Ведьмины хроники, или отчислению не бывать
Виктория Астафурова

© Виктория Астафурова, 2026

ISBN 978-5-0069-6306-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Зима в Веретьевске была не просто временем года. Она была строгой классной дамой, которая вымела небо до сияющей прозрачности, навела лоск на сугробы и сковала реку таким звонким льдом, что он гудел, как гигантская гитарная струна, когда по нему гулял суровый ветер. Пелагея Ветрова и Лукерья Звонцова мчались по узкой улочке, задыхаясь, нет, захлёбываясь ледяным воздухом и подступающей паникой. Их овчинные полушубки и огромные, укрывающие их головы шали делали подруг похожими на два несуразных, запыхавшихся гриба. Из-под шалей выбивались рыжие непослушные вихры Пелагеи и аккуратная, но сейчас безнадёжно сбившаяся чёрная коса Лукерьи. – Я же говорила, не надо было эту вторую пачку «Каракум» доедать! – выдыхая пар, как маленький разъярённый дракон, шипела Лукерья. – Теперь у меня в боку боль, и я умру! Умру красивой и ничьей, и ты будешь виновата! – Не умрёшь, – отмахнулась Пелагея, лихорадочно озираясь. Взгляд её выхватывал из зимней пелены знакомые детали: покосившийся фонарь, следы полозьев, дыру между штакетника – Смотри!

В высоком, почерневшем от времени заборе, что ограждал сад Академии Благородных Ведьм и Устроительниц Быта, зияла дыра. Не элегантная лазейка, а именно дыра, с торчащими, словно рёбра, драными досками. Легендарная «Лазейка отчаяния», известная всем студенткам, но тщательно игнорируемая преподавательским составом. – Не смей! – задохнулась Лукерья, хватая подругу за рукав. – Нас поймают! Нас вышвырнут в первом же семестре! Меня сироту бесприданную! И я пойду в прачки! У меня руки от стирки отвалятся, и меня никто замуж не возьмёт, никогда!

Но Пелагея уже ползла. Юбка в пол отчаянно цеплялась за щепки, корсет, это проклятие всех времён и народов, немилосердно впивался в рёбра, но через три секунды она была по ту сторону. Ветви старых лип, припорошенные инеем, смотрели на неё с немым укором. – Луша, давай! – прошептала она, просовывая руку в тёмный пролом и ища там подругу. Снаружи раздался стон, шуршание ткани, и в дыру, как чёрно-синий пудинг, просочилась Лукерья. Они отряхнулись, наспех поправили друг на друге пиджаки с потускневшей серебряной эмблемой-молотом, и ринулись к главному зданию. Академия возвышалась перед ними, громада псевдоготики и помпезного барокко, с облезающей позолотой на карнизах и стрельчатыми окнами, в которых тускло светились люстры. Даже здесь, в саду, она пахла старыми книгами, дешёвой политурой, щами с прошлого четверга и девчачьими надеждами, которые здесь же, как правило, и хоронили. Из распахнутых дверей главного входа лилась торжественная, унылая музыка и голос директрисы, уже начавшей речь. Они были на финишной прямой. Оставалось каких-то несчастных двадцать шагов, когда их окликнули: – Ветрова. Звонцова. – Голос был негромким, сухим и холодным, как этот зимний воздух. Он возник из-за ствола векового дуба, будто его материализовала сама тень. Девушки мгновенно замерли, как зайцы перед удавом. Из тени выплыла фигура Авдотьи Семёновны Костроминой. Завуча по воспитательной части и живое воплощение всех суровых тётушек мира. Её тёмное платье сидело на ней, как латы, седина в тёмных волосах была убрана в безупречно тугой узел, а взгляд… Взгляд был таким, что им, казалось, можно было колоть орехи и чистить картофель для зелья от сглаза. – Опоздали, – констатировала Костромина. Она не спрашивала, а просто вынесла приговор, как само собой разумеющееся. – Авдотья Семёновна, это всё паровоз… – начала было Лукерья. Глаза её мгновенно наполнились искренними, блестящими, как два весенних ручья, слезами. – Он встал, понимаете ли, на запасной путь из-за снежных заносов, а мы… – Паровоз, – повторила Костромина, не меняя интонации. Её взгляд медленно скользнул вниз, к подолам их юбок. – Интересно. А грязь на ваших юбках, сударыни – это тоже с запасного пути? Или, может, это особая, придворная грязь, которую носят все благородные девицы в этом году?

Пелагея почувствовала, как у неё внутри что-то ёкнуло и зажглось, знакомое, колючее, опасное. Это билась её магия. Как пойманная птица в клетке, которая рвётся на волю и может наломать дров. Девушка сжала кулаки в рукавицах, пытаясь утихомирить это глупое, бесполезное пламя. – Мы… мы поскользнулись, – выдавила она. – У ворот, – добавила Костромина. Её серые и пронзительные глаза, словно два ледяных шила, встретились с взглядом Пелагеи. – У самых ворот. Внезапно образовалась… грязевая наледь. Верно?

В её голосе была сталь и понимание. Полное, безраздельное понимание всей их лжи: от первого до последнего слова. – Так точно, – прошептала Лукерья, уже почти поверив в эту наледь сама. Костромина медленно вынула из кармана маленькую книжечку: «Журнал проступков и назиданий». Щёлкнула серебряным карандашиком. Звук был безжалостен, как удар крошечного молоточка судьбы. – Опоздание на торжественную линейку первого дня. Попытка ввести преподавателя в заблуждение. И… – она сделала паузу, и эта она повисла в воздухе тяжелее снежной тучи, – нарушение целостности школьного имущества… В лице забора. Лукерья ахнула. Пелагея почувствовала, как птица в груди бьётся сильнее, угрожая вырваться и сделать что-нибудь эдакое, например, заставить снег под ногами Костроминой закипеть или превратить её безупречный пучок в гнездо для сорок. – Первое предупреждение, девицы, – голос Костроминой понизился до опасного, доверительного шёпота, который был страшнее любого крика. – В нашей академии есть три вещи, которые не прощают. Издевательство над котом-лаборантом. Колдовство на преподавательский состав. И систематическое нарушение субординации и распорядка. Вы стоите на скользкой дорожке, ведущей в глубокую выгребную яму под названием «отчисление». Ясны перспективы?

Подруги кивнули, не в силах вымолвить и слова. – Тогда марш в зал. Тихо. Как две церковные мыши, у которых отняли всю десятину. И да поможет вам небожительница Екатерина, если вы чихнёте громче, чем позволено уставом. Она сделала шаг в сторону, пропуская их. Девушки прошли в сторону здания, шаркая ногами и чувствуя тяжелый, как груз ответственности за все их будущие глупости, взгляд завуча на своих спинах. – Пелашка… – шёпотом всхлипнула Лукерья, уже в притворе, пахнущем нафталином и страхом. – Всё… всё пропало. Это конец. Пелагея выпрямила спину, хотя корсет яростно сопротивлялся этому движению. Внутри всё ещё колыхалось и гудело. Но теперь к страху примешивалось что-то ещё. Упрямство. Злость. Вызов. – Ещё нет, – так же тихо, но уже твёрдо ответила она, прислушиваясь к гудящей в груди силе. – Это только начало года. И, похоже, начало… весёлое. И, втолкнув подругу в благоухающий полынью зал, где директриса вещала о добродетели, чистоте помыслов и магии как служению обществу, Пелагея Ветрова шагнула навстречу своей нелепой, рискованной и единственно возможной судьбе.

Глава 2

Кабинет Основ Ведьмовства был местом, где мечты о летающих коврах и огненных шарах разбивались о суровую реальность, пахнущую луковой шелухой, хозяйственным мылом и разочарованием. Никаких глобусов с туманностями, скелетов в шкафу или таинственных сияющих кристаллов. Были стеллажи с банками, подписанными убористым, безжалостно корявым почерком: «Корень мандрагоры (подделка, не использовать для любовных зелий)», «Перо домового (возможно, воробья)», «Сушёные головастики (просрочены на 3 года, строго для внешнего применения)». За стойкой, напоминающей гроб кухонного буфета, стояла Авдотья Семёновна Костромина. В её руках не было волшебной палочки, только видавший виды деревянный пестик и выражение лица, предвещающее вечную мерзлоту. – Садитесь, – произнесла она, и это прозвучало как команда «к бою». – Сегодня, девицы, мы пройдём основы защиты дома и семьи от вредоносных сущностей низшего порядка. Или, как говорят в народе: от сглаза, зависти и свекрови на пороге. Лукерья, сидевшая с Пелагеей за одной партой, испещрённой сердечками и проклятиями, вздохнула с облегчением. Это звучало практично и полезно. Не то что скучные теории о «пяти элементах», от которых клонило в сон. – Первое правило, – Костромина ударила пестиком по стойке. Грохот заставил вздрогнуть всех учениц, будто каждая получила личный удар. – Магия, девицы, это не блёстки и завитушки. Это чтобы котлеты не пригорали, чтобы муж не гулял и чтоб сглаз не прилип. Всё остальное от лукавого и минобра. Второе правило: лучшая защита это профилактика и дешевизна. Поэтому мы будем варить «Обережное зелье номер семь». Ингредиенты у всех на столах. Пелагея посмотрела на свой набор. Картофельные очистки (явно с прошлого ужина в столовой), луковая шелуха, три ржавых гвоздя, щепотка соли и стакан мутной воды из-под крана. Великолепный арсенал для современной ведьмы. – Авдотья Семёновна, – робко подняла руку круглолицая девушка с первого ряда. – А где магические кристаллы? Или хотя бы серебряная пыль? – Кристаллы, Светлова, – отрезала Костромина, – хороши для привлечения богатого жениха, если ты глупая и веришь в сказки. А серебряная пыль дорога. У Вас, надеюсь, дома не с серебряных ложек едят? Начинаем. Очистки в ступку. Думайте о чистоте помыслов и отсутствии долгов. В классе застучали пестики. Монотонный, унылый стук. Пелагея, сжав зубы, принялась толочь скользкие очистки. Внутри всё ещё колыхалось после переполоха. Она пыталась сосредоточиться на «чистоте помыслов», но в голову лезли мысли о дыре в заборе, о ледяном взгляде завуча, о том, что с этой её «птицей в груди» явно что-то не так. От мыслей её магия, эта незваная гостья, начинала беспокойно шевелиться, будто чувствуя её нервозность. – Теперь шелуха, – командовала Костромина, прохаживаясь между рядами, как фрегат среди утлых лодок. – И не просто толките, вкладывайте намерение, чтобы оградило и защитило. Представьте, будто вы выстраиваете невидимый частокол вокруг своего очага. Звонцова, вы что делаете? – Я… я вкладываю, Авдотья Семёновна, – запищала Лукерья, яростно растирая в своей ступке жалкую горсть шелухи. – Я представляю частокол… из кованого железа… с золотыми набалдашниками… – Хватит. Вы не дворец охраняете, а деревенскую баню от сглаза соседки Аграфены. Ветрова, а у вас что?

