орех в зелёной кожуре и томительные ожидания встреч с НЕЙ на пляже заполняли каждое утро. Именно так выглядит счастье! Его терпкий привкус был особенно сладок, когда вместе с НЕЙ встречали в саду закат с рюмкой старого крымского коньяка, закусывали сочным персиком, запирались в курятнике и «кудахтали» до утра.

Счастье тут, на берегу волшебного моря, казалось, оно будет вечным… Скупая слеза в день расставания с НЕЙ всё-таки выкатилась и обожгла мне щёку. ОНА уехала, подгоняемая деканатом и летней практикой в институте.

Предчувствия глобальных перемен, заполнявшие мозг и изгнанные на время отдыха, удушливой волной вновь подкатили к горлу. Они грызли изнутри бесплодными размышлениями о судьбе капли в бушующем океане.

«Что может быть спасательным кругом в бесноватом мире, в который предстоит вернуться? Смогу ли теперь жить без НЕЁ? Готов ли принять ответственность за наши судьбы?»

Ответов на мучившие вопросы не было, они топтались рядом, припорошенные шелухой и пылью минувших событий. Оставалась ещё одна отпускная неделя: пляж без НЕЁ не хотел видеть, сад не радовал пением птиц и фруктами.

«Нужна смена локации и непременно ближе к Карадагу. Подзаряжусь его энергией, подкоплю силёнки».

На следующий день у автостанции встретил милую бабулю, сдающую комнату в доме на окраине Коктебеля, у подножия горного массива. Соседнюю комнату в доме занимали две девушки, коих вечером и увидел. Питерские. Добродушная Татьяна сразу включила женскую магию, бросилась готовить вечерний чай, хлопотала на кухне со скромным ужином. Яна же, надменно зыркнув в мою сторону, скривила губы.

– Завтра с восходом иду на штурм Карадага. Пуп земли, между прочим. Место силы! Заповедник у вас под боком, а вы, похоже, там и не были, – пытался я раскачать барышень на общение.

– Мы пытались прогуляться вдоль берега, но злобный сторож нас не пустил, – оправдывалась Татьяна.

– Карадаг хорошо охраняется. Первый пост егерей – у моря, вдоль берега не пройти, вы уже убедились. Второй – в долине между хребтами. С него хорошо просматривается вся лесистая часть на многие километры. Дальнюю оконечность горного массива стерегут сотрудники биостанции, режимный объект, там и мышь не проскочит. А береговую линию с моря ещё и погранцы на катерах контролируют.

Нагнетая интерес к недоступному объекту, я взял паузу и отхлебнул душистый травяной чай.

– Знаю безопасную дорогу через лощину, мимо егерей, – задумчиво вбросил я сомнения о неприступности Карадага. – Если всё сложится благополучно, то доберусь до сердца горы – это две сердоликовые бухты – и заночую в одной из них. Любите экстрим – присоединяйтесь! Скучно не будет.

Татьяна пригорюнилась и запричитала:

– Ой! А как же пляж и чебуреки с шампанским на набережной? У меня ежедневный ритуал. И на рынок мне завтра надо за сувенирами.

Не произнеся за вечер ни слова, Яна удалилась в свою комнату. Я начал готовиться к походу: обзавёлся узкой циновкой и потрёпанным одеялом, запасся в ближайшем магазине тушенкой, галетами и килькой в томате, раздобыл спички и столетнюю карамель в форме подушечек с окаменевшей начинкой, которую ласково называли «Дунькина радость». Главной удачей была бельевая верёвка, метров двадцать, которую одолжил у хозяйки. Собранный рюкзак водрузил на облезлый стул посреди комнаты. Котелок, кружка и фляга с водой завершили натюрморт.

Утро похода выдалось тихим. Я присел на табурет… В полутьме горницы передо мной выросла Яна.

– Приглашение в силе? Я готова.

– Идём на два дня с ночёвкой в бухте.

– У меня есть кусок сыра и шпроты.

– Прекрасно, – строго осадил я её порыв, – но меня больше волнуют экипировка и дисциплина. Горы не любят самонадеянных пофигистов. Нас ждут дикие звери, осыпи и прочие испытания, – напустил ужас я. – Слушаться будем?

Её глаза сверкнули озорством. Сложив губы бантиком, она скривила изящную мордашку и подвигала губами влево-вправо, словно в раздумье.

– Несомненно.

– Какая обувь?

Она приподняла изящную ногу, гордо демонстрируя голень, увитую тонким кожаным ремешком.

– И подошва у сандалий кожаная?

– Конечно. Итальянские.

– Не годятся. До первой осыпи. И поймать то не успею, хотя… это ж не Гималаи, тут пропасти неглубокие, но переломать ноги и позвоночник высоты хватит. Другая обувь без каблуков имеется?

Сдвинув брови, Яна угрюмо качнула головой:

– Переобуюсь.

– Нам от пограничников ночью маскироваться придётся, белая кожа в темноте хорошо видна. Нужны любые штаны и куртка.

– Джинсовая подойдёт?

Через минуту она стояла в новой походной амуниции.

– В жару в горах без еды можно и неделю протянуть, а без воды – не больше двух дней. Провиант в мой рюкзак переедет, а тебе флягу с водой тащить. Да, надо бы еще раз познакомиться, вчера как-то скомканно получилось.

– Яна.

– Кирилл. И учти, купальники в тех местах без надобности, я плавки не беру. Только необходимое. В путь.

