Елена Фишер
Райский сад

Elena Fischer

PARADISE GARDEN

Перевод с немецкого Татьяны Набатниковой

Copyright © 2023 by Diogenes Verlag AG, Zurich

All rights reserved

© Набатникова Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

* * *

1

Этим летом у меня умерла мать.

Песня по радио была теперь лишь посторонним звуком, а не приглашением подпевать, как мы обычно делали, даже не зная текста. Ливень был теперь всего лишь погодой, а вовсе не поводом выбежать из дома и босиком приплясывать в луже.

Может, это и поэтично звучит, но разве что на бумаге. Четырнадцать – поганый возраст для того, чтобы потерять мать. Раньше печаль приходила и уходила, как прилив и отлив, а теперь поселилась во мне навсегда.

Мою мать хоронили в самый жаркий день года. Птицы сбивались с пути на белом небе, и ящерки забивались в тень могильных камней. У дорожек цвели розовые кусты, и ветер доносил до нашей могилы их сладкий аромат. Жара растягивала время и замедляла все движения.

Я вытирала потные ладони о подол платья и смотрела в яму у моих ног. Там, внизу, стоял гроб, на нём лежали цветы декоративного подсолнуха, а внутри его лежала моя мать. Тёмные локоны обрамляли её лицо, алые губы насмешливо улыбались, а ноги были обуты в белые ковбойские сапоги – так я это себе представляла.

А ещё я представляла себе, как мать внезапно окажется рядом со мной и спасёт меня. Разгладит ладонями свою юбку и проведет рукой по волосам. Потом скажет что-то вроде: «Ну чего ты так расстроилась, смотреть на тебя не могу!» Поцелует меня в пробор, возьмёт меня за руку и уведёт прочь, как бывало так часто.

Моя мать, конечно, не появилась.

Вместо этого пришли мои первые месячные.

Священник бросил на гроб горсть земли.

– Из праха ты была взята, к праху и возвращаешься, но Господь тебя воскресит, – сказал он нараспев, а из моего тела засочилась кровь, живая и тёплая. На секунду мне представилось, что я сейчас тоже умру, и я бы с радостью легла рядом с матерью. Мне показалось предательством со стороны моего тела, что месячные начались, как нарочно, именно сейчас. Я не пошевелилась. Закрыла глаза и надеялась таким образом стать невидимой. Лишь бы никто не заметил, что именно в этот момент я превращаюсь в женщину.

Я хотела втянуть свою кровь назад в тело, но не могла преодолеть силу тяготения. Кровь вяло стекала у меня по ноге. Всё стремится вниз, к земле. Я сжала бёдра и испачкала своё жёлтое летнее платье.

Будь там моя бабушка, она бы недовольно сжала губы – две узкие чёрточки, концы которых указывали вниз. Она бы беспрестанно плакала. В теле моей бабушки, кажется, таился бачок с водой, из которого подпитывались ручьи её слёз. Может, её лицо оттого было таким морщинистым, что вода бесконтрольно вытекала из неё, не оставляя после себя ничего, кроме засухи.

В день, когда умерла мама, я распалась на части. От меня осталась лишь череда букв, которые были когда-то моим именем.

Мама называла меня Билли. Б-и-л-л-и.

При этом её губы едва касались друг друга – коротко и мягко. Своё настоящее имя я впервые услышала в семь лет. В первый школьный день учительница по очереди выкликала всех детей. Я осталась лишней, вместе с именем, которое было мне незнакомо.

– Билли – это сокращённое от Эрцсэбет, – сказала моя мать. Её произношение было безупречным. Я хотя и понимала по-венгерски, но единственное, что я улавливала в этом звучании, было Эрше-бетт[1].

– А почему меня просто не назвали именем Билли?

– Твоя бабушка была против, – вздохнула моя мать. Я тогда не знала бабушку, но сразу уяснила, что она не находила хорошим то, что нравилось моей матери.

– А почему она была против?

– Имя Билли взято не из Библии, – сказала моя мать.

– А разве твоё имя Марика взято из Библии?

Моя мать помотала головой. И потом сказала:

– Не напрямую. Но Марика означает дар Божий. По крайней мере, это одно из значений.

– Тогда, значит, есть и другое?

Моя мать улыбнулась так широко, что я увидела её золотой зуб.

– Строптивая. Но про это твоя бабушка не подумала.

2

Но теперь назад, к началу.

Началом был последний день перед летними каникулами.

Началом была песня по радио.

Началом были большие планы.

Может, началом было всё это вместе.

Во всяком случае, я как раз вовремя вернулась из школы, чтобы «угадать мелодию» с ней вместе. Мы с матерью обе подсели на этот новый розыгрыш призов по радио.

– Сделай потише, – сказала я, когда вошла в гостиную.

Я ещё в холле нашего этажа услышала голос ведущего, его, наверное, слышали и все наши соседи.

– Тс-с, – ответила на мою просьбу мать, приложив палец к губам. В другой руке она держала наготове телефон. Я знала, что номер она набрала заранее. Мы это проделывали уже тысячу раз.

Моя мать сидела на нашем диване. Левой ногой она притопывала в ритм, а на лбу у неё блестели капельки пота. Стоял гнетуще-жаркий день. Она открыла все окна в квартире, но воздух в гостиной всё равно не циркулировал.

Едва я села рядом с матерью, как началось.

– Три, два, один, – сказал ведущий, и затем прозвучали первые звуки.

– Wicked Game![2] – воскликнула моя мать.

– Ни в коем случае, – сказала я. Я-то сразу узнала песню. – Это All My Tears![3]

– Ты уверена?

– Давай, звони!

