# Там, где небо голодно

Алексей Вавер

Семьдесят два часа без сна превращают реальность в изматывающую пытку. Пытаясь сбежать от хаоса неразобранных коробок, выгорания и надвигающегося переезда, Марк принимает двойную дозу тяжелого транквилизатора. Но вместо спасительного забытья он проваливается в перевернутый мир.

Здесь привычные законы не работают. Здесь Огонь — это жизнь, укрывшаяся в древних корнях, а Воздух — абсолютное зло, голодная пустота, высасывающая всё живое. Чтобы не рассыпаться прахом в этом жестоком месте, Марку придется спуститься на дно спящего океана, пройти сквозь мертвый Город Камня и бросить вызов ревущим штормам.

Ему предстоит стать тиглем для четырех древних стихий и сшить разорванное небо. Но это путешествие — не просто история о спасении умирающего мироздания. Это изнурительный путь к обретению внутреннего монолита. Ведь только научившись держать на своих плечах вес целого мира, можно найти в себе силы проснуться и навести порядок в собственной жизни.

АЛЕКСЕЙ ВАВЕР

ТАМ, ГДЕ НЕБО ГОЛОДНО


© 2026 Алексей Вавер. Все права защищены.


Акт 1 - Изнанка корней


Глава 1

Свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, разрезая комнату надвое. В этой полутьме квартира казалась чужой, словно склад забытых вещей. Вдоль стен громоздились картонные коробки, Марк готовился к переезду. Это должен был стать шаг к полной независимости, началу новой жизни на новом месте, где всё наконец-то будет упорядочено и правильно. Но пока что грядущий переезд принёс только хаос и липкую, изматывающую бессонницу.

На электронных часах микроволновки на кухне мерцали неоновые цифры: 03:14. Тихо, на грани слышимости, гудел оставленный аэрогриль. В абсолютной тишине ночной квартиры эти звуки дежурного режима бытовой техники казались оглушительными. Они царапали воспалённый слух, словно кто-то методично водил пенопластом по стеклу.

Марк сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Рядом валялся свёрнутый гимнастический коврик. Ещё месяц назад он старался держать режим, тренировался стабильно два-три раза в неделю, жёстко следил за здоровьем. Теперь же график превратился в труху, тренировки стали хаотичными, а потом и вовсе сошли на нет. Сил не хватало даже на то, чтобы просто разогреть мышцы.

Он потёр сухие, воспалённые глаза и потянулся за толстой книгой, лежащей на ближайшей коробке. Это был тяжёлый том по истории, Марк давно собирал материалы, вынашивая идею завести свой исторический блог, и обычно чтение архивных выдержек помогало переключить мозг, увести его от бытовых проблем. Он открыл страницу наугад, пытаясь вчитаться в сухой академический текст.

Строчки плыли. Буквы отказывались складываться в слова. Он перечитал один и тот же абзац пять раз, но смысл так и не осел в голове. Мозг работал вхолостую, перемалывая обрывки тревожных мыслей: нужно не забыть проверить билеты, нужно купить ещё упаковочной плёнки, нужно как-то уснуть…

Семьдесят два часа без нормального, глубокого сна. Врачи называют это депривацией. Марк называл это медленным гниением заживо. Реальность стала рыхлой. Днём он забывал слова посреди разговора, а по ночам сидел на полу, слушая, как тяжело и с перебоями колотится сердце в истощённом теле.

Он с глухим стуком захлопнул книгу и отложил её в сторону. Встал и побрёл на кухню за стаканом воды. Отражение в тёмном стекле окна показало ему сутулого, бледного человека с тёмными провалами под глазами. Человека, который окончательно потерял контроль над собственной физиологией.

Завтра утром он пойдёт в поликлинику. К любому дежурному терапевту или неврологу, неважно. Он больше не будет заваривать травяные сборы, пить безрецептурные пустышки или слушать белый шум. Ему нужна была химия. Тяжёлая фармакология. Рубильник, который просто обесточит его нервную систему хотя бы на десять часов, иначе до переезда он просто не дотянет.

Утро встретило его липким туманом и мелкой изморосью. Марк ехал в такси, глядя в мокрое стекло, и думал о том, что нормальные люди не ездят в поликлинику за снотворным. Нормальные люди просто засыпают.

В коридоре пахло старым линолеумом и хлоркой: запах, который въедается в одежду с первых минут и потом весь день напоминает о себе в рукавах. Никаких привычных пенсионеров с номерками, никаких шумных очередей. Только пара таких же потухших фигур на синих пластиковых стульях. Один мужчина сидел, глядя в пол, сцепив руки между колен. Марк подумал, что, наверное, выглядит точно так же, и убрал руки в карманы.

Ждать пришлось двадцать минут. Он смотрел на информационный стенд — «Профилактика ОРВИ», «Ваши права пациента», какой-то приказ за номером, который никто никогда не читает, и замечал, что не может сосредоточиться ни на одной строчке. Буквы плыли. Это было уже привычно.

В кабинете терапевта сидел пожилой мужчина. Усталые глаза, аккуратная щетина, монитор, в который он смотрел с видом человека, давно примирившегося с тем, что видит. Он поднял взгляд на Марка ровно на секунду, скользнул по лицу, по рукам, по тому, как Марк неловко сцепил пальцы в замок, и опустил обратно к экрану.

— Депривация?

— Семьдесят два часа.

Марк не стал объяснять про переезд, про коробки, про то, что несколько недель назад ещё держал режим и тренировался три раза в неделю. Объяснять было бы долго и всё равно не имело значения. Врач и не спрашивал.

Принтер на краю стола тихо щёлкнул и выдал белый прямоугольник с синей печатью.

— «Азалепрол». — Терапевт протянул рецепт через стол, не вставая.

— Препарат строгой отчётности. Антагонист орексиновых рецепторов, синтетика. Глушит активность коры принудительно, блокирует нейромедиаторы бодрствования. Одна капсула за час до сна. Строго одна. Проспите двенадцать часов, может больше. Просыпаться будет тяжело. Алкоголь исключить полностью, сердце может не выдержать.

— Понял.

— Следующий.

Марк взял бумажку и вышел. Дверь захлопнулась за ним раньше, чем он успел сделать шаг в коридор. Он стоял у кабинета, держа рецепт двумя пальцами, и поймал себя на том, что ждал чего-то ещё, какого-то вопроса, хотя бы формального. Как давно не спите? Что случилось? Ничего. Врач видел его ровно столько, сколько нужно, чтобы написать название препарата.

Марк убрал рецепт в карман и пошёл к выходу. Что-то в этой мгновенной, деловитой оценке, ты сломан, вот инструмент, одновременно унижало и облегчало. Никаких вопросов, на которые он не знал бы ответа.

На крыльце он постоял, щурясь от сырости. Аптека располагалась в соседнем здании, метрах в сорока. Марк прошёл их медленно, с осторожностью человека, который не вполне доверяет асфальту под ногами.

Фармацевт, женщина лет пятидесяти с убранными назад волосами — взяла рецепт, не глядя на него, но как только её взгляд упал на название, что-то в её позе изменилось. Она поднесла бумажку ближе к глазам. Проверила одну печать, потом вторую.

— Минуту, — сказала она тоном, который ничего не обещал.

Марк ждал у стойки. За его спиной кто-то покупал витамины. Кто-то просил что-то от давления. Обычная аптечная жизнь, которая шла своим чередом, пока он стоял с рецептом на препарат строгой отчётности и чувствовал на себе мимолётные взгляды — не осуждающие, просто любопытные. Он не стал объяснять себе, что ему всё равно. Не всё равно, конечно. Просто слишком устал, чтобы это имело значение.

Женщина вернулась из подсобки с небольшой белой коробочкой. Молча пробила чек, молча взяла деньги. Её лицо было совершенно непроницаемым, и Марк был ей за это благодарен.

Он сунул коробочку во внутренний карман куртки, поближе к телу, как будто она могла выветриться или потеряться, если положить её небрежно,

— и вызвал такси. Спускаться в гудящее метро сил не осталось.

Остаток дня превратился в изощрённую пытку.

Транквилизаторы такого типа нужно принимать ближе к ночи, иначе искусственный провал не совпадёт с циркадными ритмами, и проснёшься разбитым посреди следующего дня. Это Марк понимал. Нужно было дотянуть хотя бы до девяти вечера. Он смотрел на телефон: 14:22. Шесть с половиной часов.

Он вернулся в квартиру и попробовал заклеить коробки. Коробки не заклеивались, скотч прилипал к пальцам, края картона расходились, потому что он их неправильно сложил. Марк сидел на полу, смотрел на этот картонный хаос и думал, что ещё три недели назад он составил бы список вещей по категориям, промаркировал бы каждую коробку маркером, заложил бы на переезд два выходных с запасом. Теперь он не мог заклеить одну коробку.

Он бросил скотч и пошёл на кухню. Налил воды, выпил, налил снова. Поставил чайник, и через минуту забыл, зачем. Обнаружил себя стоящим у открытого холодильника и глядящим внутрь без всякой цели. Закрыл холодильник.