За околицей начиналось мелколесье, овраги и открытый взору егерей склон горы.

– Жди здесь. Осмотрюсь. Надо вспомнить, по какому из оврагов пойдём.

Пробежавшись вдоль склона, я определился с началом маршрута.

– Складки местности неглубокие, поросли кустами, пригибаемся, чтобы не светится. Ровные участки проходим рысью. Надо незаметно добраться до леса, там и передохнём.

Прижимаясь к земле, за час мы преодолели подъём просматриваемого участка и окунулись в лес.

– Ты молодец, выносливая, – подбодрил я девушку, – медведями и тиграми пугать не буду, не видел, но кабаны, волки и косули тут водятся! Особое внимание змеям, в лесной чаще их предостаточно! Поэтому ходим по тропам и глядим под ноги. Встретишь гадину – не визжи, затаись и плавно ретируйся. Это инструкция по выживанию в лесу, заберёмся на перевал – там другие заморочки.

Пару часов взбирались по лесным тропам, делая пятиминутные остановки. На склоне попадались крохотные плато, с которых открывались живописные виды.

– Вон там у дороги, между хребтами, дом второго егеря, – указал я в направлении долины. – Собаки у него злющие – две немецкие овчарки и сенбернар, зимой в сугробах ищет незадачливых туристов. Своя пасека имеется. Отменную, между прочим, медовуху варит!

– Привал можем устроить? – взмолилась Яна.

– Отдых десять минут. Ближайшая задача – дойти до перевала и не гарцевать по хребту. Виды оттуда сумасшедшие, но поддадимся искушению – могут заметить. Надо шустро перевалить через него и сайгачить с другой стороны. Там много ложных троп, многие ведут к обрывам. Поищем спуск к побережью.

Через час мы брели по каменистым тропам перевала.

– Глянь под ноги. Видишь, хребет рассекает длинная полоса полупрозрачного камня. Это жила горного хрусталя. Их тут много. Каменные сувениры сейчас не бери, – сразу предупредил я. – Лучшие экспонаты внизу, в бухтах. Там розовые сердолики, зеленоватые халцедоны и дымчатый кварц.

Глаза у Яны заблестели.

– Особенно интересно охотиться за самоцветами на побережье после мощных ливней, когда потоки воды смоют часть горы в море.

– Мы будем по берегу собирать камушки или надо нырять?

– Как угодно. Можно и на берегу отыскать достойные образцы, но в воде их лучше видно. Маску я взял.

Мы на хребте. Взору открылась впечатляющая панорама мерцающего вдали моря и шныряющих по небу кучевых облаков.

– Теперь мы невидимки для егерей. Можешь идти не сгибаясь. Перекур. Насладись видами. Главная проблема спуска – осыпи. Если ноги поехали, цепляйся за землю и тормози всеми точками. Пятки, ладони и локти не жалей. Береги только голову и, по возможности, копчик. Уяснила?

– Слушаюсь, ваше высочество.

– Мы у вершины хребта, тут все «высочества». Можно и до облака допрыгнуть. Всё, что происходит на Карадаге, имеет мистическое измерение, главное – трактовать правильно.

В подтверждение моих слов перед нашим взором разыгралась странная битва… Грозное облако, нервно содрогаясь, словно пойманное в небесные сети, зависло над перевалом недалеко от нас. Изнутри оно клокотало и дыбилось, неся во чреве пыхтящий котёл. Плотные сизые клубы активно «пожирали» рыхлые края. Затем характер поединка изменился. Белая пена взбунтовалась, раздулась, поглотив тёмные обрывки, и неожиданно распалась на куски, которые стремительно исчезали на наших глазах, превратившись в лоскуты былой тучи.

– До вершины, – я указал в сторону растаявшего облака, – километра три, по тропе минут за сорок можно добраться, но туда не пойдём. Мы видели знамение – распад чего-то могучего, его самоуничтожение. Как понять? Короче, отдыхай, медитируй, я пробегусь понизу, изучу местность, посмотрю, где обрыв. Минут через тридцать спустись на плато, там и встретимся. И ещё: выхлебаешь воду – останемся без ужина.

Быстро спускаясь по тропе, я добрался до развилки.

«Осыпи, обрыв, спуск в бухты или наоборот: бухты, обрыв, осыпи? – усиленно тормошил свою память. – Иду по левой».

Вскоре понял, что ошибся в выборе тропы: обзор расширился, прохладный воздух вихрями скользил ввысь. Впереди пропасть, но в этом надо убедиться и… заглянуть в неё. За очередным поворотом склон закончился, впереди, метрах в трёх – простор. Даже стоять страшно рядом с обрывом – тянет сигануть вниз. Я лёг на землю, пальцами рук нащупал каменистый край обрыва и медленно подтянулся к нему. Ещё пара сантиметров, и взору откроется… Огромная чёрная тень испуганно шарахнулась в сторону, заслонив панораму, и зависла, трепеща мощными крыльями. Агатовые бусины глаз орла удивлённо взирали на меня. На суслика, косулю или заблудшего барашка я точно не походил. С тревожным криком владыка ущелья сиганул вниз, расправив крылья. Только теперь, с опозданием, по позвоночнику дрожью прокатился страх. Память зафиксировала орла с распахнутыми крыльями, поджатыми лапами и испуганно-грозной мордашкой. Мы изрядно удивили друг друга. Я отполз от обрыва и, не оборачиваясь, на четвереньках, удалился.