Угадать песню – одно дело, но вот дозвониться – уже совсем другое. Самое обидное было, когда ты дозванивался, но не угадывал. Моя мать нажала зелёную кнопку и поднесла телефон к уху.

Выиграть деньги было бы для нас чем-то невероятным.

Там, где мы жили, большинство людей давно вычеркнули из своего словарного запаса слово «выиграть».

Никто не жил здесь, на окраине города, по своей воле. Наш жилой блок был самым высоким из пяти корпусов, расположенных полукругом и образующих особый маленький микрорайон. Каждый дом был покрашен в свой цвет – наш был бессильно-жёлтый.

Если ты называл этот адрес – претендуя на рабочее место, к примеру, – люди сразу знали, что почём. «Большое спасибо за ваш интерес, пожалуйста, следующий!» Моя мать могла спеть об этом песню.

Я задержала дыхание и насчитала четыре гудка. Прозвучало четыре гудка, и мы внезапно оказались на прямой линии.

Мы с мамой так разволновались, что заговорили наперебой. Моя мать то и дело срывалась с немецкого языка на венгерский и обратно, как часто бывает в моменты волнения. Но ведущий нас всё-таки понял. В конце он велел нам оставаться на линии. Мы едва могли поверить своему счастью.

– Хоть бы эта «петля ожидания» не сожрала наш выигрыш, – сказала моя мать. Она включила громкую связь и потёрла себе правое ухо. Оно горело.

Мы провисели в этой петле ожидания всего пять минут. Потом какая-то женщина поздравила нас и спросила у матери номер её банковского счёта. Она зачитала цифры со своей карты. Будто молитву, про которую она наперёд знала, что её слова будут услышаны.

Затем мать отложила трубку и заявила:

– Этим летом мы поедем в отпуск!

– В настоящий отпуск? – спросила я и уже видела перед собой пальмы на ветру, видела пляж и, разумеется, морскую даль.

– В самый настоящий, – подтвердила она. Потом встала, чтобы собраться на работу.

Я легла на кушетку. Меня совсем разморило от жары. Я закрыла глаза и слушала, как шумит вода в душе. В какой-то момент моя мать вернулась в гостиную в своём облике «я-всё-могу». Блёстки верхней части её наряда сверкали на солнце, джинсы сидели в облипочку. И к тому же она надела свои белые ковбойские сапоги, расписанные ягодами вишни. Она поцеловала меня на прощанье и уехала на автобусе в город, на свою вечернюю работу.

У моей матери было две работы.

По утрам она работала в большом стеклянном ящике, который состоял из множества маленьких загородок. Она убирала за другими сотрудниками, которые носили дорогие костюмы и галстуки. Кроме того, она подавала им скрепки, конверты и маркеры, а иногда – кубики для охлаждения напитков. Нередко случалось так, что кто-нибудь натыкался на стеклянную дверь или стенку. А по вечерам моя мать работала официанткой в баре.

– Работа в баре хотя и обеспечивает нам настроение, – говорила она, пересчитывая после смены чаевые, – но работа уборщицы обеспечивает жизнь.

В фирме, где работала моя мать, она видела самые безумные вещи. Причина таилась в том, что сама она была невидимой. Когда она в своих джинсах и рабочем халате шла по коридору, пополняла в принтере запас бумаги или мыла туалет, её никто не замечал. С годами к ней привыкли, как привыкают к контейнеру на колёсиках или торшеру. Только когда она приходила домой, переодевалась, распускала волосы и красила губы, она становилась тем человеком, каким, собственно, хотела быть.

Один раз за смену моя мать совершала обход всего офиса, чтобы опорожнить мусорные корзинки.

– Истинный характер людей узнаёшь по тому, как они обращаются с вещами, в которых больше не нуждаются, – любила говорить она.

Мужчина в конце коридора бросал в свою корзинку для мусора всё подряд: объедки, бумажный стаканчик с недопитым кофе, компакт-диски, башмаки. Однажды мать увидела там окровавленный носовой платок. Его корзинку не получалось опорожнить просто так, ей приходилось всякий раз совать туда руки, чтобы всё выгрести. Она выгребала из его корзины для бумаг половину его жизненного процесса.

Когда в тот вечер моя мать вернулась из бара, я ещё не спала.

– Подвинься немного, – сказала она и скользнула ко мне в кровать. Она повернулась, и мы очутились лицом к лицу.

– А мы сможем на те деньги поехать на море? – спросила я.

– Конечно, а на какое ты хочешь? – спросила моя мать и улыбнулась.

– На Карибское. Или на Атлантический океан.

Мне никогда не надоедало думать о море. Оно представлялось либо бурным, либо бирюзовым, как на плакатах в витринах бюро путешествий. Я тосковала по нему и в том, и в другом виде. Иногда эта тоска была как укус комара в том месте моего тела, куда я не дотягивалась почесаться.

– А я хочу во Флориду, – сказала моя мать. – Я бы каждое утро ела там на пляже оладьи.

– Конечно, ещё бы, – сказала я, и в животе у меня заурчало.

Моя мать сходила с ума по этой Флориде с тех пор, как посмотрела тот фильм. Там маленькая девочка и её мать живут в жилом вагончике. В нём не было примечательных событий.

– Для чего люди снимают фильмы, в которых ничего не происходит? – спросила я. Если бы я писала истории, в них бы чего только не случалось.

– Пока ничего не происходит, всё возможно, – сказала моя мать, и ведь это было верно.

Она встала.

– Сделаю-ка нам оладьи, – сказала она.

И скрылась на кухне.

