# Плохая идея

Ксюша Левина

Кир и Кира – лучшие друзья с детства. У них почти одинаковые имена, но такие разные характеры. Он гринфлаг, а она полная катастрофа. Он знает, чего хочет от жизни, а она мамина принцесса и папина радость. Его тянет в горы с палаткой, а ее на диван в уютной квартире. А еще Кира – мастер генерации плохих идей. Среди самых отчаянных: отчислиться из универа, отказаться от папиных денег, переехать к другу детства… и влюбиться в него. Теперь Кире предстоит выбирать: купить большой миндальный латте или оплатить электроэнергию? Спасать всех вокруг или позаботиться о себе? Сохранить дружбу или окунуться в чувства с головой?

Иллюстративные элементы в книге использованы по лицензии © Shutterstock


© Ксюша Левина, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

* * *

## Список персонажей

Васильевы:

Кира Васильева – 20 лет, окончила первый курс театрального вуза, собирается на второй.

Вера Степановна – мать Киры, домохозяйка, в прошлом подающая надежды актриса театра.

Алексей Викторович – отец Киры, совладелец фирмы по перевозке грузов «Жук Василий». Есть усы. Сентиментален. Обидчив. С виду суров.

Катя Васильева – 35 лет, сестра Киры, школьный учитель (можете не запоминать, просто факт).

Александр Васильев – отец Вани, муж Кати, архитектор (тоже не особо важный персонаж).

Ваня Васильев – 15 лет, племянник Киры, сын Кати, бизнесмен, криптовалютчик, акционер, блогер.

Дедушка Витя – тот самый дед, который женился на бабушке. Усат. В прошлом красив. Молчалив.

Собака Тося – мальтипу Алексея Викторовича.

Жуковы:

Кирилл Жуков – 25 лет, окончил институт и уже третий год с успехом занимается расширением «Жука Василия». Получается.

Любовь Викторовна – мама Кирилла, директор школы, где работает Катя и где училась Кира. Высока и кудрява.

Игорь Степаныч – отец Кирилла, совладелец фирмы по перевозке грузов «Жук Василий». Носит очки. Молчалив. Интеллигентен. Сплетник.

Соня Жукова – 15 лет, младшая сестра Кирилла, будущий ученый ветеринар (не имеет никакого отношения к тексту).

Игорь Жуков – 30 лет, старший брат Кира, знаменитый в узких кругах художник (не появится ни разу).

Бабушка Нина – та самая бабушка, которая вышла замуж за деда Витю. Горда. Интеллигентна.

Друзья Кирилла:

Лев – основатель и гид горного клуба. Впечатляюще приятный человек.

Дмитрий – врач-анестезиолог. Влюбчивый (возможно, девственник).

Герман – мнительный мутный тип.

Галя – сестра Германа (мнительного мутного типа).

Виктория – одногруппница Льва, сотрудница «Жука Василия». Впечатляюще приятная девушка, которую мы недолюбливаем.

Друзья Киры:

17 бывших подруг

Юля Ковалева

## Обращение

Внимание! Вы держите в руках ромком. И по этому поводу у меня есть что вам сказать.

В этой книге не будет никакой драмы. Никакого стекла. Никаких покушений на убийство, страшных аварий, измен, смерти людей, домашних животных, злобных бывших. Разобьется одна кружка, один цветочный горшок и одна стеклянная дверь.

Возможно, вас будет раздражать главная героиня, но я даже не стану ее оправдывать. Эта девчонка еще реабилитируется. И, скорее всего, порадует вас в двадцать третьей главе, и вы ее сразу за все простите (или нет). В любом случае поймите ее, она молода и впечатлительна, но это пройдет.

Хотели грин-флаг? Получите грин-флаг. Главное – помните: у него есть план, кубики (куда же без них) и он очень круто целуется (только не удивляйтесь, когда это произойдет, имейте терпение). А еще он прочитал книгу до вас, самым первым, и оставил сто восемнадцать заметок от себя лично. Если хотите узнать, о чем он думает, – следуйте за сносками. Не хотите? Сделайте себе подарок и открывайте их после каждой главы.

Помимо квартиры главного героя, мы с вами побываем в лесу, на борту самолета, в комнате администраторов квеста, в травматологии, на дедовой даче, на свадьбе и на Южном полюсе. Но обо всем по порядку.

Вы захотите придушить одну из героинь, но не переживайте: это сделают за вас.

О, еще в тексте есть одна драка. На один лоб будет наложено два шва, и потребуются перевязки. Один диван пострадает бессчетное количество раз, и взорвется одна рожковая кофеварка.

У главной героини так и не появится собаки. Зато вы познакомитесь со свиньей по имени Нина.

Будет куплена одна сосна, и отвалится одно ухо.

Вроде бы все сказала. Приготовьтесь. Я начинаю.

> Ваш автор, Ксюша Левина

О… чуть не забыла!

> Мы сами создаем себе проблемы, чтобы героически их преодолевать.

> Сергей Толстоконев, папа Ксюши

## Плохая идея!

– Привет!

– Стоп! Нет, ты не переступишь порог этой квартиры.

– Кир, послушай…

– …Нет, я сейчас же звоню твоему отцу…

– Да погоди ты. Мне нужна помощь. Кровать. И работа.

– Что-то еще? Миллион долларов? Пушка? Моя машина?

– Не издевайся, я серьезно!

– Я тоже.

– Они ведь уже тебе позвонили?

– Разумеется, они мне позвонили.

Кир молча смотрит на меня, делая долгий трехсекундный выдох с запахом зубной пасты: очевидно, он уже собирался ложиться спать, и тут на его голову свалилась я.

– Как ты вообще тут оказалась? На вечернем автобусе? Одна? Господи, это… это что за чемодан?

Он в ужасе смотрит на мой огромный пластиковый чемодан, потом переводит взгляд на меня.

– Сюрпри-и-из!

– Нет. Нет, Кира, фу! Плохая идея!

– Ты все время это говоришь. Брось, впусти меня уже, я устала, замерзла и хочу спать.

Кир отступает в сторону и позволяет войти. Не то чтобы это холостяцкая берлога, но, вероятно, так можно назвать место, где двадцатипятилетний неженатый парень живет в одиночестве. Меня даже разочаровывает, как тут чисто. Одним из пунктов моего гениального плана было ворваться в его грешную жизнь и сделать ее лучше. Но, кажется, мой старый добрый друг не бедствует. У него, очевидно, есть еда, раз со стороны кухни слышен шум посудомойки. Не бегают крысы и тараканы. Не присутствуют следы безумных вечеринок…

От отца Кира, дяди Игоря, я часто слышала, что квартира у его сына роскошная, хотя сама тут ни разу не была. Сразу же с порога попадаю в гостиную, посреди которой стоит большой диван изумрудного цвета, он так и манит прилечь. Стены бетонные, все детали зеленые или льдисто-голубые. В углу беговая дорожка – замечательно, потому что теперь у меня нет денег на занятия спортом. Даже картина с каким-то северным сиянием висит, и есть высоченная пальма. На стене напротив дивана – огромный телевизор, а чуть правее – кухонная зона с широким столом, явно рассчитанным не на одного человека. Когда Кир покупал квартиру, в семье постоянно рассматривали ее план и дизайн-проект. Тут есть и спальня, и гардеробная, и кладовка – моя мама прожужжала все уши, как это удобно, и большая лоджия. Наши семьи обсуждали каждое архитектурное решение, каждый плинтус. Выбору напольного покрытия был посвящен целый семейный ужин.

– Мне тут нравится, – тихо говорю я, пока Кир закрывает за мной дверь. – Крутая пальма…

– Родители в курсе, что ты доехала?

– В курсе! – Я улыбаюсь, а вот хозяину квартиры явно не до смеха. – Папа со мной не разговаривает, но маме я написала.

Он смотрит на меня скептически, потом щурится, потом закатывает глаза и, наконец, закрывает дверь, давая понять, что я остаюсь. Кир мог бы из принципа посадить меня в машину и вернуть родителям, так что могу расценить приглашение войти как везение. Даже ради меня он не пойдет на безумство, хотя, пожалуй, я одна из тех, для кого он, по крайней мере, пошевелит лишний раз пальцем. Немногие могут этим похвастаться.

Говорят, первое слово, которое я сказала, было не «Ки-ра», а «Ки-рилл», и это, между прочим, очень сложно с учетом букв «р» и «л». И первые шаги я сделала, потому что он меня везде таскал за руку, а не в коляске. И кажется, взрослую жизнь я тоже начну с того, что сбегу из дома под фанфары грандиозного скандала и найду укрытие в квартире святого человека – Кирилла Жукова.

Он смотрит на меня в ожидании истории, а я снимаю шубу, вешаю на крючок в шкафу, иду к дивану и сажусь сначала на краешек, а потом забираюсь с ногами и откидываюсь на спинку: чертовски устала и хочу спать. Кирилл садится рядом и ждет. Он выше и тяжелее меня, так что под ним прогибается подушка, а меня заваливает на бок. Отползаю ближе к подлокотнику и накрепко вцепляюсь в обивку. Из квартиры меня вынесут вместе с этим диваном. Кирилл должен сразу это понять!

– Что происходит?

У него низкий, успокаивающий голос, как у переговорщика с террористами. И очень добрые глаза. Янтарно-карие. Я ему в детстве жутко завидовала из-за их необычного оттенка. Сама могла похвастаться голубой, может быть, даже серой радужкой – ничего примечательного.

– Говори уже, иначе я решу, что ты попала в беду. – Он ерошит свои выгоревшие медовые кудри (еще один предмет зависти) и тяжело вздыхает.

– Брось! Я и беда? Нет того, с чем я не смогла бы справиться.

– И прямо сейчас ты, очевидно, с чем-то справляешься?

– Ты очень проницателен.

– Кира! Если ты вышла из дома, села в автобус и приехала с чемоданом в другой город, значит, случилось что-то серьезное! Хоть раз в жизни скажи все как есть.

К сожалению, он прав. Если есть в мире девушка, которая никогда бы не поехала посреди ночи в другой город, – это я. Я домашняя до мозга костей. Полагаю, если бы не случай, жила бы с родителями до всеобщего признания меня старой девой. Получила бы актерское образование, но так и не вышла бы на работу. Быть может, устроилась бы в детскую студию, где благополучно похоронила свои амбиции? Да и не факт, что они у меня были…

Честно говоря, до этого момента я вообще не задумывалась, что будет дальше, все шло своим чередом, пока на пути моей спокойной жизни не встал кошмарный скандал.

– Что ты здесь делаешь? – Он начинает говорить тише, поднимается с дивана и встает передо мной на колени.

Разница в пять лет обязывала его всегда стоять вот так передо мной. Кир неумолимо выше, сколько бы лет нам ни было. А когда-то я искренне думала, что его догоню. Это была детская наивность, не более того.

Кир берет мои руки в свои и сжимает пальцы так, что я не могу ими пошевелить.

– Кира?

– Меня отчислили из универа. – Я вскидываю подбородок и даже улыбаюсь. Потому что считаю, что это не такая трагедия, как кажется маме. Разве не все в этом мире решаемо? – Не разглядели таланта, мастеру не подошла моя энергетика… что-то в этом духе. И я собираюсь поступать в другой вуз. Что?

Ловлю удивленный взгляд Кира.

– Тут намного сильнее программа, гораздо больше театров и все такое. И специальностей больше. Может, я вообще не актриса, а, например, режиссер? Пойду на курсы, меня один преподаватель из экзаменационной комиссии позвал, позанимаюсь дополнительно и в мае приду поступать. Я понимаю, что для меня это большой шаг… что я ушла из дома, из которого вообще не собиралась когда-либо уходить в принципе. И… мне придется отказаться от комфортной жизни… у тебя же нет отдельной спальни, да?

– Что? – Он смеется, а я смотрю по сторонам.

У него большая квартира, я могла бы купить себе матрас и спать в том чудесном углу под окном. Мне вообще не нужно много места.

– Подожди, стой! Ты что, хочешь жить со мной?

– Ну да. – Я киваю, понимая, как это глупо и что Кир не обязан помогать, но у меня правда нет выбора. – И я уже сказала папе. Своему. И твоему.

– Что? – Он восклицает еще громче, но все еще сжимает мои пальцы, значит, я не пересекла черту.

– Тут очень крутая театральная студия, мамин мастер преподает. Я буду туда ходить, заниматься, в мае поступлю, заселюсь в общагу. Я знаю, что это звучит смешно: я и общага, но я выдержу, правда! Мне это нужно, и это идеальный план. Я… буду работать! Я устроюсь куда-нибудь и буду тебе платить. Сколько стоит квартира? Ну то есть я могу отдавать половину зарплаты на ипотеку… и скидываться на продукты.

– Кира…

– Нет, правда, ну я же не дура…

– …ты не можешь просто свалиться мне на голову…

– …я обещаю, что буду убираться…

– …Кира, мы не можем жить вместе…

– Но почему?[1] Ты меня вообще не заметишь!

– О, поверь, тебя трудно не заметить! Кира, так нельзя. Ты поговорила с родителями, но не поговорила со мной, это ненормально.

– Я просто знала, что ты меня не бросишь. Сказала бы сразу – и ты бы не согласился.

– И я не согласен.

– Хорошо, я пойду ночевать на вокзал!

– Иди.

С ним это никогда не срабатывало.

Однажды в детстве я разбросала игрушки в его комнате, и он сказал, что выкинет их, если не уберу. Я не убрала, а он выкинул! Коллекция «Барби» сейчас стоила бы целое состояние. Когда я увидела мусоровоз, забирающий контейнер, где лежало все мое богатство, чуть с ума не сошла – сначала от горя, а потом от страха, когда рассказывала про инцидент родителям.

У Кира железная воля, когда дело касается меня.

– Кир, слушай, я могу уходить, если… ну если к тебе придет девушка.

Он меняется в лице и чуть запрокидывает голову, сощурившись.

– Девушка?

– Ну да. Твоя мама сказала.

– Девушка, – кивает он. – А ты не боишься, что она будет против?

– Я ей все объясню. Скажу, что да, мы близки, но это другое.

– Какое?

– Дру-го-е. Я же с тобой в безопасности. Так родители говорят. И я. Все в этом уверены. Меня не отпустят жить одну – и вообще ни к кому, кроме тебя, не отпустят. Если бы не ты, они бы уже ехали, чтобы забрать меня домой. С конвоем. Я не могу остаться дома… Со мной папа не разговаривает. Он страшно обижен… Я как прокаженная. Хотя, скорее всего, ему не нравится, что я «сбежала из дома»… Но я же сказала, куда сбегаю, верно? Тогда не считается. А знаешь что, я буду тебе готовить!

– Ты не умеешь.

– Я создам уют.

– У меня уютно.

– Я буду гулять с твоей собакой.

– У меня нет собаки.

– А мы заведем.

– Кира, мы не заведем собаку, не будет никаких «мы»! Ты не будешь со мной жить. Ты взрослая, самостоятельная, и ты не можешь просто захотеть сбежать от проблем, прийти ко мне, ничего не объяснить и сказать: я все решила! Я не безопасный. Ты же прекрасно понимаешь, о чем я. Понимаешь же?

Он смотрит на меня, сурово сдвинув брови, а я на него в полном недоумении. Как Кир может быть «небезопасным»? Это даже звучит смешно.

– Какие глупости! Что я должна понять?

Он выжидающе на меня смотрит, а когда не получает ответа, закатывает глаза, будто всем видом говоря: хорошо, раз ты такая умная, я снимаю с себя всякую ответственность[2].

– Это невозможно. Сначала ты все объясняешь – потом я отвожу тебя домой, и потом мы решаем…

Этой ночью я засыпала на надувном матрасе в своей новой комнате (она же лоджия, заваленная коробками), и, стоит сказать, это было лучшее, что со мной случилось за последнюю неделю. Все будет хорошо. Я найду работу, мы с новым соседом чудесно уживемся, я научусь готовить, буду убираться, мы же друзья. Фильмы по вечерам станем смотреть, я найду себе компанию, с которой смогу проводить время. Да спустя месяц я даже не замечу, что что-то в жизни изменилось. А Кир… ну он точно смирится и будет мне даже рад. В конце концов, куда он от меня денется? Мы с ним поженились, когда мне было пять лет, а это не шутки.

### Примечания от Кирилла Жукова

1. Потому что у тебя все очень просто, Кира. И что я такого сделал, чтобы это заслужить? Я был добр к людям… всегда платил налоги. Не забывал поздравлять маму с днем рождения.

2. О нет, если бы все было так просто… К большому сожалению, не так-то легко снять с себя ответственность, когда никто другой ее на себя не возьмет. И нет, я не считаю, что ты безответственная, но, черт возьми… ты никогда в жизни не покидала порог родного дома и хочешь сказать, что готова жить самостоятельной жизнью? С парнем? Который не твой парень? Очень сомневаюсь. Очень!

## Глава 1. Идеальный сосед

Месяц спустя

В главной роли Кира Васильева


Я родилась, когда Киру было пять лет. Есть фотография, где он стоит на крыльце роддома и держит крошечную девочку в гигантском одеяле. Сестра часто говорит, что сразу после того, как было сделано это фото, Кир меня уронил, но документальных подтверждений этому нет.

Когда мне был год, на всех семейных праздниках я доставалась ему на попечение, хотя вообще-то в наличии имелась моя собственная взрослая шестнадцатилетняя сестра Катя. Но подарок судьбы в виде меня оказался в руках несчастного мальчишки. Сестра сразу сказала, что помогать родителям, решившим завести ребенка в столь преклонном (тридцатипятилетнем) возрасте, не собирается. Так оно и вышло.

Когда мне исполнилось пять, в доме появился племянник. И поскольку Катя и ее муж Саша тогда были студентами, оказалось, что и с ним она тоже помогать не станет. По будням к нам привозили крошечного мальчика, который становился все больше и важнее с каждым днем. Это был маленький мужчина с амбициями покруче моих, дом превращался в хаос, а единственным спасением для меня был ранний брак в столь юном возрасте.

– Я решила, что выйду за тебя. На! – И вручила Киру колючее колечко от грушевого лимонада и дедов пиджак, приготовленный на грядущие, так и не наступившие по сей день, похороны.

К сожалению, в то время у Кира уже появился компьютер и жена ему была не нужна.

Мне было восемь, когда Кир стал крутым парнем. Он вырос на пятнадцать сантиметров. Его волосы стали виться как у молодого Джуда Лоу, выгорели на солнце, будто он провел лето на побережье где-нибудь в Калифорнии, а пристрастие его компашки к турникам дало о себе знать в виде самых настоящих мускулов. И если для меня это все было просто буднями (разве что пугал начавший ломаться голос), то для девчонок тринадцати лет – сигналом к действию. У Кира появилась девушка.

Он усмехался, когда я рассказывала о своих проблемах, пропадал в телефоне. Перестал со мной играть, а когда его просили за мной присмотреть, он просто валялся где-то рядом, смеясь над какими-то сообщениями.

Когда мне исполнилось десять, Кир был первым, кто сказал, что я хорошенькая. Меня тогда подружка назвала уродиной. Хотя… подружка – одно название. Она ходила ко мне в гости как к себе домой весь пятый класс. Я отдавала ей свои вещи (даже те, которые мне самой очень нравились), дарила книги и по доброте душевной поклялась поделиться ровно половиной того, что получу на день рождения. Для Кристины мне было ничего не жаль. А потом у нее появилась подружка получше, а я оказалась уродиной, которую даже богатые родители красивой не сделают. Тогда Кир впервые мне объяснил, что не нужно помогать всем подряд и тем более раздаривать вещи, даже если кто-то очень просит. А еще сказал, что нельзя молчать, нужно было пойти и сказать Кристине, что она меня обидела, но… в семье Васильевых так не принято. Мы никогда не говорим о своих чувствах, и Кир никогда не мог это понять. Он с другой планеты, очевидно же.