Пелагея вздрогнула. Она так старалась «не думать», что вложила в толчение всю свою смутную тревогу, весь накопившийся за сутки протест. Её ступка тихо, но зловеще потрескивала, будто изнутри её грызли крошечные мыши. – Ничего, – пробормотала она. – «Ничего» – это самое опасное, что можно вложить в зелье, – холодно заметила Костромина, заглядывая к ней через плечо. Её взгляд стал пристальным, буравящим. – Продолжайте. Кладите гвозди. Ржавчина отличный проводник. А соль используется для очищения. Воду добавляем постепенно, помешивая по часовой стрелке. Пелагея сделала всё, как велели. Но чем больше она старалась контролировать, тем сильнее бушевала внутри та самая «птица». Магия просачивалась сквозь пальцы, смешивалась с отвратительной кашицей в ступке. Она чувствовала это как тёплый, непослушный ток, готовый замкнуть любую цепь. – И теперь, – возвестила Костромина, возвращаясь к своей стойке, – ключевой момент. Заклинание-активатор. Повторяйте за мной. Тихо, но внятно. «От лиха да от переполоха, от худого глаза да от ночного воя, обереги, закрепитесь, вокруг моего двора сплетитесь». Хор робких и неуверенных девичьих голосов зазвучал в классе. Пелагея тоже шептала слова. Но её шепот был напряжённым, сдавленным. Её собственная сила, загнанная внутрь, искала выход и, наконец, нашла его в словах заклинания. Она произнесла их вложив в них всё своё смятение. В её ступке что-то громко щёлкнуло. Серо-коричневая жижа вдруг вспыхнула тусклым светом болотного оттенка. Пахнуть она стала не луком и ржавчиной, а озоном как после грозы и… и горячим пирогом с вишней. Странная, тревожная и соблазнительная смесь. – Ветрова? – голос Костроминой потерял свою стальную ровность. В нём появилось изумление. Из массы вырвался пузырь, потом второй. И вдруг вся субстанция в ступке вздыбилась, заколебалась и отпочковала от себя небольшой, размером с крысиную тушку, комочек. Комочек этот имел два бусинки-глазка из ржавчины и неопределённые подобия лапок. В классе повисла звенящая тишина. Все уставились на творение Пелагеи. Комочек дрогнул и издал звук, нечто среднее между скрипом несмазанной двери и похотливым причмокиванием. И тут же пополз по столу, оставляя за собой мерцающий тусклым светом след. – Матерь божья… – ахнула кто-то сзади. – Что… что это? – прошептала Лукерья, в ужасе прижимаясь к стене, будто хотела провалиться сквозь штукатурку. Комочек, кажется, осознал себя. Он потянулся, вытянулся и, пятясь, упёрся во флакон с чернилами. Потом резко рванулся в сторону. Не к Лукерье и не к другим девушкам. Он решительно пополз прямо к Авдотье Семёновне Костроминой. – Стоять! – скомандовала учитель, но в её голосе впервые прозвучала не злость, а чистейшее изумление. Комочек не остановился. Он издал высокий, полный абсурдного обожания писк и ускорился, пытаясь взобраться на чёрный, начищенный до зеркального блеска башмак Авдотьи Семёновны. Костромина отшатнулась, как от гадюки. В её глазах мелькнуло что-то невероятное: паника, смешанная с профессиональным интересом. Она взмахнула пестиком, но ударить не решилась. Вместо этого она резко выдохнула на ползущую тварь короткое, отрывистое слово на древнем наречии, слово рассеяния, распыления, стирания. Комочек взвизгнул, забулькал и… не рассеялся. Он лишь замедлился, словно опьянев от её внимания, и продолжил своё тщетное восхождение на башмачный Олимп, тихо поскуливая. И тут класс прорвало: кто-то фыркнул, потом хихикнула другая студентка. Через секунду весь кабинет сотрясался от сдержанного, истеричного смеха, который ученицы давили в платки и ладоши, трясясь от беззвучных конвульсий. Костромина победила. Не заклинанием, а резким, точным, почти элегантным движением ноги стряхнула с себя влюблённую субстанцию прямо в оцинкованное ведро для отходов. Существо шлёпнулось туда с жалобным «чмок-бульк» и затихла. Тишина снова стала гробовой, но теперь она была наэлектризована, как воздух перед ударом молнии. Авдотья Семёновна медленно выпрямилась. Щёки её покрыл едва заметный румянец. Она посмотрела сначала на ведро, потом долгим, оценивающим взглядом на Пелагею: – Так, – сказала она наконец, и голос её снова был ровным и холодным, будто ничего не произошло. – Зелье Ветровой можно считать… исключительно эффективным в плане отвлечения внимания. Пять баллов за оригинальность и ноль за соответствие заданию. Остальные, сдать свои, надеюсь, менее темпераментные работы. Ветрова, останьтесь. Когда класс опустел, а за дверью затих шорох юбок, Костромина подошла к парте. Пелагея стояла, опустив голову, чувствуя, как жгучий стыд и дикое, истерическое желание смеяться борются в ней, разрывая грудь. – Объяснитесь, – коротко бросила завуч. – Я… я не знаю, что произошло. Я старалась контролировать… – Контролировать? – Костромина перебила её. Её глаза сузились в узкие щёлочки. – Ветрова, контролировать стандартными методами то, что у вас внутри, всё равно что пытаться запереть ураган в комоде для белья. Он просто вынесет стену. Ваша сила… она сырая. Необработанная. Опасная. – Я опасная? – вырвалось у Пелагеи, и в голосе её, сквозь дрожь, прозвучал настоящий вызов. – Для паркетов, дисциплины и моего душевного спокойствия – безусловно, – сухо парировала Костромина. – Но сегодня вы случайно продемонстрировали две вещи. Первое: вы способны вдохнуть жизнь даже в отбросы. Второе… – она помедлила, глядя в окно, где сыпалась зимняя крупа. – Второе: ваша магия не подчиняется правилам. Она ищет… личность. Даже если эта личность я, и даже если проявление этого поиска чудовищно нелепо. Запомните этот урок, Ветрова. Не как провал. А как первую ласточку. Правда, ласточка эта оказалась говорящей и с дурными намерениями. Теперь идите. И выбросьте это… существо… подальше от академии. Желательно в реку. Оглушённая словами завуча Пелагея, взяла ведро и поплелась к выходу. У двери она обернулась. – Авдотья Семёновна… а что бы было, если бы я вложила в него не «ничего», а что-то конкретное?

Костромина, уже писавшая что-то в своём журнале, подняла на неё взгляд. В углу её рта дрогнула едва заметная ухмылка: – Тогда, милая, – сказала она тихо, – нам всем пришлось бы туго. А теперь марш. И да хранит вас богиня от ваших же собственных озарений. Вывалив странное, уже засохшее существо в сугроб за оградой, Пелагея долго смотрела, как её следы заметает снегом. Стыд отступал, уступая место щекочущему душу чувству. Страху? Нет. Интересу. Впервые кто-то назвал её силу не «браком» и не «угрозой», а… «сырой». Как дикий мёд. Как неотёсанный алмаз. И где-то глубоко внутри беспокойная птица её магии, наконец, утихомирилась, свернувшись клубком тёплой энергии, будто получив долгожданное, пусть и скептическое, признание своего существования. Пусть и в такой, до невозможности абсурдной форме.

Глава 3

После буйного катарсиса на Основах Ведьмовства лекция по Истории Магических Учений казалась лекарством от бессонницы, да таким крепким, что им можно было бы оглушить быка. Кабинет Февронии Илларионовны Шелест располагался на третьем этаже, в крыле, которое отапливалось по остаточному принципу и вниманию. Воздух здесь был прохладен, пылен и до тошноты спокоен, напитан молчанием забытых фолиантов. Сама Феврония Илларионовна Шелест представляла собой образец академической эфемерности. Худая, высокая, в платье цвета выцветших чернил, она вечно порхала между стеллажами, заваленными книгами и свитками, будто тень от забытой мысли. Очки в стальной оправе вечно сползали на кончик носа, а седые волосы были убраны в небрежный пучок, из которого постоянно выбивались пряди, словно пытавшиеся сбежать и погрузиться в какую-нибудь пыльную диссертацию. – Садитесь, садитесь, милые мои, – зашелестела она голосом, похожим на шорох переворачиваемых страниц книги. – Сегодня мы… э-э-э… продолжаем наше погружение в институциональное развитие магического образования в губернских центрах Российской империи в период с 1840 по 1862 год…