Оладьи моей матери были лучшими, какие я только ела. Их всегда ставили на стол по случаю какого-нибудь праздника. И можете мне поверить: мы находили множество поводов попраздновать. Были, например, дни рождения. Не только наши, но и всех детей, живущих в нашем блоке. А жило здесь множество детей.

Мать принесла мне в постель целую тарелку и спросила:

– А они у тебя из носа не полезут?

Это она спрашивала каждый раз.

– Надо говорить «из ушей», – сказала я, окунула указательный палец в кленовый сироп и облизала. У моей матери всегда была проблема с немецкими поговорками. Она переворачивала вещи с ног на голову, не понимала смысла и говорила: «Этот идиот должен сперва схватиться за свой лоб» – вместо «подумать лбом».

Моя мать присела на край кровати.

– Всё со временем изнашивается.

– Песня, например, – сказала я.

Иногда я по многу раз слушала одну и ту же песню, а через какое-то время уже не понимала, чем она вообще мне понравилась.

– Да, например. Или человек, – сказала она. – Но не ты. Ты никогда не износишься, – и она обняла меня, тарелка чуть не выпала у меня из рук.

Сильно позднее, когда моя мать заснула в гостиной, я ещё раз встала. Я широко распахнула своё окно и высунулась наружу, вдохнув тёплый летний воздух.

Мы жили почти на самом верху. На семнадцатом этаже. Отсюда можно было бы увидеть море, если бы оно было. Но там был только автобан. Он змеился по территории природного заповедника, разрезая зелень на две части. Шум машин присутствовал всегда, но тут мы его почти не слышали. Раньше этот монотонный гул даже убаюкивал меня.

– Эй, ну что, не слышно тебе море? – шёпотом спрашивала моя мать.

В каникулы движение транспорта становилось плотнее. Иногда мать наливала фруктовый сок с кусочками льда в большие стаканы и украшала их розовыми соломинками и зонтиками. Она совала коктейль мне в руку, брала два шезлонга и ставила их снаружи в холле, между нашей входной дверью и балюстрадой, с которой во многих местах облупилась краска.

И тогда мы играли в отпуск.

Мы садились рядом – моя мать в белом бикини, я в купальнике – и подставляли наши животы солнцу. Мы радовались тому, что расслабляемся тут, в то время как люди на автобане торчат в своих машинах.

И вот я стояла у окна и прислушивалась.

Только теперь мне стала понятна правда. Она, разумеется, состояла в том, что мы бы не раздумывая поменялись с ними местами. Мы бы лучше торчали в машине, чтобы ехать в Италию, Францию или Испанию.

3

Я сидела в холле нашего этажа и листала каталоги туров. Они были толстыми, с обложками из глянцевой бумаги.

Мужчина в турбюро пытался добиться ответа, куда я хотела бы поехать, но я и сама не знала точно. Знала только, что хочу поразить мать какой-нибудь невероятной идеей.

– На море, – ответила я ему.

– В Европе? – спросил мужчина, и я кивнула. – В Португалии, Испании, Франции, Италии или Греции?

– Почти, – сказала я. – У вас нет каталога Венгрии?

– Но Венгрия не имеет выхода к морю, – сказал он и сунул мне в пакет стопку каталогов.

Я, конечно, знала об этом, как и о том, что моя мать ни за что не поехала бы в Венгрию. Но мне хотелось посмотреть картинки оттуда.

Я уже была в дверях, когда мне в голову пришла одна мысль.

– А есть у вас каталог Флориды?

И теперь я смотрела попеременно то на светло-голубое небо, то на дорогу, которая пролегала среди бирюзовой воды. Я видела пальмы у песчаных пляжей и розовые отели с гигантскими бассейнами, веранды с плетёными креслами-качалками и сады с растениями, цветы которых были размером с футбольный мяч.

А потом я увидела цены.

Такие, что мы не смогли бы позволить себе даже перелёт туда. Мы не потянули бы перелёт, даже если бы нам было разрешено лететь вдвоём на одном месте.

Я захлопнула каталог Флориды и закрыла глаза. Солнце стояло высоко в небе и окрашивало темноту позади моих век в красный цвет. Весь наш холл был в моём распоряжении, но я знала, что это ненадолго. Моя мать и я были не единственными, кто перемещал свою жизнь из квартиры наружу, как только становилось тепло. Мы делили этот холл с нашими соседями, которые, как и мы, не имели балкона.

К примеру, с Луной. Она была старше меня, но моложе моей матери. Сколько ей было в точности, мы не знали. Она говорила то 23, то потом 32. Правда играла в прятки где-то между двумя этими цифрами. Возраст Луны зависел от её самочувствия. Она работала поблизости, в студии загара «Сансет». Тех, к кому она хорошо относилась, она укладывала на скамью для облучения бесплатно. В карманах её джинсов всегда водились фальшивые монеты, которые можно было бросить в щель автомата вместо настоящих. Мы любили Луну, а Луна любила нас. Правда, никакого проку от этого не было ни нам, ни ей. Я была слишком юной, чтобы ходить в солярий. Туда допускались только с шестнадцати лет. Я не раз пыталась уговорить Луну, но она только мотала головой так, что её розовые волосы разлетались. А моя мать не нуждалась в загаре. Когда зимой кожа большинства из нас и окружающих приобретала цвет мясной колбасы, моя мать всё ещё оставалась смуглой.

– Это цыганская кровь, – говорила она и вздыхала. Никак не могла смириться с тем, что упускает шанс получить хоть что-то без необходимости платить за это.