Это я ему еще постеснялась рассказать, как полола огород Кристининой бабушки вместо своей ненаглядной подруги, потому что она очень просила. И покрасила забор, поверив, что у Кристины аллергия на краску, а потом меня весь день тошнило и болела голова. Эх… Кристина. Ничему меня не научил твой зеленый забор, ну да ладно.

Когда мне было двенадцать, Кир на свои карманные деньги купил мне первую в жизни тушь, и да, сестра забрала ее себе, а меня отругали, но я тот его поступок никогда не забуду. Моя первая косметика.

На мой пятнадцатый день рождения Кир приехал из института, и я впервые почувствовала, какой же он невероятно взрослый. То есть он буквально был огромным крутым парнем. Он разговаривал с отцами, а не со мной. Обсуждал с ними будущее, перспективы, практику в какой-то фирме. Говорил об акциях, рисках, о куче других непонятных вещей. А я была уже взрослая, но еще недостаточно. Щенок-переросток. Я тогда впервые решила обесцветить свои мышино-серые волосы и стала желтой, как цыпленок. Над этим хихикали, а в лицо мне говорили, что цвет очень удачный, хотя я видела, что все это неправда. У нас вообще мало что в семье говорят в лицо. Мы все больше притворяемся и создаем атмосферу счастливых здоровых отношений, но кто не без греха?

Кирилл тогда подарил мне деньги на окрашивание в салоне, и я стала обладательницей роскошного блонда, которому не изменяла с тех самых пор.

Мне было семнадцать, когда я глупо и безответно влюбилась. Тимур. Он был из параллельного класса, уже отметивший совершеннолетие. Тимур ездил на машине, и все лето на его даче (которая находилась по соседству с нашей) проходили тусовки, о которых грезили все девчонки из компании. Я не идиотка. Тимур дал мне надежду. Я, конечно, прямо ни о чем не спрашивала, но… намеки были. Я это не выдумала, я даже была готова подарить ему тот самый первый поцелуй, о котором мечтала с тех пор, как однажды в мои руки попал любовный роман.

Это было условно лучшее лето, потому что у меня прошли прыщи, мне наконец-то разрешили использовать косметику и я научилась краситься, появилось много подруг, которые обожали проводить со мной вечера, дорогой телефон, на который мы фотографировались, и куча подписок на программы для ретуши. Я проводила часы, обрабатывая снимки, которые мы потом выставляли в сеть и думали, что самые крутые.

Каждый день лета проходил так: мы собирались в моей комнате, красились новенькой косметикой, одевались в самые красивые вещи, и папин водитель вез нас на дачу. А там всего-то на расстоянии забора была тусовка, каждая лучше предыдущей.

Каково же было мое разочарование, когда Тимур начал встречаться с одной из моих подруг и выяснилось, что я вообще нужна была в их компании, только чтобы добираться до дачи. Мое сердце было разбито. Дружба была окончена. И кажется, я даже им об этом не сказала.

Я могла бы за любую из подруг учинить невероятный скандал. Сцепиться с любым врагом, бросить перчатку и прийти на дуэль. Но когда дошло до моих обид, я просто молча все пережила, смирившись, что больше подруги мне не пишут. А первого сентября сделала вид, что ничего не случилось, потому что… это было унизительно. Я не хотела, чтобы они вслух сказали то, что я и так знала. Я бесплатное такси, визажист и фотограф.

Моим пристанищем на то лето стал диван в доме дедушки, сидя на котором я смотрела в одну точку час за часом. Сердце подавало признаки жизни раз в пару минут, когда в него вонзалась очередная раскаленная игла, а мир стал бесцветным. Кир тогда принес мне чай, погладил по голове, а я разрыдалась и все ему рассказала. Он обнимал меня и слушал, смотрел фотографии новоиспеченной счастливой парочки, принимал мои клятвы, что я больше никогда не стану дружить с теми, кому на меня плевать, а самое главное, что я навсегда останусь старой девой, и дал слово, что если я однажды снова решу влюбиться, то он напомнит мне, какая это плохая идея. Я тогда даже попросила его подарить мне первый поцелуй. Такой, чтобы я запомнила и чтобы он не достался полному идиоту. Кир посмотрел на меня новым странным взглядом, который я не поняла, и… отказал.

– Попроси меня снова через пару лет, ладно? – усмехнулся он тогда. – Только скажи честно, прямо, без намеков. И я не откажу, обещаю. Поверь мне.

Мне стало стыдно, и вопрос был закрыт. Вот почему я никогда ни о чем никому не говорю. Слышать горькую правду больно. С тех пор мы снова стали общаться на равных, как тогда в детстве, пока у него не было компьютера и девушки, а я уже умела читать. Я звонила ему, писала и присылала голосовые с момента пробуждения и до ночи. Когда было грустно, весело, хорошо, плохо. И он мог рассказывать мне про дела, про работу. Мы смотрели вместе сериалы, под которые я засыпала, а он звонил раз в пятнадцать минут, чтобы разбудить. И мне категорически не нравились его девушки, но я никогда бы в этом не призналась.

Я писала ему после каждого пройденного ЕГЭ, с подготовительных курсов в институте культуры, рассказывала о первом нервном срыве на почве учебы и о пересдачах ради бюджетного места. Я проклинала погоду, из-за которой испортилась укладка, переживала о поступлении, рассказывала, как придурок окатил из лужи, как поскользнулась у подъезда, как пролила на себя кофе, как получила отличную оценку, как ненавижу историю, как обожаю сериал «Великая», как бесят разговоры про будущее, как поругалась с сестрой, как помирилась с сестрой, как хочу собаку, как мечтаю об английской овчарке, как английских овчарок сложно найти в нашем городе, как я хочу слетать на «Евровидение», как сгорели плечи, как отбила большой ноготь на ноге и он почернел, как бесит препод в автошколе, как боюсь водить машину, но надо.

И если что-то случалось, то у меня был единственный претендент на то, чтобы про это узнать. Кирилл. Человек, который с отличием окончил универ, который взялся за развитие филиала компании наших пап и с успехом это сделал, который уже знал, что такое ипотека, и мог рассчитать в экселевской табличке, что экономически выгоднее: такси или собственная машина. Человек, который покорил Эверест, был в Килиманджаро, знал, что Казбек – это не просто забавное слово, и мог месяц прожить в палатке посреди тайги. Мой лучший и самый понимающий друг. Мое второе я, которому можно доверить абсолютно все и даже собственную жизнь.

В конце концов, я всегда знала, что если в кого-то и влюблюсь, то это будет Кир или кто-то круче него, ну как в настольных играх ДНД. Мой уровень сложности – Кирилл Жуков. На меньшее я не согласна, а большего пока не встречала. И мне грустно это признавать, но периодически я и правда в Кира влюблялась. Без признаний, страданий и прочего. Простая светлая влюбленность, щемящая грусть и вера, что, быть может, однажды рядом со мной будет такой человек. Я переживала эту фазу раз в пару месяцев, начитавшись любовных романов, а потом успокаивалась, и все шло своим чередом.

Кир – мой оберег от придурков. У таких, как Тимур, больше не было шанса разбить мое сердце. Они просто не проходили дальше фейсконтроля.

И наконец, мне двадцать, Кириллу двадцать пять. Я живу на его лоджии. Мы видимся минимум по шесть часов в сутки, и я никогда не думала, что скажу это, но из лучшего друга он превратился в занозу в заднице, от которой я мечтаю съехать.

И когда он будет жениться, я выйду к микрофону и скажу его жене: «Беги, глупая! Беги!» Я думала обидеться на то, что его сердце не свободно, но теперь я даже рада, что не была посвящена в эту тайну. Не хочу видеть идиотку, которая решила избрать себе в парни этого деспота. А впрочем, я ее и не видела. Видимо, боится прийти в гости и случайно оставить где-то неучтенный запрещенный законом волос. За такое в нашей «семье» жесточайше карают.

Уже месяц, как я ушла из дома. Сейчас середина ноября, впереди Новый год, а я не готовлюсь к зимней сессии. Вообще ни к чему не готовлюсь. Вместо этого привыкаю к новой реальности, и у меня не укладывается в голове бóльшая ее часть. Каждое утро я схожу с ума от шума снегоуборочной машины и света в панорамное окно.

На моей лоджии чертовски душно, а если выключить отопление – катастрофически холодно. Я лишена всех благ, комфорта и уже тридцать два дня не пью латте из кофейни. Я нищая. Мне пришлось убрать в чемодан всю мою красивую одежду, так что бóльшую часть времени я не вылезаю из флисовых костюмов и самых простых старых ботинок, которые не жалко. Просто потому, что ни одни мои сапоги не переживут пешую прогулку по каше из снега и песка. Да и в платьях в мороз я ходить не смогу. А все потому, что я работаю на низкооплачиваемой работе в сыром подвале и живу с тираном, которого мечтаю задушить подушкой.

– Просыпайся, уже семь! – В дверь лоджии с обратной стороны громко стучит мой сосед, и тут же сердце от гнева проваливается куда-то в живот с соответствующим этому болезненным спазмом.

И так каждое утро вот уже тридцать два дня подряд. У меня вошло в привычку просыпаться за пару минут до будильника и с ужасом ждать этого стука в дверь. Р-р-р-р-р-р!

– У меня есть будильник, дикарь! – кричу в ответ и накрываюсь с головой одеялом. Мне снилось что-то приятное… Я хочу обратно…

– Если бы это работало, мы бы никогда никуда не опаздывали, – кричит мой невыносимый сожитель.

Тишина.

– Кира! ПОДЪЕМ!

Невозможный человек, к жизни с которым никто на планете не приспособлен. Почему? Мы же лучшие друзья! Да даже не знаю, как это объяснить. Иногда мне кажется, что Жуков меня испытывает. Я как будто прохожу какой-то изощренный высокоуровневый квест[3].

Каждое наше утро начинается в гостиной, где Кир стоит у кухонной зоны, а я у дверей лоджии и мы смотрим друг на друга в немой битве за душ. Кто будет первым, всегда решает случай, потому что у каждого на этот счет свои несокрушимые доводы.

– Предупреждаю, я первая, иначе волосы высохнуть не успеют, – кричу это уже на бегу, прекрасно понимая, что Киру до двери ванной ближе, чем мне.

– Ну уж нет, я из-за тебя опоздаю. Ты там на полчаса!

Он ставит на стол теплую воду, которую пьет, как только открывает глаза. Как по мне – мерзость. Вода должна быть ледяной.

Три… два… один…

Я разбегаюсь, мы практически сталкиваемся плечами, но на моей стороне коврик, который выскальзывает у Кира из-под ног, он балансирует, цепляется за спинку дивана, я первая оказываюсь в ванной комнате и захлопываю дверь прямо перед носом злющего Жукова.

Да!

– Черт! – Я застываю перед душевой кабиной, в которой есть одна лаконичная полка, и она абсолютно пуста, если не считать декоративную зелень и уродливую статуэтку. Ни шампуня, ни бальзама, ни геля для душа. – Ты опять переставил все мои банки! Кир, сколько можно?!

В его ванной ничего нет. Я понятия не имею, где он хранит зубные щетки и пасту, потому что свои всегда нахожу в шкафу, и они там явно одни. Этот человек против визуального шума. Боже мой, серьезно? Это ванная! Не парадная зала!

– Не раскидывай их, и я не буду ничего переставлять. – Его голос так близко, будто он прижался к двери с обратной стороны.

Даже раздеваться неловко. Вообще оказалось, что жить со взрослым парнем – не то же самое, что представлять себе, как это будет. Он был катастрофически прав, когда говорил, что это плохая идея.

Сколько раз он забывал закрыть дверь спальни, потому что просто не привык это делать, и я видела его в чем мать родила? Бесчисленное количество раз. Сколько раз я бегала по своей лоджии в трусах и лифчике и только потом вспоминала, что меня видно из комнаты через окно и прозрачную дверь? Да вот только недавно привыкла к тому, что переодеваться можно только в ванной. И это лишь верхушка айсберга неловкости.

– Ладно, папочка! И где мне их искать? – кричу, открывая одну дверцу за другой.

– Вариантов не так много.

Кира шокирует количество моей косметики, плоек, фенов и кремов. Ну, точнее, только в первую неделю шокировало. Ко второй он уже просто начал раздражаться, а к третьей – устраивать мне «форд Боярд» по поиску собственных вещей. Стоит один раз не разобрать сушильную машину, и можно не надеяться что-то найти. Не помыла капучинатор – пей американо, у тебя тут нет прислуги, Кира. Что? Не знаешь, как мыть полы без робота-пылесоса? Познакомься, это швабра. Хочешь бутерброд с сыром – заработай на него. А самое ужасное, что бы я ни захотела, он говорит одно и тоже: ну так попроси. Ну так скажи прямо. Я не понимаю намеков, Кира.

В моей семье так было не принято. Я не привыкла просить! Я, наоборот, была той, кто все решал (да, за папин счет), но это детали. Я даже сама записывала отца к врачу, а потом еще и отвозила его на прием, если у его водителя был выходной. Как же сложно быть сильной и независимой без денег. Унизительная участь попрошайки.

– Шампуни должны быть в душе! – кричу, глядя на свои банки, стоящие в большом шкафу, дверцы которого сливаются со стеной под бетон, чтобы никто в случае чего не позарился на добро Кирилла.

Разумеется, его полотенца и бритвенный станок – это ценность, достойная маскировки. И все-таки: где его зубная щетка?

– Достать их – минута. – Голос так же близко.

Проваливай, проваливай, Кирилл.

– Минута моего времени!

– Мы дольше ругаемся, уже бы давно вымыла голову!

– Наивный, – вздыхаю, сгребаю шампунь, маску, остатки кондиционера, которые вымываю из банки водой, расческу для душа и иду в кабину.

Почти сразу раздаются шаги по ту сторону, наконец-то.

Нет, в целом мы очень неплохо ладим. Идеальные соседи, за исключением пары важных мелочей. Настолько важных, что иногда я подумываю о том, чтобы позвонить его маме и сказать, что ее Кирюшенька себя плохо ведет.

Когда открываю двери ванной, Кир уже стоит в дверях со злобным видом и сверлит меня взглядом, мол, могла бы и побыстрее.

– И тебе доброе утро!

Привстаю на цыпочки и чмокаю его в щеку, а Кир замирает на месте, нервно сглатывает и смотрит на меня самым строгим из своих нравоучительных взглядов. Всегда так делает. Он терпеть не может меня, мое присутствие в квартире, мой бардак, но мы оба знаем, что в ближайшее время ничего не изменится. И я каждый день клянусь себе, что скоро это закончится и мы непременно вновь станем друзьями. Или убьем друг друга. Одно из двух[4].

– Я из-за тебя опоздаю на работу, – ворчит он.

– Дольше вздыхаешь. Уже бы был в душе, – пожимаю плечами.

Зря я так, конечно. Нам все равно выходить одновременно.

– Сразу бери свои плойки, фены и сушись в гостиной, чтобы я вышел, а ты уже готова!

Кир говорит это таким учительским тоном, что у меня от злости в животе появляется ноющее чувство, какое бывает, когда уже не можешь держать себя в руках и вот-вот заорешь. Он это специально, просто чтобы я психанула и сказала, что возвращаюсь домой.

Но спорить нечего. Иду в ванную, сгребаю весь свой арсенал и ухожу с самым беззаботным видом.

– И убирай! Свои! Бутылки! – кричит он мне вслед.

– Мне. Так. НЕУДОБНО!

– Ты живешь у меня!

– Я скидываюсь на коммуналку!

Он с рычанием хлопает дверью, я швыряю плойки на диван и плюхаюсь туда сама. Не буду уточнять, что явно трачу на наш быт меньше, чем сосед, поскольку Кир покупает продукты, зато я из них научилась худо-бедно готовить. В целом он ведет себя как типичная мачеха из сказки, запрещая существование даже малейших следов моего проживания в квартире. Кто это выдержит?

Разве что человек с маленькой зарплатой, которой едва хватает на оплату лоджии и подписки на фейсап. Ну и тот, кого сразу же заберут домой, стоит только заикнуться о переезде из квартиры Кира. Его родители тоже вступили в игру и настаивают, чтобы их сын меня опекал. На руку ли мне это – не знаю. Честно говоря, меня проживание тут напрягает меньше, чем его. Да, мне плохо, грустно, не хватает предметов роскоши типа… кондиционера для волос или альтернативного молока, но я смогла бы и дальше жить с Киром. А он со мной нет, и это корень всех проблем.

Шум воды из ванной прекращается.

– Я не слышу, чтобы жужжал твой фен! – кричит Кир.

– Р-р-р-р-р!

Мой вопль смешит соседа, а потом снова начинает шуметь вода.

– Ты тиран!

Месяц в доме Жукова – и я научилась делать укладку за пятнадцать минут. Краситься в машине. Одеваться удобно, потому что с работы мне идти пешком полтора километра. И варить кофе в рожковой кофеварке.

Высушив голову, я накручиваю волосы на мягкие бигуди, а сама иду включать кофе-машину. К моменту, когда Кир появляется, на ходу вытираясь полотенцем, на столе уже стоят две чашки мерзкого пойла, на большее я не способна, у моего сожителя получается куда лучше. Возможно, я недостаточно прессую в рожке кофе, а может, прессую слишком сильно? Да какая разница, на третий день там все равно уже окаменелая субстанция, неужели только до меня дошло, что кофемашина сама прекрасно все прессует, просто нужно подождать! Хотя, возможно, я не поняла, как эта штука работает[5].

– Выходим через пятнадцать минут, – строго говорит он.

– Да, сэр. – Изображаю шутливый поклон.

Кир закатывает глаза и толкает в мою сторону через стол тарелку с овсянкой.

Мы оба не любим овсянку и, сунув в рот первую ложку, дружно не можем сдержать спазм мышц, выдающий глубокую неприязнь.

Все началось две недели назад, когда Кир сказал, что если нет денег, то можно экономить на завтраках, и предложил мне есть кашу за двадцать рублей, сваренную самостоятельно. Я согласилась, это было делом принципа, и, разумеется, от меня поступило ответное предложение: завтракать вместе, ведь это так рационально и правильно – есть овсянку. Я увидела по лицу соседа, как ему это не нравится, как он страдает, и с тех пор каждый вечер ставлю на мультиварке таймер, чтобы в семь тридцать утра мы оба ели разваренную, густую, тошнотворно склизкую кашу.

Я жду, когда Кир скажет, что больше не может это терпеть, и выставит меня за дверь, но этого почему-то не происходит. Он ждет того же самого от меня[6] и явно недоумевает, почему я до сих пор этого не сделала.

Я младший ребенок в семье. Жила в тепле и достатке, занималась всевозможными хобби, спала, в конце концов, на большой комфортной кровати в собственной спальне минимум восемь часов в сутки и пила чертов латте из кофейни каждый день… теперь живу на лоджии, работаю в сыром подвале, ем жуткую овсянку. Я не делала маникюр уже месяц. Наращенные ресницы выпали, а те, что оставались, я сняла остатками ремувера, привезенного из дома, и забыла о них как о счастливом розовом сне. У меня вот-вот закончится крем для лица, и я не имею понятия, как найти на него деньги. И каждый день я хочу сказать моему отцу, что он святой человек, раз содержал такую неприлично дорогую дочь. Только он со мной, увы, не разговаривает.

– Поехали.

Кир со мной не церемонится. Но так мне и надо.

– Иду. – Я натягиваю серое худи, снимаю бигуди и минуту радуюсь красивой укладке, пока Кир не кидает в меня шапкой.

