# Еще раз уйти, чтобы вернуться

Ольга Соврикова

Жить в мире, где законнорожденным можно всё, а бастарду сулит незавидная участь – невыносимо. Больше всех не повезло одаренным женщинам. Магиня? Женщина? Смешно, да и только. Заблокировать магию, чтобы знала, где ее место! Мой отец перестарался, сам того не зная, какую возможность мне невольно подарил: прожить в другом мире жизнь маньячки и вернуться назад бесстрашной, чтобы устроить свою жизнь счастливо! И никакие другие маньяки мне не указ. Разве что такой безжалостный и опасный темный, как Эрик Манвир. Но и его желания с моими расходятся. Мы еще посмотрим, кто в этом мире главный злодей.

© Ольга Соврикова, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Предисловие от автора

Книга о двух «маньяках», которые нашли друг друга.

Есть люди, проживающие жизнь, не снимая с глаз розовые очки. Рядом с ними живут другие, которые смотрят на мир открыто, и те, которые осознанно надевают очки с затемненными стеклами. И конечно же люди, которые не замечают на своем лице темных очков. Возможно, именно их называют маньяками. Но маньяки, они ведь тоже бывают разные.

Очень хочу уберечь от разочарования читателей, любящих, добрых, заботливых, адекватных героинь. Это не сказка для взрослых, это роман о попаданке в иную реальность, с элементами детектива. В нем описан не приукрашенный, а вполне себе реалистичный жестокий средневековый авторский мир, без учета сторонних желаний и видений, и, видимо, не вполне адекватная героиня. Не стоит ждать от нее сентиментальных переживаний и добрых чудес. Единственное, чего она хочет – это жить, и жить хорошо, потому как РАЙ в шалаше прекрасен, а РАЙ в доме, где ты хозяйка, лучше.

> Кто битым был, тот большего добьется.

> Пуд соли съевший выше ценит мед.

> Кто слезы лил, тот искренне смеется.

> Кто умирал, тот знает, что живет.

> Омар Хайям


## Часть I

### Глава 1

Ё-ё-ё… Больно-то как! Что за…

– Открывай глаза. Открывай, я сказал! – раздался раздраженный мужской голос, выводя меня из странного оцепенения. – Разлеглась тут. Сбежать она собралась. Договор брачный до конца выполнишь, тогда и сдохнешь, тварь. Уродина. Нищая. Безродная. Еще и слабая, как «книш». Это твой папаша сумел меня обмануть! А ты не сможешь!

Мне больно, выходит, я жива. Слышу, как ругается рядом мужик, хлещет ладонью по моему лицу со всей дури. Значит, не в больнице. В больнице так лупить не будут. Чувствую себя пережеванной, но не проглоченной. Откуда только этот дурной «гоблин» взялся? И ведь к концу речи стал орать, как потерпевший. Непорядок. Вот встану, и кому-то точно не поздоровится! Глаза приоткрыть получается не сразу.

У-у-у. Лучше бы не открывала. Огромный заросший мужик, с длинными засаленными волосами и неопрятной бородкой, под два метра ростом, продолжает орать, брызгая слюнями. Замахивается. Ударить меня в очередной раз он не успевает. В комнату, где я, по-видимому, «разлеглась», врывается сухонькая, маленькая, полностью седая бабулечка и буквально виснет на его руке, причитая:

– Господин! Господин Нарви! Нельзя, нельзя ее бить. Не доживет ведь до утра, а за ней и маленький уйдет. Связаны они пока еще. Вы же знаете. Она только-только разродилась. Два дня мучилась. Вы же так долго сына ждали, терпели ее! Потерпите еще немного. Встанет сыночек на ножки, и тогда, воля ваша, избавитесь от неё, а пока… Вы сильный, господин наш, очень сильный. Боги одарили вас могуществом. Зашибете эту малахольную, и все наши труды и ожидания прахом пойдут.

Бабка причитала, громила злобно пыхтел, но руками махать перестал, лишь зыркал из-под кустистых бровей в мою сторону, а я старалась понять: где я? Что случилось? Откуда взялся этот придурок? Когда я успела не только забеременеть, но и родить? Тем временем совсем даже и не добрая, бабка уволокла из комнаты недовольного представителя «сильного» пола. А я наконец-то смогла отрешиться от ноющей боли, охватившей все мое тело, и осмотрелась. Глаза глядели и видели, вроде бы даже вполне себе неплохо, но вот мозги отказывались верить увиденному. Комната, в которой я находилась, была мало похожа как на мою родную спальню, так и на палату городской больницы. Темные, голые каменные стены. Низкий потолок и вполне себе обычное окно с кованой решеткой, и в то же время совершенно непонятные для меня светильники, выглядевшие как стеклянные шары, подвешенные к потолку на тонких металлических цепочках. Вот только никаких проводов, свидетельствующих об их подключении к электросетям, и близко не было. Шаткий столик, стоящий на трех ножках у кровати, на которой я возлежала, и вовсе не заслуживал ни одного доброго слова, так же, как и грубое подобие стула с кроватью. Кровать была узкой и больше всего напоминала низкий двустворчатый шкаф. Я сначала так и подумала: «Замуровать хотят, ироды». Руку протяни вверх, достанешь до крышки этого странного шкафа-гробика. Согни руки в локтях и этими самыми локтями в стеночки упрешься. Одна стеночка как стеночка, цельная, деревянная, а вторая – с дверками, сейчас открытыми. Матрас же подо мной тонкий и жутко комковатый. Простыни больше похожи на небеленое полотно из музея старины. Одеяло от матраса отличить почти невозможно, а подушка и того интересней. Сеном ее наполняли, что ли? Шуршит и немного колется, но зато пахнет просто изумительно – летом, солнцем и теплом.

Сил нет от слова совсем, но голова потихоньку начинает соображать, и первое, что приходит в голову – розыгрыш! Допились мы вчера, видно, с моими престарелыми «девочками», познакомились с какими-нибудь не менее возрастными, все никак не наигравшимися ролевиками, и вот играемся теперь все вместе. Дикая мысль, но другой нет. Осталось только скрытую камеру обнаружить и получить приз за внимательность и наблюдательность. Мужик вот только смущает и бабка. Уж больно достоверно они тут свои роли отыграли.

Не знаю, как бы долго я еще перебирала варианты развития произошедших событий, если бы не одно «но». Я наконец-то перестала разглядывать предполагаемый реквизит и посмотрела на свои руки. Руки были не мои. Нет, для тетки сорока с копеечкой лет я выгляжу очень даже неплохо, особенно на фоне моих «девочек» – участниц девичника, но эти руки точно не мои. Запястья тонкие, пальчики длинные, с отливающими синевой ноготками, и очень нежные. Ни одной мозоли! Руки молоденькой девушки, ни дня не работавшей, по крайней мере в последнее время.

Мы, девчули возрастом от сорока до семидесяти, отмечали вчера освобождение Ленки от мужского произвола, а проще говоря – развод. И ни одна из нас не обладала такими руками. И уж точно не я. Срочное ощупывание доступного мне организма заставило меня вспомнить все те романы, которыми увлекалась героиня пьянки, потому как все, что я увидела и нащупала, еще недавно точно не мне принадлежало.

Минут десять после осознания произошедших со мной перемен я тупо пялилась в крышку моего «гробика», а потом попыталась сползти с кровати, понукаемая настойчивым желанием найти зеркало.

Да… Зря я это затеяла. Боль, про которую я почти забыла, напомнила о себе. Голова закружилась, свет «потух», но зато моему вниманию был представлен киношедевр безумного режиссера…

### Глава 2

Первые кадры этого «фильма» показали мне большой замок, стоящий на холме в окружении мощных стен, и маленькую сероглазую девочку, лет трех, с копной черных спутанных волос, завивающихся в крупные кольца. Девчушка по имени Таира крепко вцепилась в юбку молоденькой женщины. Она никак не может понять, почему плачет мама? Зачем стоит на коленях перед высоким седым господином? Что просит? И почему так много людей столпилось там, чуть дальше, возле больших ворот?

Она не может понять, а ее мать не может ей объяснить. Разве можно объяснить такому маленькому ребенку, что вот именно сейчас их сравнительно безопасная жизнь закончилась? Что именно сегодня их осудили и приговорили к изгнанию без права возвращения. Что никто не будет слушать объяснения без вины виноватой женщины и ее ребенка. И что сегодня они получили в подарок жизнь.

Темная ночь в придорожной канаве. Грубые насмешки невежественных людей. Злословие женщин, злорадство мужчин. Никто не прикоснулся к ним, не ударил, не обидел, но ночлег, работу, крышу над головой и помощь тоже никто не предложил. Да и то, что они сумели пройти владения графа Маруа, не умерев с голоду, вообще можно назвать чудом из чудес. Вот только чудеса очень быстро закончились.

Одинокой молодой красивой женщине с маленьким ребенком очень сложно в этом мире не просто выжить, но сохранить дитя. Но все-таки они выжили. Мать заработала немного денег в придорожном трактире, моя полы и продавая себя. Со временем они сумели продолжить свой новый путь.

Там, на юге графства, на берегу большой реки, протекающей через огромный лес, их приняла в свои объятия старенькая бабушка Нира, живущая в маленькой хижине знахарки. Маленькая Таира выдержала голод, холод, дорогу и со временем почти забыла о том, что было раньше. Под боком у тетушки Ниры они чувствовали уют и были, как дома. Девочка забыла огромный замок, высокого седого важного господина, одетую в шелка и бархат рыжеволосую женщину, которая умела пронзительно кричать и больно щипаться, десятки бесконечно занятых людей, снующих в этом большом доме, красивого черного кота, и даже забавного маленького мальчишку, посапывающего в кроватке. И только тогда, когда ей исполнилось десять лет, мать Рания помогла ей вспомнить, рассказав о том, кем был тот седой господин, и почему они теперь целые дни проводят в лесу, зарабатывая на жизнь сбором трав для лечебных настоек и зелий.