Лукерья, как обычно, устроившись рядом с Пелагеей, подавила стон. Она уже достала из-под юбки маленькое зеркальце и изучала в него свои безупречные, на её взгляд, черты лица, мысленно прикидывая, как это «институциональное развитие» поможет ей заполучить жениха из хорошей семьи, желательно, с имением и без склонности к чтению скучных лекций. Пелагея же смотрела в заиндевевшее окно, где метель выписывала на стекле причудливые, нечитаемые руны. После истории с зельем внутри было непривычно тихо. Та самая «птица» притихла, убаюканная монотонным голосом Шелест, но не спала. Она чутко дремала, и её сны, казалось, были наполнены не образами, а странными вибрациями, отзвуками старых заклинаний, замурованными в стенах, шёпотом чернил на пожелтевших от времени бумагах. – …Таким образом, – шелестела Шелест, водя длинной, истончившейся от времени указочкой по огромной, скучной карте, висевшей на стене, – Веретьевская женская Академия и Мужское Императорское Училище были учреждены практически одновременно, как два крыла единого… э-э-э… просветительского проекта. Георгий Симонович Пересвет-Можайский, попечитель…

Имена, даты, указы. Пыль веков медленно оседала на ресницы. Однокурсницы клевали носом. Даже самые прилежные с трудом боролись с дремотою, их веки тяжелели, словно налитые свинцом. Шелест, казалось, и не замечала этого. Она жила в своём параллельном мире, где важны были не люди, а факты, не судьбы, а сноски. Чтобы не уснуть окончательно, Пелагея стала разглядывать сам кабинет. Полки, гнущиеся под грузом старинных книг. Чучело совы с одним стеклянным глазом, смотрящим в пустоту с философским равнодушием. Старая классная доска тёмно-зелёного цвета, на которой мелом были начертаны какие-то схемы, очевидно, с прошлой лекции. И тут её взгляд зацепился. Феврония Илларионовна, продолжая бормотать о «синергии образовательных парадигм», машинально взяла тряпку и начала стирать с доски старую схему. Это была сложная структура, напоминавшая два больших здания, соединённых внизу, в корнях, жирной, извивающейся, как подземная река, линией. Над одним зданием было выведено «А.Б.В.», над другим – «И.М.У.». Соединяющая линия была подписана старославянской вязью, но Пелагея успела разобрать одно слово: «СООБЩЕНИЕ». И тут Шелест, обычно медлительная и плавная, совершила резкое движение, почти судорожное. Она не просто стерла линию. Она вжала тряпку в доску и с лихорадочным усердием стала растирать этот конкретный участок, пока от жирной черты не осталось лишь грязное, смазанное пятно, похожее на кровоподтёк на теле истории. Она делала это, не прерывая лекции, но голос её на секунду дрогнул, сбился, споткнулся о собственную тайну. – …э-э-э… конечно, в рамках строгого соблюдения уставов и регламентов обособленности… – проговорила она, уже стирая остатки схемы, и её длинные и блеклые пальцы слегка дрожали, как у человека, который только что прикоснулся к чему-то запретно горячему или леденяще холодному. Пелагея насторожилась. Её внутренний барометр, та самая дремавшая сила, качнулся, уловив всплеск… чего? Не страха. Не сожаления. Тревоги? Нет. Это было сродни паническому жесту библиотекаря, заметившего, что ценнейший фолиант вот-вот упадёт с полки и рассыплется в труху. Лекция продолжалась, как ни в чём не бывало. Но Пелагея уже не слушала. Она смотрела на слегка заляпанную доску, где минуту назад была начертана тайна.

Два здания.

Подземная линия.

Сообщение. «Под статуей Екатерины, когда луна в пятой доме…» – это из утреннего дневника, найденного в библиотеке? Нет, это была ещё впереди. Но интуиция, та самая, что будила её магию, уже складывала два и два, получая тревожное, неудобное число. Когда прозвенел колокол к окончанию урока, Шелест вздрогнула, как будто её выдернули из глубокого сна, похожего на летаргический. – Ах, да… уже. На сегодня, пожалуй, всё. Рекомендую к прочтению статью Ардальона Пухова «О принципах сегрегации магических потоков в закрытых педагогических сообществах». Она есть в библиотеке. В… э-э-э… в отделе периодики. Подшивка за 1953 год. Только будьте осторожны, переплёт там… рассыпается. Девушки, оживлённые звонком, повалили к выходу. Пелагея задержалась, делая вид, что поправляет прядь волос у зеркала с совой. Она видела, как Шелест, оставшись одна, подошла к доске и ещё раз провела ладонью по тому месту, где была линия.

– Феврония Илларионовна? – осторожно окликнула Пелагея, не выдержав. Преподаватель вздрогнула и обернулась. За стеклами очков её глаза, обычно мутные и незрячие, на секунду стали острыми, пронзительными, полными ясности:

– Да, Ветрова? – голос её снова стал шелестящим, искусственно-безопасным. – А… а эти два учебных заведения… они когда-нибудь сотрудничали? Не в теории, а на практике? – спросила Пелагея, делая вид, что просто заинтересовалась лекцией. Мгновение, всего одно мгновение, в кабинете повисла тишина. Потом Шелест слабо улыбнулась, и улыбка эта была похожа на трещину на старой фреске. – О, милая, в истории бывало всякое. Но… официально, нет, конечно. Уставы, традиции, вы понимаете. – Она повернулась к полкам, спиной к ученице и ко всей неудобной правде, и её голос донёсся уже приглушённо, словно из-за толстой стены: – Историю здесь не изучают. Её тут замуровывают в стены. Будьте осторожнее, милые. Стены имеют уши. А подвалы… – она сделала длинную паузу, – …подвалы имеют долгую память и короткую милость. Спокойной ночи. Это было не обычное прощание «до свидания». Это было «спокойной ночи». Как будто она желала ей уснуть, забыть и ничего не видеть. Пелагея вышла в коридор, где её уже ждала нетерпеливая Лукерья. – Ну что, Пелашка, уснула? Я еле глаза открыла после звонка. Идём, а то на поверку опоздаем, и Костромина нам новую дыру вырежет, только на этот раз в наших судьбах. – Да, идём, – машинально ответила Пелагея. Она шла по скрипящему паркету, но мысли её были в подвале. В длинном, тёмном, забытом ходе между двумя мирами. И в дрожащих пальцах рассеянной Февронии Илларионовны, которая так старательно стирала с доски схему, словно уничтожала улику. Стены имели уши. А она, Пелагея Ветрова, начинала их слышать. И где-то в глубине души дремавшая птица её магии вздрагивала во сне, учуяв запах старой тайны и сырой земли.

Глава 4

Выбраться в город было делом пяти минут и одного носового платка, пропитанного искусственными слезами. Стоило лишь во время «прогулки под присмотром», того скучного круга по заснеженному академическому саду, уронить в сугроб этот драматический реквизит и состроить лицо, полное боли от «мигрени». Добрая, глуховатая надзирательница Марфуша, падкая на мелодраму, всегда вздыхала:

– Иди, родимая, в аптеку у ворот. Только шибко не задерживайся, а то Костромина носом почует!

Аптека была лишь театральным занавесом. Облезлая и ничем не примечательная дверь сбоку от неё вела в тёмный, вонючий проулок, который выводил прямиком в Гостиный ряд, или, как звали его сами жители, «Колдовской» рынок. Здесь витал дух иной, дикий и пестрый. Не запах старых книг и вчерашних щей, а густая, почти осязаемая смесь: едкий дым от жаровен с шашлыком из непонятного мяса, пряный чад сбитня, сладковато-гнилостный дух зимних яблок, вперемешку с озоном случайных микроразрядов и чем-то звериным, острым, потным. Рынок не просто шумел, он бурлил, лениво обманывал и хищно улыбался. Торговали всем: от тульских пряников и оренбургских платков до сушёных глаз тритонов, краденых библиотечных гримуаров и сомнительных эликсиров «для мужской силы», настоянных, как шептались, на хвое и самогоне. – О, глянь-ка! – Лукерья, забыв про притворную мигрень, жадно втянула носом воздух. – Духи «Красная Москва»! Настоящие! И коробочка почти целая!

Она рванула к лотку, где дородная женщина в заячьей душегрейке с умным видом толкала заезженный, но от этого не менее желанный для девичьих сердец ширпотреб. Пелагея же замерла, впитывая картину. Её внутренняя «птица» проснулась и вела себя странно, не металась как в академиии, а настороженно замерла, поворачивая воображаемую голову на каждый подозрительный звук, как сторожевой пёс, учуявший чужого. Прямо перед ними два мужика в драных тулупах что-то несли к телеге. Не в руках, а в воздухе, едва заметными усилиями воли передвигая ящики, которые плыли, слегка покачиваясь, будто по невидимой реке. С другой стороны, старик с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем русла северных рек, чинил лапти, и игла сама прыгала в его жилистых пальцах, сшивая лыко с тихим, деловитым посвистыванием. Магия здесь была не предметом изучения, а повседневным инструментом. Это и пугало, и завораживало. – Две штуки, – торжествующе объявила Лукерья, возвращаясь и суя в ридикюль завёрнутые в газету «Правда» флаконы. – Теперь конфет. Говорят, у Архипыча с той стороны бывает шоколад заграничный. Настоящий, в фольге!

Они затерялись в толпе, просочились между лотками с ворожеями, гадалками на картах таро и продавцами «магически заряженных» подков для защиты дома. Воздух звенел от торга, ругани, смеха. И было что-то ещё. Что-то тяжёлое, липкое, что висело под сводами торговых рядов, как несвежий запах старой опасности. Их настигли у лотка со сладостями, где усатый Архипыч действительно продавал из-под полы «райское наслаждение в фольге». Трое.

Они выделялись из толпы не столько ростом, сколько манерой занимать пространство. Они не торопились, не суетились. Они пропитывали собой воздух вокруг. Двое по бокам, широкоплечие, с пустыми глазами, в которых читалась привычка к слепому послушанию. А тот, что в центре… Он был пониже, тоньше, в добротном, но потёртом кафтане. Лицо худое, с острыми скулами и жёлтыми, совсем нечеловеческими глазами.