– Ненавижу шапки…

– Жаль, что у тебя нет денег на антибиотики, – смеется Жуков.

Конечно, он бы меня не бросил в болезни, раз уж в здравии не бросает, но я не выдержу насмешек. Я вообще понятия не имела, что он умеет насмехаться. А еще я понятия не имела, сколько стоят антибиотики, так что да, мне страшно заболеть. Моя жизнь – отстой.

Натягиваю угги, пуховик и плетусь в лифт, который привозит нас к подземной парковке. Доставка до работы – большой плюс моей новой жизни. Дорога назад – большая проблема.

– На выходных еду в поход, – говорит Кир, поглядывая в зеркала заднего вида.

– Возьму ночные смены, чтобы не скучать, – ворчу в ответ.

– Как раз заработаешь на счет за отопление. Лоджия обходится нам недешево.

– Отключу его, заболею и умру от пневмонии, хочешь?

– Твой призрак все равно не оставит меня в покое, а в душе будут изо дня в день появляться маски, кондиционеры, бальзамы, фиолетовый, мать его, шампунь…

– А нечего было его брать и мазать на себя.

– Он попал мне под руку. И это было не смешно.

– Смешно.

Мы говорим с таким серьезным выражением лица, не повышая голоса, не добавляя тону щедрой порции сарказма, будто муж и жена, смертельно друг от друга уставшие, и будто на заднем сиденье находится наш несчастный ребенок, ради которого нужно делать вид, что все хорошо.

Не будет никаких ночных смен, я это, к сожалению, заранее знаю. Зато я проведу пару дней сама с собой – такое выдается крайне редко, и я не могла и подумать, что однажды захочу избавиться от Кира, а не телепортироваться к нему через телефонные провода. А еще пойду спать на его роскошную кровать с ортопедическим матрасом. Спасибо ему, конечно, за диван, но это все-таки едва ли пригодно для ежедневного сна. Но лучше надувной подстилки, что он выдал мне в первую ночь, кто же спорит?

Машина тормозит, а я все не решаюсь выйти. На улице холодно, сыро и все еще темно. А я устала и хочу спать до обеда. И жутко мечтаю о латте или капучино из кофейни, расположенной в одном здании с местом моей работы. Горячий стаканчик кофе сделал бы мой день лучше. Даже стыдно, что мне нужна такая мелочь. Особенно когда из красиво украшенных дверей выходит девушка с большущим стаканом, который, должно быть, стоит целое состояние.

– Эй! – Голос Кира становится мягче, он тычет меня пальцем в плечо.

Я разворачиваюсь к нему и протягиваю мизинец, он обхватывает его своим. И мы улыбаемся. Это временное перемирие между нами, внегейминговое общение в череде раздражающих партий, где мы двое просто тихо друг друга не перевариваем, играя за разные команды.

– Мы совершенно несовместимы, – смеюсь я.

– О да… Кто бы мог подумать. Когда-то ты всерьез задумывалась о браке со мной.

– Ты просто не создан для жизни с девушкой. Хотя после меня любая девушка покажется тебе благом! Веришь?

– Вот в это охотно верю. Жду не дождусь, когда в квартире для нее появится место.

– Так вот почему я с ней все еще не знакома… – Я закатываю глаза и морщусь. Рука затекла, но если отпущу ее, то перемирие закончится. – И не так уж и много в доме моих вещей. Это даже не десятая часть.

– Мы же не будем сейчас спорить? – Кир смеется, я тоже.

Я устаю сидеть и прижимаюсь лбом к его лбу, наши шапки достаточно мягкие, чтобы мне было удобно и захотелось закрыть глаза.

– Иди уже. – Его слова касаются моей кожи теплым дыханием. Это удивительно уютно, как всегда. – Хорошего дня.

– И тебе.

Я отстраняюсь, глажу Кира по щеке, сожалея, что совсем скоро он снова перестанет меня терпеть. Выхожу из машины, почти ощущая, что день стал чуть светлее. Он уезжает, а я еще какое-то время стою у обочины и смотрю на мелькающие в сумерках фары машин, пока не начинает вибрировать телефон в кармане. Перевод от Кирилла Игоревича Ж. Сообщение: «Выпей уже свой кофе, возьми самый большой стакан».

Ладно. Вот теперь я даже могу заплакать. Никто никогда не был добр ко мне просто так, кроме разве что родителей.

А теперь главный вопрос: кто Кирилл вообще такой? Брат? Хм… может, романтичнее – сводный брат? Ах нет, он сын маминой подруги? Или сосед по лестничной клетке? Может, он мой преподаватель? Друг моего старшего брата? Или просто друг?

Эта история началась задолго до нашего с ним рождения – после рождения наших пап. Это история о дружбе, любви и расставании. И если нам что и вдалбливали с детства в головы, так это то, что друзья должны оставаться друзьями и не может быть никакого сосуществования на одной территории, никакой любви, никакого брака. Это все однозначно плохая идея. Самая плохая в мире.

### Примечания от Кирилла Жукова

3. И ты даже не представляешь, насколько права.

4. Вот тебе моя реальность: каждый раз, когда ты целуешь меня в щеку, я задумываюсь о том, что было бы, ответь я на поцелуй и… скажем, прижми тебя к стене. Почему? Потому что это похоже на чертову провокацию, в которой ты, к сожалению, «ничего такого не видишь». Жаль, что я слишком хорошо для этого воспитан… Или достаточно терпелив. И нет, я не ненавижу тебя и ты мне совершенно не мешаешь. Кроме тех случаев, когда плетешься в ванную в одной футболке, спадающей на одно плечо. Это немного убивает.

5. Кофе. Меняют. После. Каждой. Чашки. Кира. А не раз в три дня. И я тебе это говорил. Поэтому и получается мерзкое пойло, но если я стану готовить за тебя и однажды уеду, то ты сляжешь с отравлением.

6. А если бы ты меня спросила, ответ тебя бы удивил. Но о чем это я? Это же слишком сложно.

## Глава 2. Бабушка и дедушка

В главной роли Кирилл Жуков


Когда мне было пять лет, моя бабушка вышла замуж за своего соседа по даче, дедушку Киры. Не то чтобы это кого-то удивило. Папа говорит, они флиртовали всю жизнь, с тех пор как овдовели. Дед Витя копал бабушке Нине картошку, она выращивала для него рассаду, и они были действительно близкими друзьями. А потом поженились, убрали забор между дачами, превратив два участка в один большой, и зажили душа в душу.

Я даже смутно припоминаю их свадьбу – пышное массовое гулянье. Торжественное сжигание забора. И нарисованный от руки плакат «Жуковы-Васильевы».

Наши папы к тому моменту уже давно дружили, а после того как породнились – сблизились окончательно. Общие праздники, общие хобби, общий бизнес. Они продолжили традицию и купили в поселке неподалеку от города два соседних участка, и, кажется, это было исполнением их большой мечты. Папы в нашей семье, честно говоря, слишком друг к другу привязаны. Лучшие друзья.

Это могла бы быть чудесная история любви и дружбы. Клан Жуковых-Васильевых мог бы стать огромной счастливой семьей, а мы с Кирой, возможно, звали бы друг друга братом и сестрой. Возможно. Если бы брак деда и бабушки не рухнул спустя несколько лет, сделав их кровными, лютыми, страшнейшими врагами. Что стало причиной развода – для нас до сих пор загадка. Но с тех пор начался полный бардак. Папы разрывались меж двух огней. Мы все праздники отмечали по два раза: сначала в доме бабы Нины, потом в доме дедушки Вити. Если его не звали на наши дни рождения, а ее звали – он обижался. Если не звали никого – обижались оба. Если позвать обоих – обижалась бабушка. В семье Киры было то же самое, только наоборот.

Постоянные скандалы, обиды, выяснение отношений. Дележка дачи, купленного в браке гаража и велосипеда. Бабушка Нина вкопала новую зимнюю резину деда в клумбу перед его домом, презентовав это как идеальную ограду, а дед в свою очередь подал заявку в передачу «Жди меня» с ее фотографией и дал в газеты объявления: «Ушла из дома и не вернулась, никого не узнаёт в силу недуга».

Забор на дачу возвращали торжественно, с фанфарами. Правда, началась дележка территории. Вечером дед закапывал его так, чтобы виноград остался на его стороне, а утром бабушка выкапывала ямы под новые столбы, потому что грядка с баклажанами должна была достаться ей.

– Девушки, Кирюша, приходят и уходят, а друг… Друг – это навсегда. – Вот что я слышал и от своего отца, и от отца Киры с тех пор, как случился великий раскол наших кланов. – Не мешай одно с другим, худо будет. Жена – это жена. А друг – это друг. Думаешь, я с матерью твоей дружу?

Потом мы слышали напряженное: «Кхе-кхе», и папа больше не говорил ни слова. Впрочем, мама разделяла мнение, что больше наши семьи не должны родниться никогда, потому что бабушка и дед устроили нам кошмарные десять лет. И моему брату, и сестре Киры, и нам всегда вбивали в голову, что Жуковы и Васильевы – это Монтекки и Капулетти, только без кровопролития. И с нездоровой привязанностью друг к другу наших отцов-неразлучников.

Никому не советую упоминать при бабушке не к месту слово из четырех букв, начинающееся на «в» и заканчивающееся на «я».

ВИТЯ

Слово – сатана.

Слово – проклятие.

Когда дед завел свинью и назвал ее Ниной, крики бабушки были слышны примерно на две сотни километров в округе. С тех пор все Васильевы были отлучены от ее дома, хотя прежде она в них души не чаяла, а Киру считала внученькой. Дед же, будто чтобы показать, что он-то во всем лучше «этой сумасшедшей», наоборот, старался с Жуковыми дружить.

Мы сходили с ума, не зная, как себя вести, и я не могу отрицать: отношения – это катастрофа, когда в них замешано нечто большее, чем просто два человека. Но если Кире с детства вбивали, что самое главное – не пошатнуть нервы отца и не рисковать его дружбой с моим, то я мудрость впитывал сам. И вот что я вынес из жизни с Васильевыми: говорить. Самое главное – уметь говорить.

Потому что я знал, что баба Нина до сих пор любит «проклятущего Васильева». Я видел его фото в ее тумбочке. И я догадывался, что если бы они спокойно поговорили – не было бы никаких проблем. Только в дедушке Вите было слишком много обид, он виртуозно жонглировал недомолвками и молча уходил от ответов. А бабушка была так непомерно горда, что ей проще было дотащить четыре колеса от «нивы» и вкопать в едва оттаявшую весеннюю землю, чем сказать: «Выйди во двор, старый дурак, и скажи мне в лицо все, что думаешь».

Пугающая черта семьи Васильевых – молчать. Терпеть. Скрывать эмоции. Порой мне казалось, что я один это замечаю. Но что они могли сказать с уверенностью, так это ряд предупреждений о невозможности повторного породнения наших семей. Если бы с нас могли взять клятву на крови – взяли бы, но это, кажется, незаконно.

Каждый раз, когда маленькая Кира, насмотревшись мультиков, где принцесса в финале выходит замуж за принца, тащила мне дедов свадебный/похоронный пиджак, мы слышали одно и то же:

– Даже не вздумайте. Второго развода наша семья не переживет.

Это было легко выполнимое условие, когда Кире было пять. Абсолютная ерунда, когда ей стало двенадцать. Сомнительно, но уже не так уж и странно, когда исполнилось шестнадцать. А потом все труднее и труднее с каждым годом. По необъяснимой причине мы нашли друг друга. Я не подружился ни с кем из Васильевых так, как с ней. Она не нашла единомышленника ни в одном Жукове.

Мы почему-то были всегда друг другу нужны, и до определенного момента я и не думал, какая это тяжкая ноша – дружить с этой прекрасной, остроумной девушкой. Жаждущей протянуть любому руку помощи, не спящую ночами, чтобы досмотреть документалку про работу атомных электростанций, готовящую пугающие на вид бутерброды. Эта девушка могла за пять часов приехать в аэропорт, чтобы точно не пропустить мой рейс, когда я ненадолго возвращался в родной город. Не умела принимать комплименты и знаки внимания (что всегда приводило меня в бешенство), окружила себя непробиваемой стеной недопониманий, странных прилипал-друзей и одиночества. Нуждалась в случайных знаниях, в друзьях, любви родителей. Избегала искренности, потому что всегда жутко боялась болезненной правды.

Она могла бы стать первоклассной диснеевской принцессой с длинными светлыми волосами, красивым лицом и прекрасным голосом, только на ее зов собирались бы не белочки и птички, а бездомные, юродивые, бродяги и хромые собаки.

Я мог бы каждый день говорить ей, что она самое удивительное существо на свете, и, быть может, однажды убедил бы ее в это поверить. Только она жила в другом городе, была слишком привязана к семье и собиралась провести всю жизнь там, где в ней почему-то нуждался буквально каждый. Я не уверен, отдавала ли себе Кира в этом отчет.

В день, когда она переступила порог моей квартиры, я не поверил, что это происходит всерьез. Я не поверил, что у меня появился шанс.

– Кир. – Дядя Леша откашливается, привлекая мое внимание. – Отчет.

Я перевожу взгляд с дороги на Васильева-старшего в моем смартфоне, который сидит за кухонным столом с чашкой кофе и смотрит на меня, сурово сдвинув брови.

– Отвез Киру на работу. Все в порядке.

– Мальчики за ней не бегают?

– Нет.

– Точно? – гаркает он.

Вообще-то дядя Леша действительно добрый, мягкосердечный человек. Но он ужасно обидчив, местами превосходя даже дедушку Витю, и это катастрофа наших семей наряду с любовными драмами пенсионеров.

И вот уже месяц, как он не разговаривает с любимой дочерью, совершившей страшный поступок. Покинувшей родной дом. Бросившей отца на произвол судьбы, ведь прежде вся ее жизнь крутилась исключительно вокруг его персоны.

– Точно. Сомневаюсь, что ее это интересует. – Что есть, то есть.

Я вообще не понимаю, как Васильевы в дикой природе заводят семьи. Это же совершенно тепличные создания, которые должны были вымереть как вид.

– А э-э… ну… она тебе не мешает? – Дядя Леша краснеет.

Очаровательно. Кого-то напоминает.

– Нет, конечно, нет.

– Ну если вдруг… ну ты же знаешь. Не хотелось бы, чтобы Кира…

– Все в полном порядке, – обещаю я.

– Чуть что, мы ее сразу заберем!

Не дождетесь.

– Просто, если у тебя кто-то есть, ну… это замечательно, а если ну…

– Все без изменений, дядь Леш.

Он с облегчением выдыхает, а я ему ободряюще улыбаюсь. Однажды, вот так же краснея, меня спросили, не занято ли мое сердце. Я ответил, что занято, и из этого раздули целую историю. Но! Никто ничего не спросил прямо. Как обычно. Да-да. Мое сердце абсолютно занято. Да и Киру совершенно не могу заинтересовать я.

Чудовищный тиран, дикарь и деспот, который спит в мороз в палатке и покинул родной город. Первый из Жуковых, севший на самолет. Первый из Жуковых, мечтающий потратить баснословные деньги на путешествие в Антарктиду, а не на покупку дачи в пригороде.

– Мириться с Кирой не готовы? Она переживает, – говорю, как и каждый день на протяжении этого месяца.

– Ей полезно. А ты… ну… как твои дела? – В этом все Васильевы. Перевести тему на ровном месте.

– Все отлично.

– Точно? – Опять командный тон.

Я смеюсь:

– Точно.

– Кирюша. – Я усмехаюсь. Для кого-то я всегда буду Кирюшей. – Не подведи… мы ее тебе доверили. И ты это… если бабушка звонит, не говори ничего про Киру, ладно?

– Ладно.

– Ну вот, ты пока помалкивай, а то она решит еще, что вы ну… с Кирой встречаетесь. – Вот грозный дядя с усами и посыпался. – Может, фотографию девушки своей ей пришлешь? И нам отправь, а мы невзначай деду перешлем, ну чтобы наверняка.

Как же люто они боятся родителей. А казалось бы, люди в возрасте. Дяде Леше в этом году исполнится пятьдесят четыре.

– Я же… ну… правильно понял, у тебя сердце точно несвободно, да?

– Не-а, – легко соглашаюсь я, ничего не подтверждая и ничего не опровергая.

Неловкий вопрос, нечеткий ответ – и готово.

Я заезжаю на парковку «Жука Василия» и останавливаю машину.

– Ну вот и хорошо. Это даже очень прекрасно. Если у Кирюши кто появится, ты нам тоже сообщи. А вообще глупая, конечно, идея. Не нравится мне все это. Но раз ты там с кем-то того… ну тогда все, конечно, в порядке. Но все-таки не грех повторить, да?

– Ага. – Выхожу из машины, прихватив с собой телефон.

– Опять-таки, я-то ничего против не имею, но ты же понимаешь, как это опасно. А вы такие хорошие друзья. За это держаться надо. О, Викуля! – В кадр попадает глава отдела продаж, она же моя подруга и бывшая одногруппница Виктория.

– Алексей Викторович, здрасьте! – кричит она, салютуя ему сумкой с ноутбуком, которую держит перед собой.

– Ну что ты, Викуля, можно просто дядя Леша. Не чужие люди.

Вика смотрит на меня в недоумении, я машу рукой, чтобы не обращала внимания, и быстро прощаюсь с Васильевым-старшим.

## Глава 3. Аниматор-администратор

В главной роли Кира Васильева


Моя первая в жизни работа расположена в одном из трехэтажных зданий, расположенных вдоль центральной, самой старой улицы города. Они все как на подбор из красного кирпича, с высокими окнами-витринами, нарядными манекенами, от которых веет необоснованной дороговизной. Еще роскошнее выглядят кофейни, их окна все в гирляндах, еловых ветках и обещаниях вкусно накормить и напоить. А уж как манит ресторанчик на углу, просто до слез. Так и вижу через стекло, что за самым большим столиком у окна сижу я, Кира Васильева, в окружении подруг. В таком кафе было бы идеально обмениваться первыми предновогодними подарками.

– Тебе бальзам для губ от знаменитого бренда, и вот в комплект к нему чехол на телефон.

– А тебе свитер ручной вязки, это кашемир.

– А тебе набор масок для волос, до конца года хватит.

– Что ты, это вовсе не дорого, сущий пустяк! Для друзей ничего не жаль.

На меня через стекло с недоумением смотрит официантка, я на нее, пара секунд – и мы обе отворачиваемся. Я иду в соседнюю кофейню, а она наверняка по своим каким-то делам.

Мне нужен стаканчик латте на миндальном молоке… с шоколадной крошкой… И цена этого латте – половина счета за электричество, что, честно говоря, меня убивает. Никогда не мыслила такими категориями, где шестьсот рублей – это не просто три цифры на чеке, а целое состояние в квитанции ЖКУ.

И почему я думала, что моя жизнь останется прежней, когда сбегу из дома? Кир же такой успешный, такой молодец, я за ним буду как за каменной стеной. Ага, как же! Почему до меня сразу не дошло, что ко мне его успех не будет иметь никакого отношения?

– Здравствуйте, что для вас приготовить?

Мне становится неловко. Девушка за кассой такая красивая, а я в сером спортивном костюме, пуховике, без макияжа, да еще и в стоптанных уггах, потому что остальная моя обувь на каблуке и не предполагает полутора километров прогулки по льду и снегу.

– М-м… самый большой латте на миндальном молоке, посыпать шоколадной крошкой. Без сахара.

Деньги списываются с карты через боль. Так вот как становятся скрягами. Зато спустя пару минут я выхожу из кафе с огромным горячим стаканчиком и от первого глотка испытываю такой восторг, что едва не взвизгиваю.