Граф Альвикус Маруа – маг земли, королевский хранитель лесов, имеющий сейчас сына – наследника и трех дочерей. Вот только сын и одна из дочерей были его законными детьми, а еще две девочки нет. Граф очень поздно обзавелся женой и детьми, что не мешало ему вести привычный для него с молодости образ жизни. Женившись по приказу короля, он мало обращал внимания на свою законную супругу, и обиженная женщина вымещала свою злобу и гнев на слугах, а еще на тех девушках, которых её муж затаскивал в свою постель. Одну из них, юную Ранию, граф привез с собой из рабочей поездки. Инспектируя королевский лес на юге страны, он переусердствовал с применением своей магии и чуть не умер.

Альвикус Маруа никогда не был сильным магом, но возможности свои умел показать в очень выгодном свете. Вот только однажды он мог погибнуть от истощения. Похвальба перед королевскими вельможами, сопровождающими его, и чересчур затянувшаяся демонстрация возможностей, могли стоить ему в тот день не только потери магии, но и жизни. Тогда-то обычная знахарка, живущая в глуши этого леса, помогла ему, буквально вернула к жизни. Он же в благодарность подарил ей свой золотой медальон, но забрал с собой в замок ее молоденькую дочь тринадцати лет – Ранию. Ни слезы женщины, ни рыдания девочки не заставили его отступиться от принятого решения. Лесная красавица должна была принадлежать ему. Мала? Подрастет.

Она и подросла, и расцвела на диво как скоро. И вот уже юная белошвейка становится горничной господина графа и рожает ему дочь. Два года спустя у графа Маруа рождается законный сын, и Рания становится его няней, а на роль постельной горничной граф находит себе другую красавицу. Сразу после этого Рании и маленькой Таире пришлось столкнуться с нравом госпожи Маруа. Могла ли Рания хоть что-нибудь противопоставить ей? Нет. Конечно, нет. Зато меньше чем через год очередная горничная графа родила ему вторую незаконнорожденную дочь, а у графини в это же время пропало дорогое колье. В его поисках перевернули весь замок и нашли пропажу, припрятанную в колыбели маленького наследника. Великодушный господин не стал рубить няньке-воровке руки, не сослал на королевскую каторгу и даже не приказал пороть на конюшне. Он всего лишь вывел Ранию вместе с ребенком за ворота замка в том, в чем они были одеты, и приказал убираться. Слушать молодую мать никто не стал. Людям же на его землях было запрещено прикасаться к воровке, давать ей кров и пищу.

Они ушли, про них забыли.

Долгие годы уповая на богов, Рания и Таира выживали в лесу, надеясь при этом на то, что про них действительно забыли. Но забыли про них, по-видимому, и боги. Таире исполнилось шестнадцать, когда граф вспомнил о ней, своей дочери.

Безжалостный режиссер продолжал показывать мне, как рослые воины окружили ранним утром низкую покосившуюся избушку. Как выволокли из нее молоденькую полураздетую девушку. Как кричала она, срывая голос, и рвалась из удерживающих ее рук в горевший жадным яростным пламенем домик. Как наблюдающий за всем этим граф Маруа, не слезая с коня, накинул на рвущуюся Таиру тонкую цепочку, оказавшую на нее поистине магическое воздействие. Ведь стоило только этому тусклому, совершенно невзрачному украшению коснуться ее кожи, как она замолчала и рухнула на землю, становясь больше похожей на сломанную куклу.

Судя по всему, эта сломанная кукла была очень нужна графу. А зачем? Почему? Просто все. Совсем недавно семейство графа постигло чудовищное горе. Ненавистный сосед, суровый беспощадный воин и совершенно бездарный хозяин для своих земель, проклятый богами, вечно обсуждаемый и осуждаемый, при всем при этом беззаветно преданный его величеству – барон Нарви Вранский посмел потребовать у Маруа исполнения королевского указа, привезенного им собственноручно. Согласно ему, Альвикус должен был не только породниться с Вранским, отдав ему в жены свою дочь, но и выделить для нее хорошее приданое.

Не выполнить приказ короля не рискнул бы никто в королевстве Анур. Особенно приказ ныне здравствующего короля Гранда. Говоря о столь явном страхе перед королем: его величество Гранд Шестой сменил на престоле своего отца не очень давно, но этого времени ему вполне хватило для того, чтобы аристократы королевства умылись кровью своих родных и близких. И главным палачом его величества был именно Вранский.

А ведь еще совсем недавно все в королевстве ожидали восхождения на престол Николоса, старшего сына предшествующего короля. Статный красавец, сильный боевой маг-водник – он был любимцем отца и аристократии. И именно поэтому никто и никогда при дворе не обращал должного внимания на младшего сына Гранда, скользящего по дворцу тихой, невзрачной тенью. Кому был на самом деле нужен болезненный, слабенький мальчишка? Им помыкали, командовали, наказывали за малейшее неповиновение. А он вырос. Вырос и отомстил всем тем, кто посмел пренебрегать им.

Погиб на охоте дерзкий гуляка старший брат, любивший время от времени тренировать свое умение владеть кнутом на младшеньком. Не помогли ему маги-лекари. Не защитили боевики-телохранители. Не спасла родовая боевая магия. Он умер. За считаные дни после его похорон сгорел в нервной лихорадке король-отец, так гордившийся старшим сыном и смотрящий на все его жестокие забавы сквозь пальцы. И опять… Опять оказались бессильны королевские лекари. И только после этого взоры всех скорбящих от мала до велика обратились в сторону того, кому теперь предстояло взойти на трон, того, кого считали самым слабым из королевской семьи.

Они ошиблись, все они. Сочли его слабовольным, бесполезным, неспособным удержать власть в королевстве. Ему же хватило тех немногих, кто поверил в него, помог взойти на трон и взять власть в свои руки. Барон Вранский был в числе тех, кто поддержал младшего принца в его притязаниях. Молодой же король оказался магом, умеющим работать с тьмой. Единственным теперь мастером тьмы в своем королевстве. Тем мастером, кого искусству владения магическим даром обучал сильнейший темный маг в истории мира, перед тем, как добровольно покинуть мир и уйти на перерождение. Гранд был единственным учеником тысячелетнего магистра тьмы, ушедшего в тень сразу после коронации молодого короля.

Взойдя на престол, Гранд жестоко встряхнул аристократов. Он пополнил королевскую казну за счет своих обидчиков. Извел под корень непримиримых гордецов. И еще раз, да… не выполнить приказ короля не рискнул бы теперь никто в королевстве Анур.

Супруги Маруа не смогли бы объяснить королю, почему их дочь приняла монашество и удалилась в монастырь за два дня до получения приказа. Они не смогли бы доказать, что это было ее добровольное решение, а не протест против замужества. Никто бы не поверил, что молоденькой девчонке просто повезло, и боги были на ее стороне. Принудительный брак с жестоким мужиком вдвое старше ее, похоронившего уже четырех жен и восьмерых детей мужского пола, имеющего троих дочерей возрастом от трех до восьми лет, наверняка не стал бы пределом ее мечтаний. Она успела спрятаться за монастырскими стенами. А вот ее отцу не повезло. Графу пришлось срочно разыскивать одну из своих внебрачных дочерей, что сумела дожить до брачного возраста в глуши лесов, и подбирать ей совсем не маленькое приданое. Младшенькая внебрачная умерла еще в младенчестве.

Почему Таиру, а не случайную девушку с улицы? Потому что при заключении брака родовые артефакты вступающих в союз семей должны были принять и подтвердить родство. Одно не учел граф, а именно – долгосрочного влияния древнего артефакта «покорности» на дочь-невесту. Ее магические способности были заблокированы в раннем детстве, впрочем, как и у всех женщин в королевстве, что в сочетании с артефактом дало «убийственный» результат. Перед алтарем предстала безэмоциональная кукла, потерявшая свою душу. Снятие артефакта в день проведения брачного ритуала уже ничего не могло изменить. Графу Маруа повезло в одном: «счастливый» молодожен не сразу заметил неладное. Уж слишком он привык к покорности своих жен.

Как ни ярился Вранский впоследствии, как ни бесновался, но доказать, что в нездоровье его жены виноваты её родственники, не смог. Слишком много свидетелей его жестокого обращения с прежними женами было вокруг него.

Пять лет его жена не могла забеременеть. Пять лет барон возил в поместье магов и знахарок. И только на шестой год брака Таира понесла, оставаясь при этом все такой же безразличной ко всему и бесчувственной.

### Глава 3

Титров не было. Вторая серия началась без предупреждения и объяснений. И мне хватило пяти минут для того, чтобы понять, что вот эту, вторую серию я знаю почти так же хорошо, как и ее безумный режиссер. Знаю вот этот большой розовый дом, эту немолодую женщину, принимающую в своем кабинете маленькую темноволосую девочку, доставленную в этот дом органами опеки. Знаю имя, которое получит эта кнопка лет четырех от роду, не знающая русского языка.

Найденова Людмила Анатольевна – мое имя. Никто так и не смог тогда найти моих родителей, не смог объяснить мое появление на пустой проселочной дороге, где меня нашли, а сама я не смогла ничего вспомнить. И вот только сейчас, просматривая вновь свою жизнь, я начинаю понимать, кто я и откуда. Уж очень сильно, просто невероятно маленькая Таира похожа на Людмилу Найденову. А мою жизнь… Ее я помню более, чем хорошо. Но теперь приходится смотреть со стороны.

