Студент
Алёна Зорина

© Алёна Зорина, 2026

ISBN 978-5-0069-6017-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1: Первая смена

Лифт дёрнулся и остановился. Владимир посмотрел на табло – минус первый этаж. Подвал.

Кнопки панели были затёрты до дыр тысячами пальцев. Рядом с единицей кто-то нацарапал ключом неприличное слово. На полу – бурые пятна непонятного происхождения. Типичный больничный лифт, видавший всё: и каталки с роженицами, и каталки с теми, кому уже ничего не поможет.

Двери разъехались с натужным скрипом, выпуская наружу волну холодного воздуха, пропитанного чем-то химическим и сладковатым. Формалин, понял Владимир. Тот самый запах, о котором предупреждали на кафедре. К нему примешивалось что-то ещё – хлорка, сырость, и тонкая нотка гнили, которую не могла перебить никакая химия.

Коридор тянулся вперёд – зелёный кафель на стенах, местами отвалившийся, обнажающий серый бетон. Под потолком – лампы в решётчатых плафонах, половина не горела, оставшиеся мигали и гудели. Трубы вдоль стен покрывала ржавчина, кое-где они были обмотаны грязными тряпками – видимо, текли. Где-то капала вода – мерно, монотонно, как метроном.

Кап. Кап. Кап.

Владимир поправил папку с документами и пошёл к двери в конце коридора. Под ногами хлюпало – то ли конденсат, то ли что-то из труб. Он старался не думать о том, что именно.

На двери висела табличка, покрытая желтоватым налётом времени: «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещён». Рядом кто-то прилепил бумажку: «Морг работает круглосуточно. Стучать громко».

Он постучал.

Тишина. Только капли где-то за спиной.

Постучал громче.

– Открыто, – раздался глухой голос изнутри. – И не стучи так, мёртвых разбудишь.

Владимир толкнул дверь – тяжёлую, обитую дерматином, из которого торчали клочья пожелтевшего поролона – и шагнул внутрь.

Первое, что он увидел – спину. Широкую, сутулую, обтянутую мятым зелёным халатом с бурыми пятнами на лопатках. Человек стоял у металлического стола и что-то писал в журнале, придерживая страницу костяшками пальцев.

– Вы Павел Николаевич? – спросил Владимир, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Николаевич, – поправил человек, не оборачиваясь. – Просто Николаевич. Павлом меня мать называла, а она умерла. Давно уже. Ещё при Брежневе.

Он повернулся.

Владимир ожидал увидеть старика. Вместо этого перед ним стоял мужчина лет пятидесяти – может, чуть больше, но изношенный раньше времени. Лицо как топографическая карта: морщины, складки, мешки под глазами. Нос в красных прожилках – то ли от мороза, то ли от чего покрепче. Седые волосы, неаккуратно зачёсанные назад, на макушке – намечающаяся плешь. И глаза – блёклые, выцветшие, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Глаза человека, который слишком много видел.

– Ты студент? – голос хриплый, прокуренный.

– Да. Владимир. Владимир Сергеевич Ко—

– Володя, – перебил Николаевич. – Будешь Володей. Отчества – для живых. И для начальства. А ты – ни то, ни другое.

Он посмотрел на часы, висевшие над дверью. Старые, круглые, с треснувшим стеклом и пожелтевшим циферблатом. Стрелки показывали без семи одиннадцать.

– Опаздываешь. Мёртвые ждать не любят.

– Но сейчас только… – Владимир машинально глянул на свои часы – электронные, дешёвые, купленные в переходе у метро. – Одиннадцать ровно.

– А у меня без семи. И у меня тут главные часы. Они ещё при Союзе висели, понял? Переживут и тебя, и меня.

Николаевич хмыкнул чему-то своему и кивнул на вешалку у двери – ржавые крючки, вбитые прямо в стену.

– Халат надень. Белый не бери – он для похорон. Зелёный. И не тот, что с дыркой.

