# Одна история на двоих

Олег Пет

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

За окном осень. Она всегда здесь, за окнами поездов дальнего следования, вплавилась в пейзаж, смешала золото листвы с серостью неба и разлила эту тоску по перронам. Еще один пассажир. Еще один человек с билетом в один конец и остывшим сердцем под старой курткой.

# Одна история на двоих. Олег Пет

© Олег Пет, 2026


ISBN 978-5-0069-5970-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Одна история на двоих


За окном — осень Она всегда здесь, за окнами поездов дальнего следования, вплавилась в пейзаж, смешала золото листвы с серостью неба и разлила эту тоску по перронам. Еще один пассажир. Еще один человек с билетом в один конец и остывшим сердцем под старой курткой.


Он вошел в вагон, даже не попрощавшись — не с кем было. Оглядел купе, пустые полки, влажный от прохлады воздух. Сел к окну. За стеклом, по немытому стеклу, не торопясь, рисовал свои узоры дождь. Капли тяжелели, срывались вниз, оставляя мокрые дорожки. В купе пахло углем, остывшим железом и запахом станций, которые остались позади и уже не имеют значения.


Еще один. Просто пассажир. Один из тех, кого вычеркнули из списка. Приговоренных к одиночеству, где апелляция невозможна. Он смотрел на перрон, где фонари зажигали свои красные и желтые огни, дрожащие в каплях дождя, словно сигналы бедствия, которые уже никто не примет.


Больше нечего было ждать. Всё уже случилось. Осталось только не задавать вопросов. «Почему?» — это слово теперь было лишним. Оно повисало в тяжелом, сыром воздухе, смешивалось с табачным дымом и тоской отходящих составов, а потом медленно таяло, не находя ответа.


Пронзительный гудок разорвал тишину. Поезд вздрогнул, лязгнул железом и, словно нехотя, пополз мимо фонарей. Колеса застучали на стыках — тяжело, неумолимо, перемалывая вчерашний день. Историю, которая называлась «мы». Огни поплыли быстрее, сливаясь в мокрую, размытую акварель.


По коридору прошел проводник, деловито разнося белье и чай. В вагоне запахло мокрой тканью, крепкой заваркой и дорогой. Поезд набирал ход, его бросало из стороны в стороны, укачивая, убаюкивая память.


Он зябко запахнул ворот старой куртки, глубже зарылся подбородком в зеленый легкий шарф. Она подарила его на Рождество. Тогда еще было тепло. Он взял стакан в подстаканнике, обжег пальцы, подул на них и замер, глядя в черноту за окном, словно пытаясь разглядеть там то, что уже не вернуть.


Никогда.

От этого слова внутри все сжималось, пробирал озноб, словно вышел на мороз без перчаток. Он машинально потер ладони, пытаясь согреть их о горячий стакан, но тепло не проникало внутрь. Чай был крепкий, черный, настоящий. От него пахло детством, домом, мамиными руками — влажными и теплыми после мытья посуды, которыми она гладила его по голове, когда он приходил к ней с обидами. Теперь все было иначе. Теперь он сам был одной из этих обид.


Поезд мчал его навстречу ночи. Мимо проносились редкие огоньки полустанков. Он листал старый журнал, купленный впопыхах у перронного торговца, но не видел букв. В глазах стояла только мокрая гладь перрона и красные огни семафоров.


Звякнула дверь купе. Вошел сосед. Запахло дешевым табаком и той особой неуверенностью, которая выдает человека, потерявшего точку опоры. Она висела на нем, как плохо пришитый ярлык, как бейдж с именем, которое теперь ничего не значит.


Пассажиры этого поезда. Все с одной конечной станцией. Станцией под названием «Москва». Столица. Люди, растворенные в толпе, растворенные в ночи, растворенные в стуке колес.


Он чиркнул спичкой, прикуривая. На секунду пламя выхватило из темноты его скулы, острые, усталые, и на стене напротив заплясала причудливая тень. Он горько усмехнулся своему отражению в черном стекле.


