Повод к любви
Романтика любви (Стихи). Легенда об Императоре-отшельнике (Либретто). С улыбкой и всерьёз (Афористический словарь). Человек – радость другого человека (Афоризмы шестилетнего мудреца Саши Селезнёва)
Евгений Борисович Глушаков

Благодарности:

Александр Владимирович Селезнёв

© Евгений Борисович Глушаков, 2026

ISBN 978-5-0069-4152-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Любовная романтика

Эти стихотворения написаны в возрасте от 20 до 25 лет, т.е. когда поэзия, казалось, навсегда меня покинувшая, понемногу возвращалась и начинала теснить мои привычные в ту пору занятия – физику и математику.

Замечу, что и тогдашняя любовь моя в основном пребывала в иллюзорной платонической фазе. Возможно, поэтому не было за моими стихами ничего реального, конкретного, но – игра воображения, вольный вымысел, безудержная фантазия!

Плохо ли это? Решайте сами!

Но для меня эти стихи – чудом сохранившийся след юности, не в событийном, дневниковом изложении, но по её чувственному и духовному наполнению.

«По зелёному парку…»

По зелёному парку
Листву из прохлады связали.
С офицером на пару
Прошла, повернула к реке…
Или впал я в опалу?
А может быть, Вы не узнали,
И смутил Вас колпак
И кленовая трость в кулаке?

Апельсиновый вечер
В смешном, артистическом фраке
Пробежал, раздавая в бреду звездопад.
Сунул в бочку пивную закат,
Как наскучивший факел.
Пробежал по газонам
Зажёгшимся фарам навстречу.
Вечер!
И скороходом метнулся
В таинственный парк.

Я ещё раз взглянул на часы.
Было десять.
Бросил в урну колпак
И отклеил усы.
– А теперь узнаёте? —
Спросил, на фонарь понадеясь.
Тут горячая ночь
Тёмным ветром прошла по Руси.

Я пришёл поутру
И спросил Вас опять:
– Узнаёте? —
Вы молчали,
Приплюснувшись носом к окну…

– Врёте! —
Крикнул в отчаянье,
– Врёте! —
Ощущенье такое,
Что впору на мост и – ко дну.

С этих пор я хожу
Без усов и без трости старинной.
Медсестре по ладони
Пахучей травинкой вожу.
– Длинной,
Улицей тёмной и длинной —
До рассвета хотите?
Хотите, к себе провожу…

«Выдумщик, Вы запросто приносите…»

Выдумщик, Вы запросто приносите
Апельсины, анекдоты остроумные
И сидите, и ничего не просите
Так, как будто Вы с улыбкой умерли.

Так, как будто, что-то говоря,
Заодно вдали к скале прикованы.
Там, когда рождается заря,
Прилетают к Вам орёл и вороны.

Выдумщик, сейчас же уходите!
Вы со мной, но вы не мой, не мой.
Я кричу, а Вы у ног сидите
Безразлично, как глухонемой.

Где скитаетесь? Ушли в какие земли?
Или Вы – в трактире за углом?
Или Вы в глубоком подземелье
Спрятаны властолюбивым злом?

И запрет наложен на уста,
И приказ над Вами тяготеет,
Между тем как белизной листа,
Светом от печали Вашей веет?

Маяк любви

В любовь отправлюсь, как в изгнанье
На остров. Натяну гамак.
На чаше из морского камня
Там в бурю бедствует маяк.
Волной рискуя захлебнуться,
Давиться ветром обречён.
Так мальчик в ярко-красных бутсах
Играет огненным мячом.

На лёгкой, воровской шаланде
Ты мчишься на волнах тугих.
Огонь, загадочней шарады
Почти не видим для других.
Ты пристаёшь к нему. Хлопочешь.
Свернула парус. На песок
Девчонкой роковой соскочишь,
Чтоб от любви к тебе иссох.

Сова бухтит. Злосчастным оком
Луна раскрылась на ветвях,
А где-то в ельнике далёком
Блуждает потаённый страх.
Смешались чехардою тучи.
Холодным отблеском грозы,
Швырнувшей молнии паучьи,
Сверкнули на руке часы.

И шести-вёсельная лодка
Спешит ко мне наискосок,
И, вёслами всплеснув негромко,
Врезается в сырой песок.
И, унося меня, спасает,
Как прежде только королей,
И тень летучую бросает
На город мёртвых кораблей.

«Я в снег упал лицом горячим…»

Я в снег упал лицом горячим,
А будто всё ещё бежал,
В серебряные очи клячам
Морозным облаком дышал.

По масленице богомольной
Ты пролетела с бубенцом,
С улыбкой на устах крамольных
В санях с заезжим молодцом.

Но сквозь весёлое лукавство,
Которым забавлялась Русь,
Кривлялся демон святотатства
И на губах темнела грусть.

И только губы наизусть

На нашей встрече крикнет:
– Горько! —
Сухой военный при ремнях.
Курортный аромат кагора
Немного подтолкнёт меня.

Но автор, подойдя, отменит
Луну, любовь и тишину
И, лимонад отпив, заметит,
Что я обнял его жену.

– Как можно, милый, ахинею?
Пожалуйста! Не прикоснусь…
Я с ней знакомства не имею,
И только губы – наизусть…

Я вас не знаю и не помню.
Заставьте заново играть —
Сумею лишь бродить по полю,
Купаться в речке, но не лгать.

И больше, больше не поверю,
Что это с вашею женой
Я чистую любовь имею,
Наполненную тишиной.

«Девчонок портит популярность…»

Девчонок портит популярность,
На камеру улыбка, смех…
Мне, верно, суждена бездарность,
Затерянная среди всех.

Сморкается себе негромко
И, времени не торопя,
Подёргает за фалды бойко,
Напоминая: вот, мол, я…

Не огорчаясь за измены
И преданности не тая,
Из мыльной выберется пены
На первый зов мой: вот, мол, я…

Всегда завидуя красивым,
Украсит вишенкой коктейль,
Отмоется душистым мылом
И юркнет, голая, в постель.

Посмотрит из-под одеяла
Ничтожно, жалко так моля,
И всю бы жизнь вот так отдала,
И вся сожмётся: вот, мол, я…

«На перламутре первых раковин…»

На перламутре первых раковин
Подчас сияли жемчуга,
И солнце ананасом лакомым
Спускалось к нам на берега.

А я не то, чтобы оценивал
Достоинства своих камней,
Но жемчугами целил в дерево
И в белых скачущих коней.

Иные, самые красивые,
Я закопал в морской песок,
Другие кинул в волны синие
И после отыскать не смог.

Позднее, счастьем позабытый,
До островов чужих доплыл
И там, где рифы в море вбиты,
Немного раковин добыл.

Я раскрывал ножом их створки,
Как будто разжимал уста…
Смеялась ты. И выли волки.
Внутри зияла пустота!

Слабая звезда

Была звезда такою слабой,
Что только ночью чёрной-чёрной
Она распарывала саблей
Кусочек неба возле чёлна.

И никогда её не видел
Я близорукими глазами,
А про серебряные нити
Её лучей – мне рассказали.