– Девицы-недотроги, – произнёс он скрипучим голосом. – Из академии? Чую, дух от вас идёт пудрой, молитвой и нерастраченной силёнкой. Пахнет… свежо. Пелагея почувствовала, как Лукерья вцепилась ей в рукав. Её собственная «птица» взъерошилась и зашипела, распустив невидимые перья. – Проходите, гражданин, не задерживайтесь, – бойко, но с заметной дрожью в голосе сказала Лукерья. – Я – Тихон, – представился жёлтоглазый, игнорируя её слова, как игнорируют лай дворовой собачонки. – Сборщик. Скромный сборщик добровольных пожертвований на поддержание… э-э-э… магического баланса в нашем славном городе. Вы же не хотите, чтобы баланс нарушился? Чтобы, скажем, ледяной дождь пошёл средь ясного неба? Или чтоб у вас там, в обители, молоко в горшках скисло разом? Или… – он хищно облизнул тонкие губы, – чтобы сны стали слишком явными?

Это был рэкет. Самый обыкновенный, но с магическим, смертоносным уклоном. – У нас нет денег, – твёрдо сказала Пелагея, хотя сердце колотилось где-то в горле, глухо стуча в барабанные перепонки. – Кто же про деньги? – Тихон улыбнулся, показав острые, слишком белые клыки. – Магическая дань, она не в рублях. Она в потенциале. Чуточку энергии. Капельку нерастраченного заклинания. Для хорошего дела. А то, знаете, ходят тут неопытные да несознательные, силу на всякую ерунду тратят… портят атмосферу. Один из его «молчальников» сделал шаг вперёд. Его пальцы сгруппировались в странную, когтистую форму. В воздухе запахло мокрой шерстью, гневом и чем-то тёплым, кровяным. Оборотень. Не метафорически, а самый что ни на есть настоящий, едва сдерживающий шкуру. Лукерья запищала. Густая и липкая паника поползла по толпе. Люди отодвигались, отворачивались, делая вид, что не замечают происходящего. Архипыч быстро захлопнул крышку своего ларька. «Птица» в груди Пелагеи рванулась в бой. Страх сменился слепой, всепоглощающей яростью от этой наглой несправедливости. Она не думала. Она просто выпустила её. Это был чистейший, неотфильтрованный крик её души, облечённый в силу. Она не знала, что сделает, но всё равно сделала это. Всё произошло мгновенно и нелепо. Снег под ногами у Тихона и его людей изменился, он превратился в нечто густое, прозрачно-янтарное, невероятно липкое. В патоку. В гигантскую лужу сахарного сиропа. Поверхность лужи мерцала обманчивым золотым блеском. – Что за чёр… – начал Тихон и шагнул. Его сапог с чмокающим, отвратительно-глубоким звуком погрузился по щиколотку во внезапно возникшую субстанцию. Он ахнул от изумления и неожиданности. Попытался выдернуть ногу, но не тут-то было. Патока цепко тянулась, как смола, но не отпускала из своих лап. Его люди, сделавшие неосторожный шаг, тоже оказались в плену. Один, пытаясь высвободиться, шлёпнулся в эту сладкую трясину лицом и забился, отплёвываясь и издавая глухие, захлебывающиеся ругательства. На рынке воцарилась шоковая тишина, нарушаемая лишь хлюпающими, бессильными усилиями пойманных бандитов и диким, раскатистым смехом какого-то пьяного деда у квасной бочки. Пелагея стояла, трясясь мелкой, неконтролируемой дрожью. Отдача была чудовищной. Её вывернуло наизнанку, в ушах звенело, а перед глазами плясали чёрные и золотые пятна. Она чувствовала себя пустой, выскобленной до блеска ложкой, из которой начисто вычерпали всё: и страх, и гнев, и саму жизнь. – Ты… ты что наделала? – прошептала Лукерья, глядя на хлюпающую, блестящую на солнце лужу, из которой торчали три разъярённых, облепленных сладкой грязью бандита. В её голосе был не только ужас, но и дикое восхищение. – Не знаю, – честно, на одном выдохе, выдохнула Пелагея. Её взгляд упал на Тихона. Жёлтые глаза пылали немой, обещающей месть яростью, что стало страшнее, чем от любой угрозы. В них не было страха. Был расчёт. И интерес. Острый, хищный интерес. – Всё, бежим! – Лукерья, опомнившись первой, рванула подругу за рукав, почти вывихнув плечо. Они помчались, петляя между лотками, сшибая с ног орущего продавца луковиц, назад к тёмному проулку. Смех, свист и возмущённые крики провожали их. И ещё один звук: протяжный, звериный вой Тихона, который наконец высвободил ногу из плена со звучным, отчаянным ЧПОК-ЧМОКОМ. Они вбежали в проулок, пронеслись мимо удивлённой барышни и вывалились в академический переулок, где их уже с искренним, материнским беспокойством поджидала Марфуша. – Родимые, что с вами? Лица белые, как мел, а глаза как у затравленных зайцев! Голова-то болит? – Б-болит, тётя Марфа, – выдавила Лукерья, пытаясь отдышаться и выдавливая из себя подобие страдальческой улыбки. – Ужасно болит. Пойдёмте, пожалуйста, домой. Мне, кажется, тут и до обморока недалеко. По дороге к академии Пелагея молчала. В одной руке она сжимала купленный на последние гроши кулёк леденцов «Дубрава». В другой будто чувствовала странное, сладкое, липкое покалывание. Отдачу магии.

Она оглянулась в последний раз. Над крышами рынка, в синем зимнем небе, кружила вороньё. И ей показалось, что одна из ворон, самая крупная, смотрит на неё слишком уж осмысленно. И пахнет оттуда, с неба, не снегом, а мокрой шерстью и расплавленным сахаром. Первый бой был выигран. Но пахло это не победой. Пахло крупными, очень крупными и крайне липкими неприятностями. И где-то внутри, в опустошённой глубине, её магия, эта непокорная птица, уже начинала копить силы для следующего, ещё неведомого полёта.

Глава 5

Кабинет директрисы Веретьевской женской Академии Благородных Ведьм и Устроительниц Быта был святая святых, выдержанная в духе строгого благородства и перманентного бюджетного дефицита. Потолки здесь были высоки, как амбиции основательниц, а портьеры тяжелы, как груз вековой ответственности. За массивным дубовым столом восседала Олимпиада Викторовна Звягинцева. Женщина в летах, с лицом, которое могло бы быть величественным, если бы не вечное выражение кроткой скорби, смешанной с хроническим несварением и грузом упущенных возможностей. Перед этим столом, на жёстких венских стульях, отполированных сотнями виновных задов, сидели две фигуры в помятых форменных платьях. Пелагея смотрела в узор паркета, Лукерья сидела в почти молитвенной позе, сложив руки на коленях, её взгляд был устремлён на директрису с обожанием, смешанным с трагическим раскаянием и намёком на благородное страдание. Рядом, как грозовая туча, собравшаяся в углу комнаты, стояла Авдотья Семёновна Костромина. Именно она, сжав губы в тонкую ниточку, и доложила о произошедшем. – …Таким образом, Олимпиада Викторовна, – завершила она свой рапорт, похожий на судебный акт, – воспитанницы Ветрова и Звонцова, самовольно отлучившись за пределы учебного заведения, не только нарушили устав, но и стали участницами, а по сути зачинщицами, публичного магического инцидента на городском рынке, повлекшего за собой порчу имущества, нарушение общественного спокойствия и, по неподтверждённым данным, временную потерю дееспособности и морального облика трёх граждан. Директриса Звягинцева закрыла глаза, будто пытаясь отсрочить неминуемый удар судьбы прямо в солнечное сплетение её педагогических принципов. Её пальцы с тонкими, пожелтевшими от магических реактивов ногтями, постукивали по папке с грифом «Ч.П.» (Чрезвычайные Происшествия). – Девицы, – начала она голосом, в котором дрожали слезы. – Что же это такое? Академия… наш тихий причал, кузница не только магического, но и нравственного совершенства… И вы… вы… на рынке! С какими-то оборотнями! И эта… эта патока!

Она произнесла последнее слово так, будто это было самое непристойное ругательство в её лексиконе, словно «содомия» или «финансовая отчётность с ошибками». – Олимпиада Викторовна, – звонким, словно колокольчик, проникновенным голосом заговорила Лукерья, едва директриса умолкла. В её глазах стояли навернувшиеся, как первая капель, слёзы, что даже Костромина невольно нахмурилась, почуяв нечистое. – Виноваты. Страшно виноваты. Мы готовы нести любое наказание. – Об этом и речь… – начала директриса, но Лукерья не дала ей договорить, перехватив инициативу. – Но если бы вы только знали, что нас толкнуло на этот отчаянный шаг! – её голос задрожал, обретая нужные, срывающиеся нотки. – Видите ли… у Пелагеи… у неё там, на родине, тётка престарелая, единственная родственница. И приболела она сильно, Олимпиада Викторовна. А мы узнали, что на рынке у старца-знахаря есть редкое снадобье, «Слеза Алконоста», которое только и может помочь от этой хвори. А денег у нас, сирот, нет… – тут голос Лукерьи оборвался, она сделала паузу, давая директрисе представить всю глубину сиротской тоски и безвыходности. – Мы думали… может, отработаем, посудомоем у того знахаря… Но нас сразу же окружили эти… эти лиходеи! Стали требовать не денег, а нашу девичью… э-э-э… магическую невинность! Для каких-то своих тёмных ритуалов!

Костромина издала едва слышный звук, похожий на сдавленное хрипение парового котла, готового взорваться. Пелагея едва не подавилась воздухом. «Магическую невинность»! Это было гениально и чудовищно одновременно. Директриса ахнула и прижала к груди костяной веер, будто защищаясь от скверны. – Боже мой! В центре города! При свете дня! Какое падение нравов! – Мы отбивались, как могли, – продолжала Лукерья, уже рыдая в голос, но так, чтобы каждое слово было чётко слышно. – Пелагея… она ведь сирота круглая, её тётка, всё, что есть… она так перепугалась за неё, за себя, за честь академии… что сила у неё просто вырвалась. Нечаянно! Она ведь даже заклинания не знала, она просто вскрикнула: «Оставьте нас!», и… и вот эта патока… Это же не магия разрушения, Олимпиада Викторовна! Это магия… магия сдерживания! Чтобы они не догнали честных девиц! Она их не ранила, она их просто… задержала! В самом буквальном смысле!