В 16:40 он сел на гимнастический коврик и прислонился спиной к стене. Это место стало его последней крепостью за последние недели, он не мог лечь на кровать, потому что кровать ассоциировалась с бессонницей, с лежанием в темноте и слушанием собственного пульса. На полу было нейтрально. На полу можно было существовать.

Он достал коробочку из внутреннего кармана и положил рядом с собой.

«Азалепрол». Белая коробочка с синей полосой, ничем не примечательная, если не знать, что внутри. Марк некоторое время смотрел на неё. Он принимал разные вещи за эти недели, мелатонин, магний, глицин, какой-то растительный сбор, который на вкус напоминал сено и не давал никакого эффекта. Всё это были попытки договориться с телом по-хорошему. Теперь он шёл к химии, которая не договаривается, а просто выключает.

Странное облегчение, которое он испытал в кабинете врача, никаких вопросов, просто инструмент, понемногу уступало место чему-то похожему на стыд. Или не стыд. Что-то смежное. Ощущение, что он добрался до такого дна, где лечиться значит капитулировать.

Марк убрал коробочку в карман и взял книгу.

Строчки плыли. Он перечитывал один абзац про осаду германского города и каждый раз забывал начало. Отложил книгу. Достал телефон. Прошёлся по новостям, не воспринимая ни слова. Убрал телефон.

Время двигалось с той отвратительной, издевательской медлительностью, которая бывает только тогда, когда ты на неё смотришь. Марк заставил себя не смотреть на часы. Через то, что ему казалось примерно часом, он посмотрел — 17:15.

Он закрыл глаза и попытался ни о чём не думать. Мозг немедленно составил список: упаковочная плёнка, билеты перепроверить, позвонить насчёт ключей, зарядка телефона на ночь, не забыть поставить будильник, хотя будильник при двенадцати часах сна это отдельный вопрос, во сколько ставить, счёт в банке открыть в первый же день, в поликлинике сказали алкоголь исключить, хорошо, что не пьёт, надо было всё-таки спросить врача, можно ли принимать с кофе, хотя какой кофе, он уже недели три не пьёт кофе, потому что от кофе и так сердце колотится…

В 21:00 он встал.

Марк закрыл окна — все, до упора. Поставил стакан воды на тумбочку. Лёг на спину поверх одеяла, потом подумал и залез под него — тело уже начинало остывать от неподвижности.

Он вскрыл блистер и несколько секунд держал капсулу на ладони. Тёмно-синяя, с маркировкой «АЗ-75», гладкая. Маленькая. Врач сказал строго одну. Сердце может не выдержать нагрузки. Марк помнил это. Он проглотил капсулу, запил водой и лёг обратно.

Первые полчаса не происходило ровным счётом ничего. Он лежал и слушал квартиру, гудение аэрогриля на кухне, далёкий звук машины за окном, где-то выше этажом чьи-то шаги. Потом шаги стихли.

Марк поймал себя на мысли, что ждёт с напряжением, как будто препарат нужно поймать врасплох, иначе не подействует. Он усилием воли расслабил плечи. Потом руки. Потом вспомнил, что сжимает зубы, и разжал.

Прошёл ещё час. Гудение аэрогриля по-прежнему царапало слух с прежней, издевательской чёткостью. Ничего не менялось. Марк смотрел в потолок и чувствовал нарастающее, тупое бешенство, то особенное бешенство человека, которого обманули даже таблетки.

Он сел на кровати. Посмотрел на блистер. В нём оставалась ещё одна капсула.

«Строго одну. Сердце может не выдержать».

Марк подержал блистер в руках. Семьдесят два часа без сна. До отъезда осталось всего три дня. Он уже не помнил, каково это, лечь и провалиться. Одна таблетка не помогла, и он это знал абсолютно точно, потому что ничего не изменилось. Совсем ничего.

Кто вообще слушается врачей в полночь после трёх суток без сна.

Он выдавил вторую капсулу. Положил на язык. Запил остатками воды из стакана. Лёг обратно и закрыл глаза, и где-то в самом дальнем углу сознания отметил, что сердце работает немного быстрее обычного. Или ему казалось.

На этот раз ждать пришлось недолго.

Первая капсула всё-таки работала, просто тихо копила давление. Вторая опрокинула чашу весов. Звуки начали отдаляться стремительно, не плавно, а рывком. Гудение аэрогриля провалилось куда-то за несколько стен сразу. По ногам, от ступней вверх, поползла тяжёлая, свинцовая волна — не расслабление после тяжёлого дня, а именно принудительное отключение систем. Мышцы обмякли против его воли.

Он не заметил, в какой именно момент это началось по-настоящему.

Просто ощущение тела начало послойно исчезать. Сначала пропали ноги, затем руки, потом исчезло давление матраса под спиной.

Последнее, что он успел подумать, было что-то про упаковочную плёнку. Или про то, что сердце бьётся как-то слишком медленно. Он не был уверен.

В реальном мире, в холодной комнате, пульс Марка замедлился до пугающих тридцати ударов в минуту. Дыхание стало настолько поверхностным, что грудная клетка едва поднималась. Организм вошёл в состояние глубочайшей летаргии, туда, куда одна таблетка его не пустила бы.

Темнота не стала финалом. Она начала приобретать физическую текстуру.

Марк открыл глаза. Над ним простиралось гладкое, матовое небо густого медного цвета.

Возвращение осязания было на удивление мягким. Вместо продавленного матраса под лопатками ощущалась упругая, чуть шероховатая поверхность, отдающая глубоким, ровным теплом. Это походило на прикосновение к нагретому на солнце дереву.

Марк с трудом разлепил тяжёлые веки. Взгляд упёрся в небо цвета прозрачного янтаря. В нём не было ни единого облака, ни слепящего солнца, но вокруг стоял ясный, тёплый день. Воздух пах нагретой смолой и сухими луговыми травами, словно где-то поблизости топилась хорошая печь.

Он сел, опираясь ладонями о землю. Поверхность под пальцами была рыхлой и тёплой, она заросла густым бордовым мхом, который мягко проминался под весом тела. Тело казалось непривычно тяжёлым. Марк машинально провёл рукой по лицу, стирая несуществующую испарину. Кожа была сухой и горячей.

Он поднялся на ноги. То тут, то там возвышались деревья с гладкими стволами цвета тёмной меди. На их ветвях пульсировали мягким светом полупрозрачные соцветия. Лес не горел, он дышал теплом.

Марк сделал первый шаг. Бордовая поросль под подошвой кроссовка бережно пружинила. Густой мох плавно проминался под стопой, а затем с лёгким, естественным сопротивлением выталкивал её обратно, полностью гася жёсткость удара о землю.

Второй шаг. Третий.

После затяжной бессонницы мышцы были каменными от спазмов, но здесь, в этом ровном, глубоком тепле, они начали непроизвольно расслабляться. Поясница, здоровье которой Марк привык беречь строже всего, сейчас чувствовала только мягкую поддержку. Тянущая боль отступила. Марк рефлекторно расправил плечи. Он сбавил темп, ступая размеренно, позволяя этому странному лесу заботливо забирать на себя всю тяжесть его шагов.

Вокруг стояла идеальная тишина. Воздух не обжигал. Он был густым, но дышалось им удивительно легко. Тёплый, плотный аромат проникал глубоко в лёгкие и снимал спазм с грудной клетки.

Марк подошёл к ближайшему дереву. Дотронулся до гладкого ствола. Древесина отдавала ровный жар, мягко прогревая ладонь.

Он опустился на землю у корней. Поросль послушно промялась под его весом. Марк вытянул гудящие ноги, откинул голову на прогретую кору. Спина наконец-то получила идеальную опору. Тепло от дерева проникало сквозь одежду, согревая уставшие мышцы вдоль позвоночника.

Он закрыл глаза. В янтарном свете леса не было ни звука, кроме размеренного, спокойного стука его собственного сердца. Впереди было много часов заслуженного, глубокого сна, и Марк позволил себе раствориться в этом абсолютном покое.

Пробуждение пришло мягко. Не было мучительного выныривания из вязкой пустоты, не было тяжести в затылке. Сознание просто включилось, ясно и спокойно.

Марк открыл глаза. Вокруг ничего не изменилось. Всё то же ровное, всепоглощающее янтарное свечение. Полупрозрачные соцветия на медных ветвях над головой продолжали неспешно дышать светом. Ни один лепесток не упал, ни одна линия не сдвинулась.

Он осторожно пошевелился. Сон сидя, привалившись спиной к жёсткому стволу, в обычной жизни гарантировал бы ему затёкшую шею и глухую тянущую боль. Марк плавно повёл плечами. Боль не пришла.

Он завёл руку за спину и провёл ладонью по пояснице. Мышцы, обычно стянутые тугим, болезненным узлом, под пальцами ощущались абсолютно расслабленными. Тёплое дерево каким-то немыслимым образом поддержало позвоночник, забрав всю тяжесть. Тело ощущалось лёгким и отдохнувшим.