– Доброе утро, хорошего дня… – устало обращаюсь к небу.

Оно остается темным и безмолвным. Предрассветные зимние сумерки такие синие и стеклянные, как самый красивый шарик на елке, так что еще минут пять я стою у кофейни и отмечаю, как горизонт становится все более светлым, а атмосфера предутренне-тревожной. И народу на улицах все больше и больше.

Прохожу мимо магазина с нарядными манекенами, секонд-хенда винтажных вещей, где консультант выглядит как бохо-богиня, и сворачиваю в арку. Летом почти наверняка тут стоят столики дорогущего кафе на углу. К нему я даже подходить боюсь. Оттуда веет роскошью и капучино за тысячу рублей.

Двор выглядит как изнанка богатой жизни. Мусорный бак бутика полный коробок и пакетов, под ногами – грязный микс из песка и соли. И кажется, во дворе появилась стая собак, которая растаскивает хлам из баков по спортивной площадке, затесавшейся между типовых домов с унылыми подъездами.

– Боже, это все вообще не моя история, – кривляюсь я как Реджина Джордж, потерявшая корону.

Иду ко входу на цокольный этаж с вывеской «Иллюзиум» и минуту пытаюсь открыть намертво замерзший замок – в итоге приходится трижды пнуть металлическую черную дверь, отчего неприятно заныл палец на ноге.

Дверь поддается, и в нос тут же бьет сырой запах подвального помещения. Включаю свет, и на лестнице, уходящей вниз, зажигается гирлянда-шторка. У меня есть еще полстаканчика кофе и сорок минут до начала рабочего дня, так что вполне можно растянуться на мягком диване в гостевой зоне и угоститься бесплатной печенькой из вазочки.

Это лучшая работа на свете, даже если моя семья считает иначе. У нас все слишком успешные. Сестра – учитель высшей категории, «Учитель года» и автор методичек, по которым занимается сколько-то там школ и лицеев. Мама – в прошлом подающая надежды актриса театра, сделавшая выбор в пользу семьи. Муж сестры – знаменитый в узких кругах архитектор. Пятнадцатилетний племянник… вообще молчу. Блогер, криптовалютчик, акционер и «Волк с Уолл-стрит». И я. Администратор квестов по «Властелину колец», «Звездным войнам» и иногда по «Шоу ужасов». И мне не стыдно. Особенно когда выхожу читать легенду перед началом игры в эльфийских ушах и белом платье Галадриэль.

Минусы:

– Низкая зарплата.

– Ранние подъемы по утрам.

– Большое количество уборки, особенно для человека, который до этого рокового месяца ни дня в жизни не работал.

– Общение с самыми разными людьми.

– Отец считает, что я предпочла безработицу и клоунаду сытой жизни, ждет, когда я вернусь домой с позором, и не хочет из-за этого мириться.

Залпом допиваю остатки моего волшебного латте и принимаюсь за дело. У меня все по списку, и за пять минут я привожу инвентарь в рабочее состояние. Прячу кольцо Всевластия, нагребаю в камин бутафорских углей, проверяю, что работает «Голлум» – склизкая ворчащая кочка, сидящая в декорациях пещеры. Он так и не повернется к игрокам лицом, потому что у него нет никакого лица, но, кстати, в темноте выглядит впечатляюще.

Квест не то чтобы пользуется большой популярностью, в основном приходят играть дети, которые не знают, кто такой Фродо, или фанаты, которые сыграли уже во все, что есть в городе, и наш «Властелин колец» остался последним.

Быстро переодеваюсь в белое воздушное платье – оно немного не по размеру, из-за чего его приходится подкалывать булавками, чтобы ткань обтягивала талию, – распускаю волосы, хорошо, что укладка выдержала испытание шапкой, цепляю острые уши и венчаю голову тиарой. Я Галадриэль. Когда впервые нарядилась, визжала как сумасшедшая. В других квестах легенду читает просто администратор, и только в «Иллюзиуме» это всегда АКТЕР. Ну, так про нас написано на сайте. По факту мы те же администраторы, но в костюмах для антуража.

Следующие четыре часа я буду разгуливать в этом платье, обновлять перекись в колбах (это одно из испытаний со спецэффектом в виде пара и нагревания датчиков), возвращать в камин раскиданные по полу угли и проверять, чтобы никто не украл кольцо Всевластия. Мы потеряли таких уже три, а однажды одно проглотил ребенок, и это чуть не обернулось проблемами.

Включаю компьютер, проверяю микрофон для связи с игроками, звук в моих колонках, звук в квесте, идут ли подсказки, который дает сам Гендальф, к игрокам и достаточно ли они громкие, а потом перехожу к стенду с расписанием. Напротив сегодняшней даты мое имя и знак вопроса. И две игры на один и тот же слот. Но, очевидно, второго администратора на квесте нет. Как же я буду вести обе игры?

И как раз когда я достаю из кармана куртки телефон, чтобы позвонить хозяйке квеста, она врывается в админскую вместе со сквозняком с улицы и кем-то низеньким, одетым в красный пуховик, за своей спиной.

– О, ты уже пришла? – Лиза быстро и придирчиво осматривает админскую, щурится будто в поисках гипотетических косяков, а я щурюсь в ответ, опасаясь, что услышу сейчас что-то вроде: «Тебе нужно провести все игры сегодня, три параллельно, и в двух из них быть аниматором. Удачи!», и нет, Лиза не сумасшедшая, но я ее боюсь, и это факт.

– А тут две игры… а я одна.

– Да, я сяду на «Шоу ужасов». Сегодня стажируем нового администратора. Она тоже может выходить по утрам, поставим вас вместе, будешь ей помогать. – Лиза тараторит, я пытаюсь высмотреть из-за ее спины новенькую.

У меня не так много опыта, я сама всего неделю как работаю без надзора кого-то из «старичков» и так быстро становиться наставником даже немного страшно.

– Так, проходи, раздевайся, – обращается Лиза к красному пуховику, который теперь стоит ко мне спиной – видимо, читает руководство к действиям, прикрепленное на двери. – Я быстренько все покажу, времени в обрез.

Смеюсь про себя: у Лизы почти всегда времени в обрез, она мечется по городу и делает тысячу дел одновременно. Глядя на нее, я не хочу быть успешной работающей женщиной. Хочу быть счастливой и беззаботной содержанкой.

– Проверь компьютер… проверь книгу… проверь пилот… загляни под стол… – бормочет красная куртка, и меня передергивает от звука ее голоса. Слишком знакомо, будто я слышала его в кошмарном сне. Причем неоднократно. – Вынеси за собой мусор… а что все это значит? – И она разворачивается к нам, на ходу расстегивая пуховик.

– Так, смотри… – Лиза снова начинает тарахтеть, а я в ужасе смотрю на новенькую.

Она тоже меня замечает. Стекленеет, округляет глаза и начинает краснеть под стать пуховику.

– Кира? – тихо говорит новенькая, спешно приглаживая свое короткое рыжее каре.

– Юля?

Это определенно она. Юля Ковалева. Те же рыжие волосы, веснушки, огромные желто-зеленые глаза, широкие брови и курносый нос. Та самая Юля, из-за которой месяц назад меня исключили из института. Та самая Юля, которую я поклялась больше никогда не видеть. Моя бывшая одногруппница, с которой мы проучились вместе целых два года.

– Приве-ет… – Она неловко улыбается, краснеет теперь уже до самых корней волос, практически сливаясь с ними по цвету, а я закашливаюсь, не вовремя сделав глоток воды из чьей-то забытой вчера бутылки.

– О, вы знакомы? Супер! Кира, там игроки пришли, иди встречай. Юля, пошли, введу в курс дела.

Встаю, поправляю платье и самой изящной походкой, на какую только способна, выплываю из админской, чтобы встречать путников, забредших в Ривенделл. Я знаю, что Галадриэль жила не там, но это единственный населенный пункт, который на слуху у большинства людей.

– Добро пожаловать. – Я широко улыбаюсь, а дети восхищенно пищат, что я фея.

С очередным рабочим днем меня.

## Глава 4. Юля Ковалева

В главной роли Кира Васильева


Мы с Юлей проучились в одной группе два года, но едва ли перекинулись парой слов. Разве что пока готовили зачин, где я играла Эмму, а она Гарриет Смит? Ни до, ни после нам было незачем общаться.

Вообще я сильно подозревала, что мои одногруппницы над ней подшучивают, когда меня нет рядом, но не то чтобы я видела Ковалеву в слезах или подавленной. Она из тех, кто рад посмеяться над собой вместе со всеми и совершенно не умеет отстаивать границы. А я на свою голову решила отстоять их за нее. Напоминаю: я за других пойду на дуэль. За себя… ну это уже другая история.

Все началось в сентябре. Ну или если быть точной, то для меня в сентябре, а для Юли, скорее всего, намного раньше. Однажды ранним утром я вошла в танцкласс, уверенная, что буду первой, и застала Ковалеву с нашим мастером, Альбертом Сергеевичем, за не самым приятным делом. Ее глаза сверкали от слез, щеки были мокрые, красные от стыда. Униженное выражение лица, от которого просто разрывалось сердце. И наш мастер, уважаемый человек, заслуженный артист, глядящий на нее с презрением. Боже мой, лучше бы он с ней спал, я бы развернулась и ушла, это выбор каждого. Но, увы, он грязно и не выбирая выражений отчитывал Юлю за ее бесталанность, деревенский говор и такое же деревенское лицо. Он говорил, что, даже если она и справится, если она дотянет благодаря бог весть какому провидению до диплома, ее судьба играть крестьян в массовке «Отцов и детей» и говорить «кушать подано» до пенсии. Когда он сказал, что ей стоит даже думать забыть о героинях, у которых больше двух слов за спектакль, Юля зарыдала в голос, сотрясаясь всем телом.

Потом мастер смерил ее высокомерным взглядом, пожал плечами и забил последний гвоздь в крышку театрального гроба:

– Я желаю тебе добра, деточка. Лучше скажу правду я, чем режиссер какого-нибудь провинциального театра, в который ты, дай бог, придешь служить. И не вздумай говорить, кто был твоим мастером. Не позорь мое доброе и честное имя. Христом Богом молю. Не трать времени и пиши заявление на отчисление, тебе тут делать нечего. И не прикидывайся овечкой, я тебя насквозь вижу.

Мне не хватило ума спрятаться за дверь. Не хватило ума убежать в самом начале. Зато показалось более чем разумным залететь в класс, хлопнуть дверью и закричать: «Да что вы себе позволяете!» Я была уверена, что могу себе это позволить. Поступила без единого нарекания на бюджет, блестяще прошла вступительные. Мою маму помнили, уважали и передавали приветы с поклонами. Многие преподаватели были если не друзьями семьи, то точно хорошими знакомыми. Я училась на отлично, на этапе этюдов самая первая овладела искусством бессловесного, органичного существования, существования в предлагаемых обстоятельствах, а когда нам позволили говорить, ближе к концу первого курса все героини были моими. Я играла Сюзанну в «Женитьбе Фигаро», и между прочим по какой-то неведомой мне и тем более мастеру причине думала, что топну ногой, и этот заслуженный артист начнет извиняться перед Юлей Ковалевой. Но он не начал. Он посоветовал мне помалкивать.

Это был второй раз, когда стоило бежать, и как можно скорее. Это было не мое дело. Не моя война. Но… мне такое и в голову не пришло. Я предложила Юле написать на Альберта Сергеевича жалобу. Рвала и метала, кричала, что он не имеет права такое говорить, тем более систематически, изо дня в день. Да с такой формой психологического насилия, по моим словам, чуть ли не в полицию нужно обращаться. А Юля стала умолять меня сделать это за нее. И делала так на протяжении недели. Я смотрела на ее бледное, покрытое веснушками лицо и дрожащие губы, она следовала за мной буквально по пятам и твердила:

– Тебе поверят. Я никто. Ты же староста. Мне нужно сидеть тише воды ниже травы. А ты Васильева! Ты же Кира Васильева!

В общем, я пошла и написала жалобу. Потом еще одну и еще. Я собрала революцию во имя будущего Юли Ковалевой. Шестеро студентов, которым тоже в разной форме намекали, что им нечего делать в институте по самым разным причинам, присоединились к нашему движению за справедливость. Кто-то из них был слишком тихим, кто-то недостаточно хватким, кто-то пустышка, кто-то слишком себе на уме, кто-то нефактурный. И про каждого я почему-то уверенно говорила, что это не так. Что нужно бороться и талант есть в каждом. Да я вообще обладательница типичной, никому не нужной внешности, а за такими, как Юля Ковалева, стоит будущее театра, просто Альберт Сергеевич этого не видит, в отличие от нормальных мастеров и режиссеров.

И что случилось в итоге? Я билась как могла, твердила, что мастер не прав, собирала доказательства, а потом… Мы стояли перед деканом. Я понимала, что нажила себе бед, а в голове крутилась одна-единственная фраза: «Мы создаем себе проблемы, чтобы героически их преодолевать…»

И это был третий момент, когда все могло пойти иначе. По какой-то причине я верила: если так сложится, что революция будет разгромлена в неравной борьбе с власть имущими, мои верные страждущие справедливости последователи примут потери с достоинством. День за днем они говорили, что если ничего не выгорит, то они отчислятся. Не станут это терпеть, не прогнутся под декана, мастера, систему. Они даже подготовили заявления на отчисление, чтобы ударить ими об стол, если мастера не уволят. «Мы или он!» – звучало всякий раз, и я горячо их поддерживала. Однако решающее слово было другим.

– Вы или Альберт Сергеевич? – Декан рассмеялся, глядя на восьмерых студентов, стоящих перед его столом. – У меня к вам встречное предложение, дети мои. Или отчисляетесь все вы… – Он смерил их тяжелым взглядом.

Мое сердце сжалось от жалости, но мы столько раз обсуждали такой исход, что я отчасти его ждала. Заявления были наготове, с некоторыми мы обсуждали, что делать дальше, я даже попросила папу дать желающим работу в компании на первое время и все такое.

– Или?.. – поторопил декана один из ребят. Самый ярый наш сторонник.

– Или ты, Васильева.

Я не сразу поняла, что декан обращается ко мне. Стояла, сжимала руку Юли, подбадривающе улыбалась еще одной революционерке Инессе, по лицу которой катились слезы.

Слушать, что мне говорят, я начала, только когда поняла, что взгляды всех революционеров больше не направлены в пол.

– И я не посмотрю на то, из какой ты семьи. – Декан не сводил с меня глаз. В его руке сломался пополам карандаш, которым тот делал пометки в документе, лежащем на столе. – От тебя одни проблемы с этими твоими безумными идеями. С таким характером в этой профессии делать нечего.

И бам! Все, включая Юлю Ковалеву, разворачиваются и уходят, а я остаюсь в кабинете декана. И пишу заявление на отчисление, выслушав, что будет, если я этого не сделаю. Так закончилась революция. Я была несчастным Мариусом Понмерси, глядящим на пустые стулья и пустые столы. Меня покинул даже мой дорогой Анжольрас (он же Юля Ковалева).

И вот мы снова встретились, хотя я была уверена, что этого никогда не случится. И кто бы мог подумать, что это произойдет при таких обстоятельствах? Я сижу, наблюдая, как трое подростков проходят квест, который им вообще не интересен, а моя бывшая однокурсница сидит на соседнем стуле, вполуха слушает Лизу и то и дело поглядывает на меня. А я на нее.

Ковалева милее, чем мне казалось. У нее всё те же короткие рыжие волосы, но она, кажется, остригла челку. Ей идет. И глаза красиво накрасила, вообще не помню, чтобы она увлекалась макияжем в институте, но… Ох, все еще слишком много искусственных ресниц. Кажется, над ней частенько из-за них подшучивали, и я понимаю почему.

– Юля, сиди и смотри, как работает Кира, на следующие три игры ты ее хвостик, – говорит Лиза, натягивая пуховик. – Я уже опаздываю. Кира, напиши, как закончите. Юля, смотри, учись, если надо – конспектируй.

– Х-х-хорошо. – Юля хихикает и смотрит на Лизу с обожанием. У той на лице недоумение.

Лиза вообще не умеет скрывать эмоции – это и удобно, и пугающе одновременно. И она ненавидит тех, кто откровенно к ней подлизывается, особенно без причины.

Я буквально стою на распутье: помочь Юле или вопить «Беги, глупец!», потому что с ее мягким характером и склонностью восторгаться всем подряд тут будет сложно. Быть администратором квеста – это иметь силу, ловкость, смелость и бесстрашие. Каждый день – это битва, выдержать которую могут лишь те, кто готов познать жизнь без прикрас как она есть.

Лиза уходит, мы остаемся наедине, и тишина мгновенно становится неловкой.

– Привет. – Юля говорит это, кажется, пятый раз, видимо не зная, как начать разговор, а я больше не могу смотреть на ее мучения.

Решительно к ней поворачиваюсь. Юля краснеет. Опять.

– Так, соберись. Ладно? – Уму непостижимо, какая она впечатлительная.

Воспоминания о Ковалевой возникают в голове буквально из чертогов памяти. Вот одна из моих подруг хихикает, что Юля заглядывала ей в рот и спрашивала, не пятнадцатый ли у той айфон и можно ли его подержать в руках. Вот у другой подруги Юля интересуется: «аир макс» – это что-то типа наушников таких? Вот Юля рассуждает о книгах, в самом начале перепутав Пикуля и Пелевина, и все смотрят на нее с немым вопросом «Ты серьезно?», а она покрывается испариной и прячет розовые щеки, опустив голову.

Она всегда казалась мне простушкой. Ну, знаете, есть такой типаж. У Шукшина, например, были сильные бабы и были простушки. Юля была простушкой до мозга костей. Она забывала текст, не справлялась с вокалом и хореографией, а очарование в глазах преподавателей так часто сменялось разочарованием и фразами вроде: «Удивительно, какая фактура, и ни капли таланта». И мне ее почему-то всегда было жаль. Настолько, что злиться теперь совершенно не получается, хоть я и клялась себе, что больше никогда не заговорю с бедоносицей Юлей Ковалевой.

– Прости меня, – шепчет Ковалева, ее глаза наливаются слезами, а я свои закатываю. Ну вот еще, она плачет.

– Забудь, ладно? Не накручивай себя, со-бе-рись! Новая жизнь, новые мы.

– Мы? – Она вцепляется в мою руку, а я стискиваю зубы.

– Ну это… не буквально, окей? Просто все в прошлом. Я сама вызвалась вам помогать. Не хотела бы – не пошла бы. Мои проблемы.

– Правда? – Она быстро вытирает слезы со щек, пока мое сердце разрывается от этой несчастной мордашки. – Но… мы все… ушли. Я просто должна сказать. Я не знаю, почему пошла со всеми. Они все говорили, что им жаль, что с тобой так вышло. Но… они испугались. Для многих это было очень важно.

Да уж.

– Ну и… ты не была той, кто… – Юля краснеет все больше. – То есть ты из такой семьи…

Мои брови задирались с каждым ее словом, пока наконец не остановились в критически высокой точке. Теперь я тру лоб, чтобы его расслабить.

– Ты в любой вуз можешь поступить, а я…

Ну разумеется. Какая чепуха. Таких, как я, по десять человек на место, Юля и сама знает, что она вполне могла состояться как фактурная актриса вроде Федосеевой или Дорониной, пока не пошли репетиции отрывков, где мы начали говорить…

– Да и у тебя мама… и папа…

Да, конечно. Мне можно отчислиться, ведь у Васильевых есть деньги.

– Ты-то тут что делаешь? Почему не на парах? – Я отворачиваюсь от Юли, уставившись в монитор.