Лукерья говорила так убедительно, с такими живописными деталями («один был с жёлтыми глазами, как у ночного волка, и клыками острыми-преострыми!», «а патока была не простая, а с ароматом липового мёда, прямо как в бабушкином погребе!»), что директриса, слушая, сама начала утирать платочком уголки влажных глаз. История обрастала плотью, запахами, моральным правом: гнусные посягательства на невинность, героическая защита чести с помощью… сахарного сиропа и отчаяния. – Авдотья Семёновна, – обернулась Звягинцева к Костроминой, – это правда? Насчёт… э-э-э… посягательств на невинность?

Костромина стояла, будто вырубленная из гранита. Её холодный взгляд, ю скользнул по лицу рыдающей Лукерьи, потом по бледному, онемевшему от изумления лицу Пелагеи. Она всё видела. Видела игру, ложь, виртуозное перевирание фактов. Но и видела подлинный страх, опасность, которая грозила им на рынке. Видела и эту странную, сырую силу, способную на такое нелепое чудо. – Конкретных свидетельств о моральном облике пострадавших граждан у меня нет, – отчеканила она, выбирая слова с ювелирной точностью. – Но факт нападения и необходимость обороны со стороны воспитанниц… не оспаривается. Для директрисы этого было достаточно. Её сердце, затянутое паутиной сентиментальности и уставов, окончательно растаяло, как мороженое на печке. – Бедные, бедные девочки! – воскликнула она. – В таком аду, среди этой… этой скверны! И как вы только вырвались! Авдотья Семёновна, это же надо, их чуть не осквернили, а мы тут будем их наказывать! За защиту чести!

«Осквернили» – это слово окончательно поставило точку в деле. Костромина лишь еле заметно вздернула бровь, будто увидела особенно хитрый ход в шахматной партии. – Однако, – директриса взяла себя в руки, вспомнив о должности, и её лицо вновь обрело выражение скорбной строгости. – Самовольная отлучка и использование магии вне стен академии без надзора – факты вопиющие. Это бросает тень на репутацию заведения. Наказание должно последовать. Но… не отчисление. Пелагея выдохнула, воздух словно обжёг ей лёгкие, и она впервые за всё время почувствовала под собой твёрдую опору. Лукерья благодарно сложила ручки, как ангелочек на рождественской открытке. – Воспитанницы Звонцова и Ветрова, – объявила Олимпиада Викторовна, обретая официальные, слегка дрожащие нотки, – в наказание за нарушение режима вы будете ежедневно, в течение месяца, после основных занятий проводить два часа за… хозяйственными работами. В библиотеке. Подметать, вытирать пыль, мыть полы. Под бдительным оком Февронии Илларионовны. Возможно, близость к знаниям охладит ваш бунтарский пыл.

Когда девушки, кланяясь, выходили из кабинета, директриса окликнула их. – И, девицы… насчёт той тётушки. Если что… пусть пишет прошение. Может, из благотворительного фонда… что-нибудь выделим. Хоть сухарей. – Благодарим вас сердечно, Олимпиада Викторовна! – прокричала Лукерья уже из-за двери, вкладывая в голос всю гамму: от смирения до безмерной благодарности. В коридоре, за тяжелой дубовой дверью, они прислонились к прохладной стене. Ноги у Пелагеи подкашивались, будто её внутренности внезапно заменили на ту патоку. – Магическую невинность? – прошептала она, глядя на подругу со смесью почтительного ужаса и дикого восхищения. – Тётка? Слеза Алконоста?! Луша, да ты… ты гений подполья!

Лукерья вытерла остатки слёз с ресниц кончиком перчатки и деловито поправила причёску. Её глаза снова были сухи, ясны и полны железной решимости: – Работает, Пелашка. Главное – детали и искренность. Ну, или её убедительная имитация, что почти одно и то же. А теперь, – она вздохнула уже по-настоящему, – готовь тряпки и смирись. Нас ждёт библиотека. Говорят, у Шелест пауки размером с кулак и философским складом ума. Пелагея молча кивнула. Она смотрела на Лукерью и думала, что её подруга, пожалуй, куда более могущественная и страшная ведьма, чем она сама со всей своей «сырой» силой. Лукерья могла заставить плакать директрису и переписывать реальность искусно сплетённой ложью, сдобренной слезой. Это был иной, высший сорт магии. А библиотека…

Мытьё полов в библиотеке. Пелагея неожиданно почувствовала, как в опустошённой груди шевельнулось щекочущее, неудобное чувство живого интереса. То самое место, где рассеянная Шелест стирала с доски тайны. Туда ли, случайно, занесёт их судьба-злодейка, маскирующаяся под наказание? Или это сама судьба, наконец, дала им пропуск в самое сердце секретов?

Глава 6

Библиотека Академии Благородных Ведьм была не местом. Она была измерением, поглотившим время. Гигантский зал с галереями, уходящими в сырой полумрак под самым потолком, где, казалось, могли водиться не только мыши и пауки, но и призраки недочитанных диссертаций и недоказанных теорем. Воздух был густым коктейлем из запаха старой бумаги, переплетной кожи, кисловатого клея и тонкого, мистического аромата запечатанных знаний и забытых слов. Феврония Илларионовна Шелест встретила их у входа, порхая, как бабочка, привлечённая светом их фонариков. – А, мои… э-э-э… наказанные помощницы. Прекрасно, прекрасно. Вот вам вёдра, тряпки, щётки. Пожалуйста, соблюдайте крайнюю осторожность. Книги, знаете ли, они хрупкие. И обидчивые. Особенно в третьем ряду от окна, там трактаты по демонологии восемнадцатого века, они не любят резких движений и громких звуков. А в дальнем углу, у глобуса звёздного неба 1893 года, вообще лучше не дышать. Он там… капризничает. Она указала им длинным, костлявым пальцем куда-то в глубину зала и растворилась среди стеллажей, будто её поглотила сама тень от непрочитанного фолианта. – Ну что, приступим, – вздохнула Лукерья, с отвращением взяв в руки грубую, пахнущую плесенью тряпку. – Главное, не поднимать пыль столбом, а то ещё эти демонологические фолианты чихнут на нас проклятием. Работа была скучной, монотонной и грязной. Они двигались от секции к секции, вытирая пыль с массивных деревянных стеллажей и подметая полы широкими метлами. Пыль поднималась густыми клубами, играя в лучах фонариков, как духи забвения. Пелагея вскоре заметила странную вещь: её внутренняя «птица», обычно такая беспокойная, здесь вела себя тихо и настороженно, будто прислушивалась к шёпотам, доносящимся с полок, к ворчанию старых учебников, вздохам романов, ядовитому шепоту диссидентских памфлетов. Иногда ей казалось, что корешки книг слегка поворачиваются, когда она проходила мимо, словно следя за ней незрячими бумажными глазами. Прошло уже больше часа, когда они добрались до дальнего угла библиотеки, в так называемый «отдел периодики и вечного забвения». Здесь, под самой стеной, стояли стеллажи с подшивками старых журналов и газет, а также бессистемно сваленные в кучу, как тела на братской могиле, коробки с рукописями и ученическими работами, очевидно, сданными в архив по принципу «с глаз долой». – О, гляди, «Вестник Ведьмовства и Сельского Хозяйства» за 1912 год, – фыркнула Лукерья, вытирая пыль с потрёпанного переплёта. – «Как повысить удой коровы с помощью простого заговора и трёх щепоток козьей слюны». Полезно. Возьму на заметку. Вдруг пригодится. Пелагея же, подметая рядом с нижним, захламлённым ящиком, зацепила мётлой что-то мягкое, податливое и явно не деревянное. Она наклонилась, раздвинув папки с отчётами о посещаемости 1950-х и из-под груды бумаг выглядывал уголок кожаного переплёта, потёртого до дыр, но хранящего в своих складках отблеск былого шика. Она потянула. На свет божий, а точнее, на тусклый, дрожащий свет их фонарика, явилась толстая тетрадь в кожаном переплёте, когда-то, судя по остаткам изящной застёжки, с маленьким, хитрым замком. Замка не было. Страницы пожелтели, как осенние листья, и пахли давно выветрившимися духами «Красная Москва» и каким-то сладковатым, девичьим табаком для самокруток. – Что это? Ещё один трактат об удоях? – поинтересовалась Лукерья, заглядывая через плечо, но в её голосе уже звучало нетерпеливое любопытство. Пелагея осторожно открыла тетрадь, услышав тихий протестующий скрип переплёта. Первая страница была исписана аккуратным почерком. «Личный дневник. Елены Преображенской. Курс IV. 1957—1958 учебный год. Вход воспрещён всем, особенно Костроминым (будущим и настоящим), директрисам и прочим нудным личностям. Вход разрешён только тем, у кого есть ключ от сердца. Или от буфета в подвале. Всем остальным читать на свой страх и риск. А риск, между прочим, огромный.» – Дневник! – прошептала Лукерья, и в её глазах загорелся азарт охотницы за сплетнями, превращающийся в нечто более серьёзное. – Четвёртый курс! Давай листать, пока нас не застали!