Я раскрыла следующий каталог. Италия. Не Флорида, конечно, но там тоже были красивые пляжи и хорошая пицца. Причём в изобилии. Я сравнивала отели и кемпинговые площадки. Я перелистывала страницы вперёд и назад, и снова вперёд. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы прикинуть: нашего выигрыша попросту не хватит на отпуск. Его, может, и хватит на новый матрац или на один-два выезда в большой парк отдыха. Или на годовой абонемент в бассейн. Может быть, его хватило бы даже на дорогу в Италию на нашем «ниссане». Но что потом?

– Вы что, уезжаете этим летом? – вдруг спросил кто-то рядом со мной. Это был Ахмед. У него на плече висела спортивная сумка, а на ней – боксёрские перчатки. Кожа Ахмеда блестела от пота, но при такой погоде трудно было сказать, то ли он идёт на тренировку, то ли уже потренировался. Ахмед был ещё темнее, чем моя мать. Официально он был израильтянин, но на самом деле палестинец. Я не понимала, как это может быть, но в принципе мне было безразлично.

Я некоторое время раздумывала, не рассказать ли ему про наш выигрыш, но потом отбросила эту мысль. Я не хотела расстраивать его. Ахмед приехал в Германию, чтобы изучать химию, но по каким-то причинам не продвинулся в этом. Когда моя мать спрашивала его, как дела, он смеялся и всякий раз отвечал:

– Хорошо, хорошо!

Но с недавних пор он молчал. Я знала, что он потерял свою работу промоутера.

– Мы хотели поехать на море, – сказала я вместо этого. – Но скорее всего останемся дома, – я положила итальянский каталог рядом с собой на пол. – Всё слишком дорого.

– А вы поезжайте на Северное море. Это недалеко, и я слышал, что там очень красиво.

Ахмед открыл свою дверь. Он жил вплотную рядом с нами. Если нам требовалась какая-то помощь, мы просто стучали ему в стенку. Он был сильный, его большие руки могли открыть любую банку с вареньем. Мне Ахмед нравился. От него пахло мылом и кальяном, и у него были самые длинные ресницы, какие я только видела. Кроме того, у него всегда были хорошие идеи.

Я встала. Лучше бы мне было ещё раз зайти в бюро туризма и взять каталог Германии. Но после обеда бюро закрывалось. Поэтому я взяла из квартиры мой школьный атлас, бумагу, ручку и калькулятор. Я раскрыла атлас на странице общего вида страны. От нас на север вела не одна дорога. Автобаны, конечно, не упирались прямо в море. Никто не хотел бы сидеть на пляже, слушая, как у него за спиной проносятся машины. Но у моря было достаточно подъездных дорог. Я подыскивала кратчайшее расстояние. Потом пометила себе название местечка. И принялась подсчитывать расходы. У нас хватало денег, чтобы оплатить бензин. Может, мы могли бы даже переночевать одну ночь в отеле.

Под конец я нарисовала на бумажке солнце, пляж и море, а сверху надписала: «Северное море».

– Что ты тут делаешь? – спросила у меня из-за спины мать.

Десять минут назад она вернулась с работы. Мне не требовалось оборачиваться, чтобы знать, что её джинсы и майка валяются в прихожей на полу. Когда она возвращалась из офиса, она просто сбрасывала с себя одежду. А потом ставила обед в микроволновку.

Она склонилась с дымящимся куском лазаньи над спинкой моего шезлонга.

– А я думала, у тебя каникулы, – сказала она, кивнув на мой атлас.

– Я планирую наш отпуск.

Я взяла тарелку и поставила её рядом с собой на пол. Моя мать придвинула второй шезлонг к моему.

– Покажи-ка, – сказала она.

Через три секунды она вернула мне мою картинку с Северным морем.

– Нет. Ни в коем случае. Что взбрело тебе в голову? – скрестила руки на груди моя мать.

– А почему нет? – спросила я.

– Что нам делать на Северном море? – спросила она. – Мёрзнуть на пляже? Мы же не любим ветер, ты что, забыла?

– Там тысяча градусов. Мы не замёрзнем.

– Поехали во Францию, – сказала моя мать и откинулась на спинку.

– Франция слишком дорогая, – сказала я. – Поехать-то мы могли бы. Но где мы будем ночевать?

– Что-нибудь придумаем, – парировала она и отпила глоток от моей колы.

– Да что ты говоришь! И что же?

– Сейчас тепло. Мы могли бы ночевать под открытым небом.

– А если пойдёт дождь?

– Тогда будем спать в машине.

Посмотрев мне прямо в лицо, она добавила:

– А ты знаешь, что есть люди, которые всю свою жизнь проводят в машине? Спорим, они каждый год красят свою машину заново.

Я любила наш «ниссан», с этим не было проблем. Он был единственной роскошью, какую мы себе позволяли. Но в основном мы ездили на автобусе. Иной раз даже покупали билеты. Только иногда, когда начинался новый месяц, мы ехали в город на «ниссане».

Проблема была в том, что вот уже год мы не проходили техосмотр. И пассажирская дверца плохо закрывалась. Но мать у меня была изобретательная: она привязала дверцу к корпусу прочной верёвкой. Однако на поворотах мне всё равно приходилось хвататься за неё, как за любимого человека, который склонился над пропастью.

– Ты ведь знаешь этих ретивых полицейских, они пристрелить тебя готовы за такое, вместо того чтобы ловить настоящих преступников, – сказала она как-то.

Но я всё равно не сдавалась.

– На Северном море красиво, – настаивала я.

– Тебе-то откуда это знать? – спросила моя мать.

– От Ахмеда. А тебе откуда знать, что это не так?

– Некоторые вещи я просто знаю – и всё.

Я понятия не имела, почему моя мать так настроена против Северного моря. Я встала, взяла стопку каталогов и бросила их на пол.