Марк глубоко вдохнул спокойный, пахнущий нагретой смолой воздух. И тут же глухо закашлялся.

Тепло леса резануло по пересохшей гортани. Марк попытался сглотнуть. Язык оказался шершавым и тяжёлым. Жажда, которая лишь слегка давала о себе знать до сна, теперь оформилась в чёткую, настойчивую потребность. Она стягивала сухую кожу на губах и царапала горло.

Марк опёрся ладонью о горячий ствол и поднялся на ноги. Бордовый мох под кроссовками бережно промялся, принимая вес тела.

Ему нужна была вода. Он отряхнул джинсы, выбрал направление между двумя самыми крупными светящимися деревьями и не спеша зашагал вперёд. Без суеты и лишних мыслей, прислушиваясь к тому, как удивительно легко и безболезненно даётся теперь каждый шаг.

Марк шёл сквозь светящийся лес. Он двигался так легко, как не помнил уже много лет. Привычка беречь спину, выработанная годами жёсткой дисциплины, никуда не делась: он по-прежнему ставил стопу мягко, плавно перенося вес. Но если раньше это было необходимой защитой от боли, то теперь шаг приносил чистое физическое удовольствие. Суставы двигались бесшумно и гладко.

Деревья безмолвно расступались перед ним. Гладкие медные стволы выстраивались в бесконечные, дышащие теплом аллеи. Янтарный свет струился отовсюду, мягко обволакивая фигуру Марка, согревая плечи сквозь ткань одежды.

С каждым вдохом сладковатый аромат луговых трав оседал на корне языка. Этот воздух был целебным, он снимал усталость, но совершенно не утолял жажду. Наоборот, ровный жар теплого леса медленно, но верно забирал из тела влагу.

Марк провёл языком по губам. Кожа на них стала сухой и стянутой. Он сглотнул, невольно поморщившись от царапающего ощущения в гортани.

Его взгляд скользил по корням и стволам, пытаясь найти хоть какой-то намёк на влагу. В привычном мире вода всегда скапливалась в низинах, там, где земля становилась сырой, тёмной и холодной. Но здесь не было ни холода, ни тёмных углов. Всё пространство было залито равномерным, ласковым золотом.

Прошло ещё какое-то время. Марк не считал шаги и не пытался угадать часы

— в этом застывшем дне это не имело смысла. Он просто шёл, пока не заметил, что земля под ногами начала уходить вниз.

Бордовый ковёр стал более пышным, почти проваливаясь под кроссовками, а идеальная гладкость стволов сменилась глубокими трещинами в коре, по которым густо и медленно текла горячая смола.

Воздух здесь потяжелел. К запаху сухой хвои примешался новый, едва уловимый аромат — так пахнет густой, согревающий пар над чашкой свежезаваренного чая.

Марк остановился, прислушиваясь к ощущениям. Он повернул голову.

Там, впереди, между огромными выступающими из земли корнями старого раскидистого дерева, воздух едва дрожал. Над бордовым мхом висело лёгкое, мерцающее в янтарном свете влажное марево.

Марк подошёл к исполинским корням. Между ними, в естественной чаше из гладкого камня, собиралась влага. Это не был привычный лесной ручей с прозрачной ледяной водой. Источник мягко парил. Густая, прозрачная жидкость медленно сочилась прямо из-под светящегося древесного ствола, наполняя углубление.

Жажда заглушила любые сомнения. Марк опустился на колени, погрузив руки в бордовый мох, и зачерпнул воду сложенными лодочкой ладонями. Она оказалась горячей, но не обжигала. Жидкость пахла мёдом и нагретой землёй.

Он сделал первый глоток. Горячая вода прокатилась по горлу тяжёлой, бархатистой волной, мгновенно снимая спазм. Она не просто утоляла жажду

— она насыщала, наполняя тело ясным теплом изнутри. Марк зачерпнул ещё, чувствуя, как царапающая сухость в гортани исчезает без следа.

— Если выпьешь слишком много, проспишь до следующего осыпания коры.

Голос прозвучал совсем рядом. Спокойный, глубокий, с лёгкой хрипотцой, отдалённо напоминающей треск сухих поленьев.

Марк замер, так и не донеся ладони до губ. Горячая вода медленно просочилась сквозь пальцы, с тихим шелестом падая обратно в каменную чашу. Он плавно, по привычке избегая резких скручиваний в позвоночнике, повернул голову.

В нескольких шагах от него, прямо на выступающем корне, сидел человек. На нём была тяжёлая многослойная одежда из плотной ткани тёмно-красных и охристых оттенков. Наряд выглядел так, словно его владелец готовился к суровым холодам, хотя в лесу стоял ровный, густой жар. Лицо незнакомца наполовину скрывал широкий ворот, но в янтарном свете Марк отчётливо видел его руки. Они спокойно лежали на коленях, а кожа отливала тёмной, почти древесной бронзой.

Марк не пошевелился. Где-то внутри должен был сработать адреналин, заставить напрячься, но вместо этого внутри царило странное, непривычное спокойствие.

— Для первого раза достаточно, — продолжил сидящий, не меняя позы.

— Твои жилы ещё слишком тонкие, чтобы принять столько чистого жара.

— Кто ты? — голос Марка после долгого молчания прозвучал хрипло, но ровно.

Незнакомец не шелохнулся. В янтарном свете его спокойное лицо казалось высеченным из того же медного дерева, на корнях которого он сидел.

— Имя здесь ничего не весит. Важно лишь то, что в тебе осталось достаточно внутреннего жара, чтобы задавать вопросы. Большинство из тех, кто выпадает сюда из холодной пустоты, способны только спать.

Он плавно поднялся на ноги. Одежда почти не издала звука. Марк отметил про себя, что на поясе этого человека нет ни оружия, ни острых предметов, только плотные тканевые мешочки и несколько гладких фляг из тёмного дерева.

— Ты выпил сок корней. Он снял боль и вернул тебе силы. Но без должной привычки этот чистый жар может осесть в теле неподъёмным камнем. Чтобы Огонь стал частью тебя и продолжил лечить, тебе нужно двигаться.

Марк молчал, прислушиваясь к своим ощущениям. Горячая вода, которую он выпил, действительно начала пульсировать внутри. Это не напоминало болезненную лихорадку, скорее плотный, глубокий жар, который мягко, но настойчиво растекался по жилам, наполняя мышцы желанием идти вперёд.

— Куда? — коротко спросил Марк.

— Туда, где земля дышит глубже. — Незнакомец кивнул в ту сторону, где светящиеся медные стволы стояли ещё плотнее, сплетаясь ветвями в сплошной янтарный свод. — Идём. Я покажу, как правильно ступать, чтобы лес принял тебя.

Незнакомец повернулся и плавно двинулся вперёд. Марк невольно засмотрелся на то, как он идёт. В его походке не было ни капли привычного напряжения. Он не вдавливал стопу в бордовый мох и не отталкивался от него с усилием, он словно перетекал с одного шага на другой. Его движения сливались с мягким сопротивлением леса, не нарушая умиротворяющей тишины ни единым хрустом.

Марк выдохнул пахнущий мёдом воздух и шагнул следом.

Поначалу он пытался следить за осанкой, беречь спину и ставить ногу так, чтобы не отдавало в позвоночник. Но выпитый сок корней уже начал действовать. Плотный жар ровно пульсировал в венах, согревая тело изнутри и наполняя мышцы удивительной податливостью. Суставы работали гладко, без малейшего дискомфорта. Марк отпустил заученный годами контроль. Он шёл, позволяя мху бережно принимать свой вес. И лес ответил. С каждым шагом земля поддерживала его стопу, окончательно забирая из тела остатки накопившейся усталости.

Они шли молча. Янтарный свет вокруг не тускнел и не менял оттенка. Здесь не было ни тропинок, ни ориентиров в привычном понимании. Только бесконечные аллеи гладких медных деревьев и пульсирующие светящиеся соцветия над головой. Марку казалось, что он может идти в таком неспешном ритме вечно и ни разу не сбить дыхание.

Спустя какое-то время незнакомец замедлил шаг. Он остановился возле дерева, ствол которого был в два раза шире остальных. Его кора здесь не была гладкой, она покрывалась глубокими, мерцающими изнутри расщелинами, по которым медленно, тяжело сочилась золотистая смола.

Проводник приложил широкую ладонь к горячему стволу. Он прикрыл глаза, словно вслушиваясь во что-то скрытое глубоко под корой.

— Здесь Огонь течёт гуще. Подойди. Положи руку. Тебе нужно научиться слушать землю, прежде чем она позволит тебе остаться.

Марк смотрел на его широкую спину. Разум отказывался понимать смысл этих слов. Зачем слушать землю? Какой огонь, если тут ничего не горит? Привычный внутренний голос требовал остановиться, потребовать ответов, выяснить, что вообще происходит. Но в этом густом, исцеляющем тепле любая попытка спорить казалась тяжёлой и бессмысленной. Тело, лишённое привычной боли в пояснице, само принимало решения.