Они присели прямо на пол, в серебристом облаке поднявшейся пыли, и стали листать пожелтевшие страницы. Большая часть записей была типична: жалобы на корсеты и занудных преподавателей, стишки, переписанные из сборников, восторженные, с тремя восклицательными знаками, описания какого-то «Володи с карими глазами с физического факультета Университета». Но потом, ближе к середине, тон изменился. Почерк стал более нервным, торопливым, чернильные кляксы появились на полях, как следы тревоги

«…всё решено. Сегодня ночью. Говорят, Луна будет в пятом доме – самое время для рискованных предприятий. Володя договорился со своими. Мы встретимся под статуей. Если всё получится… то, может, и правда есть шанс всё изменить. Или хотя бы вырваться отсюда на одну ночь. На одну безумную, прекрасную ночь…» – Под статуей? – переспросила Лукерья, широко раскрыв глаза. – У нас тут только одна статуя Екатерины Великой в саду. Она там с книгой и скипетром, грозная и неодобрительная такая. Пелагея лихорадочно листала дальше, почти не дыша. Запись, датированная через несколько дней, была уже другой. Востроженной, счастливой, дышащей духом приключения и тайного триумфа. «Это было НЕВЕРОЯТНО!!! Всё сошлось! Всё получилось! Луна светила прямо в лицо императрице, мы нашли тот самый рычаг под её постаментом (спасибо тому неизвестному гению, кто его соорудил!). И… мы попали ТУДА. В тот самый ход. Он настоящий! Темно, страшно, пахнет сыростью и… свободой. Мы шли, кажется, целую вечность, держась за руки… и вышли! В их старый актовый зал! Они уже ждали. Смеялись, шутили. Были танцы под патефон, вино (неужели настоящее шампанское?!), разговоры обо всём на свете. Они такие… другие. Не как кадеты, которые только и делают, что маршируют. Они спорят о магии, о философии, о будущем. Володя познакомил меня с его другом, Гришей. Тот всё пытался доказать, что наши методы зельеварения устарели на сто лет…»

Дальше шли восторженные, сбивчивые описания вечера, имён, шуток. Но последняя запись на эту тему была краткой, обрывистой, написанной неровными, скачущими строчками. «Всё кончено. Кто-то донёс. Или просто не повезло. Нашу „дверь“ нашли и замуровали. Настоящим кирпичом и заклятьем молчания. Пригрозили отчислением всем, кого заподозрят. Володю увезли куда-то, говорят, в другую академию, подальше. Больше я его не видела. Этот ход… он был как глоток воздуха. А теперь его нет. И, кажется, с ним закончилось что-то важное. Не только для нас. Для всех. Глупые, старые, трусливые стены снова победили. Но я знаю – он был. И я знаю ключ: „Под статуей Екатерины, когда луна в пятой доме“. Может, когда-нибудь…»

На этом дневник, касающийся этой истории, обрывался. Дальше шли обычные девичьи записи, но в них уже не было прежнего огня, только повседневность. Девушки сидели в тишине, нарушаемой лишь скрипом старых балок где-то наверху и собственным громким стуком сердца. Фонарик выхватывал из мрака их бледные, возбуждённые лица. – Ход, – выдохнула Пелагея. – Подземный ход. Между академиями. Он был. И его замуровали. После какой-то… вечеринки. Исторического события. Преступления. – «Луна в пятом доме»… – задумчиво, словно пробуя на вкус, повторила Лукерья. – Это же астрология. Нужно выяснить, когда такое бывает. И «рычаг под постаментом»… Пелашка, ты понимаешь? Это же… это же настоящая тайна! Не выдуманная, а настоящая!

Она не договорила. Из темноты между стеллажами бесшумно, будто по воздуху, возникла тень Февронии Илларионовны. Они даже не услышали её приближения. Она смотрела на них, на раскрытый дневник у них на коленях, и её лицо в тусклом свете казалось высеченным из старого воска, с трещинами вместо морщин. – Нашли… интересное чтение? – её голос был безжизненным, в нём звучала бездонная усталость. Пелагея инстинктивно прикрыла дневник рукой, но было поздно. – Мы… мы просто убирали, и он выпал, – начала Лукерья свою привычную песню, но на этот раз голос её звучал сипло, неубедительно. – Да, да, конечно, – Шелест махнула рукой, будто отгоняя надоедливую, но давно знакомую мошку. – Выпал. Они всегда выпадают, когда их ищут самые любопытные и неосторожные. – Она подошла ближе и наклонилась, её очки блеснули двумя холодными лужицами. – Елена Преображенская… блестящая, не в меру любопытная студентка. Подавала большие надежды в области транспортировочных заклинаний. Потом… её внезапно перевели. В Омск, кажется. На очень скучную преподавательскую работу. Где нет ни шампанского, ни подземных ходов, ни кареглазых Володь. Она протянула свою длинную руку с прозрачной кожей, и Пелагея, не в силах ослушаться этого непререкаемого жеста, отдала ей дневник. – История – опасная наука, девочки, – прошептала Шелест, прижимая тетрадь к груди, как ребёнка. – Особенно неофициальная. Она полна… неосторожных идей. Грустных концов. И дверей, которые лучше навсегда считать стенами. Лучше уж мыть полы. Полы – они просты, предсказуемы и не задают вопросов, на которые нет честных ответов. Продолжайте вашу работу. И… – она уже отворачивалась, чтобы раствориться в темноте, но обернулась. – И будьте добры, вымойте особенно тщательно пол у третьего окна. Там, где стоит шкаф с картами. Под ним самые устойчивые пятна. От вина. Или от слёз. Кто их разберёт. Пятна от слёз, впрочем, отмываются хуже. Она ушла, унося с собой дневник и оставляя за собой шлейф тайны, густой, как библиотечная пыль, и горький, как полынь. Лукерья первая нарушила тишину: – Всё, Пелашка. Мытьё полов – это, конечно, святое, но теперь у нас есть ключ. И мы знаем, где дверь. Осталось только выяснить, когда эта дурацкая луна куда-то там входит. Пелагея смотрела в темноту, куда скрылась Шелест. «Грустные концы», «двери, которые лучше считать стенами», – прошептала она про себя. Она трепетала крыльями, улавливая звук манящей свободы: эхо шагов в подземелье, звон бокалов, громкий смех, заглушённый толщей лет. Скучное наказание превратилось не просто в охоту за призраком, а в попытку откопать живое сердце под грудой официальной истории. Они молча поднялись и взялись за вёдра. Но теперь каждое движение, каждый взмах тряпки был наполнен новым смыслом. И где-то там, в саду, Екатерина с холодным каменным взглядом ждала своей лунной очереди.

Глава 7

Если кабинет Костроминой напоминал скучную кухню прагматика, а зал Шелест гробницу усыплённых знаний, то Зал Боевой и Прикладной Магии был похож на тренировочный сарай для цирковых медведей, внезапно получивших устав и армейские амбиции. Помещение располагалось в полуподвале, с голыми, холодными кирпичными стенами, заляпанными следами от давних всплесков энергии: зелёными подтёками, чёрными опалинами, ржавыми разводами, похожими на брызги крови. Вместо парт были жесткие соломенные маты на полу. Вместо доски мишени, нарисованные мелом прямо на штукатурке, причём некоторые были пробиты насквозь. Пахло едким потом, пылью, озоном и мужским упрямством, хотя мужчин, кроме преподавателей, здесь отродясь не водилось. В центре этого аскетичного рая, заложив руки за спину, стоял Ерофей Данилыч Мезенцев. Он был невысок, но казался выкованным из куска морёного дуба, а затем обтёсанным суровой действительностью. Скуластое лицо с перламутрового бледным шрамом, пересекающим правую бровь и щеку. Среди учениц ходили слухи что это след от «рассечённого молнией некротического приворота» во время Вятской Магической Кампании. Глубоко посаженные глаза цвета мокрого асфальта смотрели на мир с таким утомлением, будто он видел уже все возможные глупости, которые только могут совершить ученики, и просто ждал новых, чтобы мысленно поставить галочку в гигантской ведомости. – Стройся, – произнёс он, фраза прозвучала как щелчок затвора. Голос у преподавателя был низкий, хрипловатый. Двадцать девиц в нелепых для этого места корсетах и длинных юбках беспомощно зашуршали, как мыши, пытаясь встать ровно. Пелагея чувствовала себя особенно нелепо. Её внутренняя «птица», такая отзывчивая на хаос рынка и тайны библиотеки, здесь съёжилась и затаилась, почуяв дисциплину, холодную угрозу и абсолютное отсутствие сантиментов. – Меня зовут Ерофей Данилыч Мезенцев. Я буду учить вас не красоте, не изяществу и не тому, как при помощи магии вышивать крестиком. Я буду учить вас одной вещи: выживанию, – он прошелся перед строем, его сапоги гулко стучали по голому полу. – Потому что мир за стенами этой… этой богодельни, – он кивком указал на потолок, за которым располагалась вся помпезная мишура академии, – он не любит конфеток. Он их давит и закапывает в снег до лучших времён. Если повезёт – просто съедает и забывает. Понятно? – Так точно, Ерофей Данилыч, – неуверенно, разрозненно пролепетал хор голосов. – Не «так точно»! – рявкнул он, заставив всех вздрогнуть и податься назад, как от порыва ледяного ветра. – Здесь нет «точно». Здесь есть «да», «нет» и «поняла». «Сделала» или «не сделала». «Жива» или «мертва». Всё остальное – словоблудие для парадов и отчётов перед начальством. Первый и главный принцип, который вы обязаны выжечь у себя на внутренней стороне черепа раскалённой кочергой: «Если враг сильнее – бей ниже пояса. Магически. Морально. Физически. Неважно. Цель – остановить. А уже потом – разбираться, кто прав, а кто нет». Лукерья ахнула, прикрыв рот ладонью. Для неё, воспитанной на идеалах «благородной ведьмы», это было нравственным землетрясением. Пелагея же, помнящая жёлтые, голодные глаза Тихона на рынке, инстинктивно кивнула. Этот принцип ей был куда ближе и роднее, чем все высокопарные заклинания о добродетели. – Сегодня основы магической обороны, – объявил Мезенцев, и слова его повисли в воздухе. – А именно – щиты. Самый скучный, самый важный, недооценённый и спасающий больше жизней, чем любое нападение, навык. Щит – это не стена. Это вторая кожа. Её чувствуешь, меняешь, жертвуешь, если надо. Показать нечем, поэтому будете ловить. Ртом, рёбрами, чем получится. Сначала научитесь не бояться удара. Потом отражать его. Он сухо щёлкнул пальцами. С полок у стены сорвалось с десяток небольших, тускло светящихся синим холодным светом шаров из сжатой магической энергии. Шары были учебные, но всё равно не менее болезненные и унизительные, судя по многочисленным следам, которые расположились по стенам как шрамы. – Звонцова! Вперёд!