Подростки бродят по комнате в доме Бильбо Беггинса и пытаются выломать бутафорский ящик его письменного стола.

– В квесте не нужно прилагать усилие, чтобы что-то открыть. Если открыть не получается, значит, вам это не нужно или вы еще не нашли, как это сделать, – говорю в микрофон, пытаясь делать это с вежливой улыбкой.

Подросток – парнишка лет пятнадцати – прекращает взламывать ящик и, запрокинув голову, орет:

– Да у нас ничего-о-о не получа-ается!

Я нахожу в плеере нужную подсказку, и голос Гендальфа говорит игрокам: «Что это за окном?! Кажется, я что-то видел!» Игроки бросаются к круглому окошку и, судя по крикам, находят подсказку.

– Только бы окно не выбили, – комментирую я, отключив предварительно микрофон.

– А я… ушла. На следующий день подала заявление. Мне стало стыдно и…

– Глупость. Меня исключили, потому что я вела себя не так, как хотел деканат. Значит, я это заслужила. Ваша жизнь была в ваших руках.

– Но мы ужасно поступили с тобой.

– И это тоже ваше дело. Я не просила сатисфакции.

– Но если бы не я…

Подумать только… Если бы не Юля Ковалева, я бы сейчас жила с родителями, выходила каждое утро из дома нарядная, счастливая (с латте) и шла бы на пары, где мне говорили, какая я талантливая. А потом весь день я бы получала удовольствие от жизни. Фитнес-клуб, ни к чему не обязывающая подработка в офисе папы, поездки с мамой по делам, чтение книг, возможность поваляться на диване, посмотреть подкаст, сделать уроки. Боже, будто из кино про ленивую жизнь, которое смотришь и завидуешь-завидуешь-завидуешь.

– …то все было бы иначе, – договариваю за нее и рассеянно включаю очередную подсказку. – Боже, какие они тупые. Да ответ прямо под их носом.

– А что ты тут делаешь? – Она икает, а я киваю на кулер, прикрытый запасными мантиями из «Шоу ужасов», в них игроков заводят в шатер Мадам Ужас и приковывают там к трубе. На одной из мантий огромное въевшееся пятно неизвестного происхождения, так что стараюсь к ним прикасаться только в случаях крайней необходимости.

– Работаю.

Таймер на пульте управления квестом срабатывает, свет в нем включается, и открываются автоматические двери. Из четырех комнат подростки посетили только две, это один из худших результатов, хотя однажды три девицы зашли в первую комнату и просто просидели там весь час. У них, очевидно, была цель просто приятно провести время в гостях у Бильбо.

– Я провожу их и вернусь, жди.

Юля кивает и начинает осматриваться. У нее наверняка много вопросов, и мне нужно приготовиться, чтобы оставаться с ней вежливой, но не быть слишком милой. Мы не должны дружить, потому что я проникнусь ее бедами, потеряю голову и опять окажусь в глупом положении.

Провожаю гостей и возвращаюсь в админскую, где Юля сидит где сидела, только крутит головой, будто ее приклеили к стулу.

– Ты… можешь походить, рассмотреть все поближе.

– Ага… Ой, да, я похожу.

И Юля вскакивает на ноги и начинает ходить, стоит у мантий, потом упирается взглядом в красную табличку на стене и долго ее читает.

– Это пожарная безопасность, – вздыхаю я. Юля краснеет под стать табличке. – Слушай. Расслабься. Мы так далеко не уедем. Давай ты просто будешь изучать все так, как тебе удобно. Хочешь – сидя, хочешь – стоя. Просто… задавай вопросы, если нужно.

– Спасибо! Большое спасибо!

Я быстро вношу полученные от предыдущих игроков деньги в журнал, вкладываю в конверт, на котором от руки маркером написано «КАССА», и отхожу от стола.

– Пошли, мне нужно собрать квест.

– Ага!

Юля вскакивает с места так резво, что сшибает клавиатуру компьютера, относящегося к квесту про Ван Хельсинга.

– Прости-прости, – лепечет Ковалева и возвращает на место клавиатуру, потом кучу бумажек с подсказками, которые под ней лежали.

– Пошли скорее, потом уберешь.

Юля бежит за мной, ее короткое каре подпрыгивает от каждого шага, а глаза горят маниакальным интересом.

– Ты давно тут? – Юля вцепляется в мой локоть, а я пытаюсь стряхнуть его, потому что ну еще под ручку мы с ней не ходили.

– Ну если тридцать два дня назад мы еще учились в одной группе в другом городе, а сейчас…

– Ой, да-да.

Я все-таки выворачиваюсь из Юлиного захвата.

– Слушай, давай установим личные границы, да? Никаких объятий…

– Ой, ага, хорошо.

– За ручку не ходим.

– Не ходим, прости.

– И поменьше извинений на минуту времени.

– Ага, ага…

Нужен еще лимит на использование междометия «ага», но не все сразу. Я прохожу по узким коридорам Ривенделла, по ходу расставляя загадки на места. Люки примагничиваются, датчики включаются, свет выключается. Приходится подсвечивать путь фонариком, а себя воодушевлять восторгами Юли. Она не замолкает ни на минуту, и вот я уже знаю о ее тайной страсти к Торину Дубощиту.

– А зачем ты тут работаешь? Типа хобби?

– Типа деньги нужны. – Ложусь на пол, закидываю кольцо всевластия в потайной ящик стола Бильбо Беггинса, как раз рядом с тем, который выламывали полчаса назад бандиты, и иду вытаскивать из камина бутафорские угли.

– Но ты же богатая! – Юля восклицает это с такой искренней уверенностью, как прописную истину, в которой еще и меня будет убеждать.

– Не я. Мой папа.

– Ну да… Ну ты типа из крутых… не думала, что ты пойдешь в такое место.

– Это такое же место, как и все, тем более что у меня по вечерам актерские курсы, так что не каждая работа подойдет.

– Зачем тебе вообще работать? Твой папа же хозяин «Жука Василия», они что… разорились?

«Жук Василий» хорошо известен в городе, они начинали как грузоперевозки по демократичным ценам в черте края, а дошли до того, что работают по всей стране, а с подачи Кира и за ее пределами. Так что с детства у меня были все виды мерча фирмы. Зонтики, кепки, футболки, ручки – все с жуками, и каждый знал, чья я дочь, я буквально передвигалась по городу M как маленький рекламный щит.

– Нет, они не разорились, но я не папа и хочу… сама что-то заработать. – Не правда, не хочу. – Ну и мое исключение немного его расстроило. – Привело в бешенство. – Так что я перебралась сюда. – Попросила политического убежища. – И теперь начинаю новую жизнь. – Выживаю на жалкую зарплату аниматора. – А ты как тут оказалась?

– Оу, а у меня тут бабушка. Мы с ней не общались. Ну понимаешь, мама вышла замуж за деревенского, бабушке это не понравилось, и… ну… она сказала, что та ей не дочь, и вот я искала подработку, бабушка-узнала-про-мою-ситуацию-и-предложила…

Я очень быстро перестаю вникать, потому что в речи Юли появляется большое количество неизвестных мне имен, а еще она очень быстро тараторит. То есть когда я говорю «очень», то я имею в виду скорость, с которой Конкорд преодолевает расстояние от Нью-Йорка до Парижа.

– Стоп! Стой, помедленнее и по существу, пожалуйста, – вручаю Юле цепь, вставляю в звенья замок и закрываю его на ключ.

– В общем, мне либо в деревню возвращаться, либо сюда. И я выбрала сюда. Правда, бабушка сказала, что я должна учиться. А я не знаю… ну то есть сейчас же середина года, и-я-понятия-не-имею… Но-она-говорит-что-нужно-крутиться. – Я смотрю на Юлю, она снижает темп речи до легкоусвояемого. – Она вообще решила, что у меня будет перевод из вуза в вуз, а я успела документы забрать и…

– Я собираюсь ходить на курсы. – Нет, нет, не говори ей это! – Уже записалась, но еще не была. Деньги коплю…

– Я с тобой!

– Эм…

Я пошатываюсь и сажусь на камень рядом с Голлумом, прислонившись спиной к его холодному боку.

– Юля…

– Это будет так круто! Помнишь, как мы играли Эмму и Гарриет Смит? Я храню видео, пересматривала сто раз.

– Я в восхищении, – бормочу, глядя перед собой.

Кажется, я все-таки проникнусь Юлей Ковалевой. Я продержалась за свои убеждения меньше часа. Безнадежный человек Кира Васильева.

## Глава 5. Любовные романы

В главной роли Кира Васильева

Историческая справка от Кирилла Жукова про умение Киры Васильевой дружить

Саша Васильева появилась в жизни Киры, когда той было тринадцать. Опасный возраст, поиски себя, одиночество, все мальчишки-придурки, а тут мало того что новая соседка по парте, так еще и с такой же фамилией! Ну просто две сестренки-подружки. Ужасно мило.

Их посадили вместе на уроках химии. Кира все схватывала на лету и могла решить любое уравнение за пару минут, а Саша не понимала ничего. Бóльшую часть каждого урока Кира тратила на то, чтобы объяснить Саше простые истины, которые почему-то не смог объяснить учитель. Опека над незадачливой «сестренкой» застила Кире глаза, и мне не за что было ее винить.

Саша восторгалась Кирой, постоянно жаловалась на жестоких родителей, которые ее непременно убьют за очередную двойку. Что слышал я, когда видел их?

– Кира, что бы я без тебя делала!

– Боже, если бы не ты, меня бы точно убили.

– Что? Я могу пойти с тобой к твоему репетитору? А твои родители точно не будут против?

– По русскому?.. Нет, не помогу… я сама почти ничего не поняла. А? Да, пятерку получила.

Это было омерзительно.

Как закончилась их дружба? Неизбежно и печально. Они писали контрольную на листочках, и их работы были перепутаны. Саша получила пятерку, Кира тройку. А когда Кира поняла, как так вышло, Саша сказала, что это ее единственный шанс выжить, ведь иначе на этот раз родители точно ее убьют. И даже не пустят на порог.

– А мы не могли бы оставить все как есть? Ну пожа-алуйста. Ты же сможешь просто пересдать? Тебя любят учителя.

Кира сдалась не задумываясь, ведь на кону была жизнь подруги. Саша и Кира проворачивали подобное всю четверть.

Кира торчала в школе допоздна, бесконечно переписывая контрольные или переделывая Сашину домашку. До тех пор, пока моя мать (директор школы) не пришла разбираться, почему у нашей Кирочки неожиданно образовался трояк в четверти.

Все вскрылось. Саша обвинила Киру в предательстве. И в том, что она использует связи. И что она мажорка, которая не думает о других.

Конец дружбы.

Какой вывод из этого мы можем сделать?

Если ты помог кому-то с химией, а тебе в ответ не помогли с русским языком – беги от этого человека.

* * *

Кирилл Жуков – профессиональный турист. Так я это называю. И в этом главное наше с ним различие, которое встает непримиримым противоречием, когда речь заходит о досуге…

Эти слова звучали бы закадровым голосом, если бы обо мне снимали фильм. Вот я иду пешком с работы по раскисшим, как чаинки в заварнике, улицам, под ногами хлюпает сырой кашеобразный тротуар, угги промокают, крупный план на то, как я со всей силы наступаю в лужу, и мои мысли на фоне, чтобы зритель точно знал, кто я такая.

А я домоседка. Как и мои родители, сестра, дед. Единственным нашим путешествием с самого раннего моего детства были поездки к морю на машине, и, честно говоря, я вспоминаю их без восторга. Мама с папой перестали заикаться об отпуске, как только появилась дача. Огромная, комфортная, с бассейном и кучей развлечений, но, главное, с участком Жуковых через забор.

Никто в нашей семье, кроме папы, не летал на самолете, не был за границей и даже на поезде не ездил, разве что дед – и то по большой необходимости и не по собственной воле. Когда в армию ехал. И два года спустя, когда возвращался.

Папу каждая командировка заставляет испытывать стресс, и он всегда до последнего противится, придумывает варианты, чтобы никуда не лететь, и вообще с радостью бы уже вышел на пенсию, чтобы просто переехать на дачу и жить там свою тихую несуетную жизнь.

Родители Кира от моих мало чем отличаются. Они также никогда никуда не ездили, находят счастье в такой же, как у моих родителей, даче и мечтают, чтобы однажды их дети – Кирилл, Лев и Соня – завели как можно больше своих детей и привозили их к бабушке и дедушке на все лето.

Но есть в семье Васильевых-Жуковых белая ворона. И это Кирилл.

Кир объехал уже полмира, и ладно бы для того, чтобы греться на солнышке и купаться в море. Нет! То он восходит на Эльбрус, то катается на коньках по Байкалу, то шлет мне фотографии китов из Териберки. За месяц, что я с ним прожила, он успел съездить на пять дней в мини-экспедицию в какую-то тайгу, и я впервые вживую увидела столитровый рюкзак, но что приятнее – пять вечеров наслаждалась телевизором в одиночестве, когда никто не вздыхает, что пора спать, а не смотреть всякую ерунду.

А еще я тогда пять ночей провела в его кровати и в итоге сидела в ужасе, ожидая, заметит ли Кир. Перестирала постельное, проветрила комнату (вдруг учует запах моего шампуня, въевшийся в стены), а потом он вернулся. И как выяснилось, за пять дней в тайге мужчина превращается в животное, которое никогда не заметит запаха шампуня. Потому что от него самого пахнет как от дикого медведя.

Он завалился в квартиру уставший, бросил на пол рюкзак, быстро принял душ и лег спать. И большее, что я могла сделать, – закинуть в стирку его вещи и приготовить с утра поесть. Животное превратилось в человека и сказало: «Спасибо».

Я предвкушаю новый перерыв в наших сложных отношениях, так что, зайдя после работы в квартиру, первым делом проверяю, не начал ли мой лимонадный супруг собирать рюкзак – не начал. Рано радуюсь. Хотя, с другой стороны, еще и не выходные. Да и с работы он вернется часа через три.

Обычно мой распорядок дня таков: прийти домой, походить по квартире полуголой, съесть, сидя на диване, что-нибудь запрещенное типа печеньки или бутерброда. Пропылесосить диван, чтобы не осталось следов преступления. Приготовить ужин, дождаться Кира, поужинать и уткнуться в телефон или телевизор до самого сна. Вот она, моя скучная жизнь. Мои лучшие годы, которые я бездарно трачу на всякую ерунду.

Но я не собираюсь ничего менять, так что быстро раскидываю по квартире вещи, радуясь одиночеству. Валяюсь минут пять на диване в одном белье, читая главу книги, которую мне успела посоветовать Юля за несколько часов, что мы провели вместе. Кайфую от холостой жизни и только потом с трудом встаю и иду заталкивать вещи в свой микрошкаф (боже, а когда-то в моем распоряжении был гардероб). Оттуда же достаю один из домашних костюмов и с тоской смотрю на простейшие футболку и шорты. Во что я превратилась? Раньше у меня было по десять домашних нарядов на сезон. С шортами, штанами, тончайшими кашемировыми юбками, шелковые комплекты, к которым непременно полагалось надевать скромное жемчужное ожерелье. Это был стиль. Но в чемодан стиль, увы, не влез. Я привезла из дома только самое необходимое, и отныне я абсолютная посредственность.

С тоской смотрю на единственный приличный комплект – шелковую майку и шорты нежно-розового цвета. Это для особенного случая.

– Твое время непременно настанет… но не сегодня. – И переодеваюсь в очередную хлопковую длинную футболку, потому что это практично. Но некрасиво…[7]

Прежде чем приступить к готовке ужина, ищу подкаст на вечер. Сегодня в программе путешествие на Курильские острова. Я жду вулканов, жутких заброшек, мистики, землетрясений и цунами. Даже по превью ясно, что это не для просмотра с телефона, тут нужен масштаб огромной плазмы… интересно: согласится ли мой сожитель такое смотреть? По-любому он и сам там был… правда, его интересует не мистика и заброшки, а пешие маршруты с рюкзаками, но суть-то одна.

Быстро пишу ему сообщение: Я, ты, Курильские острова?

И тут же получаю ответ: У тебя нет денег на билеты, но я за.

Отлично, вот и план на вечер, а теперь самое интересное – приготовить ужин и не спалить дом.

Если что, я никогда раньше не готовила. Не потому, что бестолковая, а потому, что… ну незачем же. Так что теперь моя жизнь – это сплошные открытия.

– Ма-а-м!

– Да, дорогая, – отвечает мне подбородок с экрана телефона.

– Я тебя не вижу.

– Ой! – Мама ставит телефон куда-то, и картинка выравнивается. – Так, доставай куриную грудку и режь ее на ме-е-елкие кусочки.

Я киваю и повторяю нехитрые инструкции. Это не так сложно, как мне всегда казалось, и все-таки без помощи мамы я пока справиться не в состоянии. Наши созвоны превратились в выпуски кулинарного шоу, где она руководит мной, как Реми руководил Лингвини. Наш единственный совместный провал – чертова пятилитровая кастрюля борща, которую я уничтожила с подачи моего Реми неделю назад. Когда мама говорила: «Лей уксус», она не уточнила, что он бывает разным. И что семидесятипроцентный – это совсем не то же самое, что девяти. Зато цвет был таким насыщенным, как из рекламы…

– Как дела у Кирюши?

– Хоро… шо! – Нож никак не может победить особенно вредную жилу, и, когда это все-таки удается, я не справляюсь и теряю орудие разделки птицы. Оно с грохотом летит в раковину. – На работе.

– А ты готовишь, ну какая умница. Денежек нужно?

– Папа же запретил, мам!

– Ну и что…

– Нет. Я справлюсь.

Вообще-то не стоит так легко отказываться, понимаю, что маме помогать только в радость, но это принцип. А я всегда была принципиальной. И гордой. И папа наговорил на прощание обидных слов, так что вот уже месяц, как мы общаемся через маму, и я отказываюсь от подачек. Говорят, в доме мои фотографии со стен сняли, будто я предательница. И, зная наши характеры, мы будем молчать, пока конфликт не исчерпает себя за давностью лет.

– А с девушкой его ты уже знакома? – Мама хитро улыбается.

Я закатываю глаза.

– Нет, он ее сюда не водит… Может, не хочет меня смущать?

– Ну если что… ты, может, это… сфотаешь ее. Ну так, исподтишка. Нам же интересно…

– Ты там с мамой Любой, что ли?

– Деточка, Кирюшенька, – слышу голос мамы Кирилла. Она появляется в кадре, поправляя волосы. – Ты пойми, ну он совсем перестал рассказывать подробности. С тех пор как ты к нему переехала, вообще ничего не вытянешь. Мы переживаем. И что нам делать?

– Сказать мне: одна луковица или две. – Я тычу в камеру луковицами, мама Люба оценивает их, щурится и отвечает:

– Одну.

– Спасибо. Вопросов больше нет, хорошего вам вечера.

И отключаюсь, пока меня не начали допрашивать с пристрастием.

Включаю аудиокнигу с тем самым романом Юли и под очередную красочно описанную постельную сцену заканчиваю с разделкой мяса, чисткой картошки и даже мытьем посуды после себя. Еще минут двадцать стою над столешницей, дослушивая главу, и прячу все заготовки в холодильник.

Кто тут хозяюшка? А это Кира, от которой никто не ждал, что она справится даже с приготовлением бутерброда. Теперь можно с чистой совестью отдохнуть, потому что на часах едва перевалило за четыре, а Кир придет не раньше семи. Я даже не рассчитываю, что усну, поэтому открываю приложение-читалку, из аудиоверсии перехожу в текст, но, осилив две страницы, закрываю его. Все-таки романы не мое. Я редко их читаю, и всякий раз у меня куча вопросов, потому что моя неопытность по части любви уже просто неприлична. С тех самых несостоявшихся отношений я больше никогда не была близка к разбитому сердцу и первому поцелую.

За одно мое семнадцатое лето я прочитала штук двадцать романов разных рейтингов, пресытилась ими, сформировала мистический недосягаемый образ того самого парня и закрыла вопрос. Я подожду. И пока мне не попадался никто даже отдаленно похожий на всех этих идеальных героев. Будь они грин-флагами или рэд-флагами – они вызывают у героинь чувства, и я эти чувства представляю как ураган, сносящий голову, когда один поцелуй говорит все что нужно. Ты больше не можешь остановиться, влюбляешься, сердце выпрыгивает из груди. Мурашки, ток по коже, дыхание перехватывает, бабочки, неутолимое желание и т. д. Вот чего я жду.

Чтобы не тосковать по несбыточному, я перестала читать романы в больших количествах и начала расслаблять мозг подкастами, странными статьями, документальными фильмами и расследованием катастроф. Но примерно раз в два месяца я снова попадаюсь на эту удочку: читаю роман и начинаю мечтать. Представляю себя на месте главной героини, и… все пропало.

А самое смешное и страшное, что теперь со мной в квартире живет главный претендент на роль принца и… ох, не стоило мне, конечно, браться за чтение. Сейчас я, как обычно, решу, что Кирилл Жуков – самый идеальный и недосягаемый в мире. Эта болтовня родителей о том, что нам запрещено друг о друге думать в качестве партнеров, меня только больше сводит с ума, и я начинаю страдать на ровном месте. Минуту назад все было в порядке, но вот я уже думаю: ах, если бы мы не были Жуковым и Васильевой…

Да к тому же у него девушка есть. Что еще хуже, я буду страдать от ревности буквально через три… два… один…

Кир испортил мне представление об идеальном парне. Я, кажется, никогда не встречу никого, кто будет достоин сместить его с первого места в этом хит-параде.

Когда в замке поворачивается ключ и Жуков появляется на пороге, его встречает мой полный ненависти взгляд.

– Дорогая, я дома! – говорит он.

Это наше стандартное приветствие, но сегодня его голос звучит напряженно, потому что я не улыбаюсь.

– Что? – Он не двигается с места, пригвожденный к полу.

– Ничего. Пойду доделывать ужин.

Моя голова забита сентиментальной ерундой, и все, о чем я могу думать, – это как выбросить из нее идиотский любовный роман.

– Как работа? – кричит Кир из ванной.

– Новенькую приводили. Она типа… ну мы знакомы, она из нашего города.

– Дружили раньше? – Теперь его голос звучит из спальни.

Я взволнована и не хочу поддерживать диалог. Хочу дочитать чертову книгу, а потом забыть про нее и больше не брать в руки. Вместо этого приходится включить плиту и взяться за готовку. Может, уши наушниками заткнуть?

Я безбожно влюбляюсь в Кира раз шесть в год, тут ничего не поделать, это мой крест. Пора с этим завязывать и искать парня, вот что я могу сама себе порекомендовать. Переезжая сюда, я была уверена, что при ближайшем рассмотрении мой друг окажется хуже, чем я о нем думала. Упадет в грязь лицом, покажет свою темную сторону, откроет мерзкие секреты… и видит бог, как же он старался. Он буквально сделал все, чтобы меня извести, но вот она я. Стою и нервничаю, потому что ничего у него не вышло.

– Опять не разобрала сушку! – кричит мой проклятый идеал из ванной. Да уж, одни принцы спасают тебя от бандитов и увозят вдаль на мотоцикле, другие спасают твои вещи от лишних заломов. У нас разные герои романов.

Я тяжко вздыхаю, плетусь на его голос и, едва толкнув дверь, взвизгиваю и жмурюсь.

– Прости!

– Я тебя сюда не звал, – спокойно и устало говорит Кир, пока я отступаю.

Он совершенно голый. Ну почему сейчас? Почему именно в момент, когда я начиталась галиматьи про любовь?

– Ты опять не закрыл дверь!

– Я ее закрывал.

– Нет.

– Да[8].

Я делаю пару шагов вслепую, ударяюсь о косяк макушкой и чувствую руки Кира на плечах – он меня направляет, чтобы вышла из ванной живой и невредимой, а я выдыхаю, как только дверь захлопывается у меня перед носом.

Образ Жукова неминуемо отпечатался на сетчатке. Ну все, мне это будет сниться. С утра я начну краснеть, и так по кругу, пока не отпустит. Хорошо, что он скоро свалит. Я просто все выходные буду смотреть ромкомы вперемешку с документалками, до тошноты передознусь романтикой, и меня отпустит. И мы снова будем ворчать друг на друга, острить, ругаться и все такое. Я знаю, как это происходит, и просто надеюсь, что Кир не замечает моих перепадов настроения. Ну или они его, по крайней мере, не волнуют.

Мы друзья.

А эти приступы не более чем побочка от одинокой жизни и романтичной натуры, которую никуда не денешь. Нельзя все портить, поддаваясь на провокации тела и идиотских книжек. Кир тут ни при чем. Просто я зачем-то словила на нем гиперфиксацию в подростковом возрасте. А еще он идеально подходит под определение «запретный плод». Мы Ромео и Джульетта. Что может быть романтичнее?

Ох, что со мной творилось, когда я насмотрелась «Сумерек» и потеряла голову от Джаспера Хейла, а потом обнаружила, что Кир вообще-то аналогичного типажа. Я даже однажды предложила ему отрастить волосы. А сама едва не решилась на каре.

– Кажется, ты включала плиту. Может, стоит ее проверить? Или на ужин у нас пожар? – спрашивает голос в ванной.

Я вздрагиваю: он что, помолчать не может до самых выходных?

И понимаю, что все еще стою в коридоре. Черт. Черт. Черт!

Скоро все пройдет.

– Да… ужин.

Дверь снова открывается, я жмурюсь, краснею, закрываю глаза ладонью. Потом чувствую руку Кира на своей, он заставляет ее опустить.

– Я уже оделся, не переживай. И… не врывайся больше, если дверь закрыта. Я же так не делаю?

– Ага…

– Ты в порядке? – Он усмехается, губы изгибаются, а я сглатываю комок, застрявший в горле.

Кожа, будто под лидокаином, вся онемела. И так – раз в пару месяцев, я клянусь, всегда одно и то же. Только обычно между нами сотни километров, а не несущая стена, и мне просто удается убедить себя, что я идиотка и выдумщица.

– Увидела что-то необычное? Вроде все как у всех. – Он пытается шутить.

– Вроде да… ага. Так, я пошла. Готовить. Ты одет. Я тоже. В смысле, я и была одета, но, короче, ты понял. Пойду я.

– Ну иди, – издевательски спокойно говорит Кирилл.

Чертова книга. Будь она неладна.

### Примечания от Кирилла Жукова

7. Ты просто не знаешь, как все эти «некрасивые» футболки на тебе смотрятся. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.

8. Я действительно забыл ее закрыть.

## Глава 6. Впечатляюще приятный человек

В главной роли Кира Васильева


С романами покончено.

По крайней мере, пока мы живем в одной квартире.

Так что мне на руку, что Кира живо заинтересовали мои документалки про разные уголки планеты, и каждый вечер мы сидим по разные стороны дивана и смотрим их, не говоря друг другу ни слова. Я держусь вполне пристойно и жду выходных, чтобы расслабиться. Отдохнуть. Выспаться.

Кир всю неделю ведет себя странно, слишком добрый, что ли?[9] Мне это не нравится. Это не может быть просто так. Нам пора поспорить или поругаться, просто чтобы я чувствовала себя в безопасности.

К пятнице мои нервы на пределе, радует только, что скоро я останусь одна. Рабочий день кажется бесконечным, а Юля совсем не облегчает мне задачу.

– Какие планы на завтра? – Она сидит, обкусывая губы, и смотрит на экран, следя за игроками.

Ковалева почему-то очень боится пропустить момент, когда нужно дать подсказку, хотя конкретно эта команда попросила вообще им ничего не подсказывать.

– Лежать на диване.

– С па-а-арнем? – хихикает Юля.

Она очень много спрашивает про парней. Постоянно. Я уже выяснила, что она мечтает поскорее выйти замуж, но совершенно не знает за кого. Она никогда ни с кем не встречалась, но не верит, что я такая же. И сотню раз сказала, как мне повезло, что вокруг меня вьется куча парней, хотя, очевидно, это не так.

– Я ни с кем не встречаюсь, ты же знаешь.

– А я думала, у тебя было много парней. – Ну вот опять.

– Никого у меня не было, – отрезаю я.

Юля смотрит на меня взглядом «Ну да, ну да», но оправдываться себе дороже, пусть думает что хочет.

Моя команда доходит до конца игры на двадцать минут раньше, и я иду их встречать, волнуясь, как бы Юля чего не учудила. Мне не рекомендуется оставлять ее один на один с компьютерами во избежание катастрофы, но и не встретить игроков я не могу.

Быстро устраиваю им мини-фотосессию, беру деньги, провожаю на выход и мчу в админскую, где Юля кусает ногти.

– Они не знают, что делать.

– Разберутся.

Давайте, ребята, пятнадцать минут – и Кира свободна!

Ребята справляются за десять. Юля без лишних истерик и проблем их провожает, а я сижу переодетая, готовая к побегу и с тоской смотрю на манжету толстовки – истерлась до дыры. Прежняя Кира уже впала бы в истерику и ехала в магазин за новым костюмом. Новая Кира всерьез рассуждает, сможет ли купить похожую ткань и перешить манжеты, раз сама толстовка еще как новенькая, или проще подвернуть рукава и не портить то, что пока еще не совсем страшно.

– Хороших выходны-ых, пиши, если что! – щебечет она, пока мы поднимаемся по лестнице, закрываем дверь и плетемся со двора к остановке. Она рассказывает, что в планах уборка дома, поездка какая-то и вообще куча дел и никакого отдыха, и еще раз со мной прощается.

– Ага. Давай, до понедельника, – улыбаюсь ей.

Юля запрыгивает в маршрутку, а я сворачиваю на тротуар и иду домой.

Прогулки стали приносить мне удовольствие, хотя на улице похолодало. Пользуясь тем, что уже не раннее утро и выглянуло хоть какое-то солнце, я даже вместо шапки натягиваю просторный капюшон пуховика и улыбаюсь этому миру, а он улыбается мне в лице прохожих. А еще витрины, мимо которых я иду, возвращаясь с работы, нарядили гирляндами, всюду новогодняя реклама, и настроение становится праздничным. Интересно, Кир бы одобрил покупку елки? Я обожаю елки.

И тут же начинаю представлять, как мы купим гигантское дерево, нарядим, и я буду под ним валяться за просмотром новогодних фильмов и разборов катастрофы в Чернобыле (давно лежит в закладках и ждет своего часа).

Меня переполняет чувство предвкушения и Нового года, и предстоящих выходных, так что, когда я захожу в квартиру и вижу кучу барахла, раскиданного на полу рядом с огромным рюкзаком, не могу не порадоваться и не похлопать в ладоши.

Кажется, кто-то заезжал на обед и таким образом «собрал вещи». В поход. Зимой. Это уму непостижимо, тем не менее точно не мое дело. Ни один Жуков-Васильев, кроме Кира, не стал бы спать на снегу, даже если бы его дом сгорел вместе со всеми остальными в радиусе нескольких тысяч километров.

– Дорого-о-ой! Я дома!

В ответ тишина.

Кира нет. И первое, что я делаю, поняв, что одна, – снимаю пуховик и кидаю его прямо на кучу вещей моего соседа. Следом летят в разные стороны ботинки, штаны, толстовка, и я, счастливая, заваливаюсь на диван, свесив с него голову. Из одежды на мне только нижнее белье и короткая белая майка, даже носки уже валяются где-то в комнате. И… Я никогда не ценила такие простые мелочи, как сейчас.

Живу в аквариуме лоджии, будто все время на виду. У меня антиклаустрофобия, такое бывает? Так что походить по помещению без одежды – истинное наслаждение. Но прежде чем я окончательно расслаблюсь, нужно решить один очень важный вопрос, так что в брошенных поперек комнаты штанах нашариваю карман и достаю телефон.

– Дорогой, я дома, а ты где? – говорю Кириллу.

Эйфория от предстоящей свободы сделала меня слишком веселой.

– Буду поздно, в обед заезжал собрать вещи, завтра в восемь утра электричка, едем в поход.

– Оу… а поздно – это?..

– В девять?.. Десять? Короче, наверное, можешь поужинать без меня.

– Поняла, поем, – заверяю я и отключаюсь. Все, что нужно, я уже получила.

Какой кайф.

Я одна. Сейчас три часа дня, мне не нужно готовить ужин. Дом полностью в моем распоряжении, и завтра тоже. И меня уже даже не раздражают отросшие корни, маникюр и отсутствие ресниц. Я намерена начать отрываться сию же минуту и поужинать какой-нибудь ерундой.

Мои планы на сегодняшний вечер.

Пункт первый: поесть, сидя на диване.

Меньше двадцати минут мне нужно, чтобы приготовить себе кофе (растворимый, потому что это тоже напиток, просто другой), сделать пару горячих бутербродов (я тру и сыр, и колбасу на терке, если хотите знать, и это единственный верный рецепт горячего бутерброда из микроволновки), найти запас печенья с шоколадной крошкой и комфортно усесться перед телевизором.

Восторг.

Пункт второй: телевизор.

А точнее, запрещенные видео, которые Кирилл ненавидит. Авиакатастрофы. Боже, боже, боже. Я наконец-то посмотрю полуторачасовой разбор о том, как «Боинг-747» едва не разбился над Явой. Всю неделю мы смотрели телевизор вместе, и я не могла себе этого позволить. После работы занималась ужином или уборкой, а сегодня – свобода!

Я уничтожаю бутерброды, печенье, кофе и с особым наслаждением съедаю два апельсина, найденных в холодильнике, которые тоже запрещены к употреблению где бы то ни было, кроме как на кухне за столом, потому что с них брызгает сок. Мы вместе смотрим телевизор даже без попкорна. Максимум можно пить чай или воду, но печенье – только за столом.

– Смотри, Кирюша, я ем апельсин на твоем диване, и ты мне за это ничего… черт!

Я слишком сильно сжимаю зубами дольку, и мне в глаз попадает сок. И на белую майку тоже. И ровно в этот момент раздается стук в дверь. Не звонок в домофон, а прямо стук и прямо в дверь, а я определенно не ждала гостей. Но глаз жжет просто неимоверно, так что его спасение автоматически выходит на первый план.

– Ауч!

Я бегу к раковине, чтобы промыть глаз и сделать это как можно скорее, потому что в дверь снова стучат. Кто это? Полиция, потому что я ела печенье на диване? Соседи, которым не нравится, что я смотрю фильмы про катастрофы? Кирилл, который забыл ключи? И почему последнее больше всего пугает? Тру глаз, пока не чувствую, что могу открыть его достаточно широко, и… замираю.

Что-то мягкое, теплое и определенно имеющее кожаную структуру медленно… медленно скатывается по моей шее. Сердце начинает биться со скоростью звука, и в ушах появляется соответствующий свист. Нечто теплое касается челюсти. Я замираю, склонившись над раковиной, набирая в грудь воздух. Что бы это ни было, я близка к панике. К смерти от паники. Даже перед глазами как будто темнеет. Нечто бежевое, кожаное скользит по мне и со шлепком падает в раковину.

А я начинаю визжать. Очень-очень громко. Так громко, что у меня окончательно темнеет в глазах, а за спиной открывается входная дверь. То есть незваный гость взломал дверь, и я понятия не имею, что меня пугает больше: он или что бы то ни было, лежащее в раковине. На пол валится что-то тяжелое, с характерным грохотом, а меня подхватывают чьи-то руки и разворачивают от раковины так, что нос утыкается в холодную ткань куртки.

– Там… там… там… – только и успеваю выговорить я, хватая ртом воздух и еле цепляясь за остатки сознания. – В ра-ра-раковине.

Глаза открывать я не намерена, в этом году уж точно. Мне и так нормально, постою подожду, когда настанет подходящий момент.

– Там… в раковине? – спрашивает мужской голос. Это не Кир.

Но я в целом понимаю, что это не может быть он. Пахнет кем-то другим. Более древесно и парфюмированно. Кирилл почти ничем как будто не пахнет, кроме себя самого, он вообще отрицает духи, так что своими я привыкла пользоваться на работе.

– Вы стойте, а я посмотрю, ладно? Не падаете?

– Н-н-нет. Нет…

Вот сейчас он скажет, что там лысая мышь. Или летучая мышь-альбинос. Кожаный таракан? Мертвая птица, выпавшая из вентиляции? Что бы там ни было, уж лучше пусть с этим разберется незваный гость, а потом я, в свою очередь, разберусь с ним.

– Это ухо, – спокойно констатирует мужской голос, и я в недоумении распахиваю глаза.

– Ухо?

– Ухо.

На меня смотрит высокий, широкоплечий и медведеобразный (из-за коричневой зимней куртки и мехового ворота) парень с мягким взглядом шоколадных глаз и столь же шоколадными волосами. Он похож на полярника из советского фильма, который приходит и решает все проблемы.

– А вот и второе.

Он тянет ко мне руку, я вздрагиваю от ужаса перед слишком решительным жестом незнакомца, но в его руке оказывается и правда ухо. Заостренное кверху, эльфийское и абсолютно точно сделанное из резины, а не из летучей мыши. Так вот почему мне улыбался мир в лице прохожих. Я забыла снять уши, когда в спешке переодевалась.

– Это ваше? – уточняет незнакомец.

– Мое, – отвечаю я, совершенно дезориентированная.

– Вам бы водички и присесть. Что с вашими глазами? Проблемы с линзами?

– А-апельсином брызнула.

– Хорошо. Могу я… – Он говорит так, будто боится, что я в любой момент сорвусь, упаду в истерике на пол или сбегу из дома.

«Полярник» берет меня за плечи широкими холодными ладонями и доводит до дивана, на который усаживает. Скрывается из виду не дольше чем на минуту, пока я сижу, с ужасом ощущая волны отступающей паники, и следующее, что чувствую, как на мои плечи ложится полотенце.

– А…

– Вы голая. Ну почти. – Он улыбается.

У полярника на щеках ямочки, и теперь он претендует на роль главного героя из советского приключенческого фильма. Слишком симпатичный. Лицо прямо-таки чертовски очаровательное. Ему хочется дать ключи от дома и попросить поливать цветы, потому что он точно будет это делать лучше хозяев.

– Я голая… – киваю, схватившись за края полотенца, а потом эта информация меня отрезвляет. – Я голая! – восклицаю так, будто полярник ворвался в ванную комнату, пока я там принимала душ.

– Я не смотрю. Вы можете одеться.

Я киваю и, завернувшись в полотенце, бегу на свою лоджию, к своему микрошкафу. Он примерно в двенадцать раз меньше гардероба, который я занимала раньше, но, так как изначально Кир предполагал, что мне хватит ящика в его комоде, и это настоящая роскошь. Приходится достаточно часто напоминать себе, что я всего лишь бездомная в этом жестоком мире, а он не обязан и не собирается меня терпеть.

Быстро хватаю домашний костюм. Последний. Боже, надеюсь, я не забуду закинуть в стирку все остальные, а главное – потом переложить в сушку и разобрать ее. Иначе останусь без одежды. Стягиваю майку, присев на корточки – у меня нет штор на окне, которое выходит в комнату, и я привыкла переодеваться в ванной, – и натягиваю шорты и футболку.

– Прости, прости. Я тут. Привет. Я без ушей и одета.

– Привет.