Что ж. Теперь у него есть сосед. Тот, с кем можно делить молчание, обсуждать пустяки и глушить горечь дешевым коньяком, закусывая ее кислым лимоном. Поезд уносил их обоих в никуда. Вокзал, который не на двоих. Дороги назад не будет. У этого состава только одно направление. И только одна правда — та, что осталась на перроне, в лужах под желтыми фонарями, вместе с историей под названием «мы».


Он горько усмехнулся своему отражению в темном стекле. За этой усмешкой встал Питер. Город, который казался ему тогда началом всего. Невский проспект, мокрый после дождя, разводные мосты, белые ночи, в которых можно было раствориться и забыть, откуда ты родом.


А родом он был из Твери. Из маленького городка, где все друг друга знают и где осень пахнет мокрым асфальтом и безнадежностью. Ему двадцать пять. Игорь. Высокий, статный блондин с широкой улыбкой, которая теперь лишь изредка возникала где-то в глубине голубых глаз, отражаясь в вагонном стекле вместе с пролетающими мимо огнями.


Позади осталась армия. Ракетные войска. Два года, пролетевшие как один тяжелый сон. Подъем, зарядка, построение, завтрак. Боевое дежурство. Наряды. Все как в тумане, который никак не хотел рассеиваться. Но были и друзья. Ночные дежурства на КПП, когда время тянулось бесконечно, и разговоры — обо всем на свете — прямо до утра в прокуренной дежурке. Тогда казалось, что впереди целая жизнь и она будет светлой.


Потом был Питер. Технологический институт. Он поступил, удивляясь сам себе. Столько надежд, столько планов. На втором курсе ему предложили работу — автомастерская, помощник мастера. «Принеси-подай», — так это называлось. Но Игорь учился быстро. Руки у него были золотые, спокойные, уверенные. Через полгода он уже сам ремонтировал машины, а клиенты записывались к нему заранее. Они доверяли ему свои авто, свое самое дорогое, и он чувствовал эту ответственность кожей.


Трудно было совмещать с учебой, но он старался. И в мастерской шли навстречу — давали выходные на сессии. Хозяин, Самсон, крепкий армянин средних лет, коренастый, с мощной шеей и поломанными ушами, похожий на своего библейского тезку, ценил Игоря за работящесть и честность.


И вот однажды появился Толик. Старый приятель, который регулярно пригонял свой Мерседес на ремонт. Всегда веселый, улыбчивый, пахнущий дорогим парфюмом и легкими деньгами.


— Слушай, Игорь, есть тема, — сказал он тогда, хлопая его по плечу. — Лечу в Малайзию за айфонами. Там беру, здесь толкаю. Навар с каждого — сотни две — три зеленых. Ты в теме?


Игорь нахмурился. Деньги у него были — скопил около тысячи долларов. Но это всё, до копейки.


— А сколько надо? — спросил он с тревогой, которую старался скрыть.


— Да мне немного не хватает. Пять штук баксов. Добросишь? Через неделю отдам восемь. Интересно же?


Игорь молчал. Толик весь из себя при деньгах, на фирме работает, это чувствовалось сразу — по одежде, по манере держаться, по запаху.


— Подумаю, — ответил он. — Завтра наберу.


Ночь он не спал. Ворочался на узкой койке в съемной комнате, смотрел в потолок и видел перед собой клиентов мастерской. Богатых, раскованных, наглых. Они трясли тугими кошельками, говорили о ресторанах, о путешествиях, о красивой жизни, которая была где-то рядом, но никак не давалась в руки. Игорь хотел так же. Он не понимал только одного: где тот ключ, который открывает эту дверь?


Утром он пришел к Самсону.


— Пять тысяч, — сказал он, глядя прямо в глаза. — На неделю.


Самсон посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — то ли уважение к наглости, то ли легкое недоверие.


— Я тебя знаю, Игорь, — произнес он наконец с легким акцентом. — Поэтому не вопрос.