Но различить её не мог я,
Нахальным блеском ошарашен,
Коней огромных в небе моя
Там, за мостом, у древних башен.

Я звёздами плескал на гривы,
Скрёб воронёные бока,
И звёзды, растекаясь, плыли
На тёмный силуэт быка.

Но не почувствовал ни разу
Я в феерическом бреду
Почти невидимую глазу,
Едва заметную звезду.

Дочь пианиста

Дочь пианиста, дура дурой,
Любила в обществе дождя
Загромоздить клавиатурой
Восход. И, вдребезги пройдя
Аккорды бравурного марша,
Запенивала день за днём
Мазутную волну Ла Манша,
Пересечённого огнём.
Она любила, разыгравшись,
Превысить крутизну октав,
На клавиши слоновой башни
Лицом пылающим упав.
А то, над Генделем склонившись,
Играла что-нибудь с листа,
Привычно освежая вишней
Разгорячённые уста.
Левкои пахли незнакомо,
И оплетал террасу хмель
В мансарде – от родного дома,
Считай, за тридевять земель.
Под сарафаном тёмно-синим
Нательный крестик затая,
Она болтала о России,
Откуда мыслилась заря.
Но вот, уже совсем больная,
Как недоносок-кенгуру,
Она дрожала, замирая,
И очи прятала в игру.
Так до весны, полу-забывшись,
Рояль пассажами мела.
Но вскоре отступила выше
И, не сфальшивив, умерла.
Отмучилась. Под крышей носит
Клеёнку. Горе велико.
Рояль не слышен в эту осень…
Должно быть, продали его?

«Великой Павловой соперница…»

Великой Павловой соперница
В зеркальном склепе тренажа,
Как тихий страусёнок, теплится,
Всем позвоночником дрожа.

Она припоминает странные
Прыжки за облако и па,
Придуманные в небе кранами
Сверх методичек Петипа.

Но, ощущая переносицу
Сопящую в шестом ряду,
Впадает сразу в околёсицу
И растворяется в бреду.

И вот оплакана домашними
В гостиной, вскрытой нараспах,
Покуда омывают банщики
Её по-детски пухлый пах.

Она лежит под хризантемами
В метафорическом саду,
Где пианист, враждуя с темами,
С клавиатурой не в ладу,

Где стекленеют гладиолусы,
Навек признательные ей,
И паутиною на волосы
Ложатся шорохи слепней.

Ей на плечо небрежно брошены
Два платья блекло-голубых,
Что будут ею же доношены
В дождях прощания рябых.

Аутодафе

На Голгофе дыбом пламя
Разъярённого костра.
Дым в полнеба. Между нами —
Хруст горящего креста.

Между нами в страшной давке
Обезумевшей толпы —
Воры, нищий сброд, зеваки,
Стражей бронзовые лбы.

Скрежет брёвен, треск и грохот.
Над костром – круженье искр…
Сквозь визгливый, дикий хохот
Пляска разогретых икр.

Ведьма-треф с чертями в свите,
Ведьма-козырь, ведьма-треф;
В чёрном пламени – смотрите —
Разыгралась ведьма-треф!

Запрокинутое горло
Хлещет смехом без стыда;
Тело девственницы голо,
Фантастична нагота!

Оскудевшие монахи,
Оскоплённые шуты,
Ну и грудь у этой махи!
Как черна! – поди же ты…

Под железным опахалом
Кипарисовых ветвей
Хохотала, хохотала!..
Не смеяться больше ей.

Вряд ли это повторимо?
Бренность форм преодолев,
Ведьма стала тенью дыма —
Завитками масти-треф…

Зимний этюд

Как помнил мех твоё тепло,
Так в холоде истосковались
Мои ладони. Твой ли адрес
Положен мною под стекло?

Звоню. Сквозь редкие гудки
И завывание метели
Прядутся снежные кудели,
Снуют позёмок ветерки.

Ты шьёшь! – не колется игла?
Ты вяжешь! – не свяжу два слова…
Над полыньёй всю ночь игра
Склонённой ивы в рыболова.

Так провода гудят во льду,
Как стужей тронутая арфа.
А может, ключник телеграфа
С ночной гармонией в ладу?

Хабаровск, Нальчик, Воркута…
Жила предчувствием отъезда.
Из-под домашнего ареста
Теперь уехала куда?

А впрочем, я напрасно злюсь:
Всему виною непогода,
Что вот уже почти полгода
Я до тебя не дозвонюсь.

«Открыл глаза. И на окошке…»

Открыл глаза. И на окошке
Вскипела стая голубей.
А солнышко домашней кошкой
Пригрелось возле батарей.

Моя любимая, проснувшись,
Ко мне придвинулась, боясь,
Что у дверей – глаза и уши,
Что на дворе – темно и грязь.

Она, как некогда зимою
Ввиду гостившей тут пурги,
До самых звёзд была со мною
И около моей руки.

Она весь день кормилась дымом
Дипломатических сигар
С ногами в кресле лебедином
На перекрёстке трёх зеркал.

Смеялась и негромко пела.
Рукав пальто стеклом прожгла.
В любви призналась неумело.
Не попрощалась. Не ушла.

Баллада о ней

Эй, малец! Не рыдать!
Откачусь,
Как орудье на выстреле.
Наплевать.
Отшучусь
Перед скептиком —
В морду бы! – выстрадал…
Будто бы эпилептики,
Лысые,
Надоумили затхлыми,
Скучными мыслями,
И поверил им будто бы я
В том, что сразу за чёрными крысами:
– За ноги! —
В том, что сразу за чёрными крысами:
– За руки —
Сбросим напрочь её с корабля.

Были в косах
Две северных свадебных радуги,
Были в косах
Рассветы,
А мнилось, что радуги.
И нашли мы её у скалы.
Неужели несчастье она наше?
– За ноги! —
Неужели несчастье она наше?
– За руки —
Или мы – трусоваты и злы?

Раскололась обшивка.
Волна или молнией?
Три аршина
Воды
Над последней агонией.

А спаслась на скале ты одна,
Предъявляя залог
Стать цветком или оргией,
Толстозадой кухаркой,
Святой аллегорией,
Может быть, нам на счастье дана.

«Буря пролетит над миром…»

Буря пролетит над миром,
Наломает, начадит,
В садике натопчет милом,
Дверь сорвёт – и в ночь иди.

Просветлеет. Вслед за бурей
Вдруг объявится луна,
Но валятся долго будут
Корабли у валуна.

Буре вслед – светло и чисто,
Вслед кошмарам – свежий сон.
Ангел, сверстник мой плечистый,
Солнце вынес на балкон.

Где следы душевной бури?
Пусто в сердце и светло.
Чередой настали будни,
Щерясь, отступило зло.

Сага о любви

К апельсиновой роще
кораблик пристал.
Закачался в волнах.
Кинул якорь.
Какое
сходство солнца
с пасхальной улыбкой Христа.
Храм величья на небе стыда и покоя.

Чёрный флаг приспустили
и шлюпку – за борт…
Чёрным раем
бродяги сей край окрестили,
эту родину золота —
символом мёртвых забот.

В голубом ожерелье
спрессованных молний
возлежала на ложе жена короля.
Грудь прекрасной мулатки просилась в ладони,
и за это убили туземцы меня.

Но горели друзья мои
мрачной отвагой
и ударили в спину туземным божкам,
гарнизон подпоили
дремучею брагой,
а потом до рассвета – работа ножам.

И мою королеву, звезду и невесту
разложили в каюте
под рёв матросни.
Я придал
своей волей
стремительность ветру.
Хилый дождик прогнал,
что хотел моросить.

Бросил тучу им в лица,
как чёрную шапку.
Вместо птицы поющей пустил ураган.
Захлебнулся корабль,
мачтой лопнувшей ахнул.
И тогда над волною
взлетел я:
– Ура!

На песок
в удивлённо раскрывшемся лоне,
как ларец,
Опустилась жена короля.
Руки чёрной красавицы
плыли в ладони.
И за это
простили матросы меня.

«Блик тишины. Твой шёпот и молчанье…»

Блик тишины. Твой шёпот и молчанье.
Шуршащий всхлип прибрежного песка.
Размытый след. Переполох у чаек.
Отсвет луны чуть-чуть правей соска.

Мерцанье гальки в глубине аллеи.
Косноязычье ледяной волны.
Сползти и целовать твои колени
Отточенные холодом луны.

Сковать ладонью нежно и бесчинно
Упругое дрожание груди.
Сквозь миллион светящихся песчинок
Свои зрачки в твоих зрачках найти.

И пальцем повторив рисунок шеи,
Откинуть прядь движеньем палача,
И до рассвета – в головокруженье,
В трагическом беспамятстве волчка.

Лесное семейство

Три долгих зимних месяца,
Уже который год,
Живёт со мной медведица
В сторожке у болот.

И медвежата малые,
Весёлые на вид,
Зовут зверюгу мамою,
Как папа им велит.

Глаза у них зелёные,
И вовсе нет хвостов,
Носы – как над озёрами
Румянится восток.

Охотники у мельницы
За пасекой кружат:
Меня убьют, медведицу
И малых медвежат.

Часы

Черепичный рассвет.
Распахните лимоновый сумрак.
Звук упавшего яблока после грозы.
Прошлой ночью
учитель ботаники умер,
заведя до отказа
фамильную гордость – часы.

Дети
чинно подстрижены все
и умыты.
Анна Марковна в чёрном —
худа и строга.
Рот, пришитый к платку
уголками молитвы,
и соборы, соборы
гудят и гудят свысока.

В школе – свод коридоров,
пустующих гулко.
В комнатушке под лестницей
тикали так:
заиграли тонюсенько,
звяк – улыбнулись – прогулка,
завтрак – вновь улыбнулись —
и встали «тик-так»…

Пожар

Дворцовый карнавал —
Толпы приветы,
Вдруг тополь – наповал,
Грозы приметы.
Петух кричит:
– Рассвет! —
А это пламя
Шагает по Москве,
По крышам прямо.

Из окон, из дверей
Цари, царицы…
Пожар метнулся к ней,
В её светлицы.
Царевну кто спасёт?
Войдёт в пучину?
В колокола с высот
Звонить кончину?

Гудит толпа зевак,
Волнуясь морем:
– Кто здесь Иван-дурак?
Эй, за героем! —
Молчит толпа зевак.
Оцепенели…
И вдруг Иван-дурак
В простой шинели.

Нахмурился, спросил:
– Она осталась? —
И взгляд нам отразил
Его усталость.
Он кинулся в огонь,
Как был на марше.
Там узкая ладонь —
Царевна машет.

Мелькнувшая спина.
И – нет. И – скрылся.
И пламени стена.
Пожар искрился.
Вот вышел из огня.
В руках – Царевна?
Нет, вовсе не она —
Кума Андревна!

Кума глядела сон —
Что пламя Маше?
Он перед ней – поклон,
И вновь на марше.
А в золотом огне,
В дыму нетленно
Руками машет мне
Моя Царевна.

Моё сотворение мира

Я возьму немного колдовства,
В основном же, положась на смелость,
Дам вещам взаимосвязь родства,
Гаммой сочленив пурпур и серость.

Закую метущийся порок
В скалы, стерегущие безбрежность,
И, немного осветив восток,
Нанесу на небо кистью – нежность.

И опять весь мир перечеркну,
Заново до звёзд перерисую,
Белою ромашкой намекну
На тебя, высокую босую.

И задумавшись – а что еще создать? —
Выведу каракулями: «Осень…», —
Чтобы ливням на звезде не спать,
Разбиваться ласточками оземь.

Чтобы было доброты сполна,
Я создам толпу зевак и хохот,
Проведя по площади слона,
Гордо выгибающего хобот.

Дам слону три грации: одну —
Танцевать, другую – петь, на чёрном
Прикреплю обычную звезду,
Будет слон придворным звездочётом.

Выкую три сотни певчих птиц:
Серых соловьёв и красногрудок;
И сошью из меха сто куниц,
Сто бобров, живущих на запрудах.

Женщину создам чуть погодя
Из прохладных заповедных амфор,
В гулкой глубине соединя
Светлое вино и нежный мрамор,

Дам сосуду девственность – печать,
Не запрет – с другой совсем причиной,
Чтобы за вино не отвечать
Перед новорожденным мужчиной.

И уйду на берег, где волна
О гранит разбилась в отреченье —
Там людская спрятана вина,
Там порок всесильный в заточенье.

Из гранитных мрачных грубых скал,
Выбрав глыбу нужную по чину,
Я создам высокий крепкий стан —
Сильного и нежного мужчину.

И, смеясь, она к нему придёт
В полночь, что созвездьями ряба,
И на брачном ложе украдёт
Полумесяц жёлтого ребра.

Подсадив светило на забор,
Так ночным скитальцам угодит
И заполнит близкая собой
Пустоту на мужниной груди,

А над ними трескотня цикад,
Душный запах полевого цвета…
Вот теперь из собственных цитат
Сколочу придворного поэта.

И заставлю петь себе хвалу,
Восторгаться пурпурным и серым.
А за это – памятник в углу
У ограды над тенистым сквером.

Дам ему бумагу и талант,
Кудри лёгкие с небрежностью, в придачу.
Намекну, что: дескать, месяц, лань…
На этюды выселю на дачу.

Там в глазах, измученных вином,
В сумерках над озером согретым
Канет в час‚ граничащий со сном,
Девушка, овеянная светом.

Расплескает серебро луны,
Свой уход кругами обозначив…
Над водой наклонитесь: увы!
А поэт, задумавшись, заплачет.

Кинет сердце в озеро со зла
И, круги перечеркнув кругами,
Как обломок чёрного весла,
Рыбу чёрную швырнёт в траву руками.

Выйдет утро. Волос расплетён,
Запахнет халатик на балконе,
В воду полетят над бытиём
Свежестью отравленные кони.

Создан мир. Глядите – как хорош!
Отвлекитесь‚ чтобы позавидовать!
Хорошо вам? – Мною сделан дождь.
Хорошо вам? – Я хотел вас видеть,

Я – творец. Я – голос этих труб.
Из полосок, выкрашенных ало,
Мой рассвет натянут нынче тут,
Чтобы лебедь чёрная увяла.

Мы с поэтом выпьем‚ и ему
Протяну начало новой нити:
Мол‚ в тоске по миру моему.
Вы же – остальное сотворите.

Венера

Вдоль властительных линий
высокого тела
утомлённые складки
срываются вниз.
Вот опять он
ласкает тебя неумело
этот юноша робкий,
стрелок Адонис.
И опять чуть растерянно
трогаешь волос,
беспокойно смеешься
и странно молчишь.
Вдруг – какое-то мщение —
мерещится голос.
Ты сейчас же вскочила
и что-то кричишь…
Успокойся, он умер давно.
Успокойся.
Да и этот, что рядом
так ясно глядит,
Тоже, кажется, завтра.
Ложись и укройся.
Пусть планета твоя
над забором летит.

«Он был, как русский князь хорош…»

Он был, как русский князь хорош,
Он был похож на полубога.
Она стояла полубоком
И говорила: «Не уйдёшь!».
Она, окошко затемня,
В глаза втиралась так распутно
Она сверкала, как змея,
И вдруг напоминала спрута,
Но бог, слова кидая скупо,
Был близок и недосягаем,
Как отплывающее судно.
Но бог был молод и плечист,
И по-дорожному нездешен,
В кольце наглеющих причин
Неисправимо мил и бешен.
Она твердила: «Не уйдёшь!»,
А он светло смеялся в выси
И шёл загадочный‚ как дождь.
А за спиной всё медлил выстрел…

Прачка зорь

Смеха утреннего зерна
На зубах скрипят, как соль.
Есть в поселке Заозёрном
Молодая Прачка зорь.
Поселяночка босая
С парой узеньких ступней
Зори в синьке полоскала
Над испариной зыбей.
Молодые песни пела
У лазоревой воды,
Где тонюсенько звенела
Леска радуги-уды.
Не по зубкам эти зёрна,
Этот звонкий смех лесной,
Не бывать вполне веселой
Вам, гордячке городской,
Сквозь приспущенные веки
Цвета спелая фасоль
Не дождаться вам вовеки
Эстафеты летних зорь,
Не уйти в лазурь рассвета
По воде, от слёз рябой;
Вам, гордячке, не изведать
Простодушную любовь.

«Что любовь моя тебе?..»

Что любовь моя тебе?
След, бегущий за тобой,
Или саван в декабре,
Чтобы стала ты вдовой?

Что любовь моя? Костёл,
Идолу богослуженье?
Или жертвенный костёр —
Пляски огненной суженье?

Что она? – Трагедий небыль,
Мавр безумный у реки,
Наблюдающий‚ как небо
В море мчит из-под руки?

Что? – Лобзанья в щелях ставен,
Спесь‚ отвергшая дары?
Гулкий остров, что оставлен
Всеми кроме вас двоих?

Белое‚
Может быть, оно?
Бренное —
Из цветов и кожи —
Тело, молодое, как вино,
Жажду утоляющее дно,
Нежность упоительную тоже?

«Очнуться хмуро и рассерженно…»

Очнуться хмуро и рассерженно
Под утро в комнатке промёрзшей,
Гантели придушить небрежно,
Как двух подосланных змеенышей.

И осторожно ваши руки
Побеспокоить: «Рассвело!»
Подкинуть в печь тупые чурки,
И в дверь не выпускать тепло…

И понимать вас от начала,
Когда, покорствуя судьбе,
Вас мать походкою качала,
Несла тихонечко в себе,

Вот всё что я хотел бы сделать,
Когда минует эта ночь,
Которую мы с вами делим,
Разделим и прогоним прочь.

Дуэль

Сидела ведьма у калитки.
И озабоченно с небес
Тоской отравленные лики
Взирали на вечерний лес.

Из-под копыт взметнулась вьюга
И мальчик, дёргая кольцо,
Кибиткой легкою напуган,
В ночь отворачивал лицо.

В окне мерещились строенья,
Подсвеченные колдовством.
И князь в предчувствии раненья
Заснул над начатым листом.

Ещё свеча горела долго…
Чтоб обрести с луною связь,
Мальчишка отраженье трогал
Над половицею склонясь.

А утром свежим снегом выстлав
Весь санный путь, весь мир… Но хлоп —
Над лесом прокатился выстрел
И чёрный плащ упал в сугроб.

На даче

Живём на даче, ну а позже
Крест на крест заколотят дом.
И в нём поселится художник,
Чтоб утром воду пить со льдом,

В чердачном полумраке комнат
В соседстве кресел и зеркал,
Скрипя шагами, слушать хохот,
Не отзвучавший среди зал,

И у печурки в телогрейке,
Дыша на пальцы скорбных рук,
Писать свистульку канарейки
И пятен золотых игру.

И в потайном родстве с природой
Из леса возвращаться в ночь,
С горы шагая за подводой
От демонов и сказок прочь,

Но месяц‚ рог скосив, уронит
Снег на сухую лебеду.
Художник птицу похоронит
В пустом озябнувшем саду.

Отогревая тщетно руки
В мгновенном пламени картин,
Замкнется в шорохи и звуки,
Уйдет в себя на карантин.

И сразу яростнее, строже
Любое станет полотно,
Но это будет много позже
По окнам танцы и вино.

Нежность

Это – право моё
ежедневной заботы.
Это – склонность к обычным
негромким словам.
Это – кто-то к шести
починил твои боты
и до мелочи каждой
додумался сам.

Это – право казаться
скупым и сердитым,
но при этом по-дедовски
исподтишка
убеждаться, что все
и одеты и сыты;
к Рождеству леденцов
привезти из Торжка.

Это – жить по заимкам‚
как некий охотник,
ненавязчиво радуясь
новому дню,
добрый веник нарезать
для баньки субботней
и любить в мире женщину
только одну.

На Гомельщине

Светлане Новолетовой

К черте апрельского разлива
Придвинут лесом старый дом.
И на ветру звенит лозина
Надетым на забор ведром.

Отменно самовар сияет,
Под вишней стоя на столе,
И девка ёжится босая,
Ступая по сырой земле.

А женихи в костюмах новых
У брёвен, сваленных, торчат,
Когда, мыча, бредут коровы
Под сумеречный щёлк бича.

В деревне этой раньше не был,
И мне с недавних пор знаком
Твой детский взгляд, принявший небо
Как высший нравственный закон.

«Выжимала девчонка косу…»

Выжимала девчонка косу
на весу.
На весну
засмотрелась в лесу,
где блеснул
на суку
солнца луч и уснул.
И с обрыва,
где глыбы
мхами оплыли,
я влетал в эту реку,
солнцем белым облитый.
Я влетал над девчонкой,
что внизу
под обрывом,
кудри лёгкие мыла
белы́
без намыла.

Легенда
об Императоре-
отшельнике
(Либретто)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ХОР АНГЕЛОВ белые, кроткие, с крыльями.

АЛЕКСАНДР Российский Император Александр I.

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК он же в 16 лет, Великий князь.

СТАРЕЦ ФЁДОР КУЗЬМИЧ он же в старости.

ЕЛИЗАВЕТА Российская Императрица, его жена.

ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК она же в 15 лет, Великая княгиня.

КУТУЗОВ полководец, фельдмаршал.

АНГЛИЧАНИН агент Английской секретной службы, один во всех возрастах.

ПУШКИН Александр Сергеевич, поэт.

НАТАЛИ его жена.

НИКИТА КОЗЛОВ его камердинер.

КЮХЕЛЬБЕКЕР друг Пушкина, поэт, каторжанин.

СПЕРАНСКИЙ премьер-министр.

ГОЛИЦЫН МИХАИЛ, князь.

КОШЕЛЕВ РОДИОН президент Российского Библейского общества.

ГРИГОРИЙ ГАГАРИН дипломат, поэт.

МАРИЯ НАРЫШКИНА княгиня, любовница Александра I.

НАРЫШКИН её муж, князь, обер-егермейстер.

СТАРИК В ЛАПТЯХ.

МАЛЬЧИК.

МАТЬ МАЛЬЧИКА.

ПЕРВЫЙ ОБЫВАТЕЛЬ.

ВТОРОЙ ОБЫВАТЕЛЬ.

СОЛДАТ, ИДУЩИЙ ВПЕРЕДИ.

УНТЕР.

ОФИЦЕР руководит казнью.

СОВЕТНИКИ члены Государственного совета, все в очках – у кого на лбу, у кого на носу.

НАРОД 100 человек разного пола и статуса.

ВОСЕМЬ ГОЛОВ.

САНИТАРЫ.

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ.

ВЕЛИКОСВЕТСКИЙ ХОР: ЕГО МУЖСКОЙ ПОЛУХОРИЙ, ЕГО ЖЕНСКИЙ ПОЛУХОРИЙ.

ХОР СОЛДАТ.

ХОР ЗРИТЕЛЕЙ: ЕГО ПРАВЫЙ ПОЛУХОРИЙ, ЕГО ЛЕВЫЙ ПОЛУХОРИЙ.

ЛЕВАЯ ТОЛПА, ПРАВАЯ ТОЛПА.

ХОР ДЕКАБРИСТОВ-КАТОРЖАН.

Первый акт

СЦЕНА I

Будуар Великой княгини Елизаветы. Звучит мягкая, мажорного характера музыка. ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК, расположившись в креслах, читает. Из-за правой кулисы появляется АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК. Не доходя до супруги полу-отворачивается к зрителям и обращается к ней.

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК
Прости! Я – мягкий, я – безвольный,
Безликий, глупый человек.
А тут ещё все эти войны
И в некуда идущий снег.
Как получилось – сам не знаю —
Опять случайно изменил.

ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК
(отложив книгу).
Мне грустно, милый! Извиняю…

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК
(Бросаясь к супруге
и обнимая её за колени).
А я б тебя не извинил!
Ты изумительна, ты прелесть.
Задумчивый, печальный взор…
Ты – чудо…
(Вскочив и вернувшись
на прежнее место).
Но слегка приелась,
А фрейлины – как на подбор!
(Потупившись).
Maman затем и подбирала
Для юной прихоти моей.
Ну а тебя мне мало, мало,
И не сдержался – хоть убей!

ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК
(поднявшись и подходя к мужу).
Моя вина, что не умею
Так страстно, так светло любить,
(прижимаясь щекой к груди мужа)
Чтоб лаской, нежностью своею
Всех до единой заменить.

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК
(чуть ли не отталкивая супругу
и отодвигаясь от неё).
Мне жаль! Ты, вправду, не искусна,
Не угодила дураку…
А хороша!

ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК
И грустно, грустно,
Что не умею, не могу…
(Оборачиваясь к мужу).
Ну а любовь моя и верность
Ужели вовсе не нужны?

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК
Нужны…
(Отбегает).
Но слышала – приелась!
Что может быть скучней жены?
(Размышляет).
Сиденье в классе за конторкой?..
Зубрение глагольных форм?..
Ещё готов сравнить с касторкой,
С шумовкой, прялкой, утюгом…

ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК
Но пощади! Таких сравнений
Едва ли заслужила я?

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК
(Притворно хватаясь за голову).
Душа горит… Увы, злой гений
Опять преследует меня…

ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК
Да, но с другими почему-то
Ты и галантен, и хорош?

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК
Но это вечером… А утро?
А утро, как под сердце нож…
(Обойдя вокруг Елизаветы).
Ведь по утрам ты – недотрога?
(Доставая из кармана и вручая ей).
Прими за это аметист!
(Подхватывая,
с хохотом кружит).
Тебя я разыграл немного,
Известно всем, что я – артист!

ЕЛИЗАВЕТА-ПОДРОСТОК
Не будущий ли Император?

АЛЕКСАНДР-ПОДРОСТОК
Но это лишь по вечерам,
И то для самых милых дам…
(Поставив Елизавету
и обращаясь к зрителям).
И что за текст всучил мне автор?
(Поворачивается к кулисам
и укоризненно качает головой).

Немая сцена. Занавес.

СЦЕНА II

Занавес-декорация с изображением дворцового коридора. Из-за левой кулисы появляются АНГЛИЧАНИН с АЛЕКСАНДРОМ и проходят вдоль сцены. При всякой реплике АНГЛИЧАНИН, остановившись, оборачивается к АЛЕКСАНДРу. У каждого в руке подсвечник с горящими свечами.

АНГЛИЧАНИН
Отец твой – эталон дикарства,
Гонитель вдов!
А ты готов вступить на царство?

АЛЕКСАНДР
Нет, не готов!

АНГЛИЧАНИН
Он верит в Бисмарка-мерзавца
И в прусаков…
Готов ли с ним посостязаться?

АЛЕКСАНДР
Нет, не готов!

АНГЛИЧАНИН
Он превратил манёвры в сцену,
В парад штыков…
Готов прийти ему на смену?

АЛЕКСАНДР
Нет, не готов!

АНГЛИЧАНИН
А тем не менее, придётся
Задуть свечу!
(Задувает свечи Александра).
Набросимся и – задохнётся!

АЛЕКСАНДР
(поникая).
И промолчу…

АНГЛИЧАНИН проходит за правую кулису.

АЛЕКСАНДР
(к зрителям).
Безвольный, ласковый, послушный:
Мол, пустяки —
Я чувствую себя игрушкой
Больных стихий
И Гамлетом – наследным принцем,
Чей долг – убить,
Ополовинивая принцип:
Не быть…

АЛЕКСАНДР проходит за правую кулису. Музыкальная, продолжительная, трагического звучания, пауза. Занавес поднимается, обнаруживая спальную комнату. В комнате беспорядок, следствие недавно произошедшего убийства. На смятой разворошённой постели поверх одеял, лицом в подушки, лежит одетый АЛЕКСАНДР. Из-за левой кулисы появляется АНГЛИЧАНИН.

АНГЛИЧАНИН
Всё слёзы, слёзы без конца…
А повторять одно и тоже —
Нет смысла!

АЛЕКСАНДР
(повернувшись к Англичанину,
сквозь рыдания).
Я убил отца!

АНГЛИЧАНИН
На сумасшествие похоже.
К тому же ты не убивал,
Но за стеной тихонько плакал.
(Со смехом, развязно).
Вот персы, те сажают на кол,
А тут мгновенно – наповал.
Вмиг придушили, как птенца.
Для верности свернули шею…
Хрустела!

АЛЕКСАНДР
(приподнимаясь).
Я убил отца!

АНГЛИЧАНИН
И возразил бы – не умею.
И что? Допустим, что убил.
Но так потребовало время.
Жить или нет? Всегда – дилемма,
Он был и матери не мил,
Кричал, скандалил без конца:
Чудак! Зануда! Неврастеник!
Мальчишка!

АЛЕКСАНДР
(опять поникая).
Я убил отца…

АНГЛИЧАНИН
Так, может быть, пойдёшь в застенок?
Нет? Перед строем расстрелять,
Раз такова твоя виновность?

АЛЕКСАНДР
(вставая).
Не жажду!

АНГЛИЧАНИН
А четвертовать,
Колесовать? – вот будет новость!
Отдать в работу палачу?
Жрецам угрюмым на закланье?
Скажи – хотел бы?

АЛЕКСАНДР
(с вызовом).
Не хочу!

АНГЛИЧАНИН
На гильотину?

АЛЕКСАНДР
Нет желанья!

АНГЛИЧАНИН
Покуда длится бытиё
И смерть-нахалка не разула,
Отставьте, Александр, нытьё
Чтоб жить и поступать разумно.

АЛЕКСАНДР
(Обойдя вокруг
Англичанина, с издёвкой).
Услышав речь твою и твой язык,
А заодно макнув в навозном чане,
Никто бы не подумал – англичанин,
Решили б – курский крепостной мужик.
Когда б лаптями щегольнул, поддёвкой,
В тупик попали б даже мудрецы.

АНГЛИЧАНИН
Увы, перестарались с маскировкой
Меня к тебе заславшие спецы.

АЛЕКСАНДР
И это было лишнею обузой,
Когда учесть признание моё,
Что я гнушаюсь с Францией союзом,
А также первым консулом её.
Но вы самих себя перехитрили!
(Хохочет).
Мне важен с англосаксами контакт,
Я лаже версты перечёл на мили,
И с Дрейком заключил бы вечный фрахт.

АНГЛИЧАНИН
Мы знали, что тебе желанней, ближе,
Вот и сошлись с тобой накоротке.
(Выполняет перед Александром
шутовской реверанс и замирает в нём).
Хитрим и подличаем. Иначе не выжить
На крошечном, с ладошку, островке.

Немая пауза. Занавес.

СЦЕНА III

Заседание Государственного совета. На левой половине сцены за школьными партами восседают СОВЕТНИКИ. Перед ними за столом сидит СПЕРАНСКИЙ, рядом с которым стоят большие, в человеческий рост, счёты. В левой руке Сперанского собраны концы бечёвок, что перекинуты через блок, подвешенный высоко вверху, протянуты к советникам и привязаны к правой руке каждого. Из-за левой кулисы появляется АЛЕКСАНДР. Все, вскочив, кланяются, АЛЕКСАНДР некоторое время прохаживается от кулисы к кулисе и обратно. Головы СОВЕТНИКОВ синхронно поворачиваются и всё время нацелены на него. По знаку АЛЕКСАНДРА все садятся.

АЛЕКСАНДР
(остановившись, к зрителям).
Новинка —
Государственный совет!
Наивно
Думать, что в советах – свет.
Совет —
Лишь декорация свободы
И монумент
Демократичной моды.
(Повернувшись к советникам).
Желаю волю дать
Народу моему.

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Где деньги взять
На это – не пойму.

АЛЕКСАНДР
Хочу, чтоб каждый
Весел, счастлив стал.

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Опять же нужен важный
Капитал.

АЛЕКСАНДР
Всем – пруд и сад,
И кружево моста.

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Но для подобных трат
Казна пуста.

АЛЕКСАНДР.
Нет денег? Как же так?

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Но выход скор —
Повысим на пятак
Подушный сбор.
(Дёргает за бечёвки).

ХОР СОВЕТНИКОВ
(голосуя)
Повысим на пятак
Подушный сбор.

АЛЕКСАНДР
(Проводит рукою по натянутым
бечёвкам).

Слышен струнный перебор контрабаса.

А это что?

СПЕРАНСКИЙ
Парламентская упряжь.
За вожжи дёрнул и проснулись все.
Таких не запугаешь и не купишь —
Единогласие во всей его красе!
Достаточно малейшего усилья
И пользы государственной столпы
Взметнули вверх свои ладони-крылья!

АЛЕКСАНДР
А без верёвок?.. До того тупы?

СПЕРАНСКИЙ
О нет! Умны! Причём умны на редкость!
Но, как приходит час голосовать,
Теряются, не знают, что и делать,
Куда, какую руку поднимать.

АЛЕКСАНДР
(вздохнув).
Нужны ещё, как понимаешь, деньги…

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Да что-то подходящей нет идейки.

АЛЕКСАНДР
Сыщи лазейку,
Чтоб текли ручьём!

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Ещё копейку
К подати причтём.
(Дёргает за бечёвки).

ХОР СОВЕТНИКОВ
(голосуя).
Ещё копейку
К подати причтём.

АЛЕКСАНДР
(гневно).
Хоть с чёртом лысым
Сделку сотвори!

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Ещё повысим
На копейки три.
(Дёргает за бечёвки).

ХОР СОВЕТНИКОВ
(голосуя).
Ещё повысим
На копейки три.

АЛЕКСАНДР
Ну а когда умножится доход,
Достанет на войну и на поход?

СПЕРАНСКИЙ
(пощёлкав на счётах).
Ну а когда умножится доход,
Достанет на войну и на поход!
(Дёргает за бечёвки).

ХОР СОВЕТНИКОВ
(голосуя).
Ну а когда умножится доход,
Достанет на войну и на поход.

АЛЕКСАНДР
С дрессурой этой на манеже
Могли бы в цирке выступать.
Но не позволю!.. Самодержец
Сам должен всё и всех держать!

Забирает из руки СПЕРАНСКОГО концы бечёвок, натягивает, так что правые руки СОВЕТНИКОВ взлетают кверху. Затем все бечёвки разом привязывает к счётам.

(Проходится по залу,
Оглядывая советников).
Нет ни харизмы, ни талантов,
Ни специальных знаний нет
В совете царских депутатов,
Что не способны на совет.
(подойдя к парте, взяв чернильницу
и посмотрев её на просвет)
У всех чернильницы, пеналы,
Очки на лоб и на глаза.
(Ставит чернильницу на место).
Советники? Нет – подпевалы,
Для нужной цифры голоса.
Вручить бы каждому – по соске,
Чтоб, чмокая, забыли страх.
Не голоса, а подголоски —
Для перевеса в голосах.
(Проводит рукою по натянутым
бечёвкам).

Слышен струнный перебор контрабаса.

Витиям западным в угоду
Ещё чего бы учудить?
Быть может, фронду учредить
С припиской к нежилому фонду?
И государственники «за»,
(Показывает на поднятые
руки советников).
И ты не против, мой Сперанский?
(Поднимает кверху
правую руку Сперанского).
Что фронда? Пугачёвской встряски
Для нас хватило за глаза.

ХОР СОВЕТНИКОВ
И мы всенепременно «за»,
Да и не против наш Сперанский.
Увы, но Пугачёвской встряски
Для нас хватило за глаза.

АЛЕКСАНДР
Хотел я двинуть в либералы,
В ниспровергатели! Так нет,
Заволновались генералы —
И стал брюзгой в один момент.
Дней Александровых начало
Недолго длилось – пару лет,
И кончился абонемент,
И вольность, пискнув, замолчала.

ХОР СОВЕТНИКОВ
Дней Александровых начало
Недолго длилось – пару лет,
И кончился абонемент,
И вольность, пискнув, замолчала.

АЛЕКСАНДР поспешно уходит за левую кулису. СПЕРАНСКИЙ и СОВЕТНИКИ всё ещё продолжают сидеть с поднятыми вверх правыми руками.

Немая пауза. Занавес.

СЦЕНА IV

Комната Родиона Кошелева в Зимнем дворце.

РОДИОН КОШЕЛЕВ стоит возле стола с угощениями и упирается в него руками.

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Три свечки, самовар и бутерброды,
Да пару яблок в хлебнице нашёл,
Хотя мои друзья такого рода,
Что и не взглянут на подобный стол.
(Проведя рукой по щеке).
Побриться бы пора…
(Заглядывает в ящик стола).
Да нету бритвы.
(Смотрится в зеркало).
Почистить бы мундир…
(Заглядывает в ящик стола).
Да щётки нет.

Из-за левой кулисы появляются АЛЕКСАНДР и

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН.

АЛЕКСАНДР
Зачем, дружище, разбудил чуть свет?

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
И для чего собрал нас?

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Для молитвы.

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
Однако, заповедано Христом
Молится в одиночестве и в тайне.

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Мы так и сделаем. Препятствий нету в том.

АЛЕКСАНДР
Заинтригованы. И в удивленье крайнем.
Над обществом библейским президент,
С тобою нам спасительно общенье,
Но что за спешка?

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Наступил момент
Для действенного к Богу обращенья.
(Пройдясь по комнате).
Не раз молился о победе я.

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
Я – тоже…

АЛЕКСАНДР
Вот и я просил победы.

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Однако же, не отступают беды.
Война дымится, жертвами смердя.

АЛЕКСАНДР
Багратион с Барклаем перегрызлись,
А Бонапарт, знай, шествует к Москве.
Чтоб он не влез в неё, как в улей – гризли,
Кутузова поставлю во главе.

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
Уже давно пора. Россия просит —
Суворова любимый ученик!

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Кутузов – чудо! Но об этом после.
А я…
(Повышая голос).
Я путь спасения постиг!
А поначалу думал, что бессильны,
Что ничего уже не сможем здесь…
(Победоносно).
Но не напрасно пребываем в Сыне.
(Берёт с полки книгу).
Евангелие! Тут подсказка есть…
(Раскрыв, читает).
Если двое из вас, согласившись,
Оба вместе попросят чего,
Будет им от Отца Моего
Непременно даровано свыше,
Ибо там, где во имя Меня
Двое собраны или же трое,
Потаённо присутствую Я…
(Радостно, к друзьям).
Вот решенье донельзя простое!

Немая пауза.

АЛЕКСАНДР
(восторженно).
Как не принять подобную идею!

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Последовав учению Христа,
Весь труд – с устами согласить уста,
Чтоб всё случилось ровно по Матфею.

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
Но это речено ученикам,
Да, именно ученикам Христовым.

РОДИОН КОШЕЛЕВ
А мы кормились не Его ли словом?

АЛЕКСАНДР
Не Он ли открывал глубины нам?

ГОЛИЦЫН, КОШЕЛЕВ, АЛЕКСАНДР
А собираясь нашей тесной кучкой,
Надеясь на Господню благодать,
Ведь мы и полагали целью лучшей —
Пути спасенья Божьего познать!

АЛЕКСАНДР
Но общий вопль, пожалуй, громче будет,
В обычном храме, где толпа, народ?

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Но в храм прийти любые могут люди,
В чьих головах и помыслах разброд.

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
И что гадать? Не носят воду в сите,
Кому обещан небом водоём…
Вдвоём молиться предложил Спаситель?
Вот и помолимся, как сказано, вдвоём!

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Другой вопрос: кто будут эти двое?

АЛЕКСАНДР
(показывая на друзей).
Конечно, Михаил и Родион!
Вы – праведней!

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
А под тобою – трон!
Помазан и прославлен с аналоя…

АЛЕКСАНДР
Ну ладно – я. А кто из вас – второй?

РОДИОН КОШЕЛЕВ
(негодуя на непонятливость царя).
Князь Михаил! Опять – по праву власти,
По представительству…

АЛЕКСАНДР
(Кошелеву с улыбкой).
А вот уже и страсти?
(Голицыну).
Так будешь?

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
Буду!.
(Кошелеву).
Форточку прикрой.

АЛЕКСАНДР
И впрямь повеяло осеннею порою
Озяб слегка…

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Подмёрзли? Что ж, закрою!

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
(потирая руки).
Чайком согреемся!

РОДИОН КОШЕЛЕВ
(закрывая форточку).
Тартинки есть с икрой.

АЛЕКСАНДР
Не лучше ли о тексте поразмыслить?
(Голицыну).
Попроще что-нибудь… Умом раскинь,
Чтоб нам не прогневить святые выси.

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
Даруй победу, Господи! Аминь
(Александру).
Согласен?

АЛЕКСАНДР
Да!

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Теперь семь дней поститесь,
А после – слово в слово – помолитесь.

АЛЕКСАНДР
И ты, пожалуй, так же помолись!
Поди и твой басок не будет лишним.
Когда Господь воспримет нашу мысль,
Глядишь, и ты окажешься услышан?

РОДИОН КОШЕЛЕВ
Нет, будем в исполнении точны.
(Заглядывая в Евангелие).
Речь только о двоих… Прочесть ли снова?

АЛЕКСАНДР мотает головой: дескать, не надо.

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
(Александру).
И заповедь Христову заучи,
Что любящий Моё исполнит слово.

АЛЕКСАНДР
Христа послушаюсь. Не хочется во тьму.
Не рассуждая, истину приму.
А своевольны кто? – шакалы, волки —
Таким не избежать небесной порки.
(Обнимая Кошелева, весело).
Постясь, мой друг, с прислугой не шали!

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН
(обнимая Кощелева).
Перекусили бы, да пост…

АЛЕКСАНДР
Пора… Пошли!

МИХАИЛ ГОЛИЦЫН и АЛЕКСАНДР уходят за левую кулису.

РОДИОН КОШЕЛЕВ
(Убирая продукты со стола
и складывая в сумку).
Семь дней постимся – будет не до пищи.
Сегодня же раздам у храма нищим.

Занавес

Второй акт

СЦЕНА V

КУТУЗОВ сидит на бочонке с порохом, широко расставив ноги и повернувшись лицом к публике. Вокруг расположились ШТАБНЫЕ ОФИЦЕРЫ.

КУТУЗОВ
Ужасное, немыслимое дело,
Знамёна приспустив, отдать Москву,
Уйти, когда и ярость накипела,
И стыд кровит занозою в мозгу.
А гордый враг, нахален и циничен,
Легко взойдя на опустевший вал,
Уже и нас в пустоголовой притче,
И город наш великий осмеял.

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
А гордый враг, нахален и циничен,
Взойдя легко на опустевший вал,
Уже и нас в пустоголовой притче,
И город наш великий осмеял.

КУТУЗОВ
Горит Москва!.. В огне её погосты.
Бушует пламя в грудах кирпичей.
Удивлены таким приёмом «гости»,
Что заждались приветственных речей.
Ручонки за спиною сжав до хруста,
Наполеон обмеривал углы
И понапрасну ждал от нас холуйства,
Как хан Ахмат на берегу Угры.
В неутолённой бешеной гордыне,
Своих легенд и вымыслов герой,
Строптивой, дерзкой уязвлён Москвой,
Что плену предпочла удел пустыни.
Не поднесла ключи! Не повинилась!
Но медленно, под грозный барабан
Чуть отошла, едва посторонилась,
Не признавая тяжесть свежих ран.
Любовь моя… И сколько бы не прожил,
Вернусь с печалью к этим временам.
Священный город!.. Но ещё дороже
Россия, Богом вверенная нам!

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
Не поднесла ключи. Не повинилась,
Но медленно, под грозный барабан
Чуть отошла, едва посторонилась,
Не признавая тяжесть свежих ран.
Москва!.. И сколько б кто из нас не прожил,
Вернёмся с грустью к этим временам.
Священный город!.. Но ещё дороже
Россия, Богом вверенная нам!

КУТУЗОВ
Отстроимся! Немалой кровью дались
Успехи наши. Но надёжен щит.
И враг испуган! Кроликам на зависть,
Прижал к затылку уши и бежит.

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
И враг испуган! Кроликам на зависть,
Прижал к затылку уши и бежит

Немая пауза. Входят Император АЛЕКСАНДР и

АНГЛИЧАНИН, который, как всегда, в чёрном плаще. Все вскакивают и кланяются Императору.

КУТУЗОВ
(оставаясь сидеть).
Ваше Величество! Измучила подагра
И для приветствия едва ли в силах встать.
А чтобы поклониться – и подавно.
Но вы куда как бодры – вид и стать!
Зачем пришли?

АНГЛИЧАНИН
(Громким шёпотом Императору).
Потребовать сраженья.

АЛЕКСАНДР
Потребовать сраженья – вот зачем!

КУТУЗОВ
Сражения? Неглупое решенье —
Ударить по бессчётной саранче,
Когда она в испуге улетает…

АНГЛИЧАНИН
(громким шёпотом Императору).
Остановить. Повергнуть. Растоптать.

АЛЕКСАНДР
Да, растоптать!

КУТУЗОВ
Увы! Я стар летами.
Мне этих трусов сроду не догнать.
Тем более в колонны не построить,
Чтоб вывести на битву против нас.
К тому же опасение простое:
Не выбили б шутя последний глаз.

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
О да! В колонны трусов не построить,
Не вывести на битву против нас.
К тому же опасение простое:
Не вышибли б вождю последний глаз.

АНГЛИЧАНИН
(не выдержав, нервно).
А бриттам кто заплатит неустойку,
Что Бонапарт силён до сей поры?

КУТУЗОВ
Бедняги! Впрочем, я бы и не ойкнул,
Свались ваш островок в тартарары.

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
Кутузов, он, и правда бы, не ойкнул,
Свались ваш островок в тартарары.

АЛЕКСАНДР
(Англичанину).
Фельдмаршал шутит. И подобных бедствий
Никто не пожелал бы вам всерьёз.

КУТУЗОВ
Ну а французов в их позорном бегстве
Добьют крестьяне, голод и мороз.

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
Ну а французов в их позорном бегстве
Добьют крестьяне, голод и мороз.

АНГЛИЧАНИН
Уж если гнать, так чтобы до Парижа.
Россия, ты – герой вдвойне, втройне!
(Прячется за Александра).

КУТУЗОВ
С перенапряга не полезла б грыжа?
До Немана – хватило бы вполне.

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
С перенапряга не полезла б грыжа?
До Немана – хватило бы вполне.

АЛЕКСАНДР
О нет! Хочу парад! В самом Париже!
Мой венценосный брат Наполеон
Перед Европой должен быть унижен,
Раз на меня полки обрушил он.

КУТУЗОВ
Известно, англичане спят и видят,
Чтоб вместо них Россия шла на смерть.
Возьмём Париж!
(Александру).
О чём, на вас в обиде,
Случится не однажды пожалеть.
(С укоризной смотрит на Императора).

ХОР ШТАБНЫХ ОФИЦЕРОВ
Возьмём Париж!
(Александру).
О чём, на вас в обиде,
Случится не однажды пожалеть.
(С укоризной смотрят на Императора).

Немая пауза. Занавес.

СЦЕНА VI

Новогодний бал. Танцевальная зала Аничкова дворца. Все танцуют и поют.

ВЕЛИКОСВЕТСКИЙ ХОР
Нынче бал во дворце!
Кто-то в царском венце,
Кто-то в шапке и кучером ряжен.
Вот разгневанный мавр
Фею приревновал,
А цыганка попалась на краже.

На первом плане один за другим следуют эпизоды пантомимы, пропетой хором. Они лаконичны и стремительны. Музыка смолкает. Кавалеры отводят дам, благодарят. Из-за левой кулисы появляются АЛЕКСАНДР в костюме Арлекина и МАРИЯ НАРЫШКИНА в костюме Коломбины. За ними плетётся НАРЫШКИН в костюме Пьеро. Музыка. Приглашения. Танцы.

ЖЕНСКИЙ ПОЛУХОРИЙ
И хорош Арлекин,
И пришёл не один,

МУЖСКОЙ ПОЛУХОРИЙ
А вдвоём со своей Коломбиной,
Что по зрелости лет
Затянулась в корсет,
Именуемый талией дивной.

Публика, не переставая танцевать, переходит на громкий шёпот, обозначаемый поднесённой ко рту ладонью.

ЖЕНСКИЙ ПОЛУХОРИЙ
(громким шёпотом).
Арлекин – это Царь,
Это – наш Государь.

МУЖСКОЙ ПОЛУХОРИЙ
(громким шёпотом).
Коломбина – Нарышкина Маша.
До чего хороша,
Истомилась душа.
Хороша, да не наша, не наша.

ВЕЛИКОСВЕТСКИЙ ХОР
А за ними хитро
Увязался Пьеро,
По манжету размазавший слёзы.
С Коломбиной не прочь
Провести эту ночь,
Но мечты его, ох, не серьёзны.

ЖЕНСКИЙ ПОЛУХОРИЙ
(громким шёпотом).
Не Нарышкин ли?.. Он!
Так в супругу влюблён,
Но старательно прячет обиду.
И ветвятся – ага!
За ушами рога.
Улыбнулся, но криво – для виду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.