Марк сделал несколько шагов по мху. Он подошёл вплотную к стволу, тяжело вздохнул и неуверенно опустил ладонь на горячую, сочащуюся светом кору.

Древесина оказалась не просто горячей. Под жёстким, изрезанным слоем медной коры Марк ощутил не лёгкую дрожь, а глубокий, размеренный толчок. Затем ещё один. Словно далеко внизу, под бордовым мхом, в невидимом сплетении исполинских корней билось огромное, неторопливое сердце, перегоняя по стволу густой жар.

Золотистая смола вдруг тяжело подалась вперёд, обволакивая пальцы.

Первобытный инстинкт сработал быстрее мысли: Марк резко дёрнул руку на себя, пытаясь вырваться. Но пальцы вязли в густой субстанции. Страх ледяным обручем стянул грудную клетку, сбил дыхание. Марк упёрся ногами в мох, готовясь рвануться всем телом.

И в этот же миг сквозь смолу в кожу проникло тепло.

Оно не обжигало. Это было совершенно иное, живое, оберегающее тепло, которое встретилось с его паникой и мгновенно её растворило. Оно плавно потекло вверх по руке, через запястье к предплечью, растекаясь широкой, успокаивающей волной в груди и мягко опускаясь к пояснице. Мышцы, только что натянутые как струны для рывка, расслабились сами собой.

Марк выдохнул, и рука перестала сопротивляться. Вся его прошлая жизнь, с её вечными ледяными сквозняками, промозглой сыростью бетонных стен и постоянным ожиданием подвоха, сейчас казалась чем-то далёким и нереальным. В этом лесу не было пронизывающего холода. Дерево дышало огнём, и этот огонь бережно укрывал его от любой тревоги.

— Чувствуешь? — голос незнакомца прозвучал тихо, гармонично вплетаясь в густую тишину леса. — Это тепло земли. Огонь, который не даёт холодной пустоте разорвать нас на части.

Проводник убрал руку со ствола и посмотрел вверх, на прозрачный янтарный купол. В его ровном голосе на мгновение промелькнула тяжесть.

— Воздух там, наверху — это лишь голодный холод. Невидимое ничто, приносящее с собой увядание. Ветер выдувает из тела жизнь, оставляет после себя лишь пустоту и смерть. Но здесь, внизу, Огонь согревает каждую ветку. Он кормит нас. Он хранит нас от неба.

Марк слушал этот ровный голос, глядя на свои пальцы, покрытые светящейся золотистой смолой. Слова о голодном небе и смертоносном воздухе звучали, конечно, как бред. Привычный рассудок ещё слабо сигнализировал об этом. Но здесь, в этом глубоком умиротворяющем жаре, споры теряли смысл. Имело значение только ровное тепло, мягко пульсирующее под кожей.

Он плавно отнял руку от коры. Смола не потянулась следом вязкими нитями

— она впиталась в ладонь без остатка, оставив на пальцах лишь лёгкий золотистый отсвет и запах нагретой хвои.

— Зачем ты привёл меня именно к этому дереву?

Незнакомец не стал отвечать сразу. Он смотрел на ладонь Марка, где от густой смолы остался лишь лёгкий отсвет.

— У этого дерева самые глубокие корни. Оно пьёт чистый жар. Если бы холодный ветер всё ещё жил внутри тебя, смола бы не впиталась. Она застыла бы на коже мёртвой коркой, отторгая чужака.

— Ты говоришь загадками, — медленно произнёс Марк, не отрывая взгляда от лица собеседника. — Какой ветер? Где мы вообще находимся? И кто такие «мы»?

Проводник чуть склонил голову.

— Ты ищешь загадки там, где их нет. Ты просто привык к миру, где всё перевёрнуто. Где жизнь пытаются найти в пустом небе, а от земли ждут лишь мёртвого холода. Здесь всё на своих местах. Мы — те, кто греется у корней. Те, кого Огонь укрыл от иссушающего дыхания Воздуха.

Незнакомец повернулся в ту сторону, где бесконечные аллеи уходили в сплошное золотистое марево.

— Идём. У Очага будут и другие. Там ты сможешь задать свои вопросы, а я смогу показать тебе, как сохранить тепло.

Марк постоял ещё мгновение. Вопросов стало только больше, слова проводника звучали абсурдно. Но ноги уже приняли решение раньше головы.

— Идём, — повторил проводник и двинулся дальше.

Марк шёл следом, стараясь не отставать. Лес вокруг начал меняться: деревья теперь росли не ровными аллеями, а тесными группами, переплетаясь корнями так плотно, что земля под ногами превратилась в сплошной деревянный настил, укрытый бордовым мхом. Гул из-под земли стал ощутимее — теперь это была не просто вибрация, а низкий, утробный звук, от которого слегка закладывало уши.

— Ты сказал «Очаг», — заговорил Марк, догоняя проводника. — Но я не вижу здесь ничего, кроме деревьев. Где вы живёте? Чем вы питаетесь?

— Ты задаёшь слишком много вопросов о вещах, которые не имеют смысла,

— ответил проводник, не оборачиваясь. — Мы не «выживаем». Мы живём. Земля кормит нас жаром, а Огонь даёт всё остальное. Смотри под ноги, а не по сторонам.

Впереди, между корнями трёх исполинских деревьев, Марк заметил невысокий пологий холм. Только подойдя ближе, он понял, что это не холм. Это было сооружение из плотно подогнанных друг к другу кусков коры и обожжённой глины, которое почти полностью ушло в землю, срастаясь с корнями. Из небольшого отверстия вверху поднимался едва заметный прозрачный пар.

Проводник остановился у низкого входа, закрытого тяжёлым пологом.

— Здесь тепло. Заходи.

Марк помедлил. Его всё ещё не оставляло ощущение, что он участвует в каком-то затянувшемся сне. Логика кричала, что нужно бежать, искать выход, искать солнце, но тело, лёгкое, послушное и согретое — настойчиво тянуло внутрь, туда, откуда пахло нагретой смолой и чем-то съедобным.

Он пригнулся и переступил порог.

Внутри было тесно и темно, если не считать неглубокой ямы в центре, где на дне светился густой оранжевый сок. У стены, на плетёных циновках, сидели двое мужчин. Оба были немолоды. Тот, что сидел ближе, худой, с тёмной кожей, испещрённой глубокими морщинами, похожими на трещины в коре, держал в руках деревянную чашу и смотрел в огонь. Второй, чуть поодаль, был шире в плечах, с закрытыми глазами и руками, покоящимися на коленях с той особенной, нарочитой неподвижностью, которая бывает у людей, научившихся ждать.

— Ещё один, — произнёс тот, что смотрел в огонь. Его голос был сухим и тихим. — Совсем холодный.

— Огонь уже в нём, — ответил проводник, присаживаясь рядом. — Он пил из корня.

Марк остался стоять у входа, чувствуя себя нелепо в своих джинсах и кроссовках.

— Меня зовут Марк, — громко сказал он, пытаясь вернуть себе хоть какое-то ощущение реальности. — Я не знаю, как я тут оказался, и ваши разговоры про холод мне непонятны. Мне нужны ответы, а не притчи про землю.

Тот, что назвал его холодным, поднял глаза.

— Ответы приходят с теплом, Марк. Пока ты дрожишь внутри, ты ничего не услышишь. Садись. Поешь.

Он протянул Марку чашу, вырезанную из древесного нароста. В ней была густая, дымящаяся масса. Марк взял её, она была горячей, и это тепло мгновенно передалось пальцам, вызывая знакомый золотистый отблеск под кожей.

Вкус был непривычным, землистым, с оттенком пережжённого сахара и лесных орехов, но сытость от него приходила почти мгновенно. В этот момент он как никогда ясно вспомнил свою полупустую квартиру и недоклеенные картонные коробки. Он бы многое отдал, чтобы сейчас просто поужинать чем-то нормальным, из обычной тарелки, глядя на мерцающие часы микроволновки. Вместо этого он сидел в глиняной норе глубоко под землёй, ел светящуюся смолу и слушал философские притчи. С каждым глотком по телу разливалась тяжёлая, сонная нега.

Трое мужчин молчали. В этом тесном пространстве, прогретом подземным гулом, тишина не была пустой, она казалась плотной, как сама глина стен. Никто не задавал Марку вопросов, никто не пытался его разговорить. Они просто сидели, и это спокойствие давило на него сильнее любого допроса.

— Вы всегда так сидите? — Марк заговорил первым, и его голос прозвучал в этой духоте неожиданно громко. — Просто… в тишине?

Тот, что сидел с закрытыми глазами, открыл их. В оранжевом свете, бьющем снизу, его лицо казалось высеченным из камня, а морщины

— глубокими тенями.