– Эй, что такое? – возмутилась мать.

– Если ты и так всё знаешь, зачем я их притащила?

Моя мать уставилась на каталоги. На верхней обложке красовался фламинго.

– Это Флорида?

Я кивнула.

Моя мать сдвинула солнечные очки на темя.

– Ты их принесла специально для меня?

– Да, – сказала я, и тут моя мать обняла меня. Конечно, я её тоже обняла. Когда вас всего двое, лучше мириться как можно быстрее.

– Эй, что тут у вас происходит?

Из своей двери вышла Луна. Её шлёпанцы оставляли на плитках пола чавкающие звуки. Она носила их всё лето. Нашла в интернете, пара шлёпанцев стоила не дороже одного шарика мороженого. А поскольку доставка обходилась вчетверо дороже, Луна просто заказала их целую гору. И теперь они были у неё всех цветов вселенной. Китайские шлёпанцы из пластика. Моя мать предупредила её, что она наживёт себе рак кожи на ступнях. Что это только вопрос времени.

Мы расцепились.

– Мы едем в отпуск, – сказала моя мать.

Луна взяла себе каталог и села между нами на пол. И тогда моя мать рассказала про наш выигрыш. А под конец добавила:

– Билли хочет поехать на Северное море, а я хочу во Францию.

– Франция! – мечтательно сказала Луна в мою сторону. – Сразу вспоминается хруст круассанов. И разве погода не лучше во Франции?

Далась им всем эта погода! Но не успела я ничего ответить, как Луна продолжила:

– Кроме того, у французов такой крутой стиль жизни. Как это говорят?

– Savoir vivre?[4] – спросила я.

– Не, это как-то по-другому называется.

– Laisser-faire?[5]

– Вот-вот, это самое, – сказала она.

Моя мать посмотрела на меня и усмехнулась. Мне стало ясно, что шансов у меня больше нет. Меня только что победили большинством голосов – причём за счёт того, кто даже не имел права голоса. Я вздохнула. Уж если моя мать что-то вобьёт себе в голову, её не переубедишь. И насчёт круассанов ведь Луна права.

Луна выудила из кармана своих шортов пузырёк лака для ногтей. Бросила его на колени моей матери и засмеялась, как будто над удачной шуткой.

Луна часто смеялась без видимой причины. Может, это объяснялось тем, что Луна была самым радостным и одновременно самым трагичным человеком из всех, кого я знала.

Луна в течение дня видела больше грёз, чем я за ночь. Самой большой её мечтой было выйти замуж за человека, который расплатится с её кредитами.

– Долго же ей придётся ждать такого, – сказала однажды моя мать.

Она отвинтила пробку флакончика и взяла руку Луны. Они с моей матерью часто красили друг другу ногти. Луна красила моей матери правую руку, потому что мать у меня правша, а она красила Луне левую руку, потому что та левша.

Лак походил на растаявшее ванильное мороженое.

– И когда же ты, наконец, получишь открытку из Голливуда? – спросила моя мать.

Пока Луна ждала настоящего мужа, она параллельно ещё пыталась стать актрисой. Это была её вторая мечта. Она подолгу заучивала тексты: в подвале нашего дома у стиральных машин, в очереди в дискаунтере и когда дезинфицировала лежаки в своей студии загара. Она ждала, что её заметят.

– Скоро, – сказала Луна. – И тогда я куплю большой дом, в котором мы сможем жить все вместе.

У Луны то и дело возникали такие идеи. А я подумала, что мы и так живём в большом доме вместе, даже стеной к стене, но ничего не сказала.

– А ты? О чём мечтаешь ты? – спросила Луна мою мать.

Та помолчала. Потом сказала:

– О кондиционере.

Луна засмеялась:

– Окей. А теперь серьёзно.

– О Франции. С сегодняшнего дня я буду мечтать о Франции.

Моя мать откинулась назад и закрыла глаза.

– А у тебя какая мечта? – спросила Луна у меня.

Мне не пришлось раздумывать долго.

– Я хочу стать писательницей, – сказала я.

– Ты смотри тут, осторожнее с языком. Следи за тем, что говоришь, – предостерегла моя мать Луну. – Она целыми днями что-то записывает в свою тетрадку.

Потом я наполнила пластиковую миску попкорном и поставила её на стол в гостиной вместе с бутылкой колы и стаканами. Луна принесла с собой чипсы.

– Сладкое и солёное, – сказала она и сунула в рот чипсы вместе с попкорном. – А если бы вам пришлось выбирать что-то одно… Что бы вы взяли?

– Я сладкое, – сказала моя мать.

– А я солёное, – сказала я.

Мы включили телевизор и ждали там появления Луны. Всё это время у меня в носу стоял аромат её свежевымытых волос. Они пахли кокосом.

– Вот! Там, сзади! – вдруг воскликнула моя мать.

Луна сидела в купе поезда и показывала контролёру билет. Мы перематывали эту запись раз, наверное, семьдесят восемь.

Любили мы предаваться тому, что Луна называла «гламурной жизнью».

4

Несколько дней спустя у моей матери был отгул. Одна хорошая новость. А вторая – начинался новый месяц. Всё равно что новая жизнь. В начале каждого нового месяца моя мать пыталась поправить дела конца предыдущего. Каждый раз в это время она говорила:

– Давай-ка устроим что-нибудь этакое.

Я прислушивалась к тихому скрипу из гостиной. Она сейчас проснётся. Она ворочалась на большом надувном матраце. С вечера она его накачивала, а утром снова выпускала из него воздух, складывала свою постель и совала за кушетку.