Занимательное зрелище. Сначала детдом, конец восьмидесятых. Затем мой первый класс и лихие девяностые, самое начало развала великой страны. Они не могли не оказать влияния как на условия нашей жизни, так и на нас, жителей. Появились, словно совсем из ниоткуда, богатые и бедные, хозяева и прислуга, бандиты, наркоманы, нищие. Люди буквально сходили с ума. Те, у кого не было ничего, хотели иметь все, а у кого было все, очень хотели иметь еще больше. Безработные военные, не желающая работать молодежь, дорвавшиеся до свободы подростки, жадно глядящие в сторону запада. Собственность и хоть что-нибудь стоящие предприятия переходили из рук в руки, стремительно и неудержимо меняя хозяев. А хозяева гибли, как мухи от дихлофоса. Да средь бела дня на улице зимой можно было лишиться не только меховой шапки, но и жизни, вздумай ее хозяин начать сопротивляться!

А мы, дети их детского дома, чем были «лучше» всех остальных? Нам тоже было весело. Говорите – одинаковые, «взаимозаменяемые» вещи? А у соседа все равно лучше! А ведь были еще злые, как кобры, няни и суровые воспитатели. А что вы хотите от людей, не получавших зарплату по полгода? И бесподобное меню на каждый день: на первое – капуста с водой, на второе – капуста без воды, а на третье – вода без капусты. А если проще, то пустые щи, тушеная капуста и мутный чай, почти без сахара. Да даже хлеб приходилось отстаивать.

Помню, как именно в эти годы я пришла к выводу, что не такая, как все. Почему мне эта мысль вообще пришла в голову? Так я была удивительно смышлёной девочкой, гордившейся своим хладнокровием в критических ситуациях. Вот только уже к тринадцати годам я поняла, что мое хваленое хладнокровие ничто иное, как почти полное отсутствие эмоций… Мой мозг работал, словно калькулятор, а эмоции этому предмету не свойственны. Не зря с пяти лет среди детей меня иначе, чем Бешеной Найдой никто не называл. А к концу девятого класса на моей совести было уже немало «подвигов».

Например, в первом классе я в столовой проткнула вилкой руку одноклассника, потому что он не принял во внимание мое искреннее нежелание отдать ему мой кусок хлеба с маслом, выдаваемый к чаю в школьной столовой. Ну и что, что его жирная мама орала, как резаная, на меня в кабинете завуча, а потом еще и в волосы мои вцепилась, обезумев, видимо, от моей равнодушной реакции на ее выступление. Вот только пофигизм этот сразу после ее действий из меня улетучился, а звереныш пробудился! Это потом, много лет спустя, я поняла, что единственное, что может побудить меня к действию и вызвать взрыв почти отсутствующих чувств, это угроза мне и тому, что у меня имеется. И потому в тот момент в руку ее я вцепилась зубами не только очень быстро, но и качественно! Как она орала! Намного громче, чем до этого. А потом ни рывки за волосы, ни удары по чему попало впечатлить меня, естественно, уже не смогли.

Тот, кто отстаивал свои интересы, бросаясь в драку со сворой мальчишек, слабаком быть не может. Как долго бы это все продолжалось, не знаю, но вызванный в кабинет физрук по лицу мне своей лапищей врезал так, что в голове зазвенело. Пришлось отпустить. Очень уж я боялась без зубов остаться. Лысой не боялась, а без зубов… это да, это страшно. Что мне за это было? А ничего. Ну поорали в школе, потом в детдоме, потом наказали. Выдрали и заставили стоять посреди холодного коридора четыре часа. В детдоме детей не били! Ага, плюньте в лицо тому, кто это вам сказал. И что? Первый раз, что ли? Так-то в детдоме ко мне уже и никто не приставал. А теперь еще и в школе перестали. Плохо разве? Вот и я тогда посчитала, что хорошо. А то, что пухляка Колю перевели в другой класс, а его мамаша уколы от бешенства себе делала, так кого это волновало? Точно не меня. Наоборот – это делало мою победу еще более ценной.

В третьем классе я преступила правила более осознанно, но действовала, уже пользуясь своим умом и сообразительностью. Что я сделала? «Обидела» повара нашего детдома. А что? Отбывая наказание за драку в спальне девочек, драя полы на кухне, я обратила внимание на ее сумки. Они были набиты доверху продуктами! Привело ли меня это в бешенство? Нет, и еще раз нет. Я просто совершенно спокойно обдумала все мною увиденное и пришла к выводу, что действия этой женщины наносят вред и мне тоже. Вот после этого её жизнь превратилась в ад. Порезанные сумки, залитые клеем карманы и обувь, непонятно откуда взявшаяся грязь на столах и, как следствие, штрафы инспекторов санэпидстанции, а главное – испорченные «честно» уворованные продукты. Она уволилась. Меня же не только никто не поймал, но даже не заподозрил.

Четвертый, пятый и шестой классы внешне прошли тихо и спокойно, потому что я незаметно совершенствовалась. Мстила своим обидчикам не торопясь, вдумчиво, руководствуясь разумом, а не чувствами. И поскольку с «бешеной дурой» никто в физическое противостояние больше не ввязывался (ну по крайней мере в детдоме, потому как дралась я всегда, невзирая на боль и последствия), получила я в конце года «удовлетворительно» по поведению вместо «неуда».

А вот в седьмом… В седьмом я хладнокровно, не дрогнувшей рукой порезала на лоскутики паренька из старшей возрастной группы. Да, я знаю, многие моралисты меня осудят, но я уже тогда понимала, что отличаюсь от общей массы окружающих меня людей. Да, даже от них, детей из неблагополучных семей, которые уже с пяти лет знают о выпивке, наркотиках и сексе более иных взрослых, отличаюсь. Они все видели, во всем со временем поучаствовали, все попробовали. Вот только я не захотела ничего из этого. Как оказалось, не только не хотела, но и не могла. Зато хорошо отстаивала свои интересы и много чего замечала.

Вот и… его интерес к своей персоне заметила вовремя. Многие девочки попадают в приюты и детдома, пройдя огонь, воду и медные трубы. И именно они ничего страшного для себя в сексуальных домогательствах озабоченного паренька не видели. Я же начала готовиться к защите себя любимой. Почему молчали и терпели другие? Так Валет же! Именно на эту кличку откликался этот шестнадцатилетний почти выпускник нашего «дружного» дома. Да, именно шестнадцати. И он был в детдоме один такой взрослый. Остальные получали путевку в жизнь строго в пятнадцать. Закончил девятый, получил направление в техникум, место в общаге и трехразовое питание пока учишься, и все. Больше государство тебе ничего не должно. Почему этого продолжали держать? Не знаю. Может потому, что учился он снова и снова в седьмом классе? И при всем этом никто не помешал этому отморозку сколотить банду подростков, наглых, жестоких, уверенных в своей безнаказанности. Они избивали людей на улицах, нападая всей сворой, воровали, били в домах стекла и поджигали гаражи. А самое паршивое во всем этом было то, что их никто не искал. Банда Валета подчинялась, как я в то время поняла, более взрослым преступникам, да еще и входили в нее, кроме наших детдомовских ребят, богатенькие детки, желающие время от времени пощекотать себе нервы.

Мне же лично в то время не хотелось вновь привлекать к себе внимание взрослых, вступая в драку. Я же почти спряталась, почти стала невидимкой, и только мое прозвище напоминало особо памятливым о моем боевом прошлом. Вот потому-то тихой сапой, торопясь не спеша, я и приготовила для себя красивой заточку, ложившуюся в мою детскую ладонь как влитая. Бывшая алюминиевая ложка не могла конечно же соперничать с настоящими заточками, но она была легкая, острая и всегда со мной. И все же я боялась не справиться. Валет был больше меня ростом, старше. Был сильнее меня. И если бы не услышанный мною разговор двух олухов, я могла бы не справиться. Но я услышала и узнала, что именно меня собираются сделать «новогодним блюдом для гурманов». Но почти отсутствующие эмоции помешать мне не могли, а трезвый и холодный разум был на моей стороне. И вот, накануне Нового года, зная о том, в какую именно спальню девочек мой главный обидчик собирается отправиться, я вышла на охоту. Это оказалось просто, даже очень. Мне не пришлось заигрывать с ним или зазывать куда-либо. Я просто прошла по коридору на цыпочках, словно прячась, намеренно попавшись ему на глаза, и все. Не воспользоваться случаем он не мог, а потому, приняв мой нарочитый испуг за чистую монету, пустился вдогонку.

Ну и догнал, на чердаке. Получил по затылку приготовленной мною заранее дубиной и отключился. Орать он не мог, мешал кляп. Сопротивляться не мог, потому что очнулся привязанным к стропилам крыши. Веревки правда длинные пришлось из соседних дворов натащить. Но я справилась. Успела этого тяжеленного борова связать, а точнее распять до того, как он очнулся. Вот только легкой смерти, как я считала, подонок не заслужил, а потому, надеюсь, помучился, вспоминая тех, кого обидел до смерти. Выжить Валет не мог, по моим прикидкам, просто потому, что найти его должны были слишком поздно. Так, впрочем, и получилось. Почему он умер? От потери крови или потому, что замерз без одежды зимой? Не знаю. Знаю, что убийцу его не нашли. Да, если честно, среди детей и не искали. А зря. Дети самые жестокие существа среди всех живущих.

И все же такие как я – редкость.

Было ли мне его жалко? Нет, да не было в моей душе такого чувства, как жалость. Зато я прекрасно понимала, что есть только два варианта событий: я – с исковерканным попользованным телом, или он – мертвый. Живого его нельзя было оставлять, отомстить мог. Второй раз мне так вряд ли повезло бы. И он умер. Наши детдомовские бандюки притихли, ибо всем им было понятно, в отличие от ментов, что резал парня кто-то свой. Да и городские про нас временно забыли. У них свои разборки на почве этого убийства начались. Парни шептались, они залетного усиленно искали и много своих порезали.

В начале седьмого класса я начала пропадать в центральной библиотеке в читальном зале, изучая книги. Меня интересовала я сама. Мое равнодушие к людям и их поступкам, любви и ненависти, горю и радости. И вот, к концу учебного года случился прорыв в моих размышлениях, я поставила себе диагноз – МАНЬЯК. Испугалась ли, сделав это открытие? Черта с два! Решила, что я хороший маньяк. Пока меня не трогают – я почти добрая, пройду мимо и никого не трону, ни нападающего, ни его жертву. А зачем? А вот если напали на меня, задели мои интересы, нанесли вред моему имуществу… Тогда да. Отомщу. Забуду об этом и еще раз отомщу. А словесные оскорбления или чужие вопли меня никогда не беспокоили.

Продолжая изучать художественную литературу и документальные свидетельства о маньяках, я поняла, почему женщин – маньяков меньше, чем мужчин. Бабы существа эмоциональные, и большинство их преступлений, а если точнее, убийств, совершаются под гнетом обстоятельств, в состоянии аффекта, более продуманные преступления в большинстве – разовые. А маньяки – они в обычной жизни ничем не выделяются из серой массы людей. Живет тихий, затюканный бухгалтер. Влачит жалкое существование. Слушает ругательство начальства, истерики жены, и никто не подозревает, что толстых блондинок с авоськами душит именно он. Свернутые набекрень мозги у мужика – это плохо, это жутко. Но повернутую на голову бабу бояться стоит вдвойне. Дура не успеет стать маньяком, а умную не поймают. Она не будет торопиться, сделает все аккуратно и последовательно. Это же как приборка в доме, как приготовление супа. Сумочку сшить и то сложнее. И если обычную женщину может напугать вид крови, а в самый острый момент оставить чувство жалости, то маньячке на все это наплевать. У нее идея, ее нужно претворить в жизнь и аккуратно убрать за собой рабочее место.

Я не правильная маньячка, не классическая, не зацикленная на определенный образ или раздражитель. У меня только одно правило в жизни: «Хороший враг – мертвый враг». И вообще, мне средневековье понятнее и ближе было всегда. Хоть и не понимаю людей, которые его восхваляют и воспевают. Рыцари, лорды, дамы и леди, цветы, балы, драгоценности, серенады под окном, подвиги и любовь назло всем преградам – ага! Мне всегда хочется отправить этих знатоков в библиотеку. Ха! Средневековье – это грязь, вши, гнилые зубы, нестираное белье и, конечно же, право сильного. Убил – взял. Не смог удержать, защитить свое – убили тебя. Ты или над, или под кем-то. Хозяин или его раб. Другого не дано. И не было в те времена шанса на счастливую жизнь у Ромео и Джульетты. Им же было по четырнадцать! Умерла бы влюбленная дура родами, а пацана убили бы на дуэли. Все! Это они еще удачно ушли – счастливыми. Но как же нам, девочкам, хочется хорошего окончания любовной истории. Мы готовы наплевать на автора, у которого средневековье вдруг окажется жестоким, а королевский двор филиалом ада на земле. И да… Мне тоже чуть-чуть нравятся сказки про любовь. Вот только для меня это просто сказки. Смотрю на людей и не понимаю, что такое любовь? Что чувствует тот, кто любит? Он действительно дождется? Отдаст жизнь за того, кого любит?

Я закончила восьмой класс, меня выпихнули в строительный техникум, который я закончила отличницей и пошла по жизни с дипломом маляра-штукатура. Далеко пошла. Аж до города невест – Иваново. Именно там проще всего затеряться одинокой девушке. Девок там тьма, и большинство из них не живут, а выживают.

А я в тот момент была просто уверена в том, что уж выживать-то умею получше многих других. Вот только любовь, как, впрочем, и многие остальные чувства, остались для меня загадкой. Я видела их проявление, но не чувствовала. Зато абсолютно точно знала – психушка плачет по мне кровавыми слезами.

Маньяки – они ведь не всегда убивают. Но если… так сразу. Вот я и резала… Снова. Боялась ли, что найдут? Нет. Но бережёного бог бережет. Да и не виноватая я, точно вам говорю.

Неизвестные «кинопрокатчики» любезно показывали мне то, что произошло в последний год моей учебы в техникуме. А я смотрела на себя со стороны и понимала, верни меня назад, и я опять добью выживших придурков, потому что три месяца из того года я пролежала в больнице именно из-за них. И нет, не в психушке, а в хирургии. Их пятеро было. Пять парней возрастом от восемнадцати до двадцати. Что они делали в той темной подворотне? Развлекались, используя худенького юношу, прижимающего к своей впалой груди футляр со скрипкой, в качестве груши для битья ногами. Золотая, ну или «долбанутая» позолоченная молодежь получала «удовольствие», а я случайно мимо проходила. Устала в тот день, как колхозник в посевную, и затормозила не вовремя. Скрипач, изображающий мяч, в это время уже «отказался» признаки жизни демонстрировать, а я – вот она, нарисовалась, не сотрешь. Нет, послушный мячик из меня, конечно же, не получился, но и серьезного сопротивления, в моем понимании, оказать им я тоже не смогла. У дурака-музыканта хоть скрипка была, и ее вполне можно было использовать вместо плохонькой биты. Взялся за гриф и лупи по «мордасам». Скрипка – вдребезги, морды от встречи с острыми железячками в кровень, а музыкант, дай бог, делай ноги. Так нет, он ее родную защищал и сдох, как «герой».

Впрочем, о его смерти я уже в больнице узнала. А тогда, там, я тоже умирала, но в отличие от скрипача с визгом, матами и проклятьями. Морды лица попортила всем им основательно. Одному даже кончик носа откусила. Меня не добили, случайно повезло, полагаю. Да, обо мне даже в газете написали – «Нападение на сына известного благотворителя нашего города С. Емельянова». Почему меня в ментовку не отправили, ну или в психушку не запихнули? Так у меня было пять переломов. Пять. И никто не знал, выживу я или нет. А я выжила, и даже больше. Не просто так в больнице время провела, ну кроме того, что подлечилась. К моменту моей выписки до меня убогой никому уже дела не было. Все мои обидчики по разным больничкам «разъехались». Жалко ли мне было того скрипача? Нет. Он парень – должен был хотя бы потрепыхаться. А вот меня никому трогать нельзя. Я сказала! Ах, как же я жалела, что не было со мной в тот день моего ножа! Но зато, пребывая в больничке, я себе новый сделала, а еще по газетам и разговорам со следаком вычислила имена и адреса всех моих обидчиков.

Три дня, а вернее три ночи потребовалось мне для того, чтобы порезать их всех, качественно порезать. А что, зря я, что ли, анатомию человека так вдумчиво и внимательно изучала? Хрен они теперь когда ходить будут на своих ногах. Пало ли подозрение в случившихся на них нападений на меня? Нет. Худенькая девчонка семнадцати лет на костылях никак не тянула в глазах следователя на того, кто может так жестоко отомстить им, «хозяевам» города. Зато до моей персоны всем не стало дела.

Почему у меня получилось? Так я упорная и упертая, тренировалась как проклятая, и к тому времени на костылях только для вида бултыхалась, как и еще месяц с небольшим после. А эти, они в нашем городе никого не боялись, ни от кого не прятались. Пили, ширялись, шлялись… Ну, и дошлялись! И даже то, что парни из-за того, с обкусанным носом, по улицам старались не шариться в поисках «приключений», было мне на руку. Два дня слежки по ночам и третья в ночном клубе. Да мне даже прятаться не пришлось! Камер в приват-апартаментах не было, а обколотые придурки с девками были, отдыхали. Охрана внизу тоже отдыхала, что они не люди, что ли? Поделом. А все потому, что меня трогать никому нельзя. Больная я, признаю. И что?

В тот год я всё-таки получила корочки об окончании техникума и спешно, от греха подальше, слиняла из своего города. Вот только объяснить самой себе, почему в Иваново, не сразу смогла. Зато понять, как я лоханулась, у меня получилось быстро. Думала среди огромного количества женского населения затеряться. Ага, затерялась. Чуть совсем не потерялась. Деньги, что с собой были, быстро кончились, а работать я устроиться не смогла. В этом чудесном городе даже технички с высшим образованием были, а штукатуры уже никому во всей стране были не нужны. Да и наш выпуск последним был, судя по всему. Строить теперь было некому. Нет, те, у кого были деньги, строились, но на их объектах работали уже укомплектованные бригады. А кому нужна малярша-штукатур со свежеиспечённым дипломом без стажа работы? Никому.

И все же сдохнуть мне было не суждено, а точнее – не дали. Две пенсионерки, две ткачихи-поварихи, пожалели голодную, с лихорадочно блестевшими глазами девчонку. Подобрали на лавочке у своего дома, как котенка, обогрели, накормили, к делу пристроили. Так я и переквалифицировалась в «швейки». Учили меня эти пожилые леди на совесть. А так как одна из них уходила на пенсию с ткацкой фабрики и по мере надобности приносила домой кучу обрезков и лоскутков, то и занимались мы, что вполне понятно, лоскутным шитьем. Шили все, на что спрос был: подушки, одеяла, платья, детские костюмчики и даже шторы. Шиковать не шиковали, но на «прожить» хватало, особенно когда научились делать фарфоровых кукол. Это бабушка Лена «виновата». Это она у нас на выставки ходить любила. Вернулась однажды и заявила:

– Так, девки, будем барышень делать. Немцы вон каких фарфоровых «фройлян» лепят. И мы «смогём». Что я, повар высшей категории, фарфор не слеплю?