— Мы слушаем, как дышит Огонь. В суете нельзя услышать землю. А если ты не слышишь землю, ты перестаёшь чувствовать, когда холод подкрадывается слишком близко.

Марк поставил чашу на плетёную циновку. Уходить не хотелось. Его тянуло прислониться к стене, которая на ощупь была почти горячей.

— Вы говорите о холоде так, будто это живое существо. Но холод — это просто отсутствие тепла. Это физика.

Проводник, сидевший чуть поодаль, слегка шевельнулся.

— Физика — это слова для тех, кто живёт снаружи. Там, наверху, вы привыкли, что мир вокруг вас мёртв. Что ветер — это просто движение воздуха. Но здесь ты видишь правду. Воздух не просто движется. Он забирает.

Он указал на светящийся сок в яме.

— Пока ты здесь, Огонь защищает тебя. Он наполняет твои жилы, делает твоё тело целым. Разве там, откуда ты пришёл, ты чувствовал себя так… надёжно?

Марк невольно прикоснулся к своей пояснице. Боль, которая годами была его верной тенью, ушла. Он чувствовал себя странно, будто его тело стало тяжелее, но при этом двигаться стало в разы легче. Это ощущение монолитности пугало и притягивало одновременно.

— Я чувствовал себя нормально, — упрямо буркнул Марк, хотя сам понимал, насколько жалко это звучит. — У меня была работа, планы… Я не могу просто сидеть в яме и слушать землю.

— Тебя никто не держит, Марк, — старик чуть склонил голову. — Огонь не цепляет тех, кто хочет остыть. Но ты ещё не согрелся до конца. Твои мысли всё ещё пахнут зимним ветром.

Марк замолчал, глядя на оранжевые блики, пляшущие по потолку из коры. Он понимал, что должен требовать ответов, должен искать выход, но тепло хижины убаюкивало, вымывая из головы чёткие формулировки. Ему хотелось закрыть глаза хотя бы на минуту.

Проводник по другую сторону ямы молча наблюдал за оранжевым свечением. Он не стал ничего объяснять или доказывать, лишь медленно бросил в углубление горсть сухого крошева. Жар в хижине стал ещё плотнее, обволакивая плечи Марка тяжёлым, душным покровом.

— Слушай тишину. Поток будет скрестись долго. Твоему телу нужно привыкнуть к тому, что теперь у него есть опора. Просто грейся.


Глава 2

Глухой скрежет за стенами стих так же внезапно, как и начался. Не было ни постепенного затухания, ни удаляющегося воя, Поток исчез, словно невидимая рука резко перекрыла заслонку где-то высоко в кронах. На смену яростному напору Воздуха вернулась тяжёлая, звенящая тишина, сквозь которую вновь проступил ровный, утробный гул земли.

Марк открыл глаза. Он не спал в привычном понимании этого слова, но время, проведённое в жарком оцепенении у светящейся ямы, стёрло границы между часами и минутами. Тело, впитавшее густое тепло Очага, ощущалось цельным. Прочный стержень никуда не делся, окончательно сросся с позвоночником, став его естественной частью.

Проводник поднялся с циновки. Его движения оставались всё такими же плавными, не выдавая ни усталости, ни напряжения после долгого ожидания.

— Небо наелось, — бросил он, подходя к выходу. — На время.

Он откинул тяжёлый полог. В хижину несмело потянулся наружный воздух. Он больше не обжигал смертоносным холодом, но был заметно прохладнее и суше, чем тот медовый жар, к которому Марк уже успел привыкнуть внутри.

Марк встал и подошёл к проёму. Ему нужно было увидеть всё своими глазами.

Лес снаружи выглядел иначе. Янтарный купол над головой слегка потускнел, словно на него набросили пыльную вуаль. Но больше всего изменилась земля. Там, где раньше расстилался упругий бордовый ковёр, теперь зияли проплешины пепельно-серого цвета. Мох на этих участках не просто замёрз

— он превратился в хрупкую, безжизненную труху.

Проводник переступил порог и опустился на одно колено возле такого серого пятна. Он коснулся его пальцами, и мёртвый мох мгновенно рассыпался в мелкую пыль, обнажая жёсткую, остывшую корку почвы.

— Воздух забрал отсюда всё, — сказал он, растирая серую пыль между подушечками пальцев. — До самой последней капли тепла. Теперь корням придётся трудиться вдвое больше, чтобы вернуть сюда жизнь до следующего осыпания коры.

Марк осторожно вышел наружу. Кроссовки хрустнули под мёртвой пылью. Это был неприятный, сухой звук, резко контрастирующий с недавней мягкостью леса. Он посмотрел на ближайшее медное дерево, то самое, которое недавно отбивалось от тумана золотистой смолой. Смола застыла на стволе тёмными, твёрдыми наплывами, похожими на шрамы, но глубоко в трещинах коры уже снова зарождалось ровное, пульсирующее свечение. Лес медленно зализывал раны.

— И так происходит постоянно? — спросил Марк. Его голос в прохладном воздухе прозвучал глухо. — Вы сидите в норах, ждёте, пока эта тварь выжрет всё снаружи, а потом выходите и смотрите на пепел?

Проводник неспешно выпрямился и стряхнул пыль с рук.

— Мы не смотрим на пепел, Марк. Мы готовимся разжигать новое. Идём. Твоё тело приняло Огонь, но теперь тебе нужно увидеть тех, кто следит за тем, чтобы этот Огонь не погас. Хранитель Очага должен знать, что корень привёл кого-то из пустоты.

— Хранитель Очага? — Марк переспросил, не двигаясь с места. Мёртвый серый прах под подошвами неприятно скрипел, постоянно напоминая о хрупкости всего вокруг. — Звучит как титул из старых сказок. Это ваш вождь? Главный в поселении?

Проводник покачал головой. В его движениях не было снисхождения, только спокойная уверенность человека, который объясняет самые базовые вещи.

— «Главный» — это слово для тех, кто стремится подняться выше. А здесь, чтобы выжить, нужно держаться как можно ниже, ближе к теплу. Хранитель не правит людьми. Он смотрит за корнями.

Марк догнал его, стараясь ступать след в след, инстинктивно избегая серых проплешин. Тело двигалось удивительно легко, без малейшего сопротивления, словно плотный воздух этого леса сам помогал переставлять ноги. Внутри сохранялось устойчивое, твёрдое ощущение опоры.

— Смотрит за корнями? — нахмурился Марк. — Вы живёте в лесу, который сам по себе горячий, сам сочится смолой и светится. Зачем за ним смотреть?

— Огонь не бесконечен, Марк. Земля щедро отдаёт жар, но если голодное небо будет падать слишком часто, тепло начнёт уходить глубже, прятаться в толще камня. Кто-то должен чувствовать, где жилы леса истончились. Кто-то должен перенаправлять густой сок туда, где кора начинает остывать. Хранитель — это тот, кто слушает землю и не даёт Очагу угаснуть. Если он ошибётся, если Очаг остынет… мы все станем серой пылью на ветру.

Марк шёл молча, вслушиваясь в размеренный хруст шагов. Логика этого места была глухой и непробиваемой. В ней не было места политике, власти или амбициям. Только бесконечная, изматывающая борьба за то, чтобы не замёрзнуть насмерть.

— А зачем ему я? — наконец спросил Марк, глядя на широкую спину проводника. — Я не умею перенаправлять вашу светящуюся смолу. Я вообще не должен здесь находиться. Ты сам сказал, что корень почему-то вытянул меня из пустоты. Этот ваш Хранитель знает, почему?

Проводник остановился и обернулся. Его глаза в тускнеющем янтарном свете казались почти чёрными.

— Никто не знает всего, что таится в глубоких слоях. Но Хранитель слышит больше, чем любой из нас. Он говорит с самыми старыми корнями. Если кто-то и может сказать, почему твоё тепло не рассеялось на ветру и почему Огонь принял тебя так легко, то это он.

— И он сможет рассказать, как мне… — Марк запнулся, подбирая слова. Ему не хотелось произносить «вернуться домой», чтобы снова не выслушивать лекцию про мёртвое небо. — Как мне уйти туда, откуда я выпал?

— Он скажет тебе правду. А что ты будешь делать с этой правдой — решать тебе. Идём. Нужно дойти до Сердца Очага прежде, чем смола снова потечёт в полную силу и закроет тропы.

Они двинулись дальше, углубляясь в сплетение громадных стволов. Марк смотрел по сторонам, и внутри него медленно затягивался тугой узел вопросов. Кто этот Хранитель? Человек или очередное древнее порождение этого перевёрнутого мира? И главная мысль, от которой он так отчаянно гнал себя всё это время: что, если ответы Хранителя ему совсем не понравятся?

Они шли долго. Лес вокруг становился плотнее, стволы медных исполинов сдвигались так близко, что кроны образовывали сплошной, почти непроницаемый свод. Янтарный свет здесь сменился густым, насыщенным оранжевым полумраком, напоминающим отсвет раскалённых углей. Гул под ногами больше не вибрировал, он дышал, ровно и тяжело, отдаваясь глубоким ритмом прямо в грудной клетке Марка.