Потом я слушала, как моя мать шлёпает по кухне босыми ногами. Как наполняет водой кипятильник, открывает духовку, достаёт противень, снова задвигает его и закрывает дверцу.

Я лежала в своей кровати и мечтала о нашем отпуске. В последние дни я то и дело сравнивала фотоснимки с Северного моря с пейзажами из Франции. Разумеется, я раздобыла ещё и каталог Северного моря. Когда я пришла домой с ним под мышкой, моя мать лишь удивлённо подняла брови, но ничего не сказала.

Потом произошло нечто примечательное. Чем дольше я разглядывала фотографии из Франции, тем бледнее становились снимки с Северного моря. Чем дольше я смотрела на бесконечные променады набережных, окаймлённые пальмами, на разноцветные старые города, гигантские яхты в порту и французские блинчики с шоколадом, тем больше мне хотелось поехать во Францию. Под конец я уже не была уверена, считается ли вообще отпуск, если остаёшься на него в Германии.

И когда моя мать этим утром внесла в мою комнату горячие круассаны и кружку кофе с молоком, я уже окончательно определилась.

– А во Франции это в тысячу раз вкуснее, – сказала она.

– Хорошо, поедем во Францию! – ответила я с набитым ртом.

Моя мать проделала танцевальное па и поклонилась:

– Merci, Madame!

Я думаю, это были единственные французские слова, какие она знала. Если не считать Croissant и Crêpe, конечно.

И потом она сказала:

– Давай устроим что-нибудь этакое. Поедем в город. Ты можешь подыскать там себе новое платье.

Мы припарковали «ниссан» в подземном гараже у реки. Оттуда пришлось идти в город минут десять, но оно того стоило. Подземный гараж был самый дешёвый. Кроме того, мы шли вдоль реки.

Река разделяет наш город на две половины. На нашей стороне был один участок берега, где разрешалось жарить на гриле. В тёплые дни люди собирались там семьями. Такими большими, что не разберёшь, кто там кому отец или дядя, родная сестра или кузина. Но это и не играло роли, потому что все они были заодно. Женщины сидели на пёстрых покрывалах, мужчины играли в боулинг или во фрисби. Потом они помещали на гриль огромные шампуры. Дети бегали вокруг и иногда ссорились. А затем просто находили себе кого-нибудь другого для игр.

Иногда и мы с Леей после школы валялись в траве на берегу. Лея была моей лучшей подругой. Мы вместе лежали на берегу и делали домашнее задание. По крайней мере, я. Лея в это время комментировала одежду людей, которые прогуливались вокруг. У Леи был какой-то пунктик насчёт одежды. Судя по её собственным платьям, у её семьи было достаточно денег, чтобы летать к морю, причём первым классом, заказывать себе обеды из трёх блюд, ещё даже не проголодавшись, или ходить на шопинг, не износив ещё старые вещи.

Когда мы с моей матерью добрались до центра, я уже решила направиться в наш привычный секонд-хенд, но она поймала меня за руку.

– Нет, сегодня будет что-то совершенно новое.

– Но… – начала было я, но мать приложила мне палец к губам.

И так получилось, что половину дня я провела в примерочной кабинке самого большого торгового центра в городе. Моя мать только успевала приносить мне платья одно за другим. Я все их перемерила и во всех казалась себе чужой и незнакомой. Мне не хотелось иметь лиловое платье в цветочек или в полоску.

– Посмотрим ещё, не найдём ли что-нибудь, – сказала моя мать.

Но этого не потребовалось. Моё платье не висело среди других. Оно пряталось среди джинсов. Я сразу же знала, что нашла то, что надо. Как будто на нём было написано моё имя. Оно было лимонно-жёлтое и сразу село на меня как влитое. Лямочки были шириной в два пальца и сдвоенные. На каждой стороне можно было подогнать их длину при помощи пуговицы. И самое прекрасное – пуговицы в форме подсолнухов.

– Ну, как тебе? – спросила я, выйдя из примерочной кабинки.

– Какие пуговки! – сказала моя мать. – Чудесно! Они фарфоровые?

Моя мать любила цветы подсолнуха. Совсем недалеко от нашего дома они росли во множестве. И когда моей матери требовалось какое-то утешение, она говорила:

– Эй, Билли, идём к подсолнухам!

Тогда мы оставались там до тех пор, пока жёлтые лепестки не начинали пылать в закатном солнце.

– Они умные, – говорила моя мать. – Всегда поворачиваются к свету.

Она бы никогда не срезала цветок подсолнуха и не поставила его в вазу.

– У насилия много лиц, – говорила она, – и срезать цветы – одно из них.

Продавщица завернула платье в бархатную бумагу розового цвета и потом уложила в белую коробку. А коробку вложила в белый пакет. В этот момент я поняла, что ни за что не выброшу упаковку.

Мы с матерью вышли из магазина рука об руку. Шли под солнцем, и моя мать спросила:

– Хочешь мороженое?

Мы зашли в «Венецию», и мне было позволено заказать себе «Райский сад», самую большую порцию, какая только была в кафе.

– Ты им рисуешь, а не ешь, – смеялась моя мать, когда я перемешала сорта «земляника», «маракуйя» и «кокос» и назвала этот вновь возникший сорт «фламинго».

Когда я высосала всю эту густую массу через соломинку, моя мать попросила счёт. И дала хорошие чаевые.

Потом сказала:

– Сегодня мы прыгнем с десятиметровой вышки. Сегодня подходящий день для этого.

Её взгляд был мне уже знаком. Так она смотрела, когда сама себе удивлялась. То, что для других людей было рутинным делом, для моей матери было спонтанностью: это придавало ей твёрдую опору.