Лукерья, побледнела, но всё же вышла в центр. Мезенцев швырнул в неё один шар. Лукерья взвизгнула, зажмурилась и выбросила перед собой руки, из которых выплеснулось нечто рыхлое, розовое и похожее на зефирное облачко. Шар пробил эту субстанцию, как пуля масло, и угодил Лукерье прямо в плечо. Она громко вскрикнула и отшатнулась, потирая ушиб. – Мертва, – констатировал Мезенцев без тени сожаления. – Враг не будет бросать в вас зефир и леденцы на палочке. Следующая. Так прошло ещё несколько попыток. У кого-то щит получался хрупким, как оконное стекло, и разлетался с пронзительным звоном. У кого-то тягучим, как смола, и шар застрял, но продавил его и дотронулся до платья. Мезенцев комментировал скупо, словно ставя диагнозы: «Слабо. Мысль вялая», «Криво. Центр тяжести не там», «Думай быстрее. В бою секунда – это вечность». – Ветрова. Твоя очередь. Пелагея вышла на мат. Её ладони вспотели, «птица» внутри забилась, почуяв не учебную, а настоящую опасность. Она не знала формул щитов. Она только знала животное чувство самосохранения: не хочу, чтобы в меня попали. Не позволю. – Готовься, – предупредил Мезенцев и, не дав и секунды на раздумье, запустил в неё шар. Мысли смешались. Вспомнился Тихон. Липкая, сладкая патока. Желание остановить, связать, задержать, обездвижить. Она не стала выставлять барьер перед собой. Она обернула себя… кожурой. Плотной, эластичной, многослойной, как лук или капуста. Но сотканной из упрямого желания ВЫСТОЯТЬ. Шар врезался. Раздался глухой, упругий БУХ. Шар увяз, он застрял в слоях невидимой, но плотной, как резина, энергии, в сантиметре от груди Пелагеи, и замер, беспомощно вибрируя, как мушка в янтаре. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием девушек и тихим гудением застрявшего шара. Мезенцев прищурился, изучая феномен с профессиональным интересом. – Интересно, – произнёс он наконец, растягивая слово. – Не щит. Кокон. Оборона не отражением, а поглощением. Затратно, неэффективно против серии, но… нестандартно. Держишь? – Д-да, – выдохнула Пелагея, чувствуя, как её сила напряжена, как струна, готовая лопнуть. – А теперь – два. Он швырнул ещё один шар, не дожидаясь ответа, даже не сменив позы. Инстинктивно, не думая, Пелагея растянула ту же «кожуру», чтобы охватить и новую угрозу. Это было невероятно тяжело, как удерживать двумя руками два рвущихся наружу шара. Она чувствовала, как «птица» внутри кричит от напряжения, раскалывается на части. – Три. Третий шар полетел к её ногам, это было слишком. Её контроль и концентрация, и без того висящие на волоске, лопнули. Она резко вытолкнула от себя всю накопленную энергию трёх учебных снарядов и своего собственного кокона. Раздался мощный, утробный ТОЛЧОК. Волна грубой, неотёсанной силы рванула от неё во все стороны, сминая воздух. Хлипкие и неумелые щиты остальных девушек разлетелись, как карточные домики. Лукерья шлёпнулась на задницу с негромким визгом. Соломенные маты осыпаясь, взметнулись в воздух. Мишени на стенах посыпались меловой пылью, оставив на штукатурке бледные призраки кругов. А потом послышался зловещий треск, идущий сверху. Все, как одна, подняли головы. По старому сводчатому потолку зала, прямо над местом, где стояла Пелагея, побежала тонкая трещина. Из неё посыпалась пыль, затем мелкие осколки штукатурки. – ВСЕМ ОТОЙТИ ОТ ЦЕНТРА! – рявкнул Мезенцев, но было поздно. С громким, звуком шлёпка от потолка откололся и рухнул вниз целый кусок штукатурки и старой дранки размером с подушку. Он грохнулся на маты в метре от ошеломлённой Пелагеи, подняв густое облако белой едкой пыли, которая тут же осела на её волосы, ресницы, плечи и широко раскрытые, не верящие происходящему глаза. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Все, включая Мезенцева, замершего с ещё неразжатой ладонью, смотрели то на зияющую дыру в потолке, из которой торчали рейки и виднелась чёрная пустота междуэтажного перекрытия, то на Пелагею, стоящую в эпицентре этого микро-апокалипсиса, как богиня, только что зародившая хаос по недосмотру. Первым заговорил Мезенцев. Он медленно, будто через силу, подошёл к упавшему куску, пнул его носком сапога. – Ну что, Ветрова, – сказал он своим хриплым, теперь уже почти обыденным голосом, и в нём впервые за весь урок прозвучало понимание. – Похоже, ты усвоила урок. Только слишком буквально. «Остановить врага» это понятно. Но обычно враг – это не архитектурные конструкции, а существа из плоти и крови, и им, как правило, потолок на голову не свалишь. Хотя идея, надо признать, житейская. – Я… я не хотела… – начала Пелагея, но учитель перебил её, махнув рукой. – Кто ж хотел? – Он взглянул на неё хмурым взглядом из под бровей. – Страх – это хорошо. Он говорит о том, что ты ещё жива. Глупость – вот что убивает. А у вас, Ветрова, с этим перебор. Природный, врождённый перебор. Но… – он сделал паузу, обводя медленным взглядом зал: уничтоженные маты, испуганных и притихших учениц, дыру в потолке, – …но и сила, которую не впихнёшь в устав и не загонишь в параграф, тоже налицо. Все на выход. Урок окончен досрочно. Ветрова, останься. Поможешь убрать последствия своего… усердия. Или отсутствия оного. Как посмотреть. Когда зал опустел, и они остались вдвоём среди руин и витающей в воздухе белой пыли, Мезенцев, не глядя на неё, склонился над осколками и сказал, поднимая увесистый кусок штукатурки: – Кокон… это не щит. Это последний рубеж. Тот, на котором уже не отступают, потому что отступать некуда. Ты инстинктивно это поняла. Это ценно. Редко и ценно. Но если будешь каждый раз на последнем рубеже взрываться, как граната в руках у и. д. и.о.т.а, – долго не проживёшь. Учись контролировать не силу. Её не контролируют, её направляют. Учись контролировать момент, когда её выпускаешь. Разницу между «надо» и «уже поздно». Поняла? – Поняла, – кивнула Пелагея, чувствуя, как пыль щекочет в носу и горле, смешиваясь со вкусом поражения и странной гордости. – И ещё… – он бросил осколок в угол. – Если уж и дальше будешь ломать потолки, делай это там, где их давно пора менять. Например, в кабинете у Звягинцевой. Там лепнина уже на волоске висит и мысли директорские давит. Так, хоть польза будет. Общественная. Тащи вон ту метлу. И осторожнее, под дранкой гвозди старые торчат, поранишься. И пока они молча подметали пыль и осколки, Пелагея ловила на себе его тяжёлые, оценивающие взгляды Мезенцева. В них не было осуждения Костроминой или страха-предостережения Шелест. В них было нечто иное, более простое и более сложное одновременно: признание солдата, увидевшего в салаге-новобранце тот же опасный, несгибаемый и безумно неудобный дух, что когда-то горел и в нём самом. Дух, который чаще всего ломает шею своему владельцу. Но без которого иногда просто не выжить.

Глава 8

После истории с потолком в боевом зале за Пелагеей и Лукерьей установили негласный, но бдительный надзор. Вырваться в город стало в разы сложнее. Однако там, где не проходит грубая сила и прямое нарушение, всегда найдётся лазейка, пробитая хитростью, лестью и связями. И если Пелагея была воплощением первой, необузданной стихии, то Лукерья безусловная королева второго и третьего. Через три дня после инцидента, во время «культурного выхода» в городскую библиотеку (под присмотром всё той же Марфуши), Лукерья совершила маленький, но блистательный подвиг социальной инженерии. Она так трогательно и подробно, с дрожью в голосе, описала Марфе Гавриловне свою мечту о настоящем веретьевском кружеве для будущего приданого (которого у неё, сироты, отроду не было), что та, вспомнив свою юность и упущенные возможности, прослезилась и махнула рукой: – Да сходите вы, родные, на рынок, к лавке Гаврилыча! У него сестра-кружевница! Только, ради бога, шибко не задерживайтесь, а то мне голову оторвут!

Так они снова очутились на «Колдовском», но на этот раз не как беглецы, а как узаконенные покупательницы с благословения надзорного. Лукерья вела себя как заправский разведчик в юбке с оборками: купила у грустной женщины два мотка кружева, искренне восхитилась узором, расспросила о здоровье сестры, а затем, будто невзначай, под конец, спросила: – А нет ли у вас чего… для настроения? Знаете, чтобы веселее было на душе. Духи, что ли, какие… особенные. Не такие, как у всех. Женщина посмотрела на них оценивающе, сверху вниз, задерживаясь на форменных платьях, потом кивнула вглубь рядов, туда, где сходились тени. – Вам не ко мне. Вам к Гаврилычу. У него лавка «Разное на диво». Спросите «того, что для сердечного тепла». Он поймёт. Скажете что от Матрёны, что я вас с кружевного ряда к нему послала. Лавка Гаврилыча была не лавкой, а скорее, большой, тёмной кладовкой, втиснутой между зловонным мясным лабазом и крикливой будкой с лотерейными билетами. В пыльной витрине были хаотично нагромождены забытые вещи: стеклянные шары с засушенными пауками внутри, пожелтевшие открытки с видами Кисловодска, ржавые ключи непонятного назначения, пучки засушенных трав, дешёвые броши в виде сов и кошек и какие-то мутные склянки без этикеток, навевающие мысли о ядах и приворотных зельях. Сам Гаврилыч, мужчина лет пятидесяти с лицом, напоминающим помятый, исписанный тайнописью пергамент, и вечно полуприкрытыми, заплывшими глазами, сидел на табуретке, курил самокрутку и, казалось, пребывал в состоянии глубокой медитации или легкого похмелья. – Здравствуйте, – звонко сказала Лукерья, переступая порог. Воздух тут пах тремя нотами: ладаном, нафталином и старыми газетами. – Нам бы… того, что для сердечного тепла.