По пути им стали попадаться другие жилища. Такие же пологие холмы из коры и глины, вросшие в переплетения гигантских корней. Возле них уже копошились люди. Мужчины и женщины в тяжёлых, многослойных одеждах охристых оттенков методично счищали серую труху с уцелевших кусков мха, бережно собирали свежую, выступившую смолу в деревянные чаши. Никакой паники, никаких суетливых попыток быстрее навести порядок. Для них это была не катастрофа, а просто часть извечного цикла.

Марк ловил на себе их спокойные, немигающие взгляды. В них не было враждебности, скорее лёгкое, отстранённое внимание, с которым смотрят на причудливую ветку, принесённую потоком. Никто не пытался подойти, расспросить его или окликнуть проводника.

— Эта серая пыль, — негромко спросил Марк, глядя, как седая женщина аккуратно ссыпает собранную труху в глубокую расщелину между корнями.

— Зачем они её прячут? Я видел, как туман выпил из неё жизнь. Разве мёртвое может снова стать полезным?

— Пустота не может стать Огнём. Пыль отдают обратно земле, в самые глубокие трещины. Там, далеко внизу, тяжесть камня перетрёт её, согреет, и через много кругов она снова станет плотью для новых корней. Земля ничего не выбрасывает.

Марк посмотрел на свои руки. В его мире всё, что ломалось или остывало, отправлялось на свалку. Люди, вещи, даже время. А здесь ничто не исчезало бесследно, всё лишь перетекало из одной формы в другую, ведомое теплом.

— А если Воздух заберёт слишком много? — спросил он. — Если выжрет всё до самого камня, не оставив ни капли смолы?

— Кора может остыть. Ветви могут рассыпаться, — голос проводника оставался ровным, но в нём проявилась странная, тяжёлая твёрдость. — Но пока глубоко внутри тлеет корень, лес восстановится. Огонь трудно убить, если он успел уйти вглубь.

Тропа начала круто забирать вниз. Впереди, сквозь частокол самых толстых стволов, пробивалось настолько плотное оранжевое свечение, что Марку пришлось слегка прищуриться. Воздух здесь стал тяжёлым, почти осязаемым, он пах раскалённым камнем и терпкой, густой сладостью.

Проводник остановился на краю широкой, пологой впадины, напоминающей огромный, заросший лесом кратер.

— Сердце Очага, — просто сказал он, указывая вниз.

Корни образовывали здесь подобие широких, неровных ступеней, ведущих на дно огромной чаши. Марк начал спускаться следом за проводником. Чем ниже они уходили, тем больше всё вокруг напоминало внутренности исполинской печи.

На самом дне впадины не было ни хижин, ни настилов. Центр Сердца Очага представлял собой гигантскую воронку, образованную сплетением самых древних, почти чёрных корней. Внутри неё не просто слабо светилась смола

— там медленно и тяжело перекатывалось ослепительно-оранжевое озеро чистого жидкого жара.

На краю этой чаши, прямо на голом тёплом камне, сидел человек. На нём не было тяжёлых многослойных одежд — лишь грубая, цвета тёмной охры ткань, небрежно наброшенная на плечи. Он сидел совершенно неподвижно, опустив обе руки по самые локти в обжигающее, светящееся озеро.

Проводник остановился в нескольких шагах от края чаши. Он не стал ни кланяться, ни подавать знаков, замер, сливаясь с тишиной этого места. Марк остановился рядом, чувствуя, как от ослепительно-оранжевого озера накатывают плотные, почти физически осязаемые волны жара. Они проникали глубоко в лёгкие, заставляя сердце биться реже, но тяжелее.

— Корень потянулся в пустоту и не вернулся пустым, — голос проводника прозвучал негромко, но в абсолютной тишине впадины слова разнеслись отчётливо.

Человек у озера не шелохнулся. Прошло несколько долгих мгновений, заполненных лишь тяжёлым бульканьем жидкого жара, прежде чем он медленно потянул руки из светящегося варева. Густой оранжевый сок с тихим шелестом стекал с его предплечий, не обжигая кожу, а лишь оставляя на ней мерцающую золотистую плёнку.

Хранитель повернулся. Его лицо было испещрено глубокими жёсткими складками, напоминающими изломы старой коры, а в глазах не было привычного белка, только сплошная тёмная медь, впитавшая в себя свет Очага.

— Пустота не рождает тепло, — произнёс он.

Его голос шёл откуда-то из глубины груди, низкий и рокочущий. Он вибрировал в воздухе так же, как гудела земля под ногами.

— Если Воздух поглотил искру, она становится пеплом. — Хранитель неспешно поднялся на ноги. Он оказался высоким, широкоплечим и монолитным, как каменный утёс. — Но ты стоишь у самого Сердца, и наш Огонь не выжигает тебя. Он течёт по твоим жилам так, словно нашёл в тебе давно знакомое русло.

Марк сглотнул вязкую слюну. Давление в этом месте было колоссальным — казалось, сам воздух пытается прижать его к земле. Но тот самый прочный, невидимый стержень вдоль позвоночника, появившийся после сна у источника, без труда принял на себя этот вес. Марк выпрямился, не отводя взгляда от медных глаз старика.

— Меня зовут Марк. Я не понимаю, как здесь оказался. Ваш человек сказал, что вы говорите с землёй. Что вы знаете больше остальных. Мне нужно знать, как мне вернуться обратно. Туда, откуда меня вытянуло.

Хранитель сделал медленный шаг навстречу. Земля под его босыми ногами едва проминалась, откликаясь на его поступь.

— Вернуться? — эхом отозвался старик, и в его низком голосе промелькнула тень искреннего непонимания. — Туда, где небо высасывает жизнь с каждым вдохом? Зачем ростку, который только что пробился к теплу, проситься обратно под ледяной жернов?

— Потому что там мой дом. — Марк произнёс это упрямо, хотя само слово здесь, на дне пылающего кратера, прозвучало бледно и неубедительно., У меня там остались дела. Моя жизнь.

— Твоя жизнь была долгим остыванием. — Хранитель подошёл почти вплотную. От его фигуры исходил такой жар, что Марку показалось, будто он стоит перед открытой дверцей печи. — Ты дышал смертью и называл это миром. Посмотри на себя.

Старик поднял руку, с которой всё ещё срывались тяжёлые золотистые капли, и указал на грудь Марка.

— Ты пришёл сюда разбитым. Холод выточил в тебе дыры, через которые уходили последние крохи тепла. Земля пожалела тебя. Она влила в твои пустоты свою смолу, чтобы ты перестал рассыпаться. Если ты уйдёшь наверх, Воздух мгновенно выпьет эту смолу. И то, что раньше просто болело, теперь сломается навсегда.

Марк невольно сжал кулаки. Логика Хранителя была железной. Он вспомнил те семьдесят два часа бессонницы, дрожащие руки, вторую таблетку, которую он выдавил из блистера посреди ночи, потому что первая не взяла. Изматывающую пустоту внутри и медленное гниение заживо, от которого он пытался спастись фармакологией. Здесь он был целым. Но признать, что его прежний мир — это просто ледяная иллюзия, было выше его сил.

— Должен быть путь наверх. Проводник сказал, что Воздух забирает тех, кто готов остыть.

Хранитель долго смотрел на него. В его медных глазах не было ни гнева, ни осуждения. Только тяжёлая, древняя усталость.

— Путь есть. Там, где корни не смогли удержать камень, зияют старые Разломы. Через них голодное небо дышит вглубь, и через них можно выйти к серым пустошам. Но земля не отпустит того, в кого влила свой сок, пока не поймёт, почему она это сделала.

Марк напрягся. В словах Хранителя не было угрозы, только констатация глухого, непреложного факта: законы этого мира не подчиняются желаниям людей.

— И что это значит? — спросил Марк, стараясь не отступать под тяжёлым взглядом медных глаз. — Что я должен сделать, чтобы она поняла? Сесть рядом с вами и макать руки в это озеро, пока не покроюсь золотой коркой?

Хранитель не улыбнулся, но в глубине его глаз мелькнуло едва уловимое движение, похожее на отблеск пламени на тёмной воде.

— Озеро кормит всех, кто живёт под кронами. Но оно не принимает чужаков. Если ты опустишь ладонь в Сердце Очага, твой Огонь вспыхнет так ярко, что от тебя останется лишь кучка серой золы. Ты ещё не укоренился.

— Тогда что? — спросил Марк.

Хранитель отвернулся и посмотрел на противоположный край впадины. Там, где корни уходили глубоко в темноту, оранжевый свет озера казался тусклым и грязным, словно наталкивался на невидимую преграду.

— Земля отдаёт нам тепло, но она не умеет говорить словами. Она посылает знаки. Когда корень вытянул тебя из пустоты, он сделал это не просто так. Очаг слабеет, Марк.

Проводник, до этого хранивший полное молчание, сделал шаг вперёд.