Владимир послушно снял куртку – старую болоньевую «Коламбию» с рынка в Лужниках, подделку, но тёплую – повесил, натянул халат. Тот оказался великоват – рукава пришлось подворачивать. Ткань пахла хлоркой и чем-то затхлым. Предыдущим владельцем, подумал Владимир, и тут же отогнал эту мысль.

Пока он возился, папка с документами выскользнула из-под мышки и с хлопком ударилась об пол. Бумаги разлетелись веером по кафелю – заляпанному, с выщербленными плитками, с тёмными пятнами в стыках.

– Чёрт… простите…

Он присел, начал собирать листы. Руки тряслись. Один лист упал прямо в лужицу у порога – пришлось стряхивать.

– Нервничаешь, – констатировал Николаевич. Не спросил – сказал. Как диагноз поставил.

– Немного.

– Немного – это когда руки дрожат. У тебя трясутся. Это уже много. Это уже диагноз.

Владимир выпрямился, прижимая папку к груди как щит.

– Я справлюсь.

– Посмотрим. Тут все так говорят. Потом половина блюёт, четверть увольняется. Оставшиеся – либо психи, либо привыкают.

– А вы?

Николаевич посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

– А я – старый дурак, которому деваться некуда. Пенсия через два года. Если доживу.

Он махнул рукой, приглашая следовать за собой. Они прошли через небольшой предбанник – письменный стол, заваленный журналами и какими-то справками на жёлтой бумаге, компьютер допотопного вида с выпуклым монитором, электрический чайник «Тефаль» с накипью на носике и трещиной на корпусе, заклеенной синей изолентой. На стене – выцветший плакат с надписью «Соблюдай технику безопасности!» и картинкой черепа в каске.

За предбанником оказался главный зал.

Владимир остановился на пороге.

Он видел это на картинках. В учебниках. В фильмах – обычно американских, красивых, стерильных. Но картинки не передавали масштаба. И запаха.

Зал был большим – метров тридцать в длину, с потолками под три метра. Краска на стенах облупилась и свисала лоскутами, обнажая серую штукатурку. В углу темнело влажное пятно – потёк с верхнего этажа, судя по разводам. Вдоль стен тянулись ряды холодильных камер – советские ещё, громоздкие, гудящие как трансформаторные будки. На одной была приклеена бумажка: «Не работает. Заявка от 12.03.2019». Три года назад.

Посередине – три металлических стола с желобами по краям для стока жидкостей. Желоба уходили в решётки на полу. Над каждым столом – хирургическая лампа на гибкой ноге, замотанной изолентой в нескольких местах.

Два стола пустовали.

На третьем лежало тело.

– Знакомься, – сказал Николаевич, подходя к столу. Его шаги гулко отдавались от кафеля. – Это Курильщик.

Владимир заставил себя подойти ближе. Ноги не слушались.

Мужчина. Лет пятьдесят, может, пятьдесят пять. Худой до изнеможения – рёбра проступали под серой кожей как клавиши рояля. Впалые щёки, заострившийся нос, провалившиеся глаза с мутной плёнкой. На руках – синие точки старых татуировок, расплывшихся от времени. На левом плече угадывался купол церкви. На пальцах – перстни, но не золотые, а тюремные, наколотые иглой и тушью. Простыня прикрывала тело до пояса.

– Почему Курильщик? – спросил Владимир, и тут же пожалел.

– Потому что лёгкие чернее моей души, – ответил Николаевич буднично. – И чернее этого подвала. Рак. Четвёртая стадия. Метастазы везде, где только можно. Вскрытие покажет детали, но я и так знаю, что увижу.

Он достал из нагрудного кармана халата потрёпанную записную книжку – маленькую, в клеёнчатой обложке, распухшую от влаги – и огрызок карандаша. Послюнявил грифель, открыл на нужной странице, что-то черкнул.

– Курильщик, – пробормотал он, записывая. – Пятьдесят четыре, рак. Поступил в 22:40.

Владимир заметил, что страницы книжки исписаны мелким почерком. Столбики имён – нет, не имён. Прозвищ. Десятки прозвищ. Сотни.

– Это для чего? – спросил он.

– Для памяти, – ответил Николаевич, пряча книжку обратно. – Имена – это для документов. Казённое дело. А прозвища – это для меня. Так я их запоминаю. Так они… остаются.

Он натянул перчатки – жёлтые, хозяйственные, из хозмага на углу. Резина хлопнула о запястья.

– У нас тут не Америка, – сказал он, заметив взгляд Владимира. – Бахил нормальных нет, перчаток не хватает, инструменты ещё при Хрущёве делали. Работаем с тем, что есть.

Он взял скальпель с инструментального столика – металлического, на колёсиках, с ржавыми ножками. Лезвие блеснуло тускло, неохотно.

– Иди сюда, – позвал он. – Смотри.

Владимир подошёл на негнущихся ногах.

– Вот, – Николаевич указал на грудную клетку. – Сейчас будет Y-образный разрез. От плеч к груди, потом вниз. Классика. Смотри и учись.

Лезвие вошло в кожу легко, почти беззвучно. Кожа разошлась, как ткань под ножницами. Под ней – желтоватый жир, совсем немного, и тёмные мышцы.

Владимир почувствовал, как к горлу подкатывает волна.

Николаевич, не глядя на него, продолжал работать. Второй надрез – от левого плеча. Потом вниз, к лобку. Уверенные, отточенные движения. Как мясник на рынке.

– Не на пол, – сказал Николаевич.

– Что?

– Если блевать будешь – не на пол. Пол для клиентов. В раковину. Вон там, в углу. Видишь?

Владимир сглотнул.

– Я не буду.

– Все так говорят. А потом я мою кафель. Каждый раз.

Он отложил скальпель и взял что-то похожее на садовые ножницы – большие, с толстыми ручками, потёртыми до белизны.

– Это рёберные кусачки, – пояснил он. – Сейчас будет громко.

Хруст.

Владимир зажмурился. Звук был как… как когда ломаешь сухие ветки. Только громче. И влажнее.

Он заставил себя открыть глаза.

Николаевич отгибал грудину, как створку люка. Под ней открывалась грудная клетка – лёгкие, сердце, всё то, что на картинках выглядело аккуратно и схематично. В реальности это было… месиво. Красно-серо-чёрное месиво. И запах – тяжёлый, сладковатый, забивающий ноздри.

– Вот, – Николаевич ткнул пальцем в чёрную губчатую массу. – Видишь? Это лёгкое. Вернее, то, что от него осталось. Должно быть розовым, понимаешь? Как у младенца. А оно цвета старого асфальта. Две пачки «Примы» в день, лет тридцать. Плюс работа на металлургическом, судя по документам – Магнитогорск, восьмидесятые. Плюс туберкулёз в анамнезе. Плюс рак сверху. Удивительно, что он вообще до пятидесяти дотянул.

– Он страдал? – тихо спросил Владимир.

Николаевич поднял голову. Посмотрел на студента долгим, изучающим взглядом. В его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Страдал, – сказал он наконец. – Последние месяцы – особенно. Задыхался. Не мог лежать – только сидеть, иначе захлёбывался жидкостью в лёгких. Не спал нормально полгода. Морфин уже не помогал. Кричал по ночам, жена рассказывала.

Он помолчал.

– А теперь – не страдает. Теперь ему всё равно. И это, Володя, лучшее, что могло с ним случиться. Понимаешь?

Владимир молчал.

– Ты хотел спасать людей, да? – спросил Николаевич, возвращаясь к работе. – Все хотят. Приходят сюда с горящими глазами, думают – будут героями. Резать опухоли, штопать сердца, вытаскивать с того света.

– А потом?

– А потом понимают, что медицина – это не про спасение. Медицина – это про то, чтобы отсрочить неизбежное. И чем дольше работаешь, тем яснее видишь: неизбежное всегда побеждает. Всегда, Володя. Без исключений.

Он вытащил лёгкое – оно вышло с влажным хлюпающим звуком – и положил на весы. Старые, механические, с облупившейся краской.

– Триста двадцать грамм. Маловато. Должно быть четыреста-пятьсот. Но тут и так ясно – сгорело.

Владимир стоял как вкопанный. Смотрел на весы, на чёрное лёгкое, на руки Николаевича в жёлтых перчатках, заляпанных бурым.

– Почему вы это делаете? – спросил он вдруг.

– Что именно?

– Всё это. Работаете здесь. С мёртвыми. Если всё так… безнадёжно.

Николаевич хмыкнул.

– А ты думаешь, я по любви сюда пришёл? Думаешь, маленький Паша мечтал потрошить трупы?

Он снял перчатки, бросил в ведро, достал из кармана пачку сигарет – «Ява», синяя, мятая. Закурил прямо там, у стола. Дым поплыл к потолку, мешаясь с запахом формалина.

– Я тоже хотел спасать, – сказал он, выпуская дым. – Хирургом был. Неплохим. Двадцать лет отпахал. Ленинград, потом Москва, потом Вологда. Гастроли, мать их. А потом устал.

– Устали?

– Устал терять. Каждый раз, когда пациент умирал на столе – а они умирают, Володя, они все рано или поздно умирают – каждый раз это было как… как будто часть тебя уходит вместе с ними. И в какой-то момент понимаешь: ещё немного, и от тебя ничего не останется. Пустая оболочка.

Он затянулся.

– Тут проще. Тут они уже мёртвые. Терять нечего. Я просто делаю свою работу, а они просто лежат. Никаких ожиданий. Никаких разочарований. Никаких родственников, которые смотрят на тебя с надеждой.

– Но это же…

– Грустно? Цинично? Может быть. Зато честно. Честнее, чем там, наверху, где все делают вид, что смерти не существует.

Николаевич затушил сигарету о край стола – Владимир поморщился – и надел новые перчатки.

– Так, хватит философии. Иди к столу в углу, там журналы. Будешь учиться заполнять протоколы. Графу «причина смерти» пока не трогай – это моя работа. Остальное – твоё.

Владимир кивнул и пошёл к столу.

Следующие два часа он провёл над бумагами. Учился разбирать почерк Николаевича – тот был ужасен, как у всех врачей. Буквы плясали, слова наезжали друг на друга. Переписывал данные с бирок. Сверял номера. Рутина. Мёртвая, успокаивающая рутина.

За окном – маленьким, полуподвальным, с мутным стеклом – виднелись только ноги прохожих. Ботинки, сапоги, кроссовки. Люди шли по своим делам, не подозревая, что прямо под ними лежат мёртвые.

Николаевич тем временем закончил с Курильщиком. Зашил его грубыми стежками – быстро, привычно – и откатил в холодильник. Дверца закрылась с тяжёлым лязгом.

– Перерыв, – объявил он, стягивая перчатки. – Чай будешь?

– Нет, спасибо.

– Зря. Тут хороший чай. Я сам завариваю. Краснодарский, настоящий, не эта пыль в пакетиках.

Николаевич достал из шкафчика – древнего, с отваливающейся дверцей – жестяную банку из-под печенья, насыпал заварку в чайник, залил кипятком из электрического. Запах чая перебил запах формалина – ненадолго, но ощутимо.

– А ты чего не ешь? – спросил он, садясь за свой стол. – Бутерброд хочешь? У меня с докторской. Жена утром делала.

Владимир представил докторскую колбасу. Потом представил то, что только что видел внутри грудной клетки. Розовато-серое, с белыми прожилками.

Его замутило.

– Нет.

– К утру проголодаешься, – сказал Николаевич, откусывая здоровый кусок. – Все голодают. Это нормально. Организм требует своё.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.