Гаврилыч медленно, с некоторым усилием, открыл один глаз, потом второй. Взгляд его был мутным. – Для тепла, говоришь? – произнёс он сиплым, будто протёртым наждаком, голосом. – А откуда тепло-то брать будете? Из печки или из другого очага?

Лукерья не растерялась. Она вспомнила обрывки таинственных разговоров, подслушанные в столовой между старшекурсницами. – Из очага, где куют булат и учат побеждать, – сказала она заученно, но с лёгкой дрожью, будто произнося пароль перед казнью. Глаза Гаврилыча сузились до щелочек, в их глубине мелькнула искорка хитрого интереса. Он кивнул, почти незаметно, на грязную, когда-то синюю занавеску в глубине лавки. – Проходи. Только одна. Вторая пусть на шухере постоит. Кричи, если что. Пелагея осталась у входа, нервно поглядывая на улицу, где сновали подозрительные и не очень личности. Из-за занавески доносились приглушённые голоса, звук открываемой тяжёлой крышки сундука, шелест плотной бумаги. Через пять минут, показавшихся вечностью, Лукерья вышла, держа в руках небольшой, туго завёрнутый в коричневую, шершавую бумагу свёрток. На её щеках играл азартный румянец первооткрывателя. – Договорились, – таинственно, едва шевеля губами, прошептала она. – Это им. А это нам. Она сунула в потайной карман ридикюля свёрток, а Пелагее вручила маленький, тёплый на ощупь, почти живой камушек с дыркой – куриный бог. – На, носи. Говорит, от сглаза. Особенно от нашего, академического, который сковывает и сушит душу. Вернувшись в академию и укрывшись в самом дальнем углу сада, под раскидистой, заснеженной елью, хранившей молчание лучше любого сторожа, Лукерья развернула свёрток. Там лежали три предмета, каждый, ключ к иному измерению. Первый: аккуратно сложенная вчетверо записка на плотной бумаге, с казённым, грозным штампом в углу: «Императорское Мужское Магическое Училище им. Георгия Победоносца. Отдел переписки. Секретно». В записке было всего две строчки, выведенные размашистым, мужским почерком: «Привет из-за стены. Слышали про патоку. Геройски. Есть что обсудить. Готовы к обмену мнениями. При условии взаимной осторожности. Г. и В.»

Второй предмет: изящная с изысканным узором перьевая ручка с серебряным, отполированным до блеска пером. – Это для ответа, – пояснила Лукерья, вращая её в пальцах. – Магическая. Пишешь, складываешь, говоришь шепотом заклинание оно тут на клочке приложено, и оно исчезает, а появляется у них. Раз в день можно. Сила маленькая, но на письмо хватит. Третий предмет заставил Пелагею нервно и коротко рассмеяться. Это была маленькая глиняная свистулька в виде гордой, глуповатой птицы, вроде тетерева. – А это что? Игрушка для отвода глаз? – А это, – сказала Лукерья с важным видом, – система экстренной сигнализации. Если нужно встретиться или бежать – свистим в определённое время в окно, на рассвете или в полночь. Звук по магическим, тонким каналам дойдёт до такого же свистка у них. Гаврилыч, связной, роутер и буфер. Он передаёт посылки туда-сюда. За процент, конечно. И за нашу вечную признательность. Пелагея взяла в руки свистульку, чувствуя её шероховатую, ребристую поверхность. Грубая, детская игрушка, а стала инструментом настоящего, взрослого заговора. В её груди ёкнул щекочущий нервы азарт. – И что будем писать? – спросила она, уже представляя себе невидимых адресатов – «Г.» и «В.». – Что? – Лукерья уже строчила что-то на обороте счётной книжки, придумывая и тут же зачёркивая фразы. – Для начала установим дипломатические отношения. Представимся официально. Потом… потом можно и про дневник написать. И про ход. Если они, конечно, не такие же трусливые, зашоренные ослы, как наше начальство.

Она закончила писать в черновике и аккуратно переписала текст на красивый листок, сложила его вчетверо, в маленький тугой квадратик, приложила к нему ручку и что-то быстро, нараспев прошептала. Бумага вспыхнула синим, холодным светом и исчезла без дыма, запаха и звука, словно её и не было. – Всё, – театрально выдохнула Лукерья, пряча перо в потайной, зашитый карманчик юбки. – Послание ушло в неизвестность. Теперь ждём ответа. И, Пелашка, – она посмотрела на подругу серьёзно, почти строго, – молчок. Абсолютный. Ни Шелест, ни тем более Костроминой. Это наша тайна. Наш тайный клуб. Наше окно в другой мир. Пелагея кивнула, сжимая в кулаке тёплый камушек-оберег. Она смотрела через высокий, тёмный забор, в сторону, где, как она теперь точно знала, находились неприступные стены мужского училища. Оттуда не доносилось ни звука, ни шёпота. Но теперь между ними была не стена, а незримая, натянутая нить. Нить, сплетённая из любопытства, дерзости, страха и жгучего желания узнать, что же там, на другой стороне разделения. Ветер донёс с реки запах колкого льда и далёкого печного дыма. Было холодно, промозгло, а на щеках у обеих подруг горел румянец. Они стояли под ёлкой, две юные заговорщицы с детской свистулькой и волшебным пером, и весь абсурдный, строгий, напыщенный мир взрослых магов и их правил вдруг показался им хрупким карточным домиком, в фундамент которого они только что заложили первую мину.

Глава 9

Заброшенная часовня Святого Варфоломея стояла на самом краю цивилизации, там, где Веретьевск уже сходил на нет, упираясь в хмурый, заиндевевший лес. Когда-то сюда ходили молиться о хорошем урожае и здоровье скота, но теперь лишь вороны да колючий ветер навещали её покосившиеся стены с осыпавшимися фресками, на которых лики святых слились в безразличные, бледные пятна. Это было идеальное место для того, чего нельзя было делать в принципе. Девушки шли туда, закутавшись в свои тёмные, неакадемические платки, с сердцем, колотившимся от страха где-то в горле. Свистулька сработала безупречно: ответный, едва слышный, похожий на писк летучей мыши звук пришёл той же ночью. Время и место были назначены. Путь по задворкам, мимо спящих дровяных сараев и заледеневших огородов, казался полосой препятствий. – Пелашка, а если это ловушка? – шептала Лукерья, цепляясь за руку подруги, пока они пробирались по сугробам, похожим на огромные застывшие белёсые волны. – Если это вовсе не студенты, а эти… бандиты с рынка? Или, того хуже, инспекция в штатском? – Тогда мы свистнем и побежим в разные стороны, – с фальшивой, натянутой бодростью ответила Пелагея, хотя сама представляла себе жёлтые, голодные глаза Тихона, мерцающие в темноте часовни. Но когда они, затаив дыхание и пригнувшись, заглянули внутрь через выбитое, зияющее чёрным провалом окно, то увидели не бандитов. А двух парней, фигуры которых заливал синеватым свет луны, пробившейся сквозь дырявую крышу. Один, рыжеватый и вертлявый, в потёртой гимнастёрке и ушанке, прыгал на месте, пытаясь согреться, и что-то без умолку болтал. Другой парень высокий, худой, в очках и строгом, но явно поношенном училищном мундире, стоял неподвижно, как колонна, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь с выражением человека, который вот-вот пожалеет о своём решении и мысленно уже проклинает себя за него. – Ну что, входим, пока не передумали, – выдохнула Лукерья и, отбросив сомнения, первой толкнула скрипучую, тяжёлую дверь, которая громко взвыла, как душа грешника. Внутри пахло сыростью, мышиным помётом, тленом и… чем-то резким, спиртным, с примесью хвои. Рыжий парень вздрогнул и вытянулся по струнке, изображая встречу высоких делегаций на официальном приёме. – Товарищи ведьмы! Добро пожаловать на нейтральную территорию! Я Василий, но можно по-простому, Васька. А это наш местный гений и зануда, Григорий. Не пугайтесь, он кусается только в полнолуние и когда неправильно склоняют латинские термины. Григорий едва заметно кивнул, но не издал звука. Его холодный и оценивающий взгляд скользнул по Лукерье, а потом надолго задержался на Пелагее. В нём читалось не столько любопытство, сколько аналитический интерес. Как к необычному, потенциально опасному, требующему изучения явлению. – Лукерья, – представилась та, с достоинством расправляя платок, будто это была мантия. – А это Пелагея. Та самая, с… патокой. – О, легенда! – воскликнул Васька. – У нас об этом уже баллады слагают! «Как на рынке у лихих оборотней, силу девичьей ярости вспомни, и в сироп превратила их по колени!» Правда, Гриша говорит, что с точки зрения энергозатрат это крайне нерационально, но зато эффектно! Грандиозно! Театрально!

Григорий слегка поморщился, будто услышал фальшивую ноту в симфонии. – Я говорил, что неконтролируемый выброс сырой энергии, даже с положительным намерением, ведёт к чудовищным потерям КПД и абсолютно непредсказуемым побочным эффектам. Но… да, эффектно. Как взрыв в лаборатории. – Спасибо, – сухо, но с едва заметнлой улыбкой сказала Пелагея, чувствуя, как её «птица» насторожилась и встрепенулась при слове «сырая». – А контролируемый выброс ваших учебных программ ведёт только к скуке, занудству и уверенности, что мир втиснут в учебник?

Васька фыркнул, подавив смех. Григорий не смутился: – К предсказуемости и безопасности. К чистоте эксперимента. Магия – это не фейерверк. Это инструмент. Точный, как хирургический скальпель. Холодный и безликий. – А по-моему, это как раз как фейерверк! – вставила, почти выкрикнула Лукерья, стараясь разрядить обстановку. – Красиво, весело и… опасно, если неправильно обращаться. Но кто сказал, что скальпелем нельзя делать что-то, кроме операций?