Во сне мне часто снилось, что я прыгаю с вышки. Но всякий раз перед тем, как нырнуть в воду, я улетала прочь. Когда я просыпалась, сердце сильно стучало мне в грудную клетку изнутри.

Не успели мы дойти до бассейна, как пошёл дождь и вдали загремел гром. Кассирша не хотела продавать нам входные билеты.

– Касса закрывается за час до закрытия бассейна, – сказала она через решётку оконца и положила свои толстые пальцы с красными лакированными ногтями и дешёвым колечком на стол перед собой. Рядом лежала пачка сигарет. Она была открыта, и оттуда выглядывала одна. Наверняка она планировала устроить перекур.

– Мы могли бы проскользнуть, – шепнула я моей матери на ухо, но она помотала головой и осуждающе цокнула языком, как всегда, когда считала, что я говорю глупости. Потом повернулась к билетёрше:

– У этой юной леди, – показала на меня моя мать, – тут есть кое-какие дела. И сейчас, – она демонстративно посмотрела на свои наручные часы, – ещё шестьдесят две минуты до закрытия бассейна.

Она скрестила на груди руки. И хотя она была изящного телосложения, этот жест подействовал.

Внутри было всего несколько купавшихся. Мы поставили свои сумки на травяной настил и разделись до нижнего белья. К счастью, на моей матери были нормальные трусы, а не из категории «у-меня-встреча-и-я-должна-хорошо-выглядеть».

Она прыгнула первой. Дошла, глядя прямо перед собой, до края платформы и на мгновение замерла. Потом подняла руки вверх, как будто хотела кончиками пальцев дотянуться до неба, и сложила ладони. Её тело натянулось как тетива лука, и она почти беззвучно вонзилась в воду. Превосходный прыжок головой вниз.

– А теперь ты, – улыбнулась она, когда подтягивалась вверх на бортик бассейна и сглаживала воду из волос. – Главное – не красивый вид. А то, что ты полагаешься на себя.

Моя мать всегда умела находить правильные слова.

Я поднялась по железной лестнице на самый верх. Моя мать уменьшилась, а голубая поверхность стала угрожающей. Я представила себе, что вышка – это скала, а бассейн – это море. Я представила себе, что я русалка, а море – моя родина.

И тогда прыгнула. Когда я выбралась из воды на дрожащих ногах, моя мать достала из сумки пакет:

– Для самой храброй девочки, какую я знаю, – сказала она. И погладила ладонями по бумажной обёртке. Бумага зашелестела. В ней был красный купальник. Спереди на нём красовался плавник акулы, а под ним надпись BEWARE OF THE SHARK![6] Это был самый крутой купальник, какой я когда-либо видела.

– Откуда он у тебя? – спросила я.

Моя мать засмеялась:

– Из магазина. Ты так долго там ковырялась, я могла бы купить ещё десяток вещей.

Я обняла её.

– Откуда ты знала, что я прыгну?

Она пожала плечами:

– Я как-никак твоя мать.

Всё сегодняшнее было лучшим «не-деньрожденным-подарком», какой я когда-либо получала.

Дома мы ждали, что до нас доберётся гроза, но ничего не случилось. Мы распахнули дверь квартиры и все окна. Мы надеялись, что к нам ворвётся свежий бриз, но гнетущая жара так никуда и не уходила. А потом небо просто разверзлось, и вода так и грянула с неба и с листьев деревьев.

Мы с матерью сидели на кушетке и ели арбуз.

Кушетка была у нас излюбленным местом. Моя мать несколько лет назад притащила её со свалки. Ахмед ей помогал, и это была его идея насчёт шампуня для ковров. Он чистил этим шампунем свои молельные коврики, которые сушились на солнце перед нашей квартирой, и моя мать почистила этим средством обивку из синего велюра, которая в нескольких местах была в пятнах.

Было в нашей кушетке что-то магическое, в этом я не сомневалась.

Она развязывала моей матери язык. Раньше я почти ничего не знала о её прошлом. Я не знала даже, кто был мой отец. Но иногда я всё же кое-что узнавала.

Например, что моя мать росла неподалёку от Будапешта в деревне. Её отец построил их дом своими руками.

Там были три детские комнаты, но использовалась только одна из них. Остальные были запланированы для братьев-сестёр моей матери.

– Но они так и не родились. Умерли до этого.

– Почему? – спрашивала я.

– Не знаю.

Рядом с домом были сад и хлев. В детстве моя мать играла с кошками, курами и козами. В нашей гостиной висело фото: она сидит верхом на свинье и смеётся в камеру. Тогда было много работы, а отца уже не было. Рак отнял его у моей матери, месяц за месяцем понемногу. Когда ей было десять лет, она села на край кровати своего отца и взяла его за руку.

– Его кожа была уже почти прозрачной, – рассказывала моя мать.

Ей пришлось пообещать ему, что она со всем справится одна.

В тот же день он и умер.

– А что было худшим в том, что ты осталась без отца? – спросила я.

– Остаться наедине с матерью, – коротко ответила она. – Рука у неё была всегда быстрее языка.

Может, как раз поэтому, думала я, мы ни разу и не ездили к ней в Венгрию.

Я откусила большой кусок арбуза. Сок потёк у меня по подбородку и закапал на бумажку у меня на коленях.

– Солнцезащитный крем, шляпы от солнца, солнечные очки, – диктовала мне мать и веселилась, что всё, что она назвала, было связано со словом «солнце». У моей матери было хорошее настроение. Не знаю, то ли причина была в шампанском, которое она подливала себе в сок, то ли во Франции.

Мы хотели уехать как можно скорее. Моей матери оставалось лишь кое о чём договориться у себя на работе.