Полярник уже снял куртку, взъерошил волосы, и теперь их будто втрое больше. Ранние залысины ему точно не грозят с такой шевелюрой.

– Ты кто? Как сюда попал?

Я начинаю метаться по комнате, собирая разбросанные вещи. Штаны, шапка, пуховик. Краснею, когда обнаруживаю один угг в дальнем конце комнаты, потому что слишком экспрессивно его скинула, и мечусь в поисках второго носка.

– О, начнем сначала. Ты права.

Он встает, и я снова восхищенно выдыхаю – он выше меня на две головы. Даже выше, чем Кир, а он всегда мне казался самым высоким в мире[10]. На «полярнике» синяя рубашка в клетку поверх белой футболки, потертые джинсы, он впечатляюще… приятный. И это вызывает во мне адреналиновые химические реакции. Тело все еще подрагивает от глупого инцидента с ушами.

– Как тебя зовут?

– Лев. – Ну конечно, его имя должно звучать как-то величественно.

– А я Кира.

– Кира? – Он улыбается, чуть щурится, будто подозревает, что тут есть какой-то подвох.

– Ой… ну да, меня назвали в честь Кирилла.

– Ты его сестра? Он говорил, что мне не нужно ломиться в дверь, когда приду, потому что дома кто-то будет.

– Я ему не сестра, – смеюсь я. Почему я смеюсь? – Я его… подруга детства. Ушла из дома и временно живу на лоджии. А ты?.. Как вошел? Я уже спрашивала, кажется.

Это глупо. Мы оба много улыбаемся, смеемся и мало говорим по существу, что для меня достаточно необычно.

– У меня есть ключ, потому что я друг Кира. Вроде как контакт на экстренный случай. Ключ от моей квартиры тут тоже есть. – Он пересекает комнату, садится на корточки перед тумбой под телевизором и, открыв маленький выдвижной ящик, достает оттуда связку ключей. – Так что я не грабитель, все честно. Мы едем в поход, и я сегодня ночую на этом диване… раз уж лоджия занята.

– Занята…

Мне удивительно неудобно стоять, и что-то мокрое растекается по груди, пропитывая футболку.

– Ты смотришь фильм про авиакатастрофы? – Он опять улыбается, и у меня самой уже болят щеки.

– Ага… Знаю, что это глупо и что я потом буду бояться летать, но фишка в том, что я не летаю.

– Расскажешь? – Он кивает на телевизор, а я краснею.

И ловлю себя на том, что все еще стою с вещами, прижав их к груди, поэтому начинаю суетиться и рассовывать все по местам и, разумеется, обнаруживаю, что «чем-то мокрым» были мокрые ботинки, пропитанные талым снегом, и теперь на футболке большое пятно. А мне определенно не во что переодеться, так что, поставив обувь на место, я просто скрещиваю руки на груди, сажусь на диван и обнимаю подушку, прикрывшись.

– Ну, это тот случай, – начинаю я, Лев кивает с огромным интересом, – когда самолет попал в столб вулканической пыли, все четыре двигателя перестали работать, и…

– И самолет не упал?

– Самолеты не падают сразу же, они планируют какое-то время. Вообще-то… – Я перевожу дух, потому что если меня не остановить, то я стану болтать слишком много. Не каждому это интересно. – В общем, самолеты планируют и постепенно теряют высоту. Так и этот какое-то время терял высоту, пока не запустили двигатели и не сели в аэропорту Джакарты. Там… много еще всякого было… интересная история, в общем.

– И ты при этом никогда не летала?

– Нет.

– И не хочешь?

– Не хочу, – отвечаю осторожно, он задает вопросы с живым любопытством, и я готова сорваться и начать болтать без умолку. – А может, хочешь есть? Или кофе?

– Чаю, – мягко говорит Лев. – И за чаем ты можешь рассказать мне еще про самолеты. Если, конечно, у тебя не было других планов.

– Никаких.

Иду к кухонной зоне и улыбаюсь, как дурочка, потому что, повторюсь в очередной раз, только что встретила впечатляюще приятного парня и он хочет, чтобы я рассказала ему про самолеты, на которых никогда не буду летать.

### Примечания от Кирилла Жукова

9. Неужели не очевидно? Ты добрее – я добрее. Ты не рычишь – я не рычу. Ты сидишь рядом затаив дыхание, и твоя кожа покрывается мурашками каждый раз, когда я случайно ее касаюсь, – и я ни в чем себе не отказываю. Открой глаза, Кира. Я совсем не добрый. Я нагло пользуюсь твоим приступом внимания ко мне, чтобы разобраться наконец, ты ко мне что-то чувствуешь или это очередной всплеск гормонов на фоне чтения нового любовного романа.

10. Чего? Я вообще-то ниже всего сантиметра на три, как ты могла не заметить?!

## Глава 7. Кира Васильева

В главной роли Кирилл Жуков


– Да, думаю, что она поела. Она хорошо ест. – Буквально не успеваю покупать себе печенье.

– А по видеосвязи выглядит похудевшей.

– Нет, она не похудела. Я уверен. – Потому что она сбивает показатели моих умных весов, и приложение по контролю массы тела сходит с ума. Я вешу то восемьдесят килограммов, то пятьдесят.

– Ты помогаешь ей? Кирюша, скажи, что не оставишь ее на произвол судьбы. Она такая…

– Взрослая, самостоятельная, ходит каждый день на работу и уже накопила деньги, чтобы оплатить курсы. – Потому что я сильно преуменьшил счет за электричество и сумму, которую плачу за ипотеку.

– Ох, не знаю… может, не стоило ей уезжать… но Леша так расстроился, что ее отчислили. Ну сколько раз мы говорили, что нужно быть тише и скромнее, а эти ее гениальные идеи до добра не доведут. – Будь ваша воля, вы всей семьей жили бы в бункере и вообще не выходили на улицу.

– С ней все хорошо. Правда.

– Ой, я ее фотографии нашла, сейчас тебе отправлю. Она там такая хорошенькая. – Мама Вера отключается, не попрощавшись.

Такие звонки случаются раз в три дня, будто мама Вера ведет график и отмечает в календаре даты, когда нужно проверить, как я справляюсь с задачей надзирателя за ее дочерью. И ничто не может убедить Васильевых, что Кира справляется. Мысль о переезде чада из родного дома, города и вообще за пределы видимости им противоестественна. Я же опасный элемент, за которым глаз да глаз нужен, а то вдруг решу увезти их кровиночку в сибирскую тайгу и оставлю ее там спать на походном каремате вместо ортопедического матраса? Их медведи пугают не так, как слова «каремат, спальник, палатка».

Телефон не успевает погаснуть, как тут же оживает парой десятков сообщений от контакта «Мама Вера», которые я даже хочу проигнорировать, глядя из окна машины на свой подъезд. Свет на Кириной лоджии горит, но, если меня нет, значит, она торчит у телевизора, включив звук погромче. Она потратила пять вечеров на то, чтобы сидеть со мной на диване, а это значит, начинается ломка по катастрофам, маньякам и прочей кормежке ее жаждущих адреналина мозгов. Уверен, один прыжок с парашютом заменил бы десять подкастов про атомные реакторы.

Телефон оживает снова. Там куча новых сообщений.

Я сдаюсь.

Мама Вера прислала просто сумасшедшее количество фотографий Киры разных лет. Она так периодически делает. Иногда я получаю фото самого себя или мелкого племянника Киры Вани либо просто сканы из семейного альбома. Это массовая рассылка для друзей и родственников, и все к ней привыкли. А иногда это тонкие ходы, чтобы манипулировать чувствами. В данном случае она хочет повлиять на мою ответственность, как бы сообщая, что ее Кирюша маленькая и беззащитная, а я должен быть особенно внимателен к ней. Особенно. Как будто мое внимание не сфокусировано на этом человеке вот уже тридцать семь дней подряд и двадцать лет до этого.


И все-таки я поддаюсь на манипуляцию мамы Веры и открываю ее сообщения.

Я просто боюсь, что она мне позвонит и спросит, понравились ли снимки.

Нужно зайти в чат. Наставить реакций на фото. И я с чистой совестью пойду домой.

Первый блок фотографий – маленькая Кира. У меня у самого таких полный телефон. Долго смотрю, какой Кира была смешной и нескладной. Как из этого утенка выросло… то, что каждое утро съедает последний кусок хлеба и просто не может пройти по комнате, не столкнувшись с диваном. Он всегда на одном и том же месте, я его не двигаю по ночам (клянусь), так почему же он вечно встает на пути Киры Васильевой?

Второй блок фотографий почему-то с выпускного. Я хорошо помню тот день. Все провели его в слезах умиления. Я специально приехал, чтобы отвезти Киру в салон, потом за платьем, которое подшивали в последний момент. А потом мы больше часа сидели в машине, потому что Кира… испугалась.

Это был долгий-долгий разговор. Она не знала, кем быть дальше. Она боялась поступления. Боялась разочаровать семью. И боялась взрослеть. Потом она расплакалась, и я помогал ей заново накраситься. Мы смеялись, что макияж за шесть тысяч пошел коту под хвост, и я уверял, что сделаю не хуже, пока держал Киру за подбородок, стирая влажной салфеткой потеки туши под глазами.

На фото она счастливая и косится в мою сторону вместо объектива, потому что я стою в стороне, хмуро уставившись на придурковатого выпускника, который глаз с Киры не сводит. Такое фото тоже есть. Мама Вера отправляет мне его с вопросом: «А ты чего такой злой?» – и сама же отвечает: «Ой, мы в тот день тебя замучили, ты же нас везде возил, точно!»

Да нет, просто выпускной – это: вчерашние подростки, гормоны и алкоголь. Плохое сочетание. А у Киры платье с открытой спиной, и она никогда еще не выглядела так красиво, даже если учесть, что макияж ей делал ее безрукий друг в машине при плохом освещении.

Третий блок – фотографии из института. Кира в черном костюме для занятий пластикой – лосины и майка. Кира в историческом наряде, светлые волосы завиты в кудряшки и убраны наверх. Кира, играющая Сюзанну. Кира поет. Кира танцует. Там было не меньше тридцати ее снимков в разных состояниях и последний с какой-то черно-белой фотосессии. Она в студии на фоне циклорамы в белой рубашке сидит на полу и грустно смотрит в камеру. Рассматриваю это фото не меньше пяти минут, чтобы понять, что с ним не так, а потом понимаю, что потратил на это мероприятие в целом слишком много времени и вообще-то это ненормально пялиться на фото соседки, сидя в машине у дома.

Так что приходится лайкнуть последнее фото, поставить смеющийся смайлик на сообщение мамы Веры, какая Кирюша смешная, и наконец выйти из машины.

Вообще-то в последний месяц возвращения домой стали настоящей лотереей. Что я там найду? Киру, которая смотрит фильм про маньяка, обняв подушку? Или решившую убраться и бросившую это дело на середине, сидящую на полу, уставившись в телефон? В бигудях? В маске для лица? Плачущую над кастрюлей с испорченным борщом? Накрывающую на стол, по центру которого стоят запеченная курица с картошкой, салат, брускетты и домашний соус, потому что такое выпало настроение? Киру с телефоном, читающую что-то явно уже не первый час? Я будто завел не соседку, а ребенка с СДВГ, который почему-то утверждает, что это я порчу ему жизнь. Ну что ж, буду рад делать это и дальше.

Лифт, дверь и… дома слишком тихо. Подозрительно даже, потому что обычно у нас гремит музыка, или кино, или подкаст, или монотонно тарахтит ведущий, рассказывающий, почему упал очередной самолет, или десять фактов о цунами в Таиланде, которые вы не знали, или документалка про перевал Дятлова, и Кира, которая насмотрится этого, а потом не может спать. Да хотя бы аудиокнига. Но сегодня тихо, по центру комнаты гора моих вещей, которые мне нужно собрать, и посторонний столитровый пузатый рюкзак. Мужские ботинки у входа и одинокий женский носок на тумбе под телевизором.

Лев приехал, а я об этом забыл и не предупредил Киру.

– Дорогая, я дома, – кричу как обычно, но не слышу ничего в ответ.

Лоджия Киры пуста, в моей комнате ей делать нечего, тем более тут обувь Льва. Куда они могли деться?

Я разуваюсь и иду в сторону своей спальни, неожиданно обнаружив, что там точно ведется какой-то разговор. Я слышу голос Киры, взахлеб что-то тараторящей. Приоткрываю дверь уже в недоумении.

– …ты представляешь, произошла разгерметизация салона, и все уснули. Ну кроме того бортпроводника, я говорила тебе, он шел и дышал через маски уже заснувших пассажиров, резервные баллоны нашел, дошел до кабины пилота, помахал тем типам в соседнем самолете и… самолет влетел в гору. Все насмерть! Они все спали! – Кира хватает Льва за края рубашки и смотрит, широко распахнув глаза, а он искренне восторгается этой интереснейшей историей, которую я слышал уже трижды.

Эти двое сидят на моей лоджии. Она раза в три меньше той, что досталась Кире. Сюда бы уж точно не поместились шкаф и диван, а вот пара уютных кресел и столик вполне. И сейчас на этом столике лежат ноги Киры, она сама сидит в кресле, растрепанная, с огромным высохшим пятном на груди и потекшей тушью. А Лев смотрит на нее как на божество. Я знаю этот взгляд: еще час-другой – и у ног Васильевой будет преданный влюбленный двухметровый щенок.

Кира смотрит на Льва практически восторженно. Не буду описывать свои ощущения. Они неприятны.

– Вы заняли мою лоджию, потому что на своей ты развела бардак? – интересуюсь, приближаясь к распахнутой двери и скидывая пиджак.

Кира вздрагивает и оборачивается на мой голос, а Лев еще какое-то время на нее смотрит, прежде чем повернуться.

– У меня хуже вид на город. И там не бардак. Просто у меня все вещи умещаются на лоджии в шесть квадратов, а у тебя есть еще и огромная комната с гардеробом. А Лев, в отличие от тебя, милый человек.

– Я в курсе. Поэтому мы и дружим.

Лев встает мне навстречу, чтобы обнять, Кира тоже поднимается с места.

– Ладно, не буду вам мешать. Пойду проверю курицу в духовке.

– Нас ждет еда? – Нет смысла спрашивать. – Я думал, ты уже ужинала. – Сейчас она скажет, что это специально для Льва.

– Это не для тебя.

Кира исчезает, и Лев меняется на глазах, становится похож на пса, которого бросила хозяйка и он грустит, опустив уши. Ну вот, мы его потеряли, боюсь, мне не показалось.

– Почему я раньше ее не встречал?

– Я хорошо ее прятал, – говорю с натянутой улыбкой.

– Она очаровательная. – Разумеется.

– Сколько ей? Двадцать? – Только исполнилось.

– Говорит, на актрису училась. – И про это уже рассказала?

– У нее такая интересная работа! – Я в курсе.

Лев рассказывает мне то, что я и так знаю, пока не начинает медленно сдвигаться в сторону кухни, на которую его, очевидно, манит полутораметровый магнит.

– Да, да, иди, Лев, мне как раз в душ бы сходить, – обращаюсь я к двери, за которой слышу смех Киры, и как можно скорее скрываюсь в ванной.

Вода не заглушает ни запахи еды, ни болтовню на кухне. Нет, отношения Льва и моей сожительницы нам точно, абсолютно ни к чему.

Не хочу на кухню.

Так что достаю рюкзак и иду собирать вещи, которые почему-то упорно не входят, будто их больше, чем обычно. Приходится все вытащить, чтобы обнаружить безразмерное худи Киры, которое почему-то оказалось в рюкзаке. Она будто специально раскидывает вещи, в надежде, что я их соберу в чемодан и вышлю родителям.

За моей спиной активно накрывают на стол в четыре руки. Лев режет салат, рассказывает, как быстро шинковать огурцы, а Кира восхищается и, в свою очередь, тараторит что-то про свойства вустерского соуса. Может, ей отключить интернет?

– Кир, иди за стол. – Я уже не «дорогой»?

– Мне нужно закончить с вещами. Где моя термокружка? Ты ее брала на прошлой неделе.

– Не брала.

– Брала.

– Точно нет.

– Да. Ты наливала в нее кофе.

– Нет.

– Да.

– Кир!

– Кира!

И она идет искать термокружку, пока Лев разрезает курицу. Мелькают белые волосы, короткие шорты, футболка с пятном.

– Ну? – Она уже сидит напротив меня на корточках, скрестив на груди руки. – Если кружка и существует, то в твоих вещах на балконе.

– Ладно. Иди и поищи, – улыбаюсь в ответ.

– Нет уж, там черт ногу сломит.

Кира встает и тянет меня за руку в сторону лоджии. Там остались мои вещи (точнее, десятая их часть), и Васильева давно нацелилась на комод, где они хранятся. Я не против, но… ей нужно будет вежливо попросить. Пока я слышу только жалобы и ворчание, а со мной такое не прокатит, я ей не папочка.

Мы стоим перед комодом, открывая и закрывая ящики. Она раздражена, и лишь иногда, стоит мне коснуться ее руки или встать слишком близко, я вижу пятна румянца на ее щеках и шее. Это вся откровенность, на которую я мог бы рассчитывать. До слов нам еще очень-очень далеко.

– Что с футболкой?

– Инцидент. Почему ты такой придурок?

– Какой такой?

– Что? Злишься, что не дала тебе пообщаться с другом? – Она быстро шарит в ящике с зарядками, где точно нет термокружки. – Ну уж извини, что я потревожила твой быт, как только смогу, сразу съеду, и можешь со своим Львом хоть… – Ну вот, мы переходим в оборону и обижаемся. Узнаю нотки дедушки Вити.

– Да нет, общайся на здоровье. А что такое? Может, это я вам мешаю?

– Он милый. А ты тиран. – Кира пихает меня бедром, я смеюсь, а у нее брови сходятся на переносице. – Не ревнуй, не заберу я у тебя друга.

– В чем дело? На этой неделе ты вела себя иначе, к чему мне готовиться?

– Ни к чему, не переживай, к понедельнику все будет в норме.

– Даже сроки есть? У тебя был вирус доброты?

– Я не добрая… я… Твоей кружки тут нет.

– Да. Она уже в рюкзаке. Только что вспомнил. – Невинная улыбка добивает мою соседку.

Взметнув волосами, Кира уходит, рыча что-то про проклятие, свалившееся на ее голову в моем лице, а я собираю обратно в ящик давно сломанные зарядки и неработающие фонарики. Еще немного, и я ее расколю. Нужно немного подождать. Ей никто никогда не перечил, она всю жизнь просто была полезной и получала все, что пожелает. Я полная противоположность ее родителям. Мне ничего от нее не нужно. И я не собираюсь потакать ее капризам. Глядишь, еще месяц-два – и Кира Васильева поймет, чего хочет от жизни, и займется уже собой, вместо того чтобы забивать дни фоновым шумом из информации и ждать, когда погода сменится и подтолкнет ее в нужном направлении.

Ужин проходит под две темы. Авиакатастрофы (разумеется) и Эверест, на который не так давно восходил Лев. Возгласы «Ты летал на “Боинге-747”?» переходят в «Ничего себе, а там правда трупы замерзшие?», и мне остается только поражаться избирательности «супруги».

– Кир тоже был на Эвересте, – говорит Лев, подтверждая мои мысли.

Что? Выкусила?

– Оу, я что-то такое помню, да… – Она невинно улыбается, показывает мне язык и пихает под столом, потому что я прижал ее ногу своей.

Кира краснеет всякий раз, когда Лев смотрит ей в глаза. Или всякий раз, как я касаюсь ее ногой?

– А правда, что есть высота, на которой горняжка начинается? – спрашивает Кира.