С Яной встретились на плато у развилки. Сердце ещё пульсировало в горле, и, чтобы избежать расспросов, я утаил про неожиданную встречу. Лишь небрежно проронил:

– Там пропасть. Идём по правой тропе.

Через пару часов спуска прорвались через нагромождения скал и оказались в низине.

– За этой грядой отвесный обрыв метров пятнадцать, сердоликовые бухты и море. Там – сердце Карадага!

– А как же мы в них попадём? Я лазать по отвесным стенам не умею.

– Используем смекалку и хитрость, но до бухт ещё надо дойти. Через распадок, – я указал на глубокий овраг, – дорога короче, но много осыпей и скользких камней. Побережём твои ноги, идём по тропе, огибающей гору.

Вскоре мы стояли над бухтой, разделённой нагромождением валунов на две части, защищённой с трёх сторон выступающими в море высокими утёсами и нависающей громадой Карадага. Под нами пропасть с четырёхэтажный дом и камни, а впереди, в двадцати метрах, плещущееся счастье.

– И-и-и… – протяжно транслировала Яна своё удивление, – как мы туда попадём?

– Верёвочной лестницы и альпинистского снаряжения у нас нет. Штурмовать стену не будем. Рюкзаки и все шмотки спустим в бухту на верёвке, а сами доберёмся до соседнего пляжа, туда спуск несложный, и вплавь обогнём мыс слева. Примерно километр проплыть нужно. Таков наш хитрый план. Осилишь?

– Ты уже там был?

– Нет, но пару лет назад я стоял на этом самом месте. Тогда и решил: обязательно вернусь.

– Спускаться в бухту по камням босиком будем?

– Поранишь ноги, как мне тебя назад через перевал тащить? Форма одежды, как у Адама и Евы в райском саду, но в башмаках. Их оставим на берегу.

Верёвку закрепили за ствол корявой сосны, рюкзаки и амуницию спустили вниз вдоль отвесной стены. Добравшись до пляжа соседней бухты, спрятали обувь в камнях и, измождённые, плюхнулись в воду.

Плыть в прогретой воде – одно удовольствие. Вскоре за мысом открылась панорама Эдема.

– Не ужели есть более красивые места? – восторженно завопила Яна.

– Бухта дикая, заповедная: тут залежи самоцветов и гнездовья краснокнижных бакланов. Смотри! – воскликнул я. – Даже пещера имеется. – И указал на небольшое углубление в отвесной стене. – Природа позаботилась о приюте для двоих. Со стены этого грота не видно, думал, ночевать будем прямо на пляже.

Выбравшись на берег, я перенёс к пещере рюкзаки и занялся обустройством. Пробежавшись по берегу к перемычке со второй бухтой, среди камней добыл выброшенные морем куски деревьев.

– Ликуй, – демонстрировал я добычу Яне, – будет костёр и горячий ужин.

Наплескавшись, сознавая совершенство своего тела, она медленно покинула водную стихию. Запрокинув назад голову, Яна встряхнула копной мокрых волос, чуть отжала их и, повернувшись лицом к солнцу, звездой плюхнулась на песок береговой кромки, раскидав руки и ноги в блаженстве. Набегавшие волны щекотали её стопы. Зачарованный, я ещё долго стоял у пещеры с корягами в руках. Отринув нерешительность, приблизился к «звезде», нежно поцеловал в приоткрытый рот и… укутал её тенью своего тела.

– Только не принимай близко к сердцу, – устало прошептала она. – Ты как принц из сказки – возник из ниоткуда и спас меня от депрессии… В сентябре я выйду замуж за финна и уеду из страны. Не хочу, чтобы мои дети росли в «совке». Это – реверанс былой свободе и благодарность тебе. И я очень проголодалась.

– Поищи самоцветы у берега, маска в рюкзаке, а я удивлю тебя изысканным ужином. Следи за тучей. Погода капризна.

Слабый дымок костра в камнях у грота, кипящая вода в котелке и моя предусмотрительность давали надежду на роскошный ужин. Луковица, одна картофелина и морковка уже варились, содержимое банки с тушёнкой и горсть лапши тоже оказались в котелке. Притушив огонь, дал вареву потомиться. Тлеющий костёр чадил, взгляд невольно скользнул вдаль… Тёмная туча со стороны моря оседлала горизонт, закатное солнце кокетливо пряталось за утёсом, лаская гаснущим светом воды бухты. Пикантность пейзажа была в совершенном по форме, упругом поплавке, который секунд по тридцать царствовал на поверхности моря, пока Яна, склонив голову в маске, перебирала камни на дне мелководья.

Прикрыв глаза в надежде запечатлеть мгновение, я крикнул:

– Ужин готов!

Озябшая Афродита гордо демонстрировала добычу: три янтарно-рыжих сердолика с вкраплениями тускло сияли в её ладони. Она вдохнула пар из котелка, глаза заблестели.

– Запах божественный!

– Одевайся к ночёвке и к столу. Жду пять минут.

Две алюминиевые ложки, методично постукивая по котелку, вылавливали содержимое погуще. Вскоре они были тщательно облизаны.

– Вкуснятина! – подвела Яна итог моим кулинарным стараниям.

– Огорчу тебя, – нахмурил я брови, – воды больше нет, чая не будет.

Яна обречённо развела руками:

– А как же мы завтра?

– Но, – ликующе продолжил я, – отсутствие воды – не повод не пить. – И достал из рюкзака кожаный бурдюк.

– Домашнее вино с сыром и галетами! Можно вприкуску с конфетами. Половина сегодня, остальное завтра.

Кружка с нектаром быстро кочевала из рук в руки. Счастье, не стесняясь, пульсировало в висках и било по темечку. Ванильные на вкус поцелуи идеально гармонировали с терпким послевкусием вина. Даже прохладный ветер не посмел остудить разгорающуюся страсть.

– Будет гроза, – шепнул ей на ухо, – надо затащить вещи в наш приют.

Вспышка. За ней последовал грохот содрогнувшегося неба. Схватив пожитки, мы срочно эвакуировались в спасительную пещеру. Водный поток, обрушившийся с небес и со склонов Карадага, запер нас надолго. Скромная ниша в горе глубиной не больше двух метров и высотой метра полтора стала нашим домом.

– Утепляйся, – нежно скомандовал я, разворачивая припасённое одеяло, – скоро будет прохладно.

Мокрая тьма, надругавшись над светом, поглотила его. Стена воды по краю пещеры стала дверью в иной мир, за которым разворачивался апокалиптический шабаш, с метанием огненных стрел и громкими ударами небесных литавр.

Склонив голову под низким потолком, топтать босиком остывшие камни было некомфортно. Мои зубы отплясывали бодрый танец. Из темноты раздался спасительный голос:

– Иди ко мне. Два индейца под одним одеялом не замёрзнут!

И она была права. Тепло женского тела, запах её волос, пропитанных дымом костра, навевали спокойствие, которое утянуло в омут дрёмы. Сон был сладок, как в гостеприимном доме: с улыбкой я кружусь с НЕЙ, уже раз предавшей меня, по цветущему склону, становясь старше с каждым полным оборотом, а ОНА, зеленоглазая и ясноликая, не стареет, закручивая танец всё быстрее. Расщелина. Ноги подкосились. Срываюсь… разжимаю руки, чтобы не утянуть её в пропасть, и надсадно кричу: «Я тебя…»

Открыл глаза. Яркие звёзды с любопытством взирали на гостей сердоликовой бухты. Вдали зубцы молний назойливо буравили море. Непогода отползла навестить турецкий берег. Я вновь провалился в сон… Тёплые поцелуи лица и шеи, расстёгнутые пуговицы, волна нежных касаний влажными губами моей груди взывали к пробуждению. Закинув руку за голову, я противился и в блаженстве завис между мирами. Настойчивые поглаживания освободили из заточения тысячи мурашек. Они тучными стадами помчались по конвульсивно подрагивающему телу. Сил хватило открыть один глаз… О, боже! Это не сон. На мне гордо восседала Яна. Сопротивляться бессмысленно, да и как не порадовать согревшую тебя женщину…

Солнце неторопливо забрело в нашу берлогу. Бирюзово-зеркальное море искрилось, заставляя щуриться.

– Пришло время охоты за самоцветами, – простонал я, вырываясь из её объятий. – Поныряю с маской, а ты после потягушек окучивай береговую полосу.

Усердно перелопачивая россыпи камней, как старатели, мы радостно вскидывали руки с очередной добычей. Через час, утомлённые поиском, обнявшись, с восторгом рассматривали находки.

– Эй, на берегу-у-у! – раздался приглушённый крик.

Как испуганные животные, прижав уши, мы затаились. Осторожно осмотрелись. Бухта пуста, на горе никого, как и вдоль отвесной стены, где спускали рюкзаки.

– Может, эхо?

– Слабо в это верится, – скептически заметил я.

Осмотрел мерцающую гладь моря и ещё раз окинул взглядом бухту и горы.

– Сво-ра-чи-вай-тесь! – докатился до нас грозный голос.

На вершине холма, возвышающегося над соседней бухтой, откуда мы приплыли, стояли двое мужчин и активно махали руками.

– Это за-по-вед-ник. Находиться запрещено. Немедленно собирайтесь и поднимайтесь к нам. Тропа тут, чуть ниже.

– Что делаем? – обратился я к Яне. – Сдаёмся на милость егерей или уходим через перевал?

– Мы с подругой сегодня уезжаем, и одного из этих егерей я хорошо знаю. Мне ничего не будет. Я иду к ним… Пожалуйста, собери мои шмотки в рюкзак и привяжи к верёвке.

– Камни брать нельзя.

– Знаю. За них и статью могут впаять. Я поплыла.

Без объятий и прощальных поцелуев она шагнула в воду.

– Дождись, принесу добычу.

Она не обернулась и вскоре скрылась за утёсом.

Её вещи я привязал к верёвке, болтавшейся вдоль отвесной стены. Легко выудив из бухты рюкзак, она скинула мне верёвку и махнула на прощание.

– Предупреди егерей, чтобы не ждали, – крикнул ей вдогонку. – Я не сдамся!

Быстрые сборы, короткий заплыв и спасение размокших кроссовок. Вызволил рюкзак из плена запретной бухты, сложил верёвку и свернул на тропу, по которой мы и пришли. Возвращался вновь через перевал. Был уверен, егеря преследовать не будут, они гоняют диких туристов только вдоль побережья. Через пару часов бодрого хода остановился передохнуть перед подъёмом. Погода резко испортилась, подул порывистый ветер, словно Карадаг изгонял меня. Вскоре я добрался до перевала и… пошёл дождь, сначала робкий, затем смелее. Через считаные минуты серая каша облаков лишила обзора. Видимость три – пять метров перед собой, подниматься, цепляясь всеми конечностями ещё можно, но как спускаться? В какую пропасть заведёт тропа, неведомо. Прижимаясь к земле, практически на ощупь, медленно перемещался по скользким каменистым тропам. О, счастье! Внизу по склону показались отдельные деревья, и наконец тропа завела в лес. Можно спокойно постоять, крепко обняв ствол, не боясь быть смытым водным потоком, несущимся с горы.

– Хрр-хрр, – отчётливо раздалось позади меня хрюканье.

Страх впрыснул адреналин, глаза расширились, я насторожился, вслушиваясь в шум леса. Хрюканье повторилось в чаще чуть правее. Я не размышлял кто там: грозный хряк или свинья с выводком? Цепляясь за кизиловые кусты, резко ускорил спуск по тропе. Теперь захрюкали слева.

«Сколько же их? Похоже, они преследуют меня!»

Я занёс ногу в попытке перейти на правую сторону бурного ручья, несущегося по тропе, шум и возня в зарослях на противоположной стороне образумили меня. Наступил на камень посреди потока… Нога поехала вслед за дождевой водой, я свалился в ревущий поток и заскользил вниз, намереваясь ухватится за дерево где-то на повороте. Пролетев добрую сотню метров, внезапно осознал, что поворотов не будет – ниже обрыв. Рюкзак за спиной мешал свободному движению к пропасти, меня регулярно потряхивало на кочках, развернуло поперёк течения, и я умудрился ногой зацепиться за ствол. Через секунду руки крепко сжимали спасительное древко.

Выбравшись из грязевого потока, я, пробиваясь через лес, издали глянул на водопад, срывающийся в бездну, в которой мог очутиться.

«Карадаг явно изгоняет меня. Чем же я провинился? Нарушил покой… или волоку его сокровища?»

Я замер. Осознание обдало кипятком озябшее тело.

– Му…ак!

С трудом развязал размокший рюкзак, достал пакет с самоцветами, выбрал три сердолика для Яны, остальные бережно положил в ямку у ближайшего дерева и закидал ошмётками сырого грунта.

«Кто же меня преследовал: кабаны или… дух леса?»

Через пять минут я вышел на широкую тропу, в долине увидал дом егеря. Вновь светило солнце, и я шёл, не таясь.

Чумазый как трубочист, через пару часов добрался до дома, скинул одежду на пороге и бегом к шлангу для полива сада. Обдал себя ледяной водой и сиганул в дом.

Яна с подругой уехали, их комната заперта. Чай, килька в томате и одеяло вернули силы, но мягкая кровать забрала их вновь.

В Крыму больше ничто не держало, и гора отпустила. Утром следующего дня на рейсовом автобусе я мчался в Симферополь в надежде успеть на дневной поезд в Москву. Билет на боковую полку в плацкарте ждал меня в кассе.

Под стук колёс, разрозненные мысли сплелись в канат:

«Что же я видел и пережил в походе? Распад чего-то мощного, испуганного орла, вновь ставшего грозой долины, мимолётную страсть без шансов на продолжение, буйство стихии и спасение в центре места силы, драгоценные дары земли и моря, изгнание и возвращение сокровищ хранителям».

Днём 18 августа 1991 года я сошёл с поезда на перрон Курского вокзала. Народу на этом, обычно бурлящем пятачке города было подозрительно мало. Пару раз услышал странное: ГКЧП. Подгоняемый любопытством, помчался в центр, на Арбат. Со стороны Знаменки двигались танки… До крушения СССР оставались считаные месяцы.

Криминальный дуэт

Почки на деревьях раздулись и прыснули серёжками. Ветви каштанов покрылись клейкими бутонами, готовыми явить миру новорождённые листья. Природа затаилась в ожидании вечера, чтобы во тьме скрыть чудо рождения. Сладостный дымок праздничного барбекю смешался с весенней сыростью прелого воздуха и стелился по лужайке перед домом, наполняя участников торжества первобытным чувством голода. Мы готовились отметить шестой день рождения дочери, и первый раз без её мамы, которая год назад переехала в Белград. Гости потихоньку собирались и, вручив имениннице подарки, незаметно растекались по зеленеющей площадке, растворялись в саду за стволами ещё голых деревьев, дети с визгом катались на качелях.

Моя подруга Лера появилась с белым мохнатым псом по кличке Цезарь, торжественно неся перед собой клетку, укутанную плотной тканью, – подношение виновнице тожества. Ткань сброшена, глаза ребёнка вспыхнули счастьем. Дымчатый лопоухий кролик с темными бусинами глаз опасливо взирал на улыбающееся лицо дочери.

– Его зовут Пух, можно Пушок, – проворковала Лера.

Дочь сразу озаботилась кормлением нового друга и умчалась в дом в поисках морковки или капустных листьев.

С Лерой мы встречались второй месяц, и я с нетерпением ожидал её переезда к нам с дочерью. Мы договорились, что это случится сразу после праздника. Настя к замене строгой мамы на добрую тётю отнеслась по-философски. «Ну, раз так надо, – тихо, с придыханием сообщила она. – Я не против». Слёзы после внезапного отъезда мамы в Белград она уже выплакала и сдержанно относилась ко всем жизненным поворотам.

Следующим гостем, появившимся у ворот дома, был Вадим Раввинский: бывший сосед и отец двух близняшек – подруг дочери, резвившихся во дворе. Раньше мы с ним плотно общались благодаря одновозрастным детям, общему забору на участке, страсти к рыбалке и задушевным беседам у тлеющего костра. Он слыл тонким ценителем женской красоты и, работая психологом, виртуозно наставлял платёжеспособных дурёх достигать нужных им результатов в амурных делах. На этом и погорел: его красавица жена Элеонора прилюдно вышвырнула шмотки своего шаловливого мужа на дорогу перед домом. Перечить разъярённой женщине, когда «рыльце» в пушку, он разумно не стал и на полгода удалился из поля зрения. Сегодня объявился вновь. Вытащив из багажника машины внушительную коробку, зачехлённую яркой тканью с большим белым бантом, он украдкой бросил взгляд на бывшую супругу, бродившую по саду с бокалом вина, радостно помахал рукой дочерям и приблизился к Насте. Торжественно стянув ткань с клетки, преподнёс ей подарок… енота.

– Поздравляю с днюхой! Теперь он твой. Чистоплотный, воспитанный и умный зверёк! Даже с арифметикой знаком! Цифры знает и складывать умеет. Ты же на будущий год в школу пойдёшь? Будешь с ним в математике соревноваться.

– Один раз я зажмурилась и почти до тысячи досчитала, пока папа с Лерой целовались, – непроизвольно выдала дочь пикантную информацию. – А он до скольких считает?

– Вот ты и выяснишь, а зовут его Кузя, – гнусавил Вадим, склонившись над восторженным ребёнком. – Он жил в семье профессора-биолога, поэтому обучен хорошим манерам и очень любит всё полоскать и стирать. Подливай ему почаще водицы.

Я был готов прибить бывшего соседа за звериный балаган, который он с лёгкостью устроил, но неподдельное восхищение дочери вынудило меня сдержаться.

Он спешно подошёл ко мне, протягивая руку:

– Извини, старик, всё получилось спонтанно. Только утром вспомнил про день рождения Настёны. Ладно, бывай. Пойду, пока Элеонора не окрысилась на меня.

Оглядываясь, он с опаской ретировался к машине и, шурша колёсами по гравию, умчался в опускающийся туман.

Я попробовал шашлык и мясо, запеченное в фольге, – через пару минут будут готовы. Умопомрачительный запах созывал гостей к столу лучше горна. Даже дети, наигравшись, спешили подкрепиться.

Странное, волнительное чувство не покидало меня. С одной стороны, я радовался счастливым глазам дочери, оттаявшей от шока утраты матери, и трепетно наслаждался ожиданием новой страницы жизни вместе с Лерой, с другой – испытывал липкий страх от превращения моего дома… в зоопарк. К нашему старожилу, небольшому, но крикливому попугаю Чарли, сегодня незапланированно добавились енот-полоскун и кролик.

«Завтра же эту гоп-компанию возглавит Цезарь. Определённо промысел… Вот чей он, надо будет разобраться!»

Задув свечи на именинном торте, дочь с подругами удалились в дом терзать зверушек и смотреть мультфильмы. Набравшись булькающей храбрости, гости настоятельно требовали продолжения банкета с попранием норм приличия. Для разгорячённой компании запёк баранью ногу, предусмотрительно замоченную в соусе.

Я догадывался, в какое русло потекут разговоры в отсутствие детей и принял превентивные меры.

– Дорогие гости, – зычно сотряс я умиротворение позднего вечера, – сегодня особенный день! За этим столом принимаются только тосты, коих у вас заготовлено ещё предостаточно. – Шумно вздохнув, я решительно продолжил: – Советы, как выбрать женщину и обустроить мою личную жизнь, как одному воспитывать дочь, как правильно содержать диких животных, и прочие, безусловно, полезные наставления я принимаю… в письменном виде. Можно написать от руки на салфетках, можно напечатать на машинке – она ждёт в кабинете, – а можно обойтись скупым телеграфным стилем. Почта неподалёку. Гарантирую, каждая зафиксированная на бумаге дельная мысль не канет в Лету и будет рассмотрена! А сейчас тост: за вас – заботливых, искренних и надёжных!

Вечеринка завершилась за полночь. Дочь уже спала, Лера с Цезарем на такси вернулись в Москву. Остальные гости растворились во мраке ночи. Живность тихо посапывала в клетках в закутке каминного зала у лестницы. Я не стал подниматься в спальню и завалился на диван в кабинете на первом этаже.

Забытье было тяжким… Хмельные мысли в казацких папахах гонялись за мной на строптивых лошадях. Я лихо уворачивался от их разящих ударов острыми саблями… Бум-бум-бум, бум-бум-бум – гулко раздалась вдалеке барабанная дробь. Конница развернулась на шум и умчалась галопом, подняв пыльное облако. Бум-бум-бум – набатом громыхал барабан уже рядом. У-а-а-у – раздались душераздирающие звуки джунглей. А-а-а, а-а-а, а-а-а – неистово заорал попугай. Я окончательно пробудился под монотонный, зубодробительный стук, доносившийся из соседней комнаты, который чередовался с безумными воплями птицы. Бум-бум-бум… а-а-а, а-а-а.

В предрассветный час всё казалось таинственным. Я поднялся и заглянул в соседнюю комнату. Очертания предметов становились отчётливее. Кролик мирно пасся у клетки и жевал лист капусты, енот вычёсывал шёрстку и мыл лапки. Затворив дверь, я улёгся досыпать, нахлобучив подушку на голову. Напрасно я рассчитывал на скорый сон. Шумная ударно-крикливая вакханалия возобновилась. Бум-бум-бум, а-а-а, а-а-а… На сей раз я не отлёживался, а быстро выскочил в гостиную… Пух неистово молотил задней лапой деревянную обшивку стены под лестницей, Чарли панически голосил с полки под потолком, где оборудован его верхний домик, а Кузя умиротворённо полоскал палочку, обнюхивая её, издавал тявкающие звуки и опять макал её в ванночку, добиваясь совершенной чистоты. Все три клетки были распахнуты. Рассадив животных по домикам и заперев их, я отправился готовить кофе. Утро было испорчено.

Днём с Цезарем и парой чемоданов прибыла Лера. Она по-хозяйски расположилась в спальне, разместив коврик верного пса у нашей кровати.

– Я не в восторге от такого соседства в собственной спальне.

– Дорогой, новый дом для него стресс. Пусть потихоньку привыкает, – настояла Лера. – Позже устроим ему место в гостиной.

Вечером моя попытка прорваться в спальню, как я считал, к своей женщине была встречена грозным, утробным рычанием Цезаря. Он явно ревновал свою хозяйку и всячески пресекал мои поползновения агрессивным оскалом. Я был позорно изгнан из собственной спальни.

– Завтра же пусть Цезарь обживает место у лестницы, – дерзнул я проявить волю хозяина дома.

– Не переживай, наверстаешь. Я уже здесь, – нежно успокоила меня возлюбленная, – он быстро освоится в новой обстановке. Пойду к Насте и почитаю ей на ночь сказку. Ты проверь животных и тоже иди отдыхай. Спокойной ночи!

Осмотрев запертые клетки, в тяжких раздумьях я завалился на диван в кабинете, укутался пледом и моментально провалился в сон… Бум-бум-бум… а-а-а, а-а-а – раздалось за стенкой. У-а-а-у, бум-бум-бум, а-а-а! Моментально вскочив, я ворвался в гостиную и включил свет… Пушка поймал на месте преступления. Он сидел у стены под лестницей и удивлённо таращился на меня. Кузя рядом с клеткой деловито облизывал лапы и гладил ими свою мордочку. Он демонстрировал важность утренней процедуры. Попугай с верхотуры в испуге взирал на переполох и затих лишь с моим появлением. Рассадив животных по их клеткам, я проверил надёжность засовов. Для спокойствия дополнительно зафиксировал каждый шпингалет тонкими бамбуковыми палочками и, довольный, удалился в кабинет, занырнув под тёплый плед… Дробь за стеной багром вытащила меня из сонной неги. В бешенстве я влетел в комнату… Картина повторилась: кролик методично дубасил деревянную обшивку, енот в метре от клетки прикинулся соляным столбом и мелко сучил лапками, периодически их облизывая. Попугай сидел на своей клетке и сверху взирал на беспокойную компанию.

«Очередное утро псу под хвост. Уснуть уже не получится. Пусть зверьё бродит по дому, – устало принял я навязанную реальность. – Завтра же сменю замки».

Лера исполнила мою просьбу и упросила упрямого Цезаря освободить спальню и перебраться на коврик под лестницу в гостиной. К вечеру я подготовился: лишил дорожные чемоданы швейцарских номерных замков и, усадив строптивых зверушек по клеткам, повесил замки на щеколды.

«Когда было Ледовое побоище? – напрягая мозг, вспоминал я школьный курс истории. – А-а… 1242 год. Точно! Значит, набираем без тысячи 242».

Написав три цифры на листе, я положил его на стол в кабинете. В сумеречном свете настольной лампы с зелёным абажуром я размышлял над событиями последнего времени:

«В январе пережили деноминацию рубля. Ценники усохли на три ноля. Адаптировались… Со вчерашнего дня в стране новый премьер. Тяжеловеса сменил пионэр. Интересно, это попытка придать новый импульс экономике или отмазка корифея нефтегазовой отрасли? Балканский узел затягивается… Как это отразиться на жизни бывшей жены в Сербии?»

Дверь кабинета распахнулась. В проёме в полупрозрачной сорочке, затмевая яркий свет гостиной, появилась… богиня. Несколько секунд были отпущены мне насладиться совершенством, которое повелительно влекло меня на диван…

Бум-бум-бум, у-а-а-у, гулкое р-р-у-у-у, а-а-а, а-а-а… Из блаженного сна меня вытащил тревожный шум. Глаза распахнулись до размера блюдечек, серый рассвет помог сориентироваться. На миг я затаился в надежде, что это дурной сон, как барабанная дробь, сопровождающая последний путь на эшафот, повторилась. Через секунду натренированный неурочными подъёмами организм уже переместился в гостиную: Цезарь, вытянув морду вдоль лап и приоткрыв один глаз, блаженно потягивался на коврике; кролик привычно мутузил лапой стену; енот деловито сидел у камина и вылизывал когтистые лапки; попугай с камина наблюдал за беспредельщиками.

«Кто их выпустил? Неужели перегрызли стальные прутья? Может, подкоп? Телепортация?»

Растревоженный мозг с готовностью генерировал невероятные сценарии побега животных. Я внимательно рассмотрел клетки: все прутья целы, днища без дыр. Рядом валялись распахнутые хвалёные швейцарские замки. Циферки на дисках точно соответствовали дате Ледового побоища. Без первой единицы… Я был в шоке.

Чертовщина какая-то!

Мозг отказывался рационально воспринимать ситуацию. А мне ещё предстояло разобраться со строптивыми узурпаторами спокойствия в доме. Неожиданно я припомнил слова Виталия, когда он дарил Насте енота.

Неужели проявились математические таланты Кузи?

Очередная бессонная ночь выбила меня из колеи. Усталость придавила тяжёлой плитой.

«Ладно, пока трепыхайтесь, наслаждайтесь временной победой, – мстительно сжал я зубы, – вечером усложню вам задачку».

План борьбы за спокойный сон вызрел к концу дня.

«Так, начало династии Романовых? 1613-й. Значит, на замок для кролика ставим 613. Год кончины Петра I? 1724-й. Енота запрём на 724».

Чтобы самому не запутаться, эти числа столбиком зафиксировал на листе и спрятал его под папку с документами на столе. С осознанием выполненной миссии по укрощению строптивых, счастливый, я ввалился в спальню.

– Всё, сегодня сплю здесь, – гордо заявил Лере. – Зверюгам поставил невыполнимую задачу – разные коды на замках.

– Приляг, отдыхай, – заботливо погладила мою голову Лера, – я в душ.

Как только голова коснулась подушки, сон набросился на истерзанный организм. В полудрёме я слышал хриплый лай Цезаря и по инерции считал: шесть, пауза, один, пауза, три. Затем семь, пауза, два, пауза, четыре.

«Какая странная последовательность цифр: 6-1-3, 7-2-4».

Казалось, уставший мозг погрузился в бездну… Вскочив ночью в холодном поту, я вспомнил виденное во сне раскалённое ожерелье из тех же цифр:

«Шесть. Один. Три. Семь. Два. Четыре. Это же шифры замков!»

Пришибленный чудовищным открытием участия в заговоре и Цезаря, я лежал, не шелохнувшись, в ожидании рассвета и трусливо отгонял мысли о роли его хозяйки.

«Она же рядом, спит безмятежно, – успокаивал я себя. – Не может же Лера состоять в звериной шайке? Кто у них предводитель? Буйный кролик? Тихушник енот? Авторитетный пёс?»

Рассвет робко проник в спальню. Отчётливо послышался приглушённый, хриплый лай Цезаря. Прильнув к стене ухом, я считал:

«Семь, два, четыре. – Тишина. – Шесть. Один. Три. Пушок, наверняка, уже на свободе».

Через пару минут, в подтверждении моей гипотезы, послышалась бравурная дробь: бум-бум-бум, бум-бум-бум – и сразу заголосил попугай. Их дуэт сопровождал редкий утробный лай.

«Криминальный квартет сложился, но они лишь исполнители. Кто же мозг операции?»

Спустившись в гостиную, я не стал наводить страх на дерзких питомцев и рассаживать их по клеткам. Теперь они мои соратники по раскрытию вражеской агентурной сети. Раздав им лакомства, я присел на диван у камина и задремал.

За утренним чаем Лера пристально посмотрела на меня и заботливо спросила:

– Ты не заболел, дорогой? А то осунулся, похудел, даже щёки ввалились? Может, к доктору сходишь?

– Который день не сплю из-за этих хвостатых мерзавцев. Каждую ночь устраивают вакханалии, изводят меня.

– Может, нам в Москву переехать? Мне там комфортнее, да и Насте скоро в школу.

– А что, мысль интересная, – поддержал я. – Продадим дом со зверьём и купим квартирку ближе к центру. Там и со школами нормально, можно в какую-нибудь языковую или с математическим уклоном устроить. И Насте легко объяснить, что её подарки останутся жить на природе, в доме. Идея мне нравится, только сейчас быстро продать не получится. Запах большого кризиса витает. Фондовый рынок беснуется. Поговаривают, что летом уже полыхнёт.

– А ты предложи сначала друзьям, начни с тех, кто был на вечеринке, может, заинтересуются покупкой.

– Мудро! Только кому? Семён без денег, работу меняет. Элеоноре второй дом не нужен. А если скитальцу… Хорошо. Сегодня же позвоню.

На следующий день с Вадимом встретились на Тверской, недалеко от памятника Пушкину.

– Дружище, – заграбастал он меня в объятия, – знаю рядом чудесную ресторацию. Давай заглянем, пообедаем и всё обсудим. Угощаю!

– Нет, чек пополам. Договорились?

– Ну, как знаешь.

– Юлить не буду, – начал я жалостливую серенаду, – начну, пожалуй, с главного. После побега бывшей дом стал мне немил, и ради будущего двух любимых женщин, дочери и Леры, я готов сделать решительный шаг. У дочери на следующий год школа, Лере комфортнее в Москве. Короче, решил продать дом со всей начинкой и перебраться в столицу.

– Да-а-а, решение серьёзное. Сколько?

– Ты же знаешь, что обошёлся он мне в триста тысяч, плюс вся обстановка. Там же одна кухня на двадцатник тянет! Хочу не менее трёхсот. Цена гуманная. Серьёзный ведь дисконт за быструю покупку?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.