Через полчаса список необходимых вещей был готов.

И тогда мне вдруг кое-что пришло в голову.

– Но у нас же нет чемодана. Или есть?

Моя мать долго смотрела на меня так, будто должна была сперва подумать, что я такое говорю. Потом она засмеялась. Смех лился из неё как лава из вулкана, и я была уверена, что её слышат все на нашем этаже. Когда она успокоилась, то пожала плечами и сказала:

– Мы просто бросим все вещи в машину.

В эту ночь я пробралась к матери на надувной матрац. В какой-то момент я проснулась, потому что мне приснился дурной сон. Сперва я скакала верхом на морском коньке по подводным мирам, ночевала в огромных морских раковинах и взбиралась по водорослям на поверхность воды, где сверкало солнце. Потом – вдруг – вокруг меня стало темнеть, становилось всё хуже видно. А мне самой становилось всё удушливее. Когда я проснулась, у меня колотилось сердце.

– Мне опять приснилось море, – сказала я.

– Что? – заспанно спросила моя мать.

– А мы никогда не жили на море?

– Разве что в другой жизни, – ответила она и снова заснула.

5

В следующие дни мы с моей матерью собирали по всей квартире вещи, которые предполагали взять с собой. В кухне мы складывали их на стол, в гостиной на кресло, в ванной на полку под зеркалом, а в моей комнате на полу. Только наша одежда там пока не лежала. Было ясно, что собрать её мы могли только перед выездом. У нас просто не было столько тряпок, чтобы они свободно могли целыми днями лежать на полу без дела. Мы пока ещё не знали точно, когда отправимся в путь. Но мы знали, что это будет скоро, и мы хотели быть подготовленными.

У моей матери оставался неизрасходованным почти весь отпуск. Там, где она работала, не было принято брать больше двух недель за раз. Но, к счастью, у моей матери были хорошие отношения с её начальством.

И однажды вечером, вернувшись домой с работы, она с улыбкой сказала:

– Выключай телевизор и запускай стиральную машину!

– С какого дня ты в отпуске? – спросила я.

– С завтрашнего!

Моя мать сказала протяжно «за-а-автра-а-ашнего», пританцовывая на каждом слоге. Потом она скрылась в кухне. Я слышала, как она достала из упаковки печеньку. С тех пор, как стало ясно, что мы едем во Францию, она ела только такие вещи.

– И надолго? – спросила я как о чём-то второстепенном.

– На четыре недели!

– На сколько?!

У меня в голове не укладывалось, что две трети моих летних каникул, или целый месяц, или тридцать дней, я проведу во Франции.

Мне было необходимо тотчас же рассказать об этом Лее. Всегда, когда была какая-то новость, я рассказывала ей первой. Я знала номер её телефона наизусть с тех пор, как она появилась в нашем классе год назад. Сперва я думала, что её родители переехали, и поэтому ей пришлось поменять школу. Но потом она села на единственное свободное место – рядом со мной. От неё пахло дымом, духами и жевательной резинкой. Она сказала:

– Я вылетела.

– Куда? – спросила я.

– Из школы.

– О. Почему?

– Меня застукали кое на чём.

Лея отмахнулась, закрывая тему. И я не допытывалась. Я не была уверена, хочу ли я знать, что произошло на самом деле. Лея излучала смесь бездумности и энергии, и это сбивало меня с толку.

– Давай встретимся в городе, – сказала она, когда я теперь позвонила ей и рассказала, что мы едем в отпуск. – У меня есть для тебя кое-что.

Всю дорогу в город я раздумывала, что же Лея хочет мне подарить, но так и не смогла догадаться.

Мы встретились у фонтанчика.

Лея обняла меня и отставила в сторону свой рюкзак. Из рюкзака выглядывало что-то лиловое из пластика или из резины, но опознать этот предмет я не могла.

– Что это? – спросила я.

– Это тебе, – сказала Лея и ухмыльнулась. Потом достала этот предмет из рюкзака и протянула мне.

– Ласты? – вырвалось у меня, прежде чем я поняла. Это были не просто ласты. – Русалочий хвост?

Я чуть не вскрикнула. Потом обняла Лею так крепко, что она чуть не потеряла равновесие.

– Это называется моноласта, – сказала Лея, садясь на ограждение фонтанчика. – Тебе нравится?

А я уже разулась и всунула ступни в эту моноласту. Потом развернулась внутрь ограждения и подставила ноги под струю воды. Лея тоже разулась и закатала штанины своих джинсов.

– Где ты раздобыла её так быстро? – спросила я, покачивая моноластой в воде.

– Мать подарила когда-то, – сказала Лея. – А я про неё вспомнила, когда ты сказала, что едешь на море.

– Я могу тебе потом вернуть, – сказала я.

– Ерунда, – сказала Лея.

Я так радовалась, что мне хотелось тоже непременно сделать для Леи что-нибудь хорошее. Немного подумала, и мне пришла в голову одна мысль. Я поискала в карманах брюк монетку.

– Загадай желание, – сказала я, зажав монету между большим и указательным пальцами.

Лея взглянула на меня скептически:

– Ты веришь в такие вещи?

– По крайней мере, не могу сказать, что НЕ верю, – ответила я. – Давай, загадывай. Но это должно быть что-то такое, чего нельзя купить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

По-немецки звучит как «задо-койка».

Вернуться

2

Подлая игра (англ.).

Вернуться

3

Все мои слёзы (англ.).

Вернуться

4

Воспитанность (фр.)

Вернуться

5

Уступчивость (фр.)

Вернуться

6

Берегись акул! (англ.)

Вернуться