– Да… – Лев, полный энтузиазма, начинает рассказывать, как в походе шерпы спускали до базового лагеря туристку из Австрии, под искренний интерес Киры.

Киры, которая в жизни не окажется не то что на Эвересте, но и даже в Непале.

– Стой! – восклицает она.

Моя нога замирает как раз в тот момент, когда я умудряюсь подцепить большим пальцем ноги носок Киры. Это она мне?

Кажется, нет. Все внимание соседки принадлежит Льву, глаза горят, щеки и шея покрыты пятнами, и она просто не замечает, что я делаю.

– Ты что… садился в самом опасном аэропорту в мире?

– Лукла? – невинно интересуется Лев.

Я зажимаю ногу Киры своими, она морщится и лишается носка. Эта мартышка ненавидит щекотку с детства, ее можно было защекотать до состояния недееспособного существа. И прямо сейчас она изображает серьезное лицо, пока смотрит видео на телефоне Льва, а сама наверняка сходит с ума от того, что я щекочу ее ступню. Кира начинает на меня поглядывать. Сначала на доли мгновения, потом все дольше и дольше, пока наконец не откладывает телефон, уставившись мне прямо в глаза. Я только улыбаюсь. Потому что победил.

– А вы… встречались раньше или?.. – Лев смотрит на меня, потом на Киру.

– Не-е-ет… Мы были женаты, – говорим мы одновременно.

Кира краснеет так, что пятна переходят на ключицу и, скорее всего, идут по всему телу.

– Что? – Лев кашляет, не вовремя решив отправить в рот салат.

– Кир, – рычит моя «супруга».

– Кира, – возмущаюсь я в ответ и смеюсь над ее злобным выражением лица. – Ей было пять лет. Слишком рано, чтобы быть избирательной в выборе спутника жизни. Но какое кольцо она мне подарила, когда делала предложение!

– Хранишь до сих пор? – щурится на меня «жена» и придавливает пальцы ног пяткой со всей силы.

– Ты решила сломать мне кости, чтобы я не шел в поход и скрасил твои выходные?

Она краснеет еще сильнее под пристальным взглядом Льва, который тут же решает заглянуть под стол и посмотреть, что там происходит.

А там переплетение наших ног, ничего необычного. Она удерживает меня, чтобы не начал щекотать, я удерживаю ее, чтобы не уворачивалась. Скорее всего, это выглядит странно, но Льву придется смириться, что в жизни Киры всегда будут странности и… я.

– Знаете что. Мне спать пора. Лев, была очень-очень рада познакомиться. Надеюсь, еще увидимся.

## Глава 8. Спасатели

В главной роли Кира Васильева


Говорят, существует такой синдром – кажется, синдром спасателя. Но я не уверена. В общих чертах я подозреваю, что он диктует нам помогать несчастным, жалеть их, отдавать последнее. При этом вовсе не обязательно делать это с улыбкой святого милого ангела, чаще всего я проклинаю себя, а руки все равно тянутся решать чужие проблемы. И мне кажется, это то, что я делаю, сидя на кухне Кира, пока надо мной стоит Юля Ковалева и, больно дергая за волосы, обесцвечивает корни. К сожалению, не себе.

Я не пожалею об этом. Я не пожалею об этом. Я не пожалею об этом…

– А ты точно знаешь, что делаешь?

– Ой, да! Я всю жизнь маме обесцвечивала волосы. В салон ехать было далеко. Нет, у нас был кабинет, но там… ну… мама поругалась с парикмахером, и с тех пор я ее в бане обесцвечивала.

– В бане, – киваю я, прощаясь с волосами, которые верой и правдой отращивала столько лет, используя маски, кондиционеры, сыворотки и все то, что так ругает Кир, когда заходит в ванную.

– Не бойся, мы всю жизнь этой краской красим.

Я с тоской смотрю на коробочку, купленную, кажется, в супермаркете на первом этаже. Пахнет не так, как то, чем меня красили в салоне, но я на это подписалась и должна терпеть.

Сегодня воскресенье. Обед. Кира второй день нет дома, и я начинаю сходить с ума. Потому что он все эти дни вообще мне не пишет, сообщения до него не доходят, а я понятия не имею, как запускать сушильную машину, которая почему-то просто пищит, когда я пытаюсь ее включить. Я отправила штук тридцать сообщений с просьбой объяснить, что с сушкой. Я не знаю, куда вешать вещи, мне не в чем ходить по дому, и я (сгорю за это в аду) стащила у Кира его футболку с логотипом горного клуба. И от отчаянной тоски (по сухим вещам, разумеется) совершила ошибку – ответила на сообщения Юли, которая решила узнать, как проходят выходные. Мы разговорились, и вот она уже красит мне волосы. Я сижу, вцепившись в полотенце, – надеюсь, краска не попадет на футболку Кира и потом не окажется, что это суперредкая футболка, которая досталась ему как память о трагически погибшем в горах друге.

– Я и брови тебе сделаю. И ногти, хочешь?

– Что?

– А я подрабатывала, чтобы платить за общагу, – улыбается Юля в отражении вытяжки, к которой я сижу лицом. – Ну-у… сорок минут – и готово!

– Может, не надо прям сорок? – с опаской спрашиваю я. Кожа будто немного горит. Не помню я таких ощущений от покрасок в салоне.

– Да ладно, все будет хорошо, я сто раз так делала.

– Но я почти блондинка. Мне там надо-то совсем чуть-чуть.

– Ну хочешь, полчаса подержим? У моей мамы волосы черные, так что, может, и получаса хватит, да?..

Юля беспечно пожимает плечами и начинает бродить по квартире.

– Круто тут… это твоего брата?

– Он мне не брат.

– Па-а-а-а-рень? Как же я мечтаю, чтобы у меня наконец-то появился парень… – В сотый раз это слышу, а она рассказывает опять, как в первый.

Ковалева садится на диван и обнимает подушку.

– Нет, он мне не парень. Он мой друг.

– Ну, где друг, там и…

– Нет. Это… вроде как табу в нашей семье. Кто угодно, но не он. Да и мы друг другу точно не подходим.

– А он свободен? Друзья есть? – Теперь Юля с ногами забирается на диван и от перенапряжения подпрыгивает. – Познакомь, пожа-а-алуйста. Я в жизни сама себе никого не найду.

– Найдешь, конечно, ты милая, – бормочу я, поглядывая на часы.

Уже хочется бежать смывать чертову краску. И чем были плохи отросшие корни? Жила бы и жила с ними. Мастер меня убьет, потому что раньше я красилась в салоне, где отдавала бешеные деньги за каждый час его работы. Это было равно зарплате, которую я получаю сейчас, и… спасибо, папа, за мое беззаботное и шокирующе богатое детство. Я и не знала, что жуткая транжира.

– Нет, я болтливая…

– Я тоже.

– И лишний вес…

– Не критичный.

Я смотрю на нее так внимательно, что Юля, будто подчинившись взгляду, встает на пол, расставив руки.

– Вот что бы ты поменяла?

Я разглядываю Юлину фигуру, и, честно говоря, мне кажется, она заметно похудела за последний месяц. Сантиметров на пять ниже меня, и всего килограммов на семь тяжелее. Ну так, на глаз. Вообще-то она смотрится очень мило. Эдакая Бернадетт Ростенковски, только с рыжим каре.

– Ну сколько тут лишнего веса? Все у тебя нормально.

– Тебе легко говорить, тебе везет!

Закатываю глаза и отворачиваюсь. Ненавижу эту фразу.

– И тем не менее у меня тоже нет парня, так что, видимо, дело все-таки не в болтливости и не в весе. И… слушай. Говорю как… друг.

– Мы!..

– Это фигура речи, – пресекаю Юлины восторги, выставив перед собой руку. – Но слишком много ресниц. Может, в следующий раз нарастишь поменьше? Ты милая, у тебя хорошенькое лицо, но с ресницами перебор. Хочешь, вместе поищем референсы?

– Ой. – Она садится обратно на диван, и ее глаза тут же наполняются слезами.

Вот черт.

Вообще-то я думала, она сейчас скажет мне спасибо, что открыла глаза, обрадуется, повиснет на моей шее и воскликнет: «Боже мой! Наконец-то кто-то сказал мне правду! Разве не так должны поступать друзья?»

Но, кажется, Юля совсем не рада. Более того, у нее из глаз катится слеза за слезой, а я чувствую себя ужасным человеком.

– Так. Стоп! Юля, не реви…

И вот всегда я так, чуть что – перехожу на строгий учительский тон. Чтобы не наговорить лишнего, бегу за водой, а Юля тем временем уже икает вовсю.

– Так, Юля, я желаю тебе добра. Просто взгляд со стороны.

Как же чешется голова, мамочки…

– Юля, прекрати. Ну если тебе дóроги ресницы, наращивай, конечно, это же твой выбор, я просто раздаю тут ненужные советы!

– Я… колхозница…

– Неправда.

– Правда. Все так говорят, я слышала.

– Кто?

– Подруги твои.

Я сажусь на колени перед диваном и смотрю на Юлю снизу вверх. У нее ресница торчит в сторону, хочется протянуть руку и убрать, но, кажется, момент неудачный.

– Ну и что? Они в прошлом. Плюнь на них.

– Ты так можешь?

– Ну да.

– Это потому что ты богатая! – Опять двадцать пять.

– Юля, очнись. Мы обе работаем администраторами квеста, у меня нет денег на ресницы и кофе, а еще вчера я отковыривала от ледяной фигуры у центральной елки пятак, потому что не хватало на булочку, а она пахла просто потрясающе. Даже если раньше у меня были деньги, это ничего не значит. Ну и… раз это дало мне уверенность в себе, давай-ка и ты этому поучишься. Еще раз скажешь, что мне повезло, потому что я богатая, я тебя прогоню и поменяюсь сменами с Дашей, поняла?

– П-п-поняла. А с п-п-парнем познакомишь? Я сниму ресницы, правда-правда. Что еще сделать? Могу перекраситься… или… или…

– Ничего. Ничего не делай, умоляю. Лучше смой мне краску с головы, у меня кожа плавится, – шиплю я, понимая, что, скорее всего, я познакомлю Юлю со всеми парнями мира, как минимум потому, что сейчас от ее рук зависит судьба моей прически. А возможно, и целостности черепа.

– Ой, – говорит она.

Какое плохое слово для начала чего-то хорошего! Ой – это начало конца по всем законам Вселенной.

Плохая! Плохая идея, Кира! Нельзя было доверять никому свои волосы.

– Что? Тридцать минут же еще не прошло?

– Нет-нет-просто-они-какие-то-слишком-пятнистые… – тараторит на ультразвуке Юля, приподнимая один кусочек фольги за другим, а мне начинает казаться, что пахнет палеными волосами.

– Бегом. Смывать, – слышу свой строгий глухой голос будто со стороны.

Мы бросаемся в ванную, и Юля быстро срывает фольгу, а мне чудится, что с каждым клочком я теряю по сотне волосинок. То есть их останется примерно пять к концу окрашивания.

– Юля-Юля-Юля… – тороплю я, склоняю голову над раковиной и наконец-то с облегчением выдыхаю.

Прохладная вода остужает жжение кожи, и я делаю глубокие вдохи, выдохи, просто надеясь, что волосы не останутся в раковине. Мои длинные, чудесные волосы.

– Там… остатки хорошего шампуня и маски в шкафу, – слабо говорю я.

Таким тоном произносят последнюю волю умершие. Мне реально страшно, потому что лысина идет далеко не всем и я точно не в числе счастливчиков.

Юля роется в шкафу, раскидывая банки по полу.

– Ого сколько зубных щеток! – восклицает она, вместо того чтобы поскорее найти то, что мне нужно. Щетки? Я что, узнаю, где Кир, этот чистюля, их хранит?

– Где? – Я и сама забываю, в чем дело, и больно бьюсь о кран, из которого на мою голову хлещет вода. – Ауч, ауч, ауч!

– Прости, ой! Это я кран не убрала.

Все в воде. В банках с шампунями, кремами, гелями и еще черт знает чем. Кир говорил, что я слишком много всего притащила, а я не верила, пока не увидела это валяющимся на полу. Наконец замечаю бутылку шампуня, которая лежит в луже открытая, хватаю ее и снова склоняюсь над раковиной, а Юля торопится, чтобы начать намыливать мне голову. Уж проще было бы просто сходить в душ, но я, честно говоря, не представляю, как через голову снять футболку Жукова, которую непременно заляпаю краской, а еще боюсь сама прикасаться к волосам. Вдруг их там уже нет? Это как во время опознания отдернуть с головы покойника простынь. В моем представлении самый страшный шаг.

Она входит в душевую кабину. Тревожная музыка. Раз… и волосы падают ей под ноги. А она с криком оседает на пол, прижав руки к лицу. На фоне звучат истеричные ноты скрипок, девяносто склеек, последний кадр: Кира Васильева лежит лысая на кафельном полу в окружении собственных волос. Конец. Режиссер Альфред Хичкок. Убийца Юлия Ковалева покидает место преступления на ретроавтомобиле по мокрой дороге. Под дождем.

Юля запускает в волосы пальцы и тут же застревает, их просто не продрать. Шампунь как будто не мылится, и я чувствую, что вот-вот начну плакать.

– Нет… нет-нет-нет, – шепчу сама себе.

Если есть высшие силы, я к ним взываю прямо сейчас. У меня и так мало радостей в жизни, мне нужны мои чертовы волосы. Заберите лучше красивую форму ногтей на ногах, их все равно никто не видит.

– Кондиционер, скорее! – говорю я так, будто у нас на операционном столе пациент и мы его теряем. – Там были остатки, отвинти дозатор и дави на бутылку.

Юля перебирает банки, я чувствую знакомый запах и стараюсь успокоиться. Он меня спасет. Он меня спасет.

– Как-то странно… – бормочет Юля.

– Что странно?

– Плохо наносится… Ну…

– А цвет? С цветом-то что?

– Знаешь… – Ее голос переходит на фальцет, и это жутко фальшиво, как никогда не было ни на одном уроке вокала. – Не то чтобы плохо, просто… странно.

– Да что за определение-то опять такое дурацкое? Что значит странно?

– Необычно…

– Юля!

– А ты хной никогда не пользовалась? Слушай, ну у тебя точно что-то с исходным цветом волос. Тебя кто красил вообще? Конечно, тут проплешины появились, чего еще можно ожидать?

Я так больше не могу. Выпутываюсь из рук бедоносицы-Юли и разгибаюсь. Первое, что вижу… Кира за своей спиной в отражении зеркала. Кир. Кирилл Жуков. Мой сожитель. Дома.

Он не отвечал на мои сообщения всего несколько часов назад – и вот стоит и смотрит на меня, сжав дверной косяк. Хмурый, усталый, с небольшой, но видимой издалека щетиной на лице. Я отчетливо вижу в его глазах «О, мне так жаль». Юля пожирает моего соседа глазами, но он ее, кажется, пока не обнаружил и смотрит только на меня. Или на мои волосы?

– Кирилл? – всхлипываю я.

– Мы все исправим, – вздыхает он и в два шага оказывается рядом[11]. – Стоило оставить одну всего на два дня… и как ты собралась самостоятельно жить, беда моя? – ворчит он.

Самостоятельно? Он меня выгоняет? Ну нет, только не сейчас. Хотя я заслужила это точно. Ванная в ужасном состоянии, сушка, кажется, сломалась, и я почти уверена, что на столе видела пятна от краски.

Я все-таки отрываю взгляд от Кира в отражении и перевожу на себя, издав тоненький жалобный писк. Волосы у корня плешивые, где-то синеватые, где-то желтые. И четкая кипенно-белая полоса вдоль всей макушки там, где Юля «обновляла корни», она как будто нимб – чуть ли не светится.

– А ты кто? – спрашивает Кирилл у потерявшей дар речи Юли, которая стоит, вжавшись в столешницу, чтобы стать, видимо, максимально незаметной.

– Я Юля… подруга Киры.

– Коллега, – поправляю я.

Кир тем временем спокойно моет руки, скидывает спортивную толстовку и засовывает ее в стиральную машинку.

– Езжай домой, Юля, дальше мы сами. Такси вызвать? – Кир говорит с ней как самый настоящий взрослый, мне даже становится не по себе. Будто папа пришел с работы и застал дочь с друзьями за разрушением дома.

– Ой, нет. Еще рано, я на трамвае, – лопочет она и ретируется в кратчайшие сроки.

Кир не успевает запустить машинку, а в гостиной уже щелкает замок входной двери.

– Там… сушилка не работает, – сипло говорю я, вцепившись обеими руками в раковину.

Меня сейчас стошнит от ужаса. Мне же так работать завтра. Я выгляжу как видавшая виды барби, которой играет уже далеко не первое поколение девочек. И боюсь, что если сделаю пробор, то увижу по центру огромную лысину, как и положено любой кукле из моего детства.

Кир спокойно жмет запуск, сушилка начинает крутить барабан, потом останавливается и пищит.

– И так все врем… – но я не договариваю, потому что Жуков спокойно открывает какой-то контейнер, похожий на тот, в стиральной машинке, куда кладут порошок, достает из сушки огромную пластиковую штуковину и выливает оттуда в душевую кабину воду. Очень много воды.

– Готово. Сушка снова работает. Просто наполнился резервуар с дистиллятом, – спокойно говорит Кир и наконец подходит ко мне.

– Иди выпей чаю и успокойся. Я приму душ, и мы все решим, – тихо говорит он.

– Это…

– Мы все решим. Сама не расчесывай, хуже сделаешь.

Он не дает истерике ни единого шанса. Я бреду на кухню и оцениваю бардак. Вещи Кира разбросаны, будто он раздевался на ходу – видимо, услышав шум из ванной. На столе коробка с краской, перчатки, миска, воняющая аммиаком, и пятна. Боже, много пятен на столе. Я провожу пальцем по одному из них в попытке стереть – и сердце проваливается в пятки. Идеальное деревянное покрытие, пропитанное бархатным на ощупь маслом, испорчено безобразным желтым пятном.

Он обязан меня выгнать. Мне нечего тут больше делать. Я проблема, большая проблема, и должна признать, что терпеть меня должен только тот, кто породил.

Чтобы не страдать, принимаюсь за уборку, убеждая себя, что это только волосы. Только стол и волосы. А потом срываюсь в пропасть из мыслей: но я столько лет их отращивала и лечила.

Только волосы… Но сколько в них вложено терпения и денег! И стол, он же наверняка стоит столько, сколько мне и не снилось, а я его испортила.

Этого всего бы не случилось, не сбеги я из дома в эту нищую жизнь. Пора признать, что я просто не создана для бедности. Мне нужно собрать вещи и вернуться домой. Попросить у папы прощения, сказать, что он прав. Что я глупая, беспомощная идиотка. Что не нужна мне никакая работа, а может, даже образование, хоть маму это и расстроит, но будем смотреть правде в лицо: я одна из тысячи хорошеньких мордашек и за месяц даже не накопила на курсы, значит, не так этого и хочу. А дальше… всю жизнь буду жить в родительском доме, помогать маме с ее расписанием дел и списками покупок, подменять папиного водителя, руководить помощниками по хозяйству и носить шелковые домашние костюмы.

# Сноски

1

Читайте, о чем он там подумал, в примечаниях.

2

Вам к примечаниям от Кирилла Жукова.

3

Спойлер от Кира в примечаниях.

4

Шокирующее откровение в примечаниях..

5

Чего, блин?!

6

Спойлер от Кирилла в примечаниях.

7

Экспертное мнение в примечаниях.

8

Горькая правда от Кира в примечаниях.

9

Шокирующие детали в примечаниях.

10

Подростковая ревность в примечаниях.

11

Жалость в примечаниях.