Не сразу, но у нас дела стали налаживаться. Вот только лица расписывать пришлось мне. Девчули мои пенсионного возраста не пожалели денег на мое обучение, учителя мне нашли. Лица, руки, ноги – фарфор. Тело – мягкое. И шикарные платья со шляпками. Покупатели были всегда. Налаживалась жизнь в стране. У людей появились деньги. Постепенно я с моими тетушками наработала опыт и репутацию. Жизнь продолжалась. Не скажу, что все было гладко и без проблем. Были, в свое время желающие нас «покрышевать», были те, кто хотел забрать все и сразу. Но все это в прошлом, потому как самые непонятливые и настырные… умерли. Порезались при неправильном использовании опасной бритвы. Я же обросла полезными знакомыми и клиентами.

Кукол в последние годы делала нечасто, под заказ. Брала дорого потому, как делала их уже полностью фарфоровыми, шарнирными и очень качественными. Зато из лоскутов шила много, и цены на эти изделия не задирала. Да-а-а. Многому меня старушки-веселушки мои научили. Вот только перевоспитать или вылечить так и не смогли. И друзья у меня собственные так и не появились, только общие с моими благодетельницами. Сами бабулечки принимали меня такой, какая я есть. Да, эти две престарелые ищейки уже через год все из меня вытянули, но не испугались, никуда не побежали докладывать. Даже моя чувственная заторможенность их не взволновала. «Какие только тварюшки на свете белом не живут, детка, – поговаривала бабка Надя и добавляла: – Ты тоже имеешь право на жизнь». Так и жили. Они заботились обо мне, я о них. А научили они меня за пятнадцать лет нашей совместной жизни очень многому. Бывшие партизанки, они прошли войну, подполье, плен. Умели не только прятаться, маскироваться, стрелять, готовить на костре и для ресторана, но и ножом ударить правильно, один раз – и насмерть. А еще баба Лена любила петь русские песни, рассказывать былины, знала уйму поговорок и потешек, которые непременно проговаривала во время работы.

Скучно нам не было. Точно не было. Чем я их развлекала в ответ? Так, пересказывала истории про маньяков, детективы, ужастики, истории королевских династий Европы, выслушивая впоследствии их компетентные комментарии. Чего я никогда не делала, так это – не пила и не заводила отношений с мужчинами. Употреблять спиртное мне просто не нравилось, потому как ничего, кроме головной боли, это мне не приносило. А мужчины… что они могли мне, бесчувственной, дать? Вот именно, ничего, а заводить себе «домашнего питомца», чтобы было как у всех, мне не хотелось. А как же дети? Кто-нибудь обязательно спросит. Дети – это зло. Смотрела вот тогда на себя в зеркало и понимала – не хочу. И теперь, просматривая свою жизнь, как сторонний наблюдатель, опять соглашалась сама с собой.

Закончилась вторая серия с моим непосредственным участием неожиданно. Незапланированное посещение ресторана в компании «девушек», успешное празднование развода одной из них, возвращение домой и непонятная, непрекращающаяся головная боль после, утягивающая меня в звездную круговерть миров.

Третья, самая короткая серия, охватывающая жизнь моего тела после свадьбы с Вранским, ужаснула! Насилие и побои от мужа, безразличие со стороны окружающих слуг и высокородных гостей. А еще полное игнорирование моего существования устроившим мне эту счастливую жизнь, отцом.

«Фильм» с моим участием закончился рождением наследника Вранского. Титров опять не было, поскольку представлять исполнителей ролей уже не было нужды. Я никогда не была дурой. Сумела сопоставить все: осознала произошедшее, сводящее воедино две половинки моей души; назначила виновных.

Маньяка заказывали? Нет? Ничего не знаю. Я вернулась! Получите и распишитесь.

### Глава 4

Таира – баронесса Вранская

На этот раз в себя меня привели противные пронзительные голоса спорящих женщин и слабое, еле слышное поскуливание. Не плач, а именно поскуливание. Этот звук ввинчивался в мой мозг, словно раскаленная игла. Спорщицы раздражали, а этот странный плач маленького живого существа приносил с собой душевную боль, никогда не испытываемую мною раньше. Да я и раздражения такого сильного раньше никогда не ощущала. Это удивляло и пугало одновременно.

Не открывая глаз, я прислушалась к себе и к тому, что меня окружало, стараясь понять, что происходит. Новые знания, появившиеся в моей голове после просмотра столь увлекательного фильма, помогли опознать по голосам старую грымзу, няню моего мужа – Груву – негласную хозяйку над всем принадлежащим ее воспитаннику, и толстуху Агашку – бывшую посудомойку, назначенную теперь на должность няни наследника. А спорили они по поводу способа приведения в чувство бесчувственного бревна, носящего имя баронесса Вранская, госпожа Таира. Старая доказывала, что бревно, оно бревно и есть: хоть спит, хоть без сознания лежит. А молодая плевалась и утверждала, что сама я и сознание мое им даром не нужно. Нужно лишь чтобы молоко было, и можно было маленького барончика накормить, а то у него плакать уже сил нет. Умрет, и тогда не сносить головы не только госпоже, но и ни в чем неповинной няньке.

Они продолжали препираться, а я думала о том, что мне, пожалуй, стоит продолжить изображать из себя дурочку еще какое-то время. Пусть дурочку, у которой роды что-то в голове сдвинули с мертвой точки, но все же.

Ну, начнем…

Застонала. Орут. Не слышат.

Застонала громче. Заткнулись. Открыла глаза и с трудом села на кровати. Спорщицы тут же шарахнулись от меня в сторону, как от прокаженной. Маленький в руках Агашки вновь заплакал. Я же огляделась, протянула к ней руки, словно зомби, и, стараясь сделать так, чтобы мой взгляд продолжал казаться безэмоциональным, проговорила:

– Дай!

Грува возмущенно зашипела, а нянька малыша шагнула в мою сторону и сделала то, что я от нее никак не ожидала. Опустилась возле меня на колени, вложила в мои руки маленького, укутанного в пеленки младенца и заворковала, тихонечко поглаживая меня по рукам.

– Вот, госпожа, посмотрите, какой он у нас маленький и красивый! Голодный очень. Ничего, кроме мамкиного молока, кушать не хочет. Давайте, вот так, рубашку вашу распахнем, чтобы ему удобнее было, – принялась Агашка суетиться. – Молочко-то у вас есть. Капнем сыночку вашему прямо в ротик. Вот, смотрите: ему нравится. Слабенький он, и вы не вполне здоровы. Давайте-ка ляжете.

Она осторожно уложила меня, пристраивая ребенка около моей груди, подпирая его спинку концом моего одеяла, и продолжила:

– За один раз он не сможет покушать. Устанет, подремлет, опять покушает, а там, гляди, и выспится наконец-то. Мы же хотим, чтобы наш маленький господин силенок набрался? А для этого что нужно? Нужно кормить его почаще. Как попросит, так и кормить. И самой хорошо кушать и пить!

Дальнейшие рассуждения Агашки прервала нянька старшего Вранского, считающая, что она лучше знает, что делать.

– Дура. Ты что делаешь? Зачем дитенка ей под бок кладешь? Удушит дитя! Придавит. Поел, неси в детскую. Незачем с бездушной рядом оставлять. Да и не положено господским детям в одних покоях с матерью жить!

Агашка в карман за словом не полезла.

– Да уж… Покои у госпожи просто шикарные. Ты, Грува, тетка мне по матери, а потому я тебе скажу то, что люди не скажут. Поселила сюда её ты… Да, ты. Ты! Можешь даже не возмущаться, – ткнула молодая пальцем в пожилую спорщицу. – Это все знают. Как только барон наш к жене молодой охладел…

– Да бездушная она…

– Да какая бы ни была. Она – госпожа. А ты ее в каморку бывшего гувернера спровадила. Тут вот камина нет, и потому кровать, как у простолюдинов – шкафчиком. А ребенку-магу мать рядом нужна! Рядом, а не в соседней комнате. А в этих «покоях» холодно и тесно. Куда кроватку поставить? Куда кушетку для меня приткнуть? Вот скажу господину, что ты его сыночка уморить хочешь, тогда не только мне в случае чего достанется, но и тебе тоже.

– Он тебе не поверит, – скрестила Грува руки на груди с возмущением.

– Не поверит, если я потом, когда малыш к богам уйдет, на тебя жаловаться буду. А если заранее… То еще поглядим, кому больше достанется. Я-то молодая – выдержу, а ты старая – можешь десяток плетей и не пережить. Госпожа, какая бы бездушная ни была, а к ребеночку тянется. Вот посмотри, как ему хорошо с ней рядышком. – Тетки перевели дружно взгляд на меня и тот, жадно чмокающий губами комочек под моим боком. – Изголодался и устал маленький. Давно его пора было к матери принести. Нет же… Ты целых два дня думала о чем-то. Хорошо хоть на третий нас к ней пустила.

Они переругивались, а я смотрела на малыша и пыталась принять перемены, произошедшие в моей жизни. Еще совсем недавно я была уверена в том, что никогда не смогу прижать к груди своего родного ребенка, не хотела этого, а сейчас он лежит рядом со мной и тихонько посапывает во сне. В земной жизни точно знала, что половину отпущенного мне времени уже прожила, но неожиданно начала свой путь заново. Никогда не верила в магию и волшебство, и нате вам… Отец – маг земли, мать – слабая, абы как запечатанная «стихийница». А сама я помню уроки матери и бабушки, и точно знаю, что не раз и не два мне приходилось сдерживать себя, чтобы не разбить сдерживающие оковы, наложенные на меня отцом в младенчестве. Ему не нужны были проблемы от незаконнорожденной дочери. А мне впоследствии ограничители помогали скрываться от господ, желающих иметь в своем доме живой источник магии, от которого при желании и умении можно неплохо подпитывать собственные силы или сыновей заиметь одаренных. Союз двух магов через брак увеличивает силу мужчины, а насильственный отъем сил посредством темного ритуала убивает донора в течение пары лет, даже если «хозяин» относится к своей игрушке очень бережно.

При первом пробуждении я совсем не чувствовала в себе присутствия источника магии. Но стоило только сыночку прикоснуться к моей груди, как что-то во мне полыхнуло теплом и светом ему навстречу, сбрасывая оковы моего отца, успокаивая нас обоих. А еще я почувствовала источник магии сына, как маленький робкий огонек, мерцающий возле меня, и инстинктивно укутала его своей возрождающейся силой, словно покрывалом, стараясь уберечь, сохранить.

Мой огонек. Мой ребенок. И пусть его появлению я обязана насилию над собой. Пусть его отец редкостная тварь, сумевшая вовремя стать полезным молодому королю! Я все равно буду любить его. Я научусь любить, я сумею. Он частичка меня самой, моей магии, моей неприкаянной души, что наконец собрала ее в единое целое. Сделаю все для того, чтобы он выжил. Мы выжили…

Время шло. Агашка не отходила от нас с малышом ни на шаг, умудряясь при этом развить бурную деятельность. Все имеющиеся в комнате вещи перетряхнули, проверили и унесли в «покои». Меня бережно подняли, буквально с ложечки накормили и напоили. Отвели в мыльню и до скрипа отмыли, переодев во все чистое. Только за одну эту помывку я готова была ее расцеловать. А ведь меня еще потом и отвели в совершенно другое помещение, где уже стояла маленькая колыбель, ярко пылал огонь в камине, пол устилал огромный пушистый ковер, стены были покрыты гобеленами, а возле дальней от входа стены стояла более привычная моему глазу кровать с толстой периной, застеленной белоснежным постельным бельем, одеялом и горой подушек. Не столь шикарная кровать, но такая же опрятная и удобная стояла чуть в стороне от моей. Вот на ней и сидела наша с сыночком персональная нянька, держащая на руках хныкающего младенца. Стоило только моим провожатым завести меня в комнату, как толстуха вновь начала командовать, и девки вокруг нас забегали словно наскипидаренные. Меня уложили в кровать. Маленького господина пристроили мне под бок кормиться. Одна из находившихся в комнате служанок была снова отправлена за едой для меня.

– Госпоже нужно часто кушать и пить, чтобы питательного молока много было.

Вторую девку отправили в кладовую, где хранились вещи бывших хозяек этого дома. Не одна я «счастливица».

– Госпоже нужно часто во что-то переодеваться.

Третья занялась сортировкой и приведением в порядок всего того, что может понадобиться ребенку.

Вся эта суета закончилась уже ближе к ночи. Не знаю, как девки, но лично я даже смотреть на них устала. Мне ведь приходилось очень четко себя контролировать: свои взгляды, движения, желание спросить или подсказать. Но зато я узнала, что мой супруг уехал из своего замка по поручению короля и назад его ожидали не раньше чем через три десятины. Узнала еще, что дом, в котором я нахожусь сейчас и который его жители называют замком – сравнительно небольшое каменное нечто из двух этажей в ужасающем состоянии. Окна застеклены все, но рассохшиеся рамы не способны были избавить жильцов сего строения от сквозняков. Навес над крыльцом и вовсе обвалился. Крепостная стена, окружающая дом, гордо названный бароном Вранским – родовым замком, представляла собой жалкое зрелище, как и ров вокруг нее.

На первом этаже дома находились: небольшой холл, гардеробная для гостей, парадная столовая, малая гостиная, музыкальный, он же бальный, зал, родовая библиотека, кабинет хозяина. На втором: смежные комнаты хозяина и хозяйки, детские покои, включающие в себя общую спальню для дочерей барона, ученическую и маленькую столовую, три гостевые комнаты и тесные комнаты-клетушки, очень хитро спрятанные за фальшивой панелью для эконома, гувернера или гувернантки, няни и двух горничных. А еще с правой стороны дома к нему было пристроено небольшое одноэтажное крыло, имеющее свой отдельный вход. Вот именно там располагалась кухня, содержащаяся в отличие от основного дома в полном порядке, комнаты для остальной прислуги и «хоромы» Грувы. Во всем доме исправно работала только одна мыльня – господская. Слуги мылись в бочках на улице или не мылись совсем. Крыша протекла в трех местах, и потому в трех гостевых комнатах на втором этаже жить было нельзя. Камины топились только в господских покоях, в комнате эконома и, опять же, Грувы. Остальные слуги спали в кроватях-шкафчиках, поставленных по десять штук в комнате в два яруса.

Все услышанное мной в этот день помогло мне сделать вывод о том, что лошади на конюшне устроены куда как лучше, чем люди в доме, и что десяти воинам, составляющим весь охранный гарнизон барона, живется слаще их господина. Почему? Потому как выезжают с хозяином они по три человека за раз, а в остальное время помогают холопам пополнять семьи крепкими ребятишками, задирая юбки всем приглянувшимся девкам. Барон же настолько сильно обожает своих лошадей, что обращает внимание на любую мелочь, непосредственно касающуюся только их, любимых.

В управлении своими землями, финансами и людьми он полный ноль. Некогда ему. Его обманывали бы все, кто может, но Грува и эконом Налз цепко держат в своих руках все его финансы, и господин огненный маг, по совместительству королевский «палач», не видит и не понимает, где и что в его жизни идет неправильно и не так. Куда деваются налоги с пяти деревень, расположенных на его землях? Почему огромный лес в его владениях не приносит дохода? Почему опустели деревни на новых землях, доставшихся ему в приданое вместе с последней женой? Кого это интересует? Ну барона точно нет. А ведь ни один медяк не потерян. Да и работу палача хорошо оплачивает король.

Самому Вранскому хватает на всё. Он и доволен. А то, что господин барон с трудом читает, пишет еще хуже, считает, что казна почти пуста… так для этого всего эконом и нужен, приглядит, доложит, обеспечит хозяина необходимым.

Дни шли. Я приспосабливалась, приучала челядь к маленьким, постепенным изменениям в моем поведении. Познавала мир. Вспоминала забытое. Узнавала новое.

### Глава 5

Теперь я точно знаю, Агашка кормит меня на убой. Для удобства и хорошего настроения хозяина, наверное. Вот раскормит меня, как поросеночка, и этому двухметровому «гоблину», чуть что не так, удобнее будет по мне кулаками попадать. Целыми днями пристает: «Покушайте, покормите ребеночка… Покушайте, покормите… Смотрите, какие булочки. Сейчас мы с вами молочка попьем». Мне кажется, у меня рот не закрывается совсем, и она меня, даже когда я сплю, кормит. Ну и про себя не забывает.

Нет, я, конечно, понимаю, что заморенное тельце, в котором я оказалась, очнувшись, ну никак нельзя назвать нормальным. Не должны здоровые, молодые, двадцатиоднолетние девушки выглядеть, как шестнадцатилетние узники концлагеря. Но такая неистовая забота начинает утомлять. Хотя, если быть честной с самой собой, то грех мне на нее жаловаться.

Вес я потихоньку набирала. Сквозняком вон меня уже не качает, мослы не гремят. И наших с сыночком горничных и нянек я потихоньку приучила к тому, что не только в туалет сама теперь хожу, но и ложку мимо рта уже не проношу. Ну так терпенья мне не занимать. Я на редкость прагматичная леди и добиваться нужного мне могу бесконечно долго и целеустремленно. Сбить меня с толку и отвлечь от поставленной перед самой собой цели не дано в этой жизни никому. К сыну своему, которому его папаша до сих пор имя не дал и в храм не сносил, ввиду своего отсутствия, сама встаю и подхожу. Никто, слава богине, уже не кидается у меня его из рук выдергивать.

Пришлось, правда, нам с ним однажды концерт закатить. Агашка, главная наша нянька, отлучилась как-то, а маленький выразил протест против мокрых пеленок и своевременного питания. Я, как всякая порядочная мамаша, взяла его на руки, пеленку сменить хотела да покормить, а у меня дура какая-то его из рук выхватила. Ну и все… Молодой господинчик силенок уже поднабрался к тому времени, голос у него окреп. Он и заорал как резаный. А я? А я не растерялась и тоже орать начала в голос, со всхлипываниями и подвываниями. А что? Душевно это у нас вдвоем получилось. Всю прислугу «на уши» поставили. Зато теперь полный порядок. Никто ко мне не лезет, если я своим мальчиком занимаюсь.

Так что жизнь налаживается. Одно только тревожит. Муж задерживается где-то. Все сроки уже прошли. Эконом ходит как в воду опущенный. Да и я нервничать начинаю. Ничего же еще не знаю почти про дела-то его, а надо бы в курсе быть. Вдруг чего, а я «уставшая»?

Приехал бы уже… Неизвестность, она больше всего пугает. Уже больно мне хочется точно знать, чего бояться, чего опасаться, чему учиться, а к чему вообще не прикасаться. Только вот все чаще последнее время ко мне по ночам приходят подробные видения про то, какие именно отношения связывали мое тщедушное тельце со своим супругом. И видения эти мне ну просто очень не нравятся.

Не знаю, связано ли взросление моего тела, оставшегося в этом мире, с временным отсутствием большой части души, но только, судя по всему, взрослеть оно тоже из-за использования артефакта не «торопилось» и выглядело сейчас на семнадцать – восемнадцать не по причине постоянного недоедания, как я раньше думала.

Чем четче становились мои видения-воспоминания, тем больше я желала встречи с законным мужем. Не-е-е-т. Последнее время, особенно после того, как целители подтвердили мою беременность, муж не докучал моему тельцу своим особым вниманием, но то, что было до, можно назвать только одним словом – насилие. Причем его бесило все, как моя плохо сформированная фигура, так и мое молчаливое, безучастное отношение к насилию над собой. Он делал больно, а я не плакала, не кричала, не вырывалась и не просила пощады. Это не приносило ему удовлетворения, и потому со временем он посещал супружескую постель только по необходимости, а если точнее, то по настойчивым рекомендациям горе-целителей, радевших о появлении наследника в нашем семействе.

Одно хорошо, эти любители денег настаивали на том, что у меня большой магический потенциал, меня нужно поберечь. Ребенок, рожденный мною, не только сможет выжить, но и будет сильным магом, утверждали они. И вот, доверяя им, мой муж смог наконец-то дождаться рождения ребенка от никчемной и бесполезной жены. Даже не прибил меня ненароком до моего «возвращения» из другого мира.

Боги! Не хочу быть замужней госпожой, никогда не хотела.

И вот… Он вернулся. В доме ор стоит! Стражники и приближенные барона, а есть, оказывается, и такие, празднуют его возвращение за праздничным столом на первом этаже. Вино льется рекой. Молоденькие служанки ищут, где схорониться, а те, что постарше, стиснув зубы, ухаживают за загулявшими вояками. Господин барон с блеском выполнил поручение короля: раскатал по камешку очередную крепость провинившегося древнего рода, вернул их земли под патронат короля, привез домой богатую добычу. Именно ею он и наделял сейчас своих подпевал, восхваляющих его удачливость и силу за выпивкой его же вина. Я же лежала в кровати, прижимая к себе ребенка, надеясь только на то, что никто не напомнит ему о нас в ближайшие пару дней. Я же теперь совсем другая, терпеть не буду. Да и чувства вернувшиеся мешают думать и действовать рационально. Когда еще сумею окончательно их под контроль взять? Я и так-то не подарок была, а в состоянии аффекта маньяки, они же страшнее ядерной войны.

Не напомнили. Заняты были. Добро, добытое господином в славном походе, растаскивали. То, что покрупнее и поприметнее – по комнатам и залам растащили-расставили, а то, что помельче и подороже – в тайнички попрятали. Причем этим не только вояки и гости занимались. Слуги от них тоже не отставали. Вот, например, в наших с ребенком покоях появился шикарный ковер на стене и пара магических канделябров с огоньками, загорающимися с наступлением темноты. Но самым удивительным было то, что в мою гардеробную притащили пять огромных сундуков, набитых дорогой женской одеждой разных размеров, причем в самое маленькое платье или пелерину меня можно было завернуть раза два. Для будущей новой жены запас, что ли?

Но время пришло, барон Нарви про нас вспомнил. Сегодня утром я чуть не скончалась в собственной постели, причем от банального инфаркта. Вот что чувства делают. Малыш под боком закряхтел. Я открыла глаза для того, чтобы посмотреть на него и понять причину его недовольства, а увидела заросшую рожу склонившегося надо мной мужа. Как я не заорала, не знаю. Наверное, просто не до конца проснулась, а потому смогла изобразить полную дурочку с расфокусированным взглядом. Мол, не заметила воняющего перегаром мужика у себя под носом и озаботилась кормлением ребенка. Малыш, приложенный к груди, зачмокал, а рожа законного мужа сначала убралась из моего поля зрения, а потом и вовсе к выходу отправилась в комплекте со всем остальным телом. У двери в мои покои его перехватила Агашка, и они начали заинтересовавший меня разговор, не обращая внимания на меня с малышом и не понижая голоса.

– Господин барон… Имя, господин.

– Чье? Мое? Ты дура?

– Нет-нет. Ребеночку имя нужно дать. В храм для имянаречения отнести. Негоже наследнику без имени жить. Его родовая магия должна принять. А еще целителя бы пригласить.

– Что-то не так?

– Все так, – тут же поправилась та. – И сыночек ваш в полном порядке. Госпожа его сама кормит и магией подпитывает, похоже. И сама она лучше себя чувствовать стала, ребеночка от себя никуда не отпускает. Вот только… Целителя бы. Пусть бы он посмотрел на них обоих. У госпожи ведь раньше магии почти не было, а сейчас дитенок такой хорошенький становится. Значит, есть что из нее тянуть. Нам знать бы. Надолго еще ее сил хватит? Доченьки-то ваши из матерей почти ничего не тянули, слабые потому что те были. И мальчики раньше не выживали, потому же видимо, и матерей своих до грани доводили. Проверить бы. Вдруг какой целитель согласится ее поддержать немного, магией-то, или вас научит. Уж больно жаль мальчонку будет. Красивый он у вас, хорошенький.

Вот подхалимка!

– Будет целитель. Завтра будет, – махнул в сторону Нарви лапищей. – Если скажет, что у этого есть шанс выжить, будет ему имя.

Дверь хлопнула, нянька вздохнула шумно и облегченно пробормотала:

– Вот же тьма его побери. И не сказал вроде ничего плохого, а страху-то сколько нагнал.

Вздохнув с облегчением после ухода мужа, я собралась еще немного подремать. Но нет, не получилось. Пришлось резко вскочить с кровати, схватив в охапку сына. Я, конечно, уже почти привыкла к диким крикам, но еще ни разу не слышала, чтобы в этом доме так пронзительно и отчаянно кричал ребенок. Забыла даже, что кроме моего сына, они здесь есть.

Агашка кинулась к нам и, удерживая в своих объятьях обоих, забормотала объяснения, тем самым пытаясь успокоить то ли себя, то ли меня.

– Тише-тише. Ничего страшного не случилось. Господин пошел в соседние покои к дочкам своим. Три их у него в живых остались. Маурика старшая. Ей уж восемь годочков. Она тихая и очень спокойная девочка. Настури – пять, ее и вовсе не услышишь никогда. Мы иногда сомневаемся в том, что она говорить умеет. А вот младшая, Никаэль – ей три годочка только будет вскорости. Она хоть и незаконнорожденная, но барон ее признал, завсегда так кричит, когда барона видит. Он ее наказывает за это. Наказывает, а толку все нет. Так и продолжает голосить каждый раз. – Спустя минуту тишины нянька воскликнула: – О-о-о. Замолчала. Или барон из их комнат ушел, или разгневался и силушку свою не удержал. Пришиб, поди, маленько. Но ничего, ничего… У них своя нянька есть. Она с ними справится. Девочки они хорошие, послушные. Ей и розгами их наказывать почти не приходится. Младшая, правда – нет-нет и зажжет с перепугу огонечек слабенький, но пока еще ничего не подожгла. Боги милостивы.

Агашка продолжала причитать, продолжая хлопоты с нами.

– Барон сам маг-огненный. Он знает, как огненных воспитывать нужно. Нам еще годочек подождать осталось. Запечатают ей дар и отдадут в семью жениха на воспитание. И правильно! Жену надо воспитывать с малых лет. Тогда она наверняка знать будет, что от нее муж хочет и как себя в его семье вести нужно. Древние порядки правильные. Раньше все аристократы так поступали. Это нынче свободу аристократкам дали. А зря! Точно говорю, зря, – она вздохнула и наконец расслабилась. – Так, милая, давай маленького мне. Давай. Я его подмою, перепеленаю, спать положу. Он-то наелся, а ты у нас еще не мыта, не чесана, не одета, не кормлена. Сегодня уже никто к нам не придет больше. А завтра маг приедет, посмотрит вас, похвалит нас и понесет господин своего сыночка в храм, что в саду стоит. Жрец, хрыч старый, вознесет молитвы богам, и дадут они нашему красавчику имя. Будут после этого боги за ним присматривать, помогать. Вырастет у барона наследник всем на зависть! Подберем мы ему невесту по старым обычаям.

Управившись с малышом, она позвонила в колокольчик. Набежали служанки. Занялись моей персоной, но так, как все свои дела они проделывали, не переставая обсуждать сплетни и новости, то уже через час я была в курсе всего происходящего в доме.

Оказалось, что пришлые гости уехали. Остались только свои стражи-воины, упившиеся в хлам и заснувшие на столах и под ними. Барон оказался самым стойким из них. И гостей проводил, и сына с дочерьми проведал. Одну даже повоспитывал. Отправил гонца за магом-целителем и только потом спать пошел, не забыв прихватить с собой молодую горничную, правда, довести ее до кровати он сумел, а вот все остальное – нет.

Узнала я и о том, что целитель завтра приедет не только для нас с малышом. Ему хотят показать еще и маленькую Никаэль. Встреча с родным отцом не прошла для нее бесследно. Няня напоила ее зельем для сна, и та успокоилась, а одна из горничных обратила внимание на опухшую ручку ребенка, и только поэтому Грува решила и к ней мага позвать. Как я поняла из разговора все знающих женщин, барон рассчитывал выгодно пристроить младшую дочь, имеющую неплохое магическое ядро, и потому прислуга просто обязана была сохранить девочке жизнь и здоровье.

А еще поняла, что маги-боевики самые бесполезные маги в быту и в семейной жизни. Вот барон Вранский, мой муж, боевик – и что? А ничего. Ни дом подновить, ни лес в порядок привести, ни землю поддержать, силой напитать. Не знаю, кто его воспитывал и для чего ему библиотека, ведь как оказалось, читать мой муж почти не умеет. А зачем? Эконом же умеет. Вот как он его проверяет? И почему его самого не научили нормально читать и писать. Грува-то умеет! Не смогли? Не захотели? Сам не захотел? Мальчик-то тупенький, судя по всему, родился. С детства только огненной магией и баловался. Зато теперь гляньте на него. Вырос большой, сильный, королю опора, королевству защита. Одним словом – «Сила есть – ума не надо».

Уснула я в этот день, надеясь на лучшее.

### Глава 6

Учит меня жизнь, учит, и все без толку. Ведь над дверями, ведущими в дом моего мужа, нужно было приколотить щит с известной на земле фразой – «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Утро началось с требовательного рыка господина барона Нарви. Решил барон все же провести имянаречение сына, не дожидаясь целителя. Он, совершенно обоснованно для этого мира, считал, что его желания – закон. Вот только новорожденный барончик этого не знал, а потому плевать он хотел на чьи-либо желания, кроме своих собственных. Мой сыночка весь в папеньку. У него главное – это писать и кушать по желанию, и пусть весь мир подождет. А потому спустя десять минут после прихода старшего барона орали уже оба представителя этого аристократического рода.

Младший переорал. Его умыли, подмыли, успокоили и покормили, но и тогда эта обиженная капризуля на чужих руках «ехать» куда-либо отказывался, и очень даже громко. Пришлось господину Нарви Вранскому организовывать и мой парадный выход в малый храм, расположенный на территории жутко запущенного сада, находящегося внутри периметра крепостных стен. Только меня умывать, причесывать да одевать по всем правилам никто не стал. Напялили прямо на нижнее домашнее платье чужое – огромное, парадное. Да шнуровку затянули покрепче, чтобы не свалилось. Вручили в руки вновь раскричавшегося сына и отправили под конвоем служак и Грувы вслед за мужем, уставшим от крика наследника.

Боже! То, что моему взору открылось, можно было бы долго и красочно описывать всевозможными эпитетами. На улице лето, а в моей комнате окна до сих пор занавешены, для тепла! Сад на сад не похож: ни цветов, ни яблонь ухоженных. Дорожки заросли, кусты сухими ветками за подол цепляют. Идешь, как по минному полю. А мне же нужно не просто пройти по этой полосе препятствий, но и сына в сохранности донести, а еще нужно постараться из образа дурочки бездушной не выйти. Так что иду, куда ведут, делаю, что говорят, по возможности.

Боги! И вот это храм? Не зря Высшие сердятся на барона. Не зря. У него в конюшнях крыша целая, стены побелены, да и чище во сто крат, чем в этом так называемом храме. А жрец? Вот это жирное чумазое нечто – это жрец? Оплывшие свечи, выбитые стекла витражей, пыльный алтарный камень, золотая чаша на нем и сомнительной чистоты нож рядом с ней. Теперь я точно знаю, почему дети не выживают. Пустят кровь таким вот ножичком, и все. Отбегался. И правда, зачем детенышу жить и маяться? Такой вот жрец его сразу к богам на встречу отправит, и все дела. Не могу спокойно смотреть. Стою возле алтаря рядом с мужем. Держу ребенка. Слушаю бормотание этого «жирдяя» (как сказали бы знакомые мне малолетние «утырки» из прошлой жизни) и пытаюсь удержать себя от опрометчивых поступков.

И у меня бы все получилось, но чем громче завывал жрец, тем сильнее поднималась в моей душе злоба и магия. Еще вчера я изо всех сил пыталась почувствовать магию в себе как можно лучше. Старалась научиться взаимодействовать с этой силой. Еще вчера это был небольшой теплый комочек, по моим ощущениям тянущий тонкие нити к моему ребенку, а сегодня внутри у меня вдруг заплескалась полноводная река. И она не просто плещется, она грозит выйти из берегов и затопить все вокруг. Чувства, будь они неладны. И не зря грозилась ведь…

Только этот, который жрец, к моему сыночку руки с грязным ножом протянул, как она, сила эта, и полыхнула. Да так ярко, что ни сам жрец, ни муженек мой, маг-боевик, не поняли, что произошло. Списали все на благословение Богов и их очищающую силу, которая не только нож, алтарь и всех присутствующих в нем почистила, но, по их словам, и «проклятье» с рода Вранских сняла. Какое, блин, проклятье? Барон – сам проклятье своего рода.

И все же одно я в этом храме поняла, Боги сего мира приглядывают за мной. Иначе объяснить произошедшее мне бы не удалось. А так… Стою. Статую изображаю. Стараюсь сына удержать и от резкой потери магических и физических сил на пол не рухнуть.

Все. Не помню, как от храма до комнаты дошли, но знаю, что сына моего теперь зовут барон Итен Вранский, и сейчас он спокойно спит в своей кроватке, а от ранки на его ладошке и следа не осталось. Когда я его после храма кормить начинала – ранка была, а когда закончила, уже не стало. Да и мои силы возвращаются. Тонким, но стремительным ручейком, и на этот раз я их отлично чувствую и принимаю как часть себя.

А дом опять гудит и плачет. Господин с друзьями празднует имянаречение наследника рода. И можно было бы признать день удачным, вот только целителя мы сегодня так и не дождались, а где-то там, в соседних покоях, наверняка плачет маленькая девочка со сломанной рукой.

Утро встретило меня тишиной. Мне, грешным делом, показалось сначала, что во всем доме в живых остались только мы с Итеном. Тишина оглушала. Малыш кряхтел, намекая на завтрак, а потому я прежде всего приложила его к груди, а уже потом осторожно огляделась. Смотреть было не на кого. Впервые в комнате, кроме нас, никого не было. Никто не бурчал, не сплетничал, не гремел ведрами с водой. Первые полчаса я этой тишиной просто наслаждалась. А вот потом…

Потом пришел страх. Сытый, чистенький, сухой и довольный малыш, наконец-то не скованный пеленками, наслаждался свободой движений, а я продолжала прислушиваться и гадать о причинах тишины, не рискуя выйти в коридор. Что могло случиться в доме? Пили так долго и усердно, что заснули мертвым сном уже под утро? Так что получается – пили все, от господина до посудомойки с поваренком? И что такое убойное пили-то? А стража? Где все те, кому с раннего утра положено хозяйством заниматься? Нет, ну я понимаю, что в доме барона люди не очень-то озабочены работой и порядком. Они больше с видимым усердием эту работу изображают, но ведь даже птиц за приоткрытым мной окном не слышно.

Время шло. Кушать хотелось уже и мне, но никто не спешил принести завтрак. И я решила рискнуть. Взяла уснувшего сыночка на руки и, как была, в ночном платье-балахоне, вышла в коридор.

Прислушалась. Ничего. Шагнула смелее. Оказалось, ничего страшного не произошло. Никто не умер. Они действительно спали. Все до одного. Вот кто где заснул, там и продолжал спать. Мой муж под праздничным столом. Его гости устроились с удобствами, мордами лица прямо возле недоеденного чего-то там. Слуги – везде, где можно и нельзя: в коридоре вдоль стенок, в холле, в комнатах и кладовых, повар и поварята на кухне, Грува в комнате эконома в компании бутылки вина из хозяйских запасов. Горничные рядышком с гостями в крайне неприличном виде, а вот Агашка… Агашка составила компанию моему мужу и сейчас сладко похрапывает, вывалив наружу свое главное необъятное богатство, верхние 90+++, используя своего господина в качестве подушки.

Удивило ли это меня? Да! Я даже во двор вышла! До конюшни прогулялась, но лошади тоже спали, так же, как и псы с кошками. Все очень сильно похоже было на сцену из сказки о спящей красавице. Вот только я не королевская дочь, и я не спала, а мой муженек – не королевич. Сколько они еще проспят, не знаю, но раз рискнула выйти из своей комнаты, а Итен присоединился к всеобщему желанию крепко поспать, то стоит мне, наверное, воспользоваться этим чудом для своей пользы. Ведь не прощу себе, если с этого всего пользу не поимею.

Сына в кровать – и бегом! Комнаты, которые занимала Грува, я нашла без труда, а уж искать и прятать «потерянное» не мной, меня еще бабушка Нира учила, да и бабулечки Лена с Надей тоже знатно в свое время постарались.

Что я потеряла в ее апартаментах? Так то, что она всю свою жизнь так тщательно собирала, подбирала, воровала, копила, приумножала – большую часть состояния рода Вранских. Ни одна, даже самая умелая нянька, не сможет заработать себе честным трудом даже на маленький собственный дом. А у нашей господской нянюшки в ушах маленькие золотые сережки с прозрачными камешками, на шее цепочка длинная, с кулоном. Кулон тоже с камешками. Камешки не стекляшки, а цепочка не из меди. Это что? Это как? То-то и оно…

Вот вроде бы еще совсем недавно убеждали меня мои малолетние знакомцы, что экспроприировать экспроприированное – это не преступление, а вполне себе справедливое действие на благо обиженных и угнетенных. А я не всегда соглашалась с их точкой зрения, перестраховывалась, «сторожилась», ибо понимала, с моими подвигами лишнее внимание мне ни к чему. Но сейчас вот самое время, по-моему, провернуть что-то подобное. Риск для моей пользы, он же облагораживает, а если точнее, то удачный риск – и обогатить может. Пусть многое уже из этого дома бабка уперла, но надеюсь, не все!

А еще, магичка я или погулять вышла? Должна же быть и от нее польза. Отпускаю свою силу, подсознательно удерживаемую мною до сих пор, даря ей возможность впервые за долгое время свободно циркулировать вокруг меня. Начинаю чувствовать дом, как продолжение себя, а живых в нем – как маленькие зеленые огоньки, раскиданные где попало.