Деньги лежали на столе тугим брикетом. Новенькие, хрустящие купюры. Зеленые, с портретом президента. Пять тысяч. Пачка надежды на другую жизнь. На ту, где не нужно отмывать руки от мазута и маскировать запах бензина дешевым одеколоном. На ту, где ты не просто парень из Твери, а человек, который чего-то стоит.


Игорь спрятал деньги во внутренний карман куртки и вышел на улицу. Питер встретил его мелким, противным дождем. Было холодно. Но внутри горело что-то теплое, почти счастливое. Ему казалось, что он стоит на пороге новой жизни. Он еще не знал тогда, что порог этот ведет не внутрь, а наружу. В никуда. В поезд, который уносит его сейчас сквозь осеннюю ночь, и в кармане у него только окурок, да горький привкус предательства — чужого и своего собственного, которые так переплелись, что уже не распутать.


Дрожащими пальцами Игорь набрал номер. Трубку сняли после первого же гудка, словно Толик всё это время сидел и смотрел на экран телефона.


— Да, — голос в динамике был бодрым, почти радостным. — Сейчас подъеду. Молодец, что решил вписаться. Дело верняк. Неделя — и ты при деньгах.


— Хорошо, — ответил Игорь коротко. Говорить много не хотелось. Решение уже было принято, и возвращаться назад — только время терять.


Встретились в прокуренном кафе на Лиговке. Пахло дешевым кофе, табаком и городской усталостью. За окном моросил дождь, люди спешили по своим делам, не глядя друг на друга. Толик уже сидел за столиком у окна, крутил в пальцах пластиковый стаканчик. Увидев Игоря, расплылся в улыбке.


Игорь сел напротив. Достал пакет. Тугой, тяжелый, пахнущий свежей типографской краской. Переложил на колени Толику. Тот даже не стал пересчитывать — только глянул внутрь, довольно прищурился и присвистнул сквозь зубы.


— Через неделю буду, — сказал он, пряча пакет во внутренний карман куртки. — Я уже билеты взял. И с покупателем здесь договорился. Всё будет норм. Не сомневайся.


Он хлопнул Игоря по плечу, допил одним глотком остывший кофе и ушел, оставив после себя запах дорогого парфюма и легкой, почти неуловимой тревоги.


Договорились держать связь по ватсапу. И, надо отдать Толику должное, он отвечал сразу. Фотки из аэропорта, из кафе в транзитной зоне, из магазина с техникой Apple. Айфоны, айфоны, айфоны. Ровными рядами, как солдаты на параде. «Всё пучком», — писал Толик. «Завтра вылетаю обратно».


Но Игорь всю неделю был сам не свой. Нервничал так, что руки дрожали, когда он брал в руки гаечный ключ. Ночами курил в открытое окно, глядя на серые питерские дворы-колодцы, на редкие огни в окнах напротив. Не спал. Красные от недосыпа глаза прятал от Самсона, старался лишний раз не попадаться ему на глаза, работал молча, уткнувшись в моторы, как в спасение.


К концу недели он уже ругал себя последними словами. Зачем ввязался? Зачем поверил? Кто он такой, чтобы зарабатывать легкие деньги? Его дело — масло да свечи, прокладки да фильтры. А не эти игры с судьбой.


И вот, когда отчаяние уже подступало к горлу липким комком, в мастерскую зарулил знакомый мерседес. Толик вышел из машины, сияя ярче солнца, разогнавшего питерские тучи. Он переливался всеми цветами радости, как витрина ювелирного магазина.


Игорь выдохнул. Впервые за семь дней.


Тугая пачка зеленых купюр перекочевала в его руку. Он сжал ее, чувствуя пальцами это упругое тепло, и сердце наконец-то забилось ровно.


— Можешь не пересчитывать, — Толик сиял. — У меня, как в аптеке. Ровно восемь штук.


Игорь сунул деньги в карман, хлопнул Толика по плечу и пошел к Самсону. В кабинете пахло кожей, табаком и той тяжелой мужской парфюмерией, которой пользуются люди, знающие себе цену. Игорь молча выложил на стол пять тысяч. Самсон пересчитал, одобрительно кивнул своей мощной головой.