— Северные жилы остывают, — произнёс он, и в его всегда спокойном голосе впервые прозвучала тень тревоги. — Мы видели, как Воздух сожрал мох наверху. Но хуже то, что происходит внизу. Смола течёт туда всё медленнее. Там, где раньше дерево дышало жаром, теперь проступает мёртвая, сухая кора. Если жилы замёрзнут окончательно, Сердце не сможет качать Огонь.

Хранитель кивнул, не отрывая взгляда от тёмного края впадины.

— Мой слух притупляется. — Старик тяжело вздохнул. — Я чувствую, как земля стынет, но не могу найти причину. Корни там молчат, словно кто-то перекрыл им дыхание. Кто-то… или что-то.

Марк нахмурился. Вся эта философия медленного увядания вдруг начала обретать пугающе конкретные очертания.

— Вы хотите, чтобы я пошёл туда? В эти остывающие жилы? — он недоверчиво посмотрел сначала на проводника, потом на Хранителя. — Зачем? Вы же сами сказали, что я ничего не понимаю в вашем Огне. Вы годами сидите в своих глиняных норах, а я только сегодня узнал, что деревья могут светиться.

— Именно поэтому пойдёшь ты. — Хранитель снова повернулся к нему.

— Мы родились здесь. Мы часть этого тепла. Если жила замёрзнет, мы замёрзнем вместе с ней, не успев ничего понять, потому что наш Огонь просто иссякнет. А ты, чужак. Твоё тело помнит холодную пустоту. Ты умеешь сопротивляться тому, что нас убивает. Твой внутренний жар опирается на иную твёрдость.

Марк вспомнил то странное чувство плотной опоры внутри себя, когда смертоносный вой Воздуха бил в стены хижины. Хранитель был прав, Марк не дрожал от холода, он инстинктивно ощетинивался, готовясь к удару.

— Значит, вы хотите использовать мою привычку к холоду, — сухо резюмировал Марк.

— Я хочу, чтобы ты спустился к северным корням и нашёл то, что мешает смоле течь. — Хранитель шагнул ближе, и его тяжёлая рука легла Марку на плечо. Прикосновение было обжигающе горячим, но не принесло боли — только плотную, густую тяжесть. — Земля не отпустит тебя к Разломам, пока ты не отдашь ей долг за влитый в тебя сок. Узнай, почему стынут жилы. Верни тепло в Северный предел. И тогда я покажу тебе тропу наверх.

Марк молчал. Широкая ладонь Хранителя давила на плечо, и в этом жесте не было ни просьбы, ни угрозы — лишь глухая неотвратимость. За спиной старика тяжело и размеренно булькало ослепительно-оранжевое озеро, выплёвывая в густой воздух капли жидкого жара.

Внутри Марка медленно поднималась тёмная, вязкая волна отрицания. С какой стати он должен идти туда, где всё умирает? Он чужак. Он не просил вливать в него эту светящуюся смолу и уж точно не подписывался спасать этот перевёрнутый мир. В его прошлой жизни никто в здравом уме не шагнул бы в смертельный холод ради людей, которых знает от силы пару часов.

Разум отчаянно цеплялся за инстинкт самосохранения: нужно просто отказаться. Остаться здесь, у Сердца Очага, где тепло и безопасно. Пусть они сами спускаются в свои остывающие глубины. Зачем рисковать собой, тем более одному, вслепую пробираясь через мёртвую кору?

Марк стиснул челюсти. Желание сбросить чужую руку и отступить назад было почти невыносимым. Но стоило ему представить, как он останется сидеть в этой глиняной чаше день за днём, покорно прячась и ожидая, пока голодное небо не выжрет лес до самого камня, как внутри снова дала о себе знать та самая новая, непоколебимая опора.

Она не позволяла ему согнуться. Прятаться вечно не выйдет. Если северные жилы замёрзнут окончательно, этот Очаг погаснет. И тогда никакие Разломы ему уже не понадобятся, он станет такой же серой пылью на ветру, как тот мёртвый мох наверху. Здесь не было безопасного угла, чтобы пересидеть беду.

Марк с усилием выдохнул густой воздух и поднял взгляд на медные глаза старика. В этом мире никто никого не заставлял криком. Это была сделка, скреплённая самим жаром земли.

— Хорошо, — сказал Марк, и его голос прозвучал суше обычного. — Я найду ваши замёрзшие корни. Но я не пойду туда слепым и в том, в чём пришёл. Мне нужно понимать, как не остыть по дороге.

Хранитель плавно убрал руку и снова опустился на тёплый камень у края озера.

— Никто не уходит во тьму пустым. Твой проводник даст тебе то, что сохранит искру. Иди. Небо скоро снова проголодается.

Проводник развернулся и молча начал подниматься по корневым ступеням обратно, прочь от слепящего жара озера. Марк пошёл следом. С каждым шагом наверх тяжёлое, давящее тепло Сердца Очага немного отступало, позволяя дышать свободнее, но теперь Марк знал: это не облегчение, это просто близость к холодному небу.

Они не стали возвращаться к той хижине, где пережидали Поток. Проводник свернул на узкий, тёмный помост, зажатый между двумя сросшимися стволами, и привёл Марка к неглубокой нише в самой древесине. Внутри не было ни света, ни очага. Только аккуратно сложенные стопки тяжёлой ткани и вырезанные из коры предметы.

— Твоя одежда мертва. — Проводник достал из ниши сверток цвета тёмной охры. — Она соткана из того, что не помнит корней. Когда ты спустишься туда, где смола перестала течь, твои вещи остынут первыми и станут ледяным панцирем на твоей коже. Снимай.

Марк не стал спорить. Он стянул куртку, затем свитер. Воздух здесь, вдали от центральной ямы, мягко холодил кожу. Проводник протянул ему одежду.

Ткань оказалась неожиданно плотной и тяжёлой, похожей на тонкий, но гибкий войлок, пропитанный чем-то сухим и терпким. Она пахла нагретой хвоей и дымом. Марк надел нижнюю рубаху, затем накинул плотную многослойную накидку, стянув её широким поясом. Одежда легла на плечи ощутимым весом, но это была приятная тяжесть, она словно укутывала тело, создавая надёжную, непроницаемую границу между кожей и внешним миром.

— А теперь обувь. — Проводник указал на кроссовки Марка. — В них ты слеп. Твоя подошва не пропускает гул земли. Там, куда ты идёшь, тебе нужно будет чувствовать каждый изгиб корня, чтобы понять, жив он или уже мёртв.

Марк разулся. Ступать босыми ногами по прохладной коре было непривычно, но проводник тут же подал ему высокие сапоги. Они были сшиты из мягкой, бархатистой замши неизвестного происхождения и перетянуты прочными волокнами.

Как только Марк натянул их и встал, он понял, о чём говорил проводник. Подошва была достаточно толстой, чтобы защищать от острых щепок, но при этом удивительно чуткой. Стоило перенести вес, и Марк явственно ощутил сквозь неё ровную, низкую вибрацию леса. Земля действительно дышала, и теперь этот ритм передавался прямо в ноги.

Проводник достал из глубины ниши небольшую, гладко отполированную флягу из тёмного дерева. Она была плотно закрыта притёртой пробкой. Он повесил её Марку на пояс. Фляга тут же отдала сквозь ткань плотное, пульсирующее тепло.

— Это чистый жар. Выжимка из самых глубоких трещин. Это не вода, чтобы утолять жажду.

Он посмотрел Марку прямо в глаза, и в его взгляде читалась абсолютная, почти пугающая серьёзность.

— В Северном пределе темно. Там, где смола остановилась, Воздух пробирается под кору. Ты почувствуешь это не сразу. Сначала придёт тишина, земля перестанет гудеть под твоими ногами. Затем ты перестанешь чувствовать свои пальцы. И только потом придёт холод. Пей жар только тогда, когда тишина станет невыносимой. Сделаешь глоток раньше времени, Огонь сожжёт тебя изнутри. Сделаешь слишком поздно

— Воздух превратит твои лёгкие в лёд.

Марк положил ладонь на деревянную флягу. Она грела руку, как забытый в углях камень.

— Как я пойму, что нашёл причину? — спросил он. — Что вообще может остановить вашу смолу? Вы сами говорите, что Воздух — это просто голодная пустота. У пустоты нет рук, чтобы перекрыть жилу.

— Пустота не может строить преграды. Значит, преграду построило то, что имеет плоть, но служит холоду.

Проводник потянулся в самую глубину ниши и достал оттуда длинный, отполированный временем посох из тёмного дерева. В его навершие был вплетён крупный кусок застывшей золотистой смолы, слабо мерцающий в полумраке. Следом проводник накинул на свои плечи ещё один слой тяжёлой ткани.

— Я не брошу тебя слепым на первых же шагах. Я проведу тебя по остывающим тропам до Границы тепла, чтобы ты научился слушать тишину до того, как она попытается тебя убить. Но дальше, туда, где корни уже замёрзли, ты пойдёшь один.

Марк кивнул. Тяжёлая одежда пахла дымом, земля едва заметно гудела под мягкой подошвой сапог, а внутри, стягивая всё тело в единый монолит, держалась та самая непоколебимая опора. Он был готов.


Глава 3

Они покинули жилище проводника в полном молчании. Спуск с помоста и первые шаги по лесу дались Марку на удивление легко. Новая одежда, несмотря на кажущуюся тяжесть, совершенно не сковывала движений, а мягкая подошва сапог действительно позволяла «читать» дорогу.

Марк быстро понял, о чём говорил проводник: с каждым шагом он всё яснее улавливал разницу в пульсации леса. Там, где глубоко под бордовым мхом текла смола, стопа встречала упругое, живое сопротивление, отдающееся в ногах низким гулом. Но стоило наступить на участок, где тепла было меньше, как земля под подошвой казалась жёсткой, а звук шага становился сухим и плоским. Марк инстинктивно начал выбирать путь так, чтобы ступать только по «гудящим» линиям.

Постепенно ослепительно-оранжевое зарево центральной впадины осталось далеко позади. Лес снова наполнился привычным мягким, медовым янтарём. Но чем дальше они уходили на север, тем заметнее менялся этот свет.

Густая золотистая дымка, которая раньше висела в воздухе, согревая лёгкие при каждом вдохе, начала редеть. Воздух становился прозрачнее, суше и резче. Исчез сладковатый запах луговых трав и нагретой коры — его вытеснял тонкий, едва уловимый аромат озона и каменной пыли.

Деревья вокруг тоже меняли свой облик. Исполинские медные стволы, гладкие и дышащие жаром, здесь выглядели иначе. Их кора потемнела, приобретя тусклый, ржавый оттенок. Светящихся полупрозрачных соцветий на ветвях становилось всё меньше, а те, что ещё держались, не пульсировали ровным светом, а тревожно мерцали, словно свечи на сквозняке.

Проводник шёл впереди, размеренно опираясь на свой посох. Он не оборачивался, но безошибочно выбирал те узкие тропы, где бордовый мох ещё сохранял свою мягкость.

— Лес здесь другой, — негромко сказал Марк. В поредевшем воздухе его голос прозвучал неожиданно чётко, лишившись той тягучей приглушённости, что была у Сердца Очага. — Он как будто… сжимается.

— Он бережёт силы, — ответил проводник, не сбавляя ровного шага. — Когда жила стынет, дерево перестаёт отдавать тепло наружу. Оно прячет Огонь глубоко под кору, закрывает трещины, сбрасывает цвет. Земля готовится к осаде.

Они миновали очередное сплетение корней. Марк заметил, что островки серой, безжизненной трухи, следы недавнего Потока, здесь встречались гораздо чаще и были крупнее. Никто не спешил их счищать или замазывать смолой. Людей здесь не было вообще. Жилища-холмы пропали ещё час назад.

— Почему вы не живёте здесь? — спросил Марк, перешагивая через широкую трещину в остывающей почве. — Разве не проще было бы следить за границей, если бы кто-то находился рядом постоянно?

Проводник остановился возле высокого дерева, половина ствола которого была абсолютно чёрной и мёртвой. Он приложил узловатую ладонь к уцелевшей медной стороне, словно проверяя пульс.

— Человек потребляет слишком много жара, Марк, — тихо ответил он, убирая руку. — Чтобы мы не замёрзли, земля должна щедро греть воздух вокруг нас. Там, у Сердца, Огня в избытке. А здесь каждый выдох тепла на вес золота. Если бы мы построили здесь Очаг, мы бы просто выпили эту слабеющую жилу до дна. Мы бы убили её быстрее, чем это сделает пустота.

Проводник повернулся к Марку. Светящийся кристалл смолы на его посохе бросал на суровое лицо мягкие жёлтые блики.

— Быть близко к холоду и не забирать тепло земли могут только те, кто умеет терпеть. Те, у кого есть своя внутренняя твёрдость. Именно поэтому ты сейчас здесь.

Они двинулись дальше. Земля под ногами гудела всё реже. Бордовый мох сменился жёсткой, колючей порослью, которая неприятно хрустела даже сквозь толстую подошву сапог. Температура неуклонно падала. Марк не мёрз

— тяжёлая многослойная накидка надёжно хранила его собственный жар,

— но он кожей лица чувствовал, как мир вокруг него постепенно становится враждебным.

Марк не знал, сколько именно они шли. В этом мире без солнца и теней время тянулось густой, однородной массой, отмеряясь лишь постепенным угасанием света вокруг.

Поначалу шагать было легко, но чем реже под ногами гудела земля, тем больше усилий требовало каждое движение. Бордовый мох истончился, сменившись жёстким, сероватым настом. Внутренняя опора Марка никуда не делась, она всё так же надёжно держала его тело, не давая согнуться под тяжестью остывающего воздуха. Но мышцы, лишённые щедрой подпитки земным гулом, начали банально уставать.

Гудение под сапогами не исчезло окончательно, но превратилось в прерывистый, слабый пульс, словно затухающее сердцебиение. Воздух стал колким и сухим.

Проводник, шедший впереди, остановился и оперся на свой посох. Светящийся кристалл на его навершии слабо осветил невидимую глазу границу: прямо перед ними исполинские корни деревьев резко чернели, словно обугленные, и погружались в абсолютный, мёртвый мрак.

— Дальше жила молчит, — проводник понизил голос, глядя во тьму. — Мы дошли до Границы тепла. Здесь мой путь заканчивается. Но прежде чем ты шагнешь туда, телу нужен привал. Иначе холод съест твои силы в первые же часы.

Марк поравнялся с ним.

— Привал? Здесь? — он огляделся. — Вокруг только остывающая кора. Где тут останавливаться?

Проводник молча указал посохом влево, в переплетение гигантских окаменелых корней, образующих подобие естественной арки. Там, в глубокой нише, виднелось неровное, тусклое свечение — не золотистое и не оранжевое, а тёмно-багровое, как тлеющий в золе уголь.

— Это Последний Узел, — пояснил проводник, направляясь к арке. — Место, где собираются те, кто живёт на краю.

Вход в Узел закрывал жёсткий полог из толстой шкуры, по краям слегка прихваченный инеем. Проводник откинул его, и они шагнули внутрь.

Здесь не было того медового жара, к которому Марк привык в поселении Хранителя. Воздух был сухим, тяжёлым и отдавал гарью. В центре широкого, пещерообразного помещения тлела неглубокая яма, но смола в ней не бурлила, она была густой, почти твёрдой, и источала лишь скудный, багровый полусвет.

Но больше всего Марка поразили люди.

Узел не пустовал, однако его обитатели разительно отличались от спокойных, «светящихся» жителей Сердца Очага. Они не сидели в созерцательных позах, вслушиваясь в землю. Кто-то методично перебирал связки сухих, жёстких кореньев, кто-то молча точил гладкие каменные осколки. В этих людях не было медной теплоты. Их кожа казалась неестественно бледной, у одних отливая серым, словно камень, у других

— тусклым синеватым оттенком, похожим на цвет старого льда.

Одежда на них была грубее, темнее, сшитая из жёстких кусков коры и плотных шкур. Когда Марк и проводник вошли, несколько пар глаз поднялись на них. В этих взглядах не было отстранённого покоя. Это были тяжёлые, цепкие и экономные взгляды людей, привыкших беречь каждую кроху тепла.

— Кто они? — почти одними губами спросил Марк, пока проводник вёл его к свободному месту у закопчённой деревянной стены. — Они словно вообще из другого мира. В них нет Огня.

— В них есть жизнь, но они хранят её иначе, — так же тихо ответил проводник, садясь на жёсткий настил. — Очаг — не единственное место под кронами. Есть те, кто не греет землю, надеясь на её ответ. Они предпочитают прятаться в её спящих камнях или собирать остывающую влагу. Они ближе к тверди и холодной смоле. Мы называем их Пограничными. Они не враги, но их законы суровее наших.

К ним бесшумно приблизилась фигура. Это была женщина с пепельно-серыми волосами и кожей, напоминающей гладкий речной валун. Её движения были лишены той плавной текучести, что Марк видел у Очага, они были чёткими, резкими и скупыми. Она поставила перед ними две грубые каменные чаши, наполненные тёмной, едва тёплой жидкостью, пахнущей горькой землёй.

— Корни за порогом стынут с каждым часом, — произнесла женщина. Её голос был скрипучим, как трущиеся друг о друга камни. Она не смотрела на Марка, обращаясь только к проводнику. — Вы пришли из Сердца. Вы принесли Огонь для обмена или просто хотите переждать сквозняк за нашими спинами?

Проводник достал из складок накидки небольшой тканевый мешочек и положил его на край настила.

— Мой путь окончен здесь, Рина. Но этот человек идёт дальше на север. В темноту. Я принёс то, что согреет ваш Узел в эту ночёвку, