Дмитрий Филиппов
Промка

© Дмитрий Филиппов, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Посвящается Владимиру Калинке, погибшему в боях за Авдеевку

Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

Евангелие от Иоанна, 15:13

Пролог

Промка начиналась с Локомотива.

Локомотивом называли развязку донецкой автострады, которая уходила от Ясиноватой на северо-запад в сторону Краматорска. С неё штурмовые группы заходили на задачу.

Грунтовка, ведущая на Локомотив от Дозора-ноль, была защищена насыпью со стороны Авдеевки, а значит, ночью можно было незаметно и относительно безопасно проводить ротацию, заводить группы, подвозить «бэка» и забирать раненых. Сам Локомотив вечно находился в движении, сюда стекались все подразделения, штурмовавшие промку, всё кипело, бурлило и материлось.

Каждые десять минут под мост залетала «буханка», спешно выгружала бойцов, «бэка», воду, бензин, забирала раненых и вышедших на ротацию и также молниеносно уезжала. Грудами по разным углам лежали выстрелы от РПГ, мины, генераторы, упаковки с водой, сухпайком, какие-то доски, скобы, мешки.

Бойцы кучковались у самодельных костров, разведённых в ржавых железных бочках, стараясь согреться. Со стороны хохлов по Локомотиву работало всё и часто: комики, стволка, миномёты; но полотно моста, построенного ещё при Советском Союзе, надёжно защищало от горячего железа.

В строительной тачке, стоявшей неподалёку от крайней опоры моста, лежал окоченевший труп. Видно было, что боец пролежал как минимум неделю, тело успело вмёрзнуть в изрытую взрывами землю, и отдирали его вместе с кусками пиксельной формы. На труп бойца никто не обращал внимания, он был такой же частью пейзажа, как лужи с застывшей грязью, как упаковки с водой, как цинки с патронами.

С пролётов моста стекала вниз и колыхалась на зимнем ветру зелёная строительная сетка, вся в дырах от попаданий камикадзе. Между опорами стояли два бойца с топорами и колотили из досок и привезённого бруса подобие блиндажа. У одной из стен вырастающего строения лежал в грязи пулемёт «Корд» без треноги, рядом гнездились около десятка цинков к нему. В строительных мешках, как горох или просо, россыпью топорщились патроны.

Бойцы грелись у костров, ожидая своей очереди. На промку выдвигались мелкими группами, по три-пять человек с интервалом не менее двадцати минут. Так было проще проскочить, не привлекая внимания противника. Помимо оружия и личных вещей, бойцов старались нагрузить всем подряд. Не имело значения, какого ты полка, какого отряда. От каждого подразделения был свой старший на Локомотиве, но все команды и приказы тонули в этом хаосе, как камень-голыш, пущенный лягушечкой по воде.

– Братан, захвати соляры пятишку? Ты же не сильно нагружен?

– Да куда мне? У меня ствол, «бэка», рюкзак…

– Ну рука-то свободна одна… Надо, брат! Надо! Там наши воют уже без соляры… Выручай.

– Хрен с тобой.

– Вот и ладненько! На Черёмухе спросишь Клыка – отдашь ему.

– А это что за хрень?

К пятилитровой баклахе с соляркой был скотчем примотан пакет.

– Тут вынос для рации. Он вообще ничего не весит!

– Твою мать…

«Черёмухой» назывался в хлам разбитый дом на окраине промки в начале Ясиноватского переулка. Даже не дом, а груда бетона и битого кирпича. Верхние этажи были снесены до основания от прямых попаданий сто двадцатого миномёта и танковых снарядов. Но со стороны траншеи, если перебежать простреливаемую дорогу и нырнуть в дыру в бетонной стене, был вход в подвал. Именно там собирались группы перед отправкой на разные укрепы авдеевской промзоны. Именно там заканчивалась власть худо-бедно работающей армейской машины и начиналась собственно промка со своими законами и порядками, где человеческая жизнь стоила дешевле, чем бутылка с водой.

Попав на «Черёмуху», или, как её ещё называли, «четырку», ты понимал, что поставленная перед выездом задача здесь не имеет веса и никого не волнует. Твои командиры остались там, за Локомотивом, а здесь всё по-другому. Здесь ты просто единица, «карандаш», которого могут отправить на штурм с чужим подразделением просто потому, что ты оказался рядом, прошёл мимо и попал под руку.

Связь с Локомотивом работала через раз: рации глушил противник, а проводную связь регулярно перебивало осколками. На «Черёмухе» также был старший от каждого полка, но вопросы решались уже по-другому. У кого из старших яйца были крепче, тот и командовал, а остальные плыли в указанном направлении.

На «Черёмухе» начинался первый круг ада.

Часть первая

1

Инженер проснулся за пять минут до подъёма. Он лежал без движения, с головой укутавшись в спальник, и, не открывая глаз, на слух определял, что происходит в роте. Вот дежурный подошёл к столу, осторожно, чтобы не лязгать, снял крышку с металлического бака, ковшом зачерпнул воды, по очереди наполнил стоящие рядом электрические чайники. Это не входило в его обязанности, но стало доброй традицией в сапёрной роте – вскипятить воду парням перед подъёмом. Потом он, не торопясь, экономя крайние секунды сна, направился по коридору к тепловой пушке, включил её, чтобы прогреть помещение. Пушка утробно загудела, вбирая в себя волглый подвальный воздух. Это значит, что ровно через тридцать секунд (именно столько времени нужно, чтобы дойти от тепловой пушки до электрощитовой в конце коридора) дежурный включит свет в помещении. На обратном пути к своему посту он, проходя мимо грубо сколоченных шконок, спокойно и не повышая голоса произнесёт: «Мужики, просыпаемся! Время!» Никаких тебе «рота, подъём». Сон товарищей – это святое.

Инженер слышал, как рота зашевелилась, парни нехотя просыпались, брели в туалет и курилку. Кто-то сразу шёл к умывальнику, чтобы успеть налить в кружку кипятка. Инженер не хотел вставать, не хотел вылезать из тёплого спальника. Он ещё минут десять лежал с закрытыми глазами, но сна уже не было; сон растаял, испарился. Начинался новый день, и никто не знал, что он принесёт в этот раз. И снова перед бойцами во всей неприглядности вырастала единственная задача: дожить до вечера.

Дежурным по роте был Доцент. После подъёма ему надо было отдежурить ещё два часа, потом он мог отправиться спать после ночной смены. Глаза у Доцента были красными от усталости.

– Как ночь прошла? – спросил Инженер.

– Нормально.

Где-то на улице бахнуло. Ударная волна гулко разбилась о металлические двери подвала.

– Меньше долбить стали. Боги войны, мать их…

– Прилёты были?

– Нет. Только наша арта работала. Всё летит в Авдеевку.

– Парни не вернулись?

– Нет ещё.

Ночью группа сапёров ушла на задачу. Утром был назначен штурм на южном фланге Авдеевки, со стороны мостов перед «Царской охотой». Сапёры должны были поддержать штурмовиков и по команде уронить на позиции хохлов «Змея Горыныча». С вечера долго выбирали точку запуска, высчитывали по азимуту направление, расстояние, по формуле определяли массу заряда. Сошлись на том, что надо запускать с лесополосы у Дозора-ноль. До противника от точки запуска было не больше трёхсот метров. За ночь нужно было скрытно выдвинуться, подтащить пусковую установку УР-83П, реактивные двигатели к ней, заряды ДКРП, всё это бесшумно собрать под носом у хохла и запустить в назначенный час. На задачу ушли Вожак, Француз, Помидор, Поэт и Шукай. Инженер не сомневался в опыте товарищей, но сосущее чувство тревоги не покидало его.

Установка разминирования УР-83П, или в просторечии «Змей Горыныч», не была предназначена для уничтожения укрепов противника. В штатную комплектацию входили мощные тросы, которые удерживали заряды на месте. Реактивные движки, улетев на положенное расстояние, вытягивали шланги с зарядами в стометровую линию, тросы тормозили инерцию полёта двигателей, заряд падал на землю, подрывался, тем самым образуя шестиметровый проход в минных полях противника на глубину сто метров. Неизвестно, кому первому пришла в голову мысль запускать ДКРП без троса и использовать пятьсот килограммов пластида в качестве авиабомбы, но задумка прижилась в войсках. За неимением других средств поражения. Самым трудным было рассчитать массу заряда и выставить азимут. Отклонение на несколько градусов могло свести на нет все усилия группы. Всё зависело от точности попадания, которая хромала по целому ряду причин. Но артподдержка штурма обещала быть жиденькой, по всему направлению наметился ощутимый снарядный голод, а штурмовать неподавленные огневые точки – это верное самоубийство. Сапёрам нужно было сотворить чудо. Впрочем, они это умели, не впервой.

Завтракать не хотелось, не было аппетита. Инженер выпил кружку кофе натощак и побрёл в курилку. Первая утренняя сигарета привычно горчила.

– Скажи мне, дорогой друг, как тебе спалось? – в курилке уже сидел Медведь и лениво пускал кольца сизого дыма.

– Хорошо, но мало, – ответил Инженер.

– Это не правильный ответ.

– А какой правильный?

– Братан, ты как будто телегу не смотришь… Кормят хорошо, Родину люблю, в отпуск не хочу, сплю до отвала!

– Про «сплю до отвала» там не было.

– Э-э-э… Ты демоверсию смотрел. В оригинале всё есть.

– А если и кормят плохо, и в отпуск хочу?

– Чего это плохо сразу?

– Ну, не вкусно.

– А это никого не колышет. Теперь ты в армии…

Чуть больше месяца продолжался штурм Авдеевки. Он начался 10 октября 2023 года, и сразу стало понятно, что все задачи, которые рота выполняла до этого, были лёгкой прогулкой, разминкой перед серьёзной работой. В первом же штурме на их участке фронта погибли трое сапёров: Хопеш, Каспер и Охта. Официально парни числились пропавшими без вести, так как вытащить тела не было никакой возможности. Но обозначение «б/п» в журнале вечерней поверки никого не могло обмануть.

Текущую работу в роте никто не отменял. Инженер выпил ещё кружку кофе и начал собираться в цех.

Вчера разведчики привезли двадцать выстрелов от СПГ, надо было похимичить с ними. Выстрелы ПГ-9 для станкового гранатомёта «Копьё» были штатно оснащены самоликвидатором в донной части взрывателя. Советские конструкторы не были дураками, и сделано это было для того, чтобы граната гарантированно взорвалась на стороне противника, если она не встретит препятствия после шести секунд полёта. Но это же обстоятельство не давало возможности запускать гранату на максимальную дальность. Сапёрам надо было её разобрать, вытащить донный взрыватель, разобрать уже сам взрыватель и удалить самоликвидатор. Потом в обратном порядке всё собрать. В таком режиме выстрел ПГ-9 летел так далеко, насколько позволял маршевый двигатель, и можно было кошмарить ближайшие тылы хохлов, срывать им ротацию, в общем, держать в тонусе.

Инженеру помогал Малой – высокий молодой парень, всегда весёлый и немного наивный, похожий на щенка-подростка, которому ещё интересен окружающий мир, которому в радость носиться по полю без конкретной цели, расходуя силы просто потому, что они есть в избытке.

Малой деловито зажимал гранату в тисках, самодельным ключом выкручивал прижимную гайку в донной части боеприпаса, вытаскивал круглогубцами взрыватель и подавал его Инженеру. Все движения было доведены до автоматизма.

– Знала бы моя мама, чем я здесь занимаюсь…

– Не надо, не говори ей.

– Я и не говорю, – улыбался Малой.

Инженер, орудуя двумя «шведками», отвинчивал крышку взрывателя, тоненькими щипцами аккуратно вытаскивал самоликвидатор, завинчивал крышку обратно. Малой собирал гранату.

В мастерскую забежала Динка – рыжая сука, которую взяли в роту ещё щенком. Командир считал, что в роте обязательно должна быть собака: для охраны, чтобы вовремя голос подавала, когда на позицию зайдёт чужак, для поиска мин. Планов на собаку было громадьё, но все они пошли прахом. Как сапёрная собака Динка оказалась бесполезна, запах взрывчатки ей был по барабану. Чужаков же она не облаивала из своей исключительной любви к людям – перед каждым встречным виляла хвостом и ластилась, тыкалась сырой довольной мордой в колени, выпрашивая съестное. В общем, бесполезная оказалась сука, но бойцы к ней привыкли. Она была чем-то вроде талисмана роты.

Динка покрутилась в мастерской, а потом вдруг села и тихонечко заскулила, протяжно и очень тоскливо.

– Ты чего, подруга? – спросил Инженер. – Тебя не покормили утром?

Но Динка только виляла хвостом и продолжала подвывать.

– Давай перерыв сделаем, кофейку попьём, – предложил Малой.

– Сколько готово?

– Пятнадцать «морковок».

– Давай.

Настроение испортилось.

– Парни не возвращались? – спросил Инженер в роте.

– Пока нет.

– Пора бы им уже…

Кофе показался противным, горьким. Всё казалось противным. Занозой в сердце засела тревога.

По коридору располаги шёл Гувер, командир роты. Инженер напрягся. Командира в роте боялись как огня. Власть его была абсолютной и безоговорочной. Командир подошёл к кухонному столу, налил в тарелку с бич-пакетом кипяток из чайника.

– «Морковки» подготовили? – спросил Гувер без приветствия.

– Готовим, в процессе.

– А чего сидим тогда?

– Товарищ майор, кофе зашли попить, замёрзли.

– Это вы не замёрзли ещё. Мёрзнуть вы будете на боевых. Чтобы к обеду всё было готово. Доклад мне лично.

– Есть.

– На жопе шерсть.

Инженер помолчал немного, потом спросил:

– От парней нет информации?

– Нет.

– А как штурм утренний?

– В процессе… Макс, не выноси мне мозг, без тебя тошно.

– Есть не выносить мозг.

Когда майор появлялся в располаге, покидая свою комнату в конце коридора, все старались придумать себе какое-нибудь занятие, срочную работу. Словно ветерок пролетал над шконками, приводя в движение бойцов – уже взрослых, в общем-то, мужиков.

Гувер был жёстким командиром, в чём-то даже жестоким; любой, самый незначительный проступок всегда карался строго и неотвратимо. На этом держалась его единоличная власть командира. Но при этом чутьё он имел звериное. Когда рота впервые прибыла в ДНР в составе полка и окопалась в одной из многочисленных лесополос на окраинах Ясиноватой, он, несмотря на промозглый январь, запретил бойцам разжигать костры. Рота натурально замерзала, но никто не посмел ослушаться. Впрочем, все усилия по маскировке были сведены на нет после прибытия комендантского батальона. Их бойцы и офицеры разве что только фейерверк не устраивали. И Гувер занервничал. Его буквально трясло от тревоги и злости. Будучи человеком действия, он не стал сидеть сложа руки. Куда-то съездил, с кем-то договорился, что-то пообещал. Через три дня рота переехала в подвал на окраине Донецка в Куйбышевском районе. А ещё через два дня комендантский батальон накрыли «Градами». Так полк понёс первые потери на войне. А чутьё Гувера уберегло от потерь роту.

Но как только начался штурм Авдеевки, всё пошло не так. И его чутьё, и его командирская власть упёрлись в невидимый барьер, который было не перешагнуть. Пришли в движение неподвластные ему процессы и энергии. Гувер осознал своё бессилие. Он не мог сберечь роту и не мог не выполнить приказ. Он был вынужден отправлять бойцов в убийственные, неподготовленные штурмы и ничего не мог с этим поделать. С каждым днём он всё больше мрачнел, замыкался и срывал свою злость на бойцах. Ему казалось, что если он сильнее закрутит гайки, то сможет переломить ситуацию. Но он был не в силах обмануть войну: слабый, беспомощный, ничтожный винтик. Душу его накручивали на ржавый болт, срывая резьбу, и никому не было до этого дела.

– Товарищ майор, группа вернулась, – подошёл Спрут и доложил. Спрут дежурил на мониторе и по камерам увидел, как подъехала ротная «буханка».

Через пять минут четверо бойцов ввалились в располагу. Грязным было всё: каски, оружие, броники, одежда, лица… Ноябрьская жижа стекала с обуви, и на линолеуме перед входом образовалась лужа. Чтобы не нести грязь в помещение, парни стягивали с себя снарягу тут же, на входе. Дышали тяжело, затравленно.

– Вожак, ко мне, – скомандовал Гувер.

Вожак как будто не слышал, продолжал стягивать с себя грязную ушатанную обувь. Шнурки на кроссовках слиплись в ком, и Вожак достал нож из разгрузки, начал перерезать их.

– Ты оглох, что ли? Что по задаче? Где доклад?

Наконец, шнурки поддались, и Вожак смог снять кроссовки. С шерстяных носков тут же потекла грязная осенняя вода. Инженер стоял чуть поодаль и всей кожей уже понимал, что произошло что-то страшное и неправильное, но усилием воли давил мысль об этом, ждал.

– Я, сука, с кем разговариваю, – заорал Гувер. – Что по задаче? Где Поэт?

Только сейчас Инженер увидел, что вернулось четверо бойцов из пяти, уходивших в ночь.

Вожак выпрямился и, стоя в вязаных, пришедших по гуманитарке носках, первый раз посмотрел на командира.

– Задача выполнена. Поэт – двести.

2

Если бы Вожака спросили, с чего начинается боевая задача, он бы не смог дать чёткий и однозначный ответ.

Возможно, она начинается с кружки горячего кофе, когда ты уже получил приказ, уточнил вводные и, открыв «Альпинквест», присел немного подумать, прикинуть хрен к носу.

Или по-другому. Ты уже знаешь, что и как ты будешь делать, и собираешь снарягу под задачу. Надо почистить оружие. Оно и так чистое, но монотонные движения успокаивают и помогают сосредоточиться. Потом надо проверить все крепления на шлеме и бронике, чтобы уже там, на поле или в посадке, не было никаких неожиданностей, ничего не порвалось, не отстегнулось. Необходимо собрать рюкзак. Под каждую задачу – свой набор. Если ты едешь на уничтожение ВОПа, то тебе нужен тротил, нужны средства взрывания, нужна «кошка». Ты должен всё предусмотреть, исключить любую неожиданность. А если ВОП не стандартный, какая-нибудь самоделка, оснащённая «джоником»? Тогда тебе нужна длинная удочка, чтобы безопасно доставить накладной заряд к взрывоопасному предмету. А если заминированы подходы? Тогда тебе нужен щуп, чтобы пробить проход.

Нюансов очень много, и каждый необходимо просчитать, всё предусмотреть. От этого зависит жизнь его, Вожака, и жизнь группы. У сапёра нет права на ошибку. Любой выход, даже самый короткий по плану, может затянуться на несколько дней. Поэтому в рюкзаке всегда должен быть запас воды, пищи и сигарет. Всегда нужен скотч, изолента, фонарик, запасные батарейки к нему. У сапёра с собой должны быть кусачки или круглогубцы. Всегда. И ещё всегда должна быть малая пехотная лопатка. Сапёр может забыть гранаты, металлоискатель или «кошку», но лопатка должна быть с ним всегда. Это азбука, написанная кровью и оторванными конечностями.

Или задача начинается с получения обезбола? Маленький тюбик с иглой, внутри – вещество, притупляющее боль. Его не надо колоть себе при лёгком ранении, иначе ты поплывёшь и потеряешь контроль над своим телом, не сможешь самостоятельно выбраться из зоны обстрела. Его надо колоть лишь тогда, когда боль невыносима, и если ты прямо сейчас не вколешь себе обезбол, то просто умрёшь от болевого шока. Ты получаешь пластиковую ампулу, расписываешься в журнале и прячешь её в аптечку. И это движение ещё на один шаг приближает тебя к месту, где обитает смерть и куда ты очень скоро отправишься, чтобы сыграть с ней в шахматы.

Но вот группа уже выстроена на взлётке перед комнатой Гувера. Обезбол получен, бойцы стоят в полной выкладке, рюкзаки проверены и собраны, автоматы за спиной.

Гувер выходит из своей каморки и зачитывает:

– Равняйсь. Смирно. Слушай боевой приказ…

В этот момент жизнь в роте замирает. Во время доведения боевого приказа никто не шарахается по взлётке, не идёт в курилку, не смеётся и не галдит. Дежурный выключает телевизор в этот момент.

Гувер зачитывает приказ и в конце произносит самую важную фразу, после которой жизнь делится на «до» и «после»:

– Кто не может нести службу? Шаг вперёд.

Бойцы молча смотрят на командира. Никто не шевелится.

– Тогда с Богом, парни.

Всё-таки задача начинается с выхода из подвала, когда сырой ноябрьский воздух лижет лицо и руки. В подвале есть свет и тепло, и вот ты покидаешь это пространство, выходишь в ночь, подсвечивая себе путь лучом фонаря. Впереди тебя ждёт тяжёлая, грязная и опасная работа; уютный подвал остаётся позади, и этот переход из одного мира в другой даётся с усилием.

Установку разминирования вместе с зарядами ДКРП и необходимым инструментом уложили в «буханку» днём. Чертыхаясь, кое-как втиснулись сами. Вожак был старшим группы, поэтому сел впереди рядом с водителем.

– Шукай, ничего не забыли? – спросил Вожак на всякий случай. Всё было проверено несколько раз.

– Обижаешь, братан.

– Как вы там? – обернулся в салон.

– Терпимо.

«Буханка» везла пятьсот килограммов пластида. Если взрыванина сдетонирует, то от них даже молекул не останется. Эта мысль была определяющей во время поездки, но Вожак старался держать её на периферии сознания.

«Уазик» тронулся, и Вожак беззвучно, одними губами начал читать «Отче наш». Это была единственная молитва, которую он знал наизусть ещё с детства, когда бабушка заставила пятилетнего мальчика зазубрить непонятный текст. Он читал её перед каждым выездом, не зная наверняка, как работают эти слова. Он никогда не был глубоко верующим человеком, просто так ему было спокойнее. Как опытный игрок казино ставит много мелких ставок на разные цифры, так и Вожак использовал все шансы, чтобы вернуться живым. Что-нибудь да сработает. Не может не сработать.

Машина мчалась по ночному Донецку в полном одиночестве. В городе наступил комендантский час, поэтому ни встречных автомобилей, ни запоздавших прохожих не было. Город словно вымер до утра.

С улицы Артёма, объехав памятник шахтёру на кольцевой, «буханка» свернула на Киевский проспект, пролетела мимо давно закрытой, посечённой осколками гостиницы. Не останавливаясь на красный свет светофора, продребезжала по трамвайным рельсам, пересекая улицу Павла Поповича.

– Нежнее, Парнас, нежнее, пластид везём, – повернулся Вожак к водителю.

– Всё будет чики-пуки!

В конце Киевского проспекта дорога уходила вправо, на Минеральное. Целых домов в этом районе уже не было – артиллерия хохла регулярно обстреливала этот участок. До линии фронта оставалось два с половиной километра по прямой.

Съезд в Минеральное был контрольной точкой, после которой общая подавленность слетала, как ненужная шелуха, и наступала предельная концентрация и сосредоточенность на задаче.

Парнас выключил фары и поддал газу за Минеральным, летел на ощупь, благо каждая кочка была давно изучена. Попетляв по грунтовкам, «буханка» пересекла железнодорожные пути и нырнула под мост. Группа прибыла на Осину-шесть. Дальше дороги не было, и до нужного места надо было пройти пешком пятьсот метров. На Осине их уже ждали «карандаши» – пять человек бойцов из 2-го батальона. Их отрядили в помощь сапёрам, чтобы оперативно, в несколько ходок перенести «Горыныча» на точку запуска.

На Осине было шумно. Рядом шёл стрелковый бой, шальные пули свистели над пролётами моста; на Дозор-ноль, что стоял в трёхстах метрах ближе к Авдеевке и был крайней точкой под нашим контролем, летели сто двадцатые мины.

– Кто у вас старший? – обратился Вожак к батальонным.

– У нас нет старшего. – От группы отделился щуплый мужичок и направился к Вожаку. – Нам вообще сказали какие-то вещи перенести, мол, за час уложимся и по домам. – От бойца ощутимо разило перегаром.

– За час не уложимся. Ясно… Короче, обрисую задачу…

Всё с самого начала пошло не так. Запрашивали десять человек – приехало пятеро. Это значит, всем придётся сделать по три ходки. Вожак разбил бойцов на пары, объяснил, как и куда идти, как нести ДКРП, как нести ракетные движки.

– Помидор, иди первым на точку. Как выберешь место, сообщи по рации… Допустим, двадцать два. Я буду знать, что ты готов встречать. И я сразу отправляю первую группу. Через пять минут – вторую. И так далее. Сначала отправим станину со стрелой, начинай их пока собирать.

– Дай мне Поэта в помощь.

– Я отправлю его с первой группой.

– Добро.

Помидор взял автомат, дослал патрон в патронник и поставил оружие на предохранитель. Закинул ствол за спину, чтобы не мешал в движении. Рюкзак с инструментом на левое плечо. Попрыгал на дорожку и растворился в ночи.

Поэт нервничал. Всё вместе – и ночь, и стрелковый бой, идущий неподалёку, и близкие разрывы мин в районе Дозора-ноль – царапало душу, и в эти ранки просачивался липкий страх.

Через пятнадцать минут затрещала рация в нагрудном кармане:

– Двадцать один.

Вожак замер. Этот цифровой код они с Помидором не обсуждали, значит, что-то пошло не так. И это чувство, что всё идёт не по плану, размывало почву под ногами.

– Не принял. Повтори.

– Двадцать один. Двадцать один.

– Плюс. Десять малых.

– Принял.

Что-то пошло не так. Надо было самому выдвигаться на точку, изучать ситуацию и на месте принимать решение. Только так и не иначе можно было объяснить доклад Помидора. Радейки у них были – дешёвые «Лиры», и Вожак точно знал, что хохлы их слушают. Поэтому эфир – минимальный, только при крайней необходимости и только цифровыми кодами.

– Француз, – позвал он товарища, – я к Помидору, забираю первую группу. Вот радейка, жди моей команды. Двадцать два – высылаешь вторую группу, и дальше с интервалом пять минут. Двадцать пять – нам нужна помощь.

– Добро. Давай, аккуратнее, – ответил Француз.

Батальонные несли станину и стрелу от «УРки», и Вожак не стал их ждать – ушёл вперёд. Надо было пройти пятьсот метров по старой, заброшенной траншее, которая упиралась в лесополосу перед дорожным полотном. Запуск планировали с края лесополосы.

Перед тем как оторваться, Вожак произнёс на всякий случай:

– Фонарики не включаем. Увижу свет – ногу прострелю.

Бойцы посмотрели на сапёра зло, раздражённо, но смолчали.

Ларчик открывался просто. Точка, которую они с вечера по карте выбрали для запуска, была для этого абсолютно непригодна. В «Альпинквесте» всё выглядело замечательно, на деле же пятачок давно зарос густым кустарником.

– Я тут всё обошёл, – зашептал Помидор, – некуда «УРку» поставить.

– Какие варианты?

– Есть, в принципе, одно место, но больно ссыкотно.

– Где?

– Тут рядом, за лесополосой, у самой дороги есть пригодный пятак. Проплешина. Но мы там, как на ладони.

– Показывай.

Пятачок и правда был удобным, хорошим, туда легко помещалась «УРка» вместе с ДКРП, по направлению полёта ракеты не было ни деревьев, ни кустарников, но он вплотную примыкал к шоссе, был открытым и легко простреливался со стороны хохлов. Вожак ещё побродил вдоль лесополки для очистки совести, но места удобнее было не найти.

– Будем отсюда запускать, – решился Вожак.

Помидору идея не понравилась, но он кивнул. Это в роте можно было поспорить, но на выходе старшим был Вожак, он принимал решения и нёс за них ответственность.

– Пока всё складываем перед лесополкой, не отсвечиваем. Твоя задача – нарезать кустарник и закрыть пятачок со стороны шоссе. Прям крупный, длинный режь. Пила с собой?

– В вещмешке.

– Тогда работаем.

Вожак решился. Забрал у Помидора рацию и скомандовал: «Двадцать два».

Помидора инструктировать было не надо. Пока шла стрелкотня, он пилил, как только пулемёты с обеих сторон переставали работать – замирал и Помидор, ждал. Шальное свистело над головой постоянно, срезая с деревьев тонкие веточки. На шальное внимания не обращали. Тут уж как повезёт. Вот если прицельно начнут работать – это уже ни с чем не спутаешь. Вожак старался не думать, что произойдёт, если случайная пуля попадёт в ДКРП. Зачем думать о том, что может произойти, а может и не произойти?

Первая двойка доплелась, бойцы бросили в грязь станину и стрелу. Оба тяжело и горячо дышали, зарывшись с головой в сырую полевую траву. Ярко светили звёзды над головой. Через несколько минут подошли Шукай с Поэтом, положили в траву ДКРП и также завалились на спину, с хрипом выдыхая плотный сырой воздух.

Работали в полной темноте. Станину надо было откалибровать по азимуту и прижать к земле длинными, полуметровыми скобами, чтобы при запуске отдача не перевернула установку. Скобы забивали кувалдой через плотную резиновую прокладку, приглушавшую звук удара. Кувалдой орудовал Шукай. Резина съедала металлический звон, вбирала его в себя, но всё равно казалось, что каждый удар звучит непозволительно громко, что его слышно на всю округу и все хохлы мира сейчас наводят на них пулемёты. Шукай знал, что это не так, что уже в пятидесяти метрах ничего не слышно, но мозг отказывался верить в эту информацию.

– Твою мать, – чертыхнулся Помидор.

– Что такое?

Помидор закрыл рукой фонарик и подсветил. Сопла реактивных двигателей были забиты грязью. Объяснялось всё просто. Движки были тяжелые и неудобные, поэтому каждый переносили два человека, подвесив их на длинной металлической жерди, как тушу добытого зверя. И всё равно нести было тяжело. Батальонные «карандаши» останавливались в траншее, снимали жердь с плеча и, пока переводили дыхание, клали ношу на землю, в осеннюю хлябь. Сопла забились землёй и глиной. Надо было чистить.

– Ты объяснял им, как движки нести?

Помидор стоял рядом, когда Вожак инструктировал «карандашей» и всё слышал сам, но здесь и сейчас ему нужно было ещё раз спросить товарища, задать ему ненужный вопрос и получить такой же ненужный ответ.

– Объяснял.

– Твари конченые…

Всё шло не так.

Запуск был назначен на семь утра, на него был завязан штурм. Приказ был утверждён командиром полка, отпечатан на принтере, подписан и направлен в корпус. То есть ничего переиграть было нельзя. К пяти утра Вожак понял, что группа не успевает.

– Ускоряемся, парни.

Поэт с Французом, ползая в грязи, скручивали между собой ДКРП. Каждую кишку надо было затягивать специальным ключом. Ключ соскальзывал в темноте, приходилось заново его подгонять. Шукай с Помидором укладывали заряды перед «УРкой» – укладывали змейкой, чтобы ДКРП не запутались между собой. Шланги, набитые пластидом, гнулись тяжело, неровно. Вожак собирал цепь, запитывая между собой два реактивных двигателя.

В шесть тридцать наконец скрутили между собой все заряды, разложили их перед стрелой.

– Поднимаем!

Вчетвером, напрягая все силы, подняли над головой стрелу с двигателями, закрепили на штатных распорках.

Сам пуск изначально планировали произвести с Осины, но к утру Вожак уже понимал, что они не успеют протянуть линию так далеко. В лесополке метрах в пятидесяти от точки запуска был заброшенный старый блиндаж. Вожак принял решение тянуть линию туда, и это в корне меняло все планы.

– Мы не успеем откатиться. Нас накроют, – произнёс Француз.

– Не накроют.

– Сто процентов накроют.

– Я согласен с Французом, – сказал Помидор. – У хохлов Дозор-ноль пристрелян, небольшую поправку возьмут и накроют из миномётов. Не успеем выйти.

– Не накроют, я сказал. Сразу после пуска маскируем «УРку» и ныряем обратно в блиндаж. Три минуты им отдуплиться после запуска, дать птичникам команду на взлёт. Ещё пять минут те будут поднимать «птицу» и лететь на точку. У нас будет восемь минут, чтобы замаскировать установку. Успеем. Дальше сидим в блиндаже и не отсвечиваем. «Птица» работает двадцать минут, потом им надо будет переобуваться. Ну, хрен с ним, двадцать пять, если они решат на пределе работать. Что, в общем и целом, вряд ли. Дальше – вилка. Либо они меняют батарею и возвращаются нас искать, либо переключаются на другую цель.

– Начнётся штурм, им будет не до нас, – сказал Шукай.

– Именно, – ответил Вожак. – По времени это семь сорок, как раз выйдем «по серому».

– Да не прокатит, – занервничал Поэт. – Сразу валить надо, сразу. Не успеют они так быстро «птицу» поднять. Если нас в блиндаже спалят – всем звездец, нас просто отсекут, просто отсекут и распетушат.

Поэт нервничал и оттого повторялся.

– Не мороси. Работаем, как я сказал.

Для инициации взрыва к ДКРП кустарным способом были примотаны две зажигательные трубки ЗТП-150 и ЗТП-300 с утопленными в пластид детонаторами. Перед запуском «Горыныча» необходимо было их поджечь вручную. На подрывную машинку Вожак поставил Француза. Сам с Помидором остался возле установки.

– Ровно в семь мы дёргаем зэтэпэшки и бежим в блиндаж, – сказал он Французу. – Как только услышишь наши шаги – начинаешь крутить ручку. Заходим в блиндаж – нажимаешь на кнопку. Не раньше.

– Ссышь, когда страшно? – улыбнулся Француз.

– Есть немного, – улыбнулся Вожак в ответ. – После запуска Шукай с Поэтом опускают станину и маскируют там всё. За восемь минут можно танк замаскировать. Потом сидим, ждём. Выдвигаемся на откат в семь сорок.

Всё было готово к запуску. Линию прозвонили, Француз сидел на кнопке, Вожак с Помидором лежали в кустах возле установки. К утру ночной бой стих, даже миномёты у хохла перестали накидывать. Наступило затишье.

Вожак глядел на часы, слушал тишину и не верил, что может быть так тихо.

На короткое мгновение ему показалось, что войны нет, она закончилась по мановению волшебной палочки, и больше никогда не прозвучит ни одного выстрела на Земле.

Секундная стрелка приближалась к нулю, и Вожак знал, что ровно в 7:00 он рванёт чеку на ЗТП-300 и война продолжится, но вот прямо сейчас, в эти секунды, на всей планете наступил мир. Замерли пулемётчики на Дозоре-ноль, замерли тучи на небе, замер хохол в своём блиндаже, подумав о том, что давно не звонил домой… 57, 58, 59…

– Работаем!

Удар накольника. Вспышка. Едкий дымок выстелился над сырой травой. Форс пламени пополз по огнепроводному шнуру, подбираясь к детонатору.

Вожак с Помидором ввалились в блиндаж, и в ту же секунду Француз нажал кнопку пуска на подрывной машинке. Было слышно, как взревели реактивные двигатели установки, как со свистом длинной змейкой взметнулись в небо заряды ДКРП.

Поэт с Шукаем выскочили из блиндажа и побежали к установке. Через четыре минуты вновь раздался топот и в блиндаж залетел один Шукай. Он тяжело дышал, глаза его были шалые и виноватые.

– Где Поэт? – спросил Вожак.

– Там… – Шукай махнул рукой.

– Где там? Что случилось?

– Да «бледного» он поймал… Рванул по траншее на Осину.

– Твою мать!

– Что делаем, Вожак?

Всё, абсолютно всё пошло не так.

– Сидим здесь.

– А Поэт?

– А Поэт огребёт в роте.

Вожак глядел на часы. Прошло почти пять минут с момента запуска. Значит, ЗТП-150 не сработала. Оставалась ЗТП-300. Время горения у зажигательной трубки триста секунд, поэтому она и зовётся ЗТП-300, но есть люфт плюс-минус десять секунд. В зависимости от температуры окружающей среды. Чем холоднее – тем дольше время горения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.