— Люблю деловых людей, — сказал он с акцентом, который сейчас звучал почти музыкально. — Молодец, Игорь. Я знал, что ты не подведешь.


Игорь вышел из кабинета налегке. В кармане у него лежали три тысячи чистого навара. Три тысячи, за которые он не спал ночами, сходил с ума от тревоги и ненавидел себя за эту авантюру. Три тысячи, которые пахли свободой. Первой настоящей свободой в его жизни.


Он еще не знал тогда, что свобода эта — только аванс. Что судьба просто дает человеку разбежаться, чтобы больнее было падать. Что Толик появится снова. Что зеленые купюры, которые так сладко хрустели сейчас в его кармане, однажды превратятся в пепел. И пепел этот осядет на столике в прокуренном кафе на Лиговке, где дождь будет все так же уныло стучать по стеклу, а люди — все так же спешить мимо, не глядя друг на друга.


Потом появилась она.


Это всегда случается неожиданно. Женщины с роковыми глазами не предупреждают о своем приходе. Они просто возникают из серого городского шума, и воздух вокруг них становится другим — плотным, тягучим, пахнущим дорогими духами и близкой бедой.


Ирина.


Она подъехала на белоснежном «Туареге», и даже видавшие виды ворота автомастерской как будто вытянулись во фронт. Машина блестела свежей мойкой, хромированные диски слепили глаза. Тачка, о которой здесь, в царстве масла и ржавчины, можно было только мечтать. Каждый мастер в цеху проводил ее взглядом, мысленно примеряя на себя роль спасителя, который прикоснется к этой красоте.


Но она выбрала его. Игоря.


Она подошла сама. Не спросила, кто здесь главный, не оглядывалась по сторонам в поисках кого-то поважнее. Просто остановилась напротив, посмотрела прямо в глаза — и он утонул в этом взгляде. В них было что-то такое, отчего у нормальных мужиков подкашиваются ноги и сохнет во рту. Приговор. Легкий, почти невесомый, но окончательный и не подлежащий обжалованию.


— Посмотри мне авто, — сказала она. Голос низкий, спокойный, с хрипотцой. — Скрипит что-то. Спереди.


Игорь молча кивнул и пошел к машине. Он чувствовал ее взгляд спиной — оценивающий, тяжелый, профессиональный, как будто это не он, а ее выбирали. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела в упор, не отводя глаз.


Колодки и диски. Старые стерлись в ноль, новые встали как родные. Он работал быстро, чисто, профессионально — руки делали свое дело сами, хотя в голове гудел встревоженный улей. Закончил, вытер ветошью руки, поднял глаза.


Она стояла там же. Смотрела.


— Ирина, — сказала она, вытаскивая айфон. — Давай обменяемся контактами. Теперь на ремонт только к тебе.


У Игоря зарделось лицо. Он чувствовал, как краска заливает щеки, и ничего не мог с этим поделать. Записал номер. Пальцы дрожали.


Она легко, по-кошачьи запрыгнула в высокий «Туарег», улыбнулась на прощанье — и уехала. Оставила после себя только запах дорогих духов, смешанный с выхлопными газами, и ощущение несбыточного. Несбыточного, которое вдруг стало возможным.


Игорь долго смотрел ей вслед. Такие женщины с горящими глазами и на дорогих авто никогда раньше не интересовались им. Она была явно старше — может, на пять лет, может, на все десять. Но это только будоражило, только подстегивало воображение. В этих женщинах есть что-то такое, чего нет у девчонок. Какая-то горькая сладость, знание жизни, которое читается в каждой морщинке у глаз.


Вечером телефон высветил ее имя.


Он схватил трубку так, как утопающий хватается за спасательный круг. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.


— Игорь, привет. Машина не заводится. Пищит и не заводится. Даже не открыть двери. Подъедешь, посмотришь?


— Да, — выдохнул он. Коротко. Чтобы не выдать голосом всего того, что творилось внутри.


