Рэй Харт
Учитель

Глава 1

Знакомство

Новый учитель вошёл в наш класс, такой худой и бледный, что казалось, его занесло ветром с местного кладбища. Волосы торчали, будто он только что проснулся, а на щеках, от едва мелькнувшей улыбки, проступили ямочки. За спиной – потрепанная спортивная сумка, а в руке – старый кассетный магнитофон, какой я видела только на маминых детских фотографиях. Его звали Артём Сергеевич. Он появился в нашей школе, в тот самый день, когда вокруг пахло крашеными полами и отчаянием.

До этого события все наши учебные дни шли размеренно и спокойно. Мы заходили в старое здание и спустя несколько часов бежали домой. Иногда действительно учились, но чаще занимались своими делами.

Наша школа была местом, где время застыло. Старое двухэтажное здание из рыжего кирпича, с дырявым забором и заросшим травой палисадником. Внутри пахло старостью, капустой и пылью. Директор, дед Фёдор Игнатьевич, смирился и тихо доживал свой век в кабинете, заваленном бумагами. А правила балом Анна Викторовна, учительница музыки. Железная тётка, с начёсом и в вечном строгом костюме тройке. Она шепталась с родителями, вертела, как хотела расписанием уроков, и её слово здесь было законом.

Но кое-что изменилось. Всю эту и прошлую неделю школа гудела одной новостью. Учитель невольно занял все наши мысли. Мы повышали посещаемость, когда с надеждой бежали в класс, чтоб узнать новые подробности. Ученикам хотелось знать всё и сразу. Откуда он? Как выглядит? Как говорит и как ходит? Да, наша школьная жизнь настолько скучна, что появление нового учителя подобно сенсации. Местные лица порядком надоели и не вызывали интереса. В последний раз, к нам приезжал новый учитель по – биологии и это случилось, по – моему, лет пять назад. Но и он не выдержал, уехал, спустя четыре месяца.

Первый урок учителя литературы стал для всех полной неожиданностью. Мы ведь уже давно привыкли. Входишь в кабинет и сразу включаешь режим «фонового шума». Учителя приходили и уходили, а ритуал оставался неизменным: открыл учебник на нужной странице (для видимости), уткнулся под партой в журнал, и понеслось. Перешёптывания, кидание записок, тихий смех. Главное – не высовываться и создавать видимость хоть какой-то занятости. Мы мастерски валяли дурака. Это была наша маленькая, скучная война против школьной системы, которая давно махнула на нас рукой.

И вот он. Новый. Молодой, весь взъерошенный, с ямочками на щеках, которые мелькали при неловкой улыбке.

– Меня зовут Артём Сергеевич, – сказал он тихо, и его голос едва перекрыл привычный гул.

Мы как один оценивающе покосились. Худющий. Сумка спортивная, старая. И этот смешной магнитофон в руках. «Ну, ещё один чудак», – мысленно вздохнула я. Сеанс начался.

Как обычно, Витька немедленно уткнулся в свой тайник с приставкой. Семён откинулся на стуле, демонстративно глядя в потолок. Две девчонки у окна начали яростно обсуждать что – то своё. Я достала блокнот и принялась вырисовывать простым карандашом узоры. Фоновый гул в классе нарастал. Мы занимались своими делами. Мы валяли дурака. Это было наше право и наша крепость.

Он не стал кричать. Не стал стучать указкой по столу. Просто постоял минуту, глядя на нас таким странным, будто слегка отстранённым взглядом. Потом молча подошёл к розетке, подключил свой древний магнитофон и нажал кнопку. Из динамиков, хрипя и потрескивая, полилась музыка. Не та, что мы слушали. Совсем другая. Тихое, меланхоличное бренчание гитары, а потом – мужской голос, хриплый и проникновенный, запел о чём – то нам непонятном. О дорогах, о ветре, о «заброшенных небесах».

Гул в классе не стих, но изменился. Снизился до недоумённого шёпота. «Что это?», «Странно…», «Выключил бы, мы не на уроке музыки!». Но никто не выкрикнул это вслух. Мелодия была тихой, но она занимала пространство, как запах. Её нельзя было просто игнорировать.

Чудак сел на стул, откинулся, закрыл глаза и стал слушать вместе с нами. Будто забыл, что он – учитель, а мы – класс. Будто мы все случайно оказались в одной комнате, где играет старая пластинка.

Песня кончилась. Наступила тишина, уже не прежняя, самодовольная, а настороженная, почти неловкая.

Учитель открыл глаза.

– Это Владимир Высоцкий, – сказал он просто. – Он тоже иногда валял дурака. Но только для того, чтобы спрятать то, о чём на самом деле хотел кричать.

Он обвёл класс взглядом. В его взоре, по прежнему не было ни упрёка, ни злости. Был только интерес. Как будто мы были не сборище неуправляемых подростков, а сложный, любопытный текст, который ему предстояло прочесть.

– Можете продолжать, – сказал он, и снова мелькнули ямочки. – Валяйте. Но, может, хотя бы под более интересный мотив?

Учитель включил другую кассету. Зазвучало что – то ритмичное, с аккордеоном.

Никто не вернулся к своим делам с прежним рвением. Витька замер с приставкой в руках, прислушиваясь. Семён уже не изучал трещины на потолке. Я перестала рисовать. Мы смотрели на него. На этого странного человека, который не вступил в нашу войну, а просто… перешагнул через линию фронта с белым флагом музыки.

Мы – ученики 8а как обычно занимались своими делами. Но «как обычно» уже кончилось. Оно кончилось в ту самую секунду, когда он включил свою кассету и сел слушать её вместе с нами, отдав нам власть над шумом и тишиной. Мы этого ещё не знали, но наша крепость пала без единого выстрела. Её просто оставили без надобности.

Мы со Светкой, моей подругой, шли из столовой и туго переваривали съеденный обед. Что это было? Капуста с рисом и мясом? Не думаю. Скорее, с мясом крысы, настолько мерзко у нас готовила наша повориха тетя Валя.

– Я слышала, что он из Большого Города ,– голосом знатока отчеканила Светка. Она была старше меня на год и училась в 9б.

– Ничего подобного, этот чудак, из соседнего посёлка,– возражаю я по привычке. Ведь, я как всегда знаю больше остальных, я мельком видела, как он заходил в кабинет директора. – В такой одежде и с дурацкой стрижкой, его бы на экскурсию не пустили в Большой Город.

– Нет Лер, мне об этом сказала мама, зачем ей врать? Она же в родительском комитете.

– Затем, что она всех считает лучше, чем они есть на самом деле и захотела, чтоб мы полюбили нашего нового учителя.

– Она думает, что мы его полюбим потому, что он городской?

Я кивнула. Света залилась своим фирменным смехом, в нем проскакивало негромкое похрюкивание. Обожаю эту дурочку.

Глава 2

Комната смерти

За столом сидели все, кто составлял мой мир, и каждый был отмечен печатью потери.

Отец, Иван Петрович. Ему только – только стукнуло пятьдесят, но выглядел он на все шестьдесят. Седая щетина, глубокие морщины у глаз, которые смотрели сквозь тебя, в какую – то свою, безрадостную точку. Руки, привыкшие к тяжёлому станку, теперь без дела лежали на коленях. После Мишиной смерти и увольнения с завода, он как будто окаменел в этом унынии, из которого его могла выдернуть только водка да редкий, хриплый кашель.

Мама, Анна Семёновна. Вечно уставшая, даже когда сидела. На ней было старое, выцветшее в частых стирках ситцевое платье. Её взгляд редко останавливался на чём – то надолго. Он вечно метался: от пустой кастрюли на плите – к нам, детям, – к занавеске, которую нужно постирать, – и снова к кастрюле, к пачкам писем и газет , которые нужно с утра разнести по адресам. Ещё взгляд вечного поиска: из чего бы, Боже, сварить обед и ужин на всех? В этом взгляде жила тревога, заглушающая всё остальное, даже горе.

Сестра, Маринка. Пять лет, ходит в садик. Вечный двигатель с кривым хвостиком светлых волос, который она сама себе заплетала и который частенько торчал вбок. Она была единственным светлым и шумным пятном в нашем доме, с её бесконечными «почему» и смешными рисунками на полупустом холодильнике. Она ещё не до конца понимала, что произошло, но чувствовала тишину и вела себя чуть спокойнее, чем могла бы.

Я, Лера. Восьмой класс. Светлые, прямые как лён волосы, которые я по утрам заплетала в одну тугую косу и перекидывала через плечо. Мама говорила, это мне идёт. На носу и щеках- россыпь мелких, золотистых веснушек, летом они темнели. Глаза – мамины, голубые, но, как мне казалось, смотрели они иначе. Не с усталой тревогой, а с настороженным, слишком взрослым для моих лет вниманием. Я научилась быстро считать, быстро понимать настроение в доме, быстро прятать свои чувства. Училась быть умной не для школы, а для жизни.

И брат Миша. Его не было за столом уже два года. Но он напоминал о себе в каждой щели этого дома, в каждом вздохе отца, в каждом уставшем взгляде матери.

Мама сказала нам об этом за ужином, не поднимая глаз от тарелки с пустой картошкой. Словно объявляла, что купила соль.

– С понедельника у нас будет жить учитель. Новый из школы. Будет платить за комнату.

Столкнулись ложки. Младшая сестрёнка перестала ковыряться в еде. Отец, сидевший понурый у окна, даже не пошевелился, только взгляд его, мутный и ушедший в себя, на секунду стал чуть острее. А у меня внутри всё оборвалось и упало в ледяную пустоту.

– В… в какую комнату? – выдавила я, уже зная ответ. Зная его за секунду до того, как мама его произнесла.

– В комнату Миши. Я её проветрила.

В тарелке у меня поплыли круги. Я встала, стараясь ни на кого не смотреть, и вышла во двор. Воздух был тёплый, осенний, а у меня во рту – вкус железа и пыли. Паника. Бесформенная, дикая, которая сжимала горло и заставляла сердце биться в висках. Он будет жить. Там. На его кровати. Дышать его воздухом. Смотреть в его окно.

Мы не отпирали эту дверь два года. С тех самых пор, как тишина в ней стала окончательной и бесповоротной. Я всё ещё помнила, как она выглядит изнутри, до мельчайших подробностей: трещина на потолке в форме дракона, царапина на подоконнике от его перочинного ножа, жёлтые пятна от лекарств на половике возле кровати. И сама кровать. Узкая, железная, с продавленной сеткой.

Миша долго болел. Очень долго. И он кричал. Ночью. Тихими, сдавленными, животными криками, которые проходили сквозь стену и впивались в мозг. Мы все лежали и слушали. И в самые тёмные, стыдные минуты, зажимая подушкой уши, я думала одно: «Поскорее бы. Поскорее бы это закончилось». И оно закончилось. Но принесло с собой не облегчение, а новую, тягучую беду: молчание отца, которое он теперь топил в водке, частые слёзы и вдохи матери.

И вот теперь эта дверь откроется. Для чужого. Для какого – то тощего учителя с магнитофоном.

Я злобно улыбнулась, глотая подступившие слёзы. Они были горькие, едкие, от злости и беспомощности. «Хорошо, думала я, скалясь в сумерки неба. Пусть приходит. Пусть спит.»

Тайно, глубоко в душе, где прячутся самые чёрные мысли, шевельнулась надежда: а что, если и он там тоже умрёт? Чтобы снова наступила тишина. Чтобы дверь можно было наглухо заколотить досками, заложить кирпичом, забыть как страшный сон. Чтобы никогда больше не слышать приглушённых шагов, доносящихся из комнаты смерти. Шагов живого человека там, где должны быть только тени и память.

Мои мысли были тяжёлыми и колючими, как ёжик. Я не могла поверить в то, что нам сказала мама. Чтобы стряхнуть с себя всю злость, я выкатила во двор свой велосипед. Старый, «Кама», с облезлой рамой и гулким звонком. Он был моей свободой. Я помчалась по пыльным улочкам нашего посёлка, мимо одинаковых серых заборов, и ветер свистел в ушах, сметая на время и мысли о комнате брата, и усталый взгляд матери.

Я неслась к дому Светки, к нашему дереву за её огородом. Света была моей полной противоположностью – смешливая, громкая болтушка, у которой изо рта слова вылетали, как горох из мешка. Она могла двадцать минут взахлёб рассказывать про какую – нибудь ерунду – про пятно на футболке брата или про то, как котёнок в их доме научился открывать дверь лапой. В её присутствии моё внутреннее напряжение понемногу таяло. Мне отчаянно необходимо ей все рассказать.

Я злобно улыбнулась, глотая слёзы, моя коса скользнула вперёд, и я отбросила её за спину резким, привычным движением. Веснушки на моём лице, наверное, слились в одно красное пятно от нахлынувших чувств. Я была не просто девочкой – подростком. Я была старшей дочерью в семье, где горе стало хлебом насущным, а надежда – роскошью. И появление чужого человека в святая святых нашей боли казалось последним, невыносимым предательством.

Именно Светке, запыхавшись и опираясь на руль велосипеда, я выпалила в тот вечер.

– Представляешь, он будет жить у нас! В Мишиной комнате!

Светка перестала жевать яблоко, её глаза округлились. Она знала про Мишу. Знала про всю нашу семью. Она быстро спрыгнула со старого дуба.

– Кто? Артём Сергеевич?

Я кивнула, не в силах ответить, горло от быстрой езды совсем пересохло.

– Офигеть, – выдохнула она. – И какой он? Страшный?

Я пожала плечами. Рассказала про торчащие волосы, ямочки и старый магнитофон. Про его первый урок в нашем классе.

– Странный, – заключила Светка, снова принявшись за недоеденное яблоко. А второе, с аппетитным красным боком, она достала из кармана платья и бросила мне. – Ну, смотри у меня. Если что – мы его всей улицей выгоним. Мой дядя Витя здоровый, он поможет.

Её простодушная готовность вступиться за меня, не то чтобы утешила, она согрела. Мир для меня тогда не ограничивался стенами нашего дома. В нём были велосипеды, смешливые подруги и дяди Вити.

Когда новый жилец пришёл в воскресенье вечером – с той самой спортивной сумкой, худой, нелепый – я не вышла его встречать. Я сидела за своей дверью и слушала, как скрипят половицы под его ногами у той комнаты. Как мама говорит что – то приглушенно, виновато. Как щёлкает замок.

И тогда до меня донёсся звук. Не шаги. Тихий, чистый звук гитары. Один – единственный, пробный аккорд, сорвавшийся со струн, будто птица, случайно залетевшая в тёмную комнату и тут же замолкшая.

Я прижалась лбом к прохладной двери. Ненависть во мне бушевала, но этот одинокий звук застрял где – то внутри, как заноза. Он будет жить в комнате моего умершего брата. И он принёс с собой гитару. Что, интересно, он будет играть в комнате, где так много кричали от боли? Догадывается ли он?

А потом, уже позже, я услышала, как новый жилец вышел. Не в туалет и не на кухню. На улицу. Через запасную дверь. Я прильнула к окну. Он стоял посреди нашего запущенного огорода, спиной к дому, и просто смотрел на закат. Стоял очень прямо. И очень одиноко. Словно не входил в наш дом, а стоял на его пороге, у самой границы нашего горя, не решаясь переступить.

И впервые за долгое время злость во мне дрогнула. Не исчезла. Нет. Она сжалась в тугой, болезненный комок. Потому что в его одинокой спине, освещённой багровым светом, было что – то… знакомое. Что – то от того же отчаяния, что съедало нас изнутри. Только молчаливое. Был просто тихий, немой вопрос, обращённый к угасающему небу.

Глава 3

Стратег

Первые дни его появления были похожи на тихое землетрясение. Потом наступило затишье. Мы, избалованные его гитарой и историями, стали ждать цирка каждый урок. А он… взял и обманул наши ожидания.

Как – то раз после особенно шумной перемены он вошёл в класс – худой, в простой рубашке с закатанными рукавами. Первое, что я отметила – синие, очень светлые глаза, необычные на фоне бледной кожи и тёмных, почти чёрных волос. Волосы же эти были совершенно непослушные, вихры торчали в разные стороны, будто он только что проснулся или вышел из – под сильного ветра. И ещё одна деталь, странная для учителя: левое ухо у него было проколото, но серёжки не было – только маленькая, едва заметная дырочка, словно память о прошлой жизни. Учитель говорил тихо, но голос у него был низкий, бархатный, с приятным грудным тембром, который заставлял прислушиваться.

А когда он взял мел, я заметила его руки – удивительно красивые, с длинными, тонкими пальцами пианиста или хирурга. Не руки рабочего. Руки, которые, казалось, созданы для гитары, для книг, для чего – то большего, чем учебники нашего класса. Таких рук, я никогда не видела.

На доске появилась надпись:

«Урок самостоятельного чтения. Капитанская дочь. А.С. Пушкин».

Затем он раздал нам по одной книге на парту и сел на свой стул за учительским столом раскрыв книгу. Не просто книгу – какой-то затасканный, в потёртом синем переплёте томик. На обложке я успела разглядеть: «Мартин Иден». И всё.

Учитель погрузился в чтение. Казалось, он забыл про нас. Тихо перелистывал страницы, изредка поправляя очки (которые надевал только для чтения). В классе сначала воцарилось изумлённое молчание, потом – сдержанный гул. Кто – то начал перешёптываться, кто – то – кидать бумажки. Анна Викторовна, заглянув в этот момент в класс, удовлетворенно хмыкнула и поплыла дальше, уверенная, что её прогнозы сбываются: новичок разочаровался и сдался.

Но я сидела на первой парте. И мне было видно его лицо. Видно под приспущенными веками. Он читал. Да. Но это было не мирное, уютное чтение. Его взгляд был похож на луч радара. Он сидел тихо, как охотник в засаде. И вдруг – выстрел. Быстрый, острый, сфокусированный взгляд, брошенный из – под опущенных ресниц. Не на весь класс, а на конкретного человека. На Витьку, который пытался спрятать в учебнике журнал. На Семёна, который с высокомерной скукой смотрел в окно. На Машку, что – то яростно доказывавшую соседке.

Взгляд задерживался на долю секунды – и возвращался к страницам. А пальцы его спокойно перелистывали лист. Он всё видел. Слышал. Считывал. Каждую усмешку, каждый вздох скуки, каждый тайный знак.

Я оторвала взгляд от его лица и оглядела класс – уже его глазами. Увидела не просто одноклассников, а поле: здесь – агрессия от скуки, там – любопытство под маской равнодушия, в углу – робкая надежда на чудо. Он не просто сидел и читал. Он изучал нас. Без спроса, без тестов, просто наблюдая.

«Этот неудачник не так прост, как может показаться», – пронеслось у меня в голове ледяной, ясной мыслью.

Он не сдался. Он сменил тактику. Если раньше он атаковал песнями и харизмой, то теперь он вёл разведку. Позволял нам расслабиться, скинуть маски, показать своё настоящее, не приукрашенное ожиданием «шоу», лицо.

За десять минут до звонка он закрыл книгу, снял очки и обвёл класс тем самым, уже знакомым, мягким взглядом. Но теперь я знала, что за этой мягкостью – сталь внимания.

–Так, – сказал он тихо. – Я вижу, вам скучно. Витька, тебе журнал интереснее «Капитанской дочки»? Давай – ка, в следующий раз принеси самый захватывающий, и мы всем классом разберём, чем он так хорош. Семён, ты в окно смотришь- там, говорят, пара журавлей пролетает. Может, сочиним про них балладу? А вы, дамы,– он кивнул Машке и её соседке, – кажется, вели важный спор. Хотите представить его классу в виде диалога героинь Пушкина?»

В классе повисла тишина, на этот раз – неожиданная. Он знал. Он ВСЁ знал. Каждую мелочь. Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Но это была уже не улыбка доброго чудака. Это была улыбка шахматиста, сделавшего первый, тонкий ход. И в этой улыбке читалось: «Игра началась. И я играю на вашей стороне. Даже если вы этого ещё не поняли».

С того дня я перестала просто слушать его уроки. Я начала за ним наблюдать. И поняла, что его чудачества, его старый магнитофон, его гитара – это не наивность. Это часть сложного, продуманного плана. Плана по завоеванию не нашей дисциплины, а нашего доверия. Кирпичик за кирпичиком. Взгляд за взглядом.

Глава 4

Открытый урок

Артём Сергеевич провёл «открытый» урок для комиссии из районо. Мы все знали – это был его шанс. Или конец. Анна Викторовна сидела в последнем ряду с тонкой, ледяной улыбкой на губах. Мы знали – это она позвонила в центр и вызвала проверку в нашу школу. Мы решили помочь учителю. Помочь провалиться.

Он начал говорить о нравственном выборе в литературе, о Раскольникове. Голос его звучал напряжённо, он пытался строить сложные фразы, сыпать цитатами. Это было не похоже на него. Это было жалко.

Мы, как сговорившись, превратились в идеальный кошмар любого учителя. Витька демонстративно зевнул и начал делать самолётик из тетрадного листа. Семён перебрасывался с Катькой записками, но не тайно, а так, чтобы это видела комиссия. Я уткнулась в окно, показывая спиной полное отсутствие интереса. Шёпот в классе нарастал, как морской прилив. Даже те, кто его полюбил, в этот день предали – из стадного чувства, из страха выделиться, из глупого желания посмотреть, как «взрослые» разберутся с выскочкой.

Он замолчал на полуслове. Посмотрел на нас. В его глазах не было гнева. Была усталость. Та самая, серая, которая бывала у него по утрам. Он медленно положил мел, отряхнул руки и сел на стул. Затем облокотился на стол и закрыл лицо ладонями.

В классе воцарилась оглушительная, победная тишина. Мы сделали это. Мы добились чего хотели. Это был полный провал. Его провал. Мы ликовали про себя и наблюдали его капитуляцию. Анна Викторовна еле сдерживала торжествующую усмешку. Члены комиссии переглянулись и что – то отметили в блокнотах.

И вот, в этой тишине, полной нашего мнимого триумфа, он заговорил. Не вставая. Его голос, глухой, пробивающийся сквозь пальцы, был едва слышен, но каждое слово падало, как камень в ледяную воду.

– Хорошо, – сказал он. – Вы победили. Урок провален. Я – неудачник. Всё, как вы хотели.

Он отнял руки от лица. Лицо было бледным, но спокойным. Учитель смотрел не на комиссию, а на нас. В самый центр нашего общего предательства.

– А теперь, раз уж формальности соблюдены… давайте поговорим по-настоящему. Без оценок. Без комиссий.

Артем Сергеевич обвёл нас взглядом и в его глазах зажёгся тот самый, опасный огонёк. Огонёк идеи, ради которой можно проиграть мелкую битву.

– Вот вам вопрос на засыпку. И отвечать можете мысленно, про себя. Только честно.

Он сделал паузу, давая тишине стать совсем оглушающей.

– Сможете ли вы украсть… или убить… ради близкого вам человека?

Наши самодовольные ухмылки застыли на лицах. Витька перестал вертеть в руках кривой бумажный самолётик. Семён выпрямился. Я невольно оторвалась от окна. Даже Анна Викторовна перестала улыбаться.

– Не в книжке, – продолжал он тихо, почти шёпотом. – Не в кино. В жизни. Представьте: ваш брат, ваша сестра, ваша мать… они умрут, если вы не достанете денег на лекарство. А денег нет. И взять их негде. Только украсть. И только вы можете это предотвратить. Ценой чужой жизни. Сможете?

В воздухе повисло тяжёлое молчание, взрослое, от чего по спине пробежали мурашки. Мы думали, что разоблачили фальшь урока, а он подсунул нам под нос самую настоящую, неотполированную правду жизни. Ту, о которой не пишут в сочинениях. Я невольно проглотила комок образовавшийся в горле.

«Миша. Я ничего не смогла сделать ради него».

– А теперь второй вопрос, – его голос стал ещё тише, но от этого стало страшнее. – А ради себя? Ради того, чтобы выжить самому? Чтобы не сломаться? Чтобы не потерять то, что для вас дороже жизни? Не ответ – «да» или «нет». А чувство. Что шевельнётся у вас внутри при одной только мысли об этом?

Он встал. Подошёл к окну, за которым была наша школа, наш двор, наш мир.

– Раскольников убил старуху не только ради идеи. Он убил, потому что был загнан в угол. Нищетой, гордыней, отчаянием. Большинство преступлений совершаются не от врождённой подлости. Они совершаются от безысходности. Или от любви, которая становится одержимостью. Вот о чём на самом деле эта книга. О той черте, до которой может дойти человек. И о том, что живёт в нём после содеянного.

Он обернулся. Смотрел прямо на нас. И на комиссию.

– Формально урок окончен. Вы свободны. А кто хочет – останьтесь. Поговорим. О том, что вас на самом деле загнало в угол. И что для вас – та самая черта.

Он снова сел. И просто ждал. А у меня мурашки побежали по всему телу.

Звонок прозвенел через минуту. Но никто не шевельнулся. Ни мы. Ни комиссия. Потому что он только что украл у нас нашу маленькую, гадкую победу. И взамен предложил нечто гораздо более ценное и опасное – разговор без масок. И мы, загнанные в угол своим собственным предательством, вдруг отчаянно не хотели больше в нём участвовать.

Комиссия уехала и через неделю в школу пришло письмо, с подтверждением профпригодности нового учителя литературы.

Глава 5

Новые стулья

Анна Викторовна вновь атаковала по всем фронтам. Неудача с комиссией из районо не давала ей покоя. Она говорила в учительской, что у него «попустительская дисциплина» и «упадок учебного процесса». Но против цифр и фактов её яд был бессилен.

Оценки у ребят по литературе поползли вверх. Не потому, что он натаскивал, а потому, что мы начали читать. Вслух, на уроках, по ролям, с обсуждением. Даже Витька, тот самый, что считал, что «книги – для ботаников», однажды принёс потрёпанный томик Стругацких: «А это, Артём Сергеевич, нормально? Тут тоже про будущее». Поведение изменилось не по приказу, а само собой. Мы ловили себя на том, что стали тише входить в кабинет, не бросали мусор мимо урны, а если видели, как младшеклассники обижают щенка – отчитывали их. Мы прониклись не страхом, а глубоким, осознанным уважением. И это уважение выражалось в делах: мы оставались после уроков, чтобы помочь – то пол помыть в классе, то расставить старые стулья и парты.

Его второй победой после визита комиссии, стала столовая. Повариха, тётя Валя, грузная и вечно злая женщина, кормила нас всегда чем – то серым и безвкусным.

Артём Сергеевич как – то раз взял свою гитару и пришёл к ней на кухню. Мы, затаив дыхание, ждали скандала, ведь вход для учителей, был строго запрещён. Но через полчаса оттуда послышался смех и тихий перебор струн. С тех пор учитель частенько заходил к ней на перемене. И еда… не стала волшебной, но в ней появилась настоящая картошка, и в меру сладкая каша с кусочком сливочного масла.

И ещё произошло невероятное. Наш древний директор, Фёдор Игнатьевич, которого все считали живым памятником школы, вдруг ожил. Может, его разбудили наши оживлённые голоса. Может, он увидел, как преображается школа не на бумаге, а на деле. Он зашёл в наш кабинет после первого урока, постоял, посмотрел на облупившиеся стены и скрипучие, разболтанные стулья.

– Непорядок, – хрипло сказал он. – Молодёжь на таком не должна сидеть. Уважения к месту учёбы не будет.

Дед Фёдор и учитель долго говорили в кабинете, а потом вышли с решительными лицами.

Через два дня мы всей гурьбой – директор, Артём Сергеевич и человек десять самых крепких ребят – отправились на железнодорожный вокзал. Наш новый учитель каким – то невероятным образом договорился с начальником. На заднем дворе вокзала, в груде старой мебели, ждали своего часа стулья. Не простые! Старинные, дубовые, с высокими спинками и резными ножками, только облезлые, потёртые, некоторые с оторванными сиденьями. Их списали, несколько лет назад, заменив металлическими лавками.

– Видите? – сказал нам Артём Сергеевич, проводя рукой по резному орнаменту. – У них душа есть. И история. Их просто нужно вернуть к жизни.

Мы погрузили сокровища на старый грузовик и привезли в школу. Началась «Операция „Реставрация“». Мы шкурили и красили. Нашёлся папа одного ученика, столяр, который за символическую плату выстругал нам новые, крепкие столешницы. Деньги собрали всем миром – кто сколько может.

А потом стали поступать книги. Не те, унылые учебные пособия, а книги. Толстые тома в кожаных переплётах, сборники поэзии с золотым обрезом, старинные атласы, много художественной литературы. Они приходили посылками, без обратного адреса.

Я однажды, разбирая очередную посылку, нашла заложенную фотографию в одной из книг: молодой Артём Сергеевич, лет шестнадцати, в огромной библиотеке, уставленной точно такими же томами. Я все поняла. Это его книги, из личной коллекции. Оказывается наш учитель вырос в богатой семье. Он никогда нам не рассказывал откуда приехал и как жил раньше.

В день, когда обновлённый класс был готов, мы вошли и замерли. Солнце играло на гладкой поверхности новых столов. Воздух пах не пылью и плесенью, а свежей краской, деревом и… чем-то неуловимо важным. Достоинством. Мы сидели на этих стульях выпрямившись, не потому что надо, а потому что иначе было нельзя – они того требовали.

Анна Викторовна, заглянув к нам, не нашла что сказать. Она просто постояла в дверях, и в её глазах, привыкших к унылому постоянству, промелькнуло нечто вроде растерянного удивления. Её тихая империя скуки и равнодушия дала трещину. Не от приказа сверху, а от скрипа отвёрток, запаха краски и тихого шороха страниц новых, бесконечно мудрых книг.

Артём Сергеевич сидел за учительским столом (тоже обновлённым) и смотрел на нас. Он не улыбался. Он просто кивнул, и в его взгляде читалось: «Вот видите? Всё в ваших руках. Даже стулья. И будущее». А мы видели. Теперь мы это знали наверняка.

Глава 6

Недруг готовит ужин

Я часто возвращалась домой с чувством тяжёлого камня в груди. Камень этот назывался «комната брата и чужой человек в ней». В тот день камень был особенно тяжёл. На уроке математики была сложная контрольная, Светка уехала к бабушке, и даже велосипедная прогулка не помогла мне улучшить настроение.

Я открыла дверь, ожидая привычных запахов – тушёной капусты, дешёвой колбасы и тихой усталости. Но меня ударил в нос волной совсем другой аромат. Тёплый, маслянистый, с нотками лука, зелени и чего – то невероятно аппетитного, что я не могла опознать.

На кухне горел свет.

Учитель стоял у плиты. В мамином поношенном фартуке, который на нём висел как на вешалке. В одной руке – сковорода, в другой- лопатка. Он уверенно помешивал что- то золотистое. Тёмные волосы были ещё более взъерошены от жара плиты. Он напевал себе под нос – не песню, а просто мелодию.

А мама… мама сидела за столом. Не бегала, не суетилась. Она просто тихо вытирала тарелки после того, как он их помыл. Её усталое лицо, обычно заострённое тревогой, было спокойным. Она слушала.

– …и главное, Анна Семёновна, не бояться, – говорил он своим низким, тёплым голосом, показывая лопаткой на сковороду. – Картошка любит смелость. Если пожаришь её на хорошем масле и дашь образоваться корочке, она станет пищей богов. И зелень – в самый последний момент, чтобы аромат остался.

– У нас масло только подсолнечное, – тихо сказала мама, и в её голосе не было привычной обречённости, а лишь констатация факта.

– Идеально, – тут же ответил он. – У оливкового свой характер, оно перебивает. А здесь – чистота. Солнце в бутылке.

Они разговаривали. По душам. Не о деньгах, не о проблемах, не о болезни Миши. О картошке. О том, как правильно солить суп. О том, что щавель на нашем заброшенном огороде пошёл в стрелку, потому что земля слишком сухая. Простые, ясные, земные вещи. И мама улыбалась. Слабо, устало, но улыбалась. Она смотрела на него не как на постояльца, а как на… сына? Мудрого младшего брата? Доброго духа, явившегося на кухню?

Я застыла в дверях, забыв снять куртку. Камень в груди дал трещину. Это было… нормально. Страшно нормально. Как будто так и должно было быть.

Он обернулся и увидел меня. В его светло- синих глазах мелькнуло нечто вроде лёгкой растерянности, но он тут же улыбнулся, и на щеках проступили ямочки.

– Лера! Как раз вовремя. Дегустатор нужен. Готово.

Он выложил на тарелки то самое «что-то». Это была жареная картошка. Но не та, серая и водянистая, что часто бывала у нас. Это были золотистые, хрустящие кубики, перемешанные с пассированным луком и обильно посыпанные рубленым ароматным укропом. Рядом лежали ломтики помидора и кусочки чёрного хлеба.

– Садись, – сказала мама, и в её голосе прозвучала непривычная мягкость.

Мы сели. Я, мама, Маринка и он. Папы опять не было дома. Я, всё ещё внутренне сопротивляясь, взяла вилку. Запах сладкий. Я отломила кусочек хлеба, зачерпнула им картошку с луком и отправила в рот.

И… это было божественно. Хрустящее снаружи, нежное внутри, с карамельной сладостью лука и свежей зеленью укропа. Простейшие продукты. Но соединённые с такой любовью и знанием, что превратились в пир. Я никогда в жизни не ела такой картошки. Я ела медленно, стараясь скрыть, как мне это нравится, но, кажется, не очень получалось.

– Ну как? – спросил он, наблюдая за мной.

– Ничего, – буркнула я, глядя в тарелку. Но съела всё до крошки. В тайне, с огромным, почти животным удовольствием. Хотелось ещё.

Он не обиделся. Кивнул, будто понял больше, чем я сказала.

– Завтра, если хотите, могу суп сварить. Овощной. Из того, что есть.

Мама молча кивнула. И в её взгляде я увидела не просто благодарность. Я увидела отдых. Краткий, драгоценный отдых, когда кто – то другой взял на себя груз простой, но ежедневной заботы – накормить семью. И сделал это не как обязанность, а как дар.

В тот вечер, ложась спать, я долго не могла уснуть. Не из – за злости. А из – за странного чувства. Запах той картошки всё ещё стоял в доме. И в этом запахе не было ничего чужого. Была забота. Та самая, простая, кухонная, которую я почти забыла. И я, хоть и не до конца принявшая факт его присутствия, в глубине души понимала: с его приходом в наш дом вернулось нечто большее, чем постоялец. И сопротивляться этому было не только бессмысленно, но и преступно против самой себя.

Глава 7

Преображение

Одно из моих тайных, почти подсознательных убеждений было таким: учитель пришёл в нашу жизнь как разрушитель. Разрушитель тишины, разрушитель привычного горького покоя, разрушитель священной неприкосновенности той комнаты. Я ждала, что он оставит после себя хаос – физический и эмоциональный. Разбросанные вещи, беспорядок, следы чужого, небрежного присутствия в пространстве, которое для нас было застывшей святыней горя.

Но всё вышло ровно наоборот.

Он стирал свои вещи сам. По воскресеньям я видела, как он аккуратно, развешивает на верёвке во дворе свои простые, поношенные рубашки, носки, тренировочные штаны. Всё было чистое, выстиранное, пусть и слегка потрепанное. Он не сваливал это на маму, не делал вид, что не замечает. Он вписывался в наш быт тихо и ответственно.

Комнату Миши убирал сам. Я никогда не слышала, чтобы мама заходила туда со шваброй или веником. Однажды, проходя мимо, я увидела, что дверь приоткрыта. Замедлив шаг, я украдкой заглянула.

И не узнала комнату смерти.

Та самая комната, которая в моей памяти была застывшей в полумраке, пропахшей лекарствами и тоской, теперь была… светлой. Он, видимо, вымыл окно до кристальной чистоты, и мартовское солнце лилось внутрь целым потоком. Пыли не было. На полу, вместо старого, запачканного половика, лежал простой, но чистый тряпичный коврик, который он, наверное, купил в хозмаге. Письменный стол, заваленный когда – то пузырьками и ватками, теперь был аккуратным. На нём лежали стопки книг – не только его, но и, как я позже узнала, те, что он брал для нас в школьной библиотеке. В углу, на самодельной подставке, стояла его гитара в чехле, как почётный гость.