Через полчаса он уже летел на такси через полгорода. В окно врывался майский воздух, пьяный, густой, обещающий. Ветер трепал волосы, и казалось, что жизнь наконец-то поворачивается к нему лицом — тем самым, красивым, с роковыми глазами.


Она ждала его у подъезда. Кожаная куртка была накинута на короткое платье — такое короткое, что майская ночь читалась в нем во всей своей буйной красе. Тонкие ноги, высокие каблуки, край юбки, который хотелось трогать не только руками.


— Вот, — она протянула ему брелок. — Не открывается. Пищит — и все.


Игорь взял ключ. Покрутил в пальцах. Профессиональная привычка уже включилась в работу, хотя голова была занята совсем другим.


— Может, батарейка села?


— Ой, — она хлопнула себя по лбу. — Точно! У меня есть.


Она протянула ему маленький набор — такие продают на кассах в супермаркетах. Игорь молча разобрал ключ, выковырял старую батарейку, вставил новую. Нажал кнопку.


«Туарег» моргнул фарами, приветливо щелкнул замками.


Ирина захлопала в ладоши. И в этом жесте было столько искренней, почти детской радости, что у Игоря сжалось сердце. Она присела на корточки, заглядывая в салон, и край юбки пополз вверх ровно настолько, чтобы он увидел резинку чулка. Тонкую, телесную, почти незаметную — и от этого еще более волнующую.


— Да ты просто волшебник! — воскликнула она, выпрямляясь и поворачиваясь к нему. В глазах плясали чертики. — Теперь я просто обязана напоить мастера кофе. И никаких возражений не принимается.


Она топнула ножкой, нахмурила бровь, изображая строгость. Получилось плохо. Строгость в таких женщинах не получается никогда.


Игорь кивнул. Он не мог сказать ни слова. В ушах гулко стучал набат, перед глазами плыл разноцветный майский туман. Он молча поплелся за ней, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как растворяется в этом тумане все, что было раньше — армия, институт, мастерская, Толик с его айфонами, даже сама Тверь с ее мокрыми осенними улицами.


Осталась только она. Ирина. И майская ночь. И запах ее духов, который вел его за собой, как путеводная нить — прямо в сердце той самой истории, которая не кончается хорошо. Которая вообще никогда не кончается хорошо для таких, как он. Для парней из маленьких городов с большими надеждами и пустыми карманами.


В лифте она жеманно поправляла белокурый локон, но тот непослушно падал на глаза, словно тоже участвовал в этой игре, которую она вела. Она нервничала — Игорь чувствовал это по тому, как пальцы теребили ремешок сумочки, как дыхание становилось чуть чаще, чем нужно. Но нервничала она как-то красиво, по-женски, умело превращая свою неуверенность в кокетство.


Лифт привычно отсчитал этажи и открыл двери. Двери в квартиру. В желанную квартиру исполнения юношеских мечтаний — там, где пахнет дорогим ремонтом, свежими цветами и той особенной женской жизнью, в которую таким, как он, обычно входа нет.


Ирина быстро прошла на кухню — узкие каблуки цокали по паркету, отмеряя расстояние между ним и ею. Кофемашина зашипела, забулькала, и воздух наполнился густым ароматом кофе. Она молча поставила на стол початую бутылку коньяка — темное стекло, дорогая этикетка, золотая пробка.


— Вот, осталось, — сказала она, не глядя на него. — С подругой вчера встречались. Давай за знакомство.


Разлила по пузатым бокалам на тонких ножках. Игорь молча выпил. Обожгло горло, растеклось теплом внутри. Он не сводил с нее взгляда. Таких женщин он видел только в модных журналах, которые листал в очереди к стоматологу — красивые, гордые, недосягаемые. Они рекламировали духи, машины, роскошную жизнь. Они смотрели с глянцевых страниц сквозь тебя, не видя, не замечая.


Кто он был для нее сейчас?


Прихоть момента? Минутное желание, которое забудется завтра утром, когда она будет пить свой утренний кофе и смотреть в окно на свой белоснежный «Туарег»? Или просто мастер-волшебник, которого нужно отблагодарить за спасение?


Она поправила край платья — машинально, почти незаметно. И снова мелькнула резинка от чулок. Тонкая, телесная, волнующая. Она продолжала свою игру, и воображение Игоря дорисовывало то, чего он боялся даже мысленно касаться.


Ирина встала, подошла к окну. Повернулась к нему спиной, обхватила себя руками за локти — то ли от прохлады, то ли от внезапной робости.


— Вот смотри, — сказала она тихо. — Видно моего «Турика».


Игорь подошел сзади. Ближе. Еще ближе. Он чувствовал запах ее волос, тепло ее тела, которое шло сквозь тонкую ткань платья. За окном горели огни большого города — равнодушные, далекие, холодные. Где-то там внизу, на парковке, белел ее внедорожник, похожий на большую игрушку, на дорогую безделушку.


Она не оборачивалась. Стояла и смотрела вниз, на свою машину, на свою жизнь, впуская его в свое пространство так осторожно, как впускают незнакомца в дом, когда уже поздно и все равно, и отступать некуда.


Игорь положил руки ей на плечи. Легко, почти невесомо. Она вздрогнула, но не отстранилась.


За окном проплывали редкие облака, подсвеченные снизу городскими огнями. Где-то далеко, на вокзале, отправлялись поезда. Увозили таких же, как он, — с разбитыми сердцами и пустыми надеждами. Но сейчас здесь, в этой теплой квартире на верхнем этаже, не было ни вокзалов, ни поездов, ни осени.


Была только она. И май. И запах ее духов, смешанный с коньячным теплом. И тонкая резинка чулка, которая горела в памяти ярче любого фонаря за окном.


Игорь закрыл глаза. Он знал, чувствовал кожей, что это не кончится добром. Что такие женщины не для таких, как он. Что утром все будет иначе. Но сейчас, в эту минуту, ему было все равно.


Потому что иногда человеку нужно просто прикоснуться к той жизни, которая ему не положена. Просто чтобы потом было что вспоминать в прокуренных вагонах дальнего следования. Просто чтобы было о чем молчать долгими осенними ночами, глядя, как дождь стекает по немытому стеклу.


Она не отстранилась.


Это было как знак. Как разрешение. Как тот зеленый свет на семафоре, который открывает путь — и уже не важно, что там впереди, тупик или бесконечная ночь.


Он стал гладить ее. Осторожно, бережно, словно птицу, которую боялся спугнуть одним неловким движением. Руки дрожали — от волнения, от желания, от неверия в то, что это происходит на самом деле.


— Не надо… — сказала она тихо.


Но это прозвучало фальшиво. Слишком тихо, слишком неуверенно, слишком похоже на призыв, а не на просьбу остановиться. Женщины всегда так говорят, когда хотят обратного. Когда хотят, чтобы их не слушали.


Игорь повысил обороты. Стал гладить сильнее, смелее, чувственнее. Руки уже жили своей жизнью — они касались, ласкали, изучали это тело, которое пахло дорогими духами и запретным плодом.


Она застонала. Выгнулась. Подалась назад, прижимаясь к нему плотнее.


— Пойдем в комнату, — выдохнула она.


Они рухнули в постель. В свежее белье, пахнущее полевыми травами и тем особенным запахом, который бывает только у женщин, которые следят за собой. Которым не все равно. Которые знают себе цену.


Игорь уже не думал. Мысли кончились там, на кухне, у окна. Остались только ощущения — ее горячее тело под руками, ее прерывистое дыхание у самого уха, ее упругая грудь, которая вздымалась при каждом вздохе. Она была вся — движение, звук, запах. Вся — жизнь.


— Не спеши, — прошептала она еле слышно. — Не спеши, Игорь. Мой. Только мой.


Слова падали в темноту комнаты, в полумрак, пробиваемый огнями большого города за окном. Они падали и оставались там, в этой комнате, в этой ночи, в этой постели, где смешались запахи трав, духов, пота и чего-то еще — того, что люди называют счастьем, хотя настоящее имя этому — забвение.


Потом они лежали усталые и довольные. Те удовлетворенные люди, которым уже ничего не нужно друг от друга, кроме тишины. Он закурил. Потянулся за пепельницей на тумбочку. За окном все так же горели огни — равнодушные, далекие.


Она встала.


— Сейчас принесу коньяк, — сказала просто, будто они жили так всегда. Будто это было обычным делом — лежать в постели с незнакомым человеком и потом пить коньяк, глядя на ночной город.


Игорь невольно залюбовался. Она стояла перед ним совсем нагишом, не стесняясь, не прикрываясь, не играя в стыдливость. Словно древнегреческая богиня, сошедшая с пьедестала. Афродита, рожденная не из пены морской, а из питерской майской ночи, из запаха коньяка и дорогих сигарет.


Она действительно была божественна. Тонкая талия, округлые бедра, грудь, которая еще хранила тепло их недавней близости. Свет уличных фонарей играл на ее коже, делая ее еще более нереальной, еще более желанной.


Неужели это все для него?


Он задал себе этот вопрос и сам испугался ответа. Но где-то глубоко внутри, там, где живут самые потаенные надежды, уже зрело чувство, что он все-таки вытащил заветный билет. Билет в эту роскошь. В эту жизнь, о которой мечтал, глядя на клиентов в мастерской. В эту женщину, которая теперь стояла перед ним, не скрывая своей красоты.


Он затянулся глубоко, до самого дна легких. Выдохнул дым в потолок.


— Ты куришь в моей спальне, — услышал он ее голос из кухни. — Терпеть не могу запах табака в спальне.


В голосе не было злости. Было что-то другое — может быть, нежность. Или та особенная женская ворчливость, которая маскирует счастье.


Игорь улыбнулся в темноту. Затушил сигарету.


Она вошла с бокалами. Поставила на тумбочку, нырнула под одеяло, прижалась к нему всем телом — теплым, пахнущим коньяком и ею самой.


— За нас, — сказала она, поднимая бокал.


Они чокнулись. Выпили. Помолчали.


Где-то далеко, на вокзале, отправлялись поезда. Увозили людей в никуда. Но здесь, в этой комнате, на этой кровати, поездов не было. Была только ночь. Только она. Только ощущение, что билет и правда выигрышный.


Игорь закрыл глаза. Он знал, что утром все будет иначе. Что утро все расставит по местам. Но сейчас, в эту минуту, ему было плевать на утро.


Сейчас была ночь. И она была его.


И все же утро пришло.


Оно всегда приходит. Неотвратимое, равнодушное, без сожалений. Серый свет просочился сквозь шторы, размывая очертания комнаты, возвращая вещам их обычные названия: стул, стол, платье на спинке кресла.


Ирина сладко спала, подложив руку под голову. Дышала ровно, глубоко, по-детски приоткрыв губы. Светлые волосы разметались по подушке — они пахли ночью, пахли им, пахли тем, что случилось и что уже не вернуть.


Игорь не стал ее будить. Боялся, что она откроет глаза, посмотрит на него другим взглядом — утренним, трезвым, чужим — и сказка кончится. Его сказка. Единственная, которая у него была.


Он тихо собрался. Одевался медленно, стараясь не шуршать, не дышать слишком громко. В последний раз посмотрел на нее — спящую, беззащитную, прекрасную. И тенью выскользнул из квартиры.


В институте он не слышал ни слова.


Весь день думал о ней. Преподаватель — седой, в аккуратно отглаженном костюме — рассказывал о чудесах автоматики, водил указкой по схемам, чертил на доске формулы. А перед глазами Игоря было только одно: ее лицо в полумраке, ее дыхание на его щеке, аромат ее духов, въевшийся в память навсегда.


Она была старше. Опытнее. Это сводило с ума больше всего. В ней чувствовалась та особенная женская мудрость, которая приходит только с годами, только через боль и разочарования. Девчонки так не умеют. Девчонки только играют в любовь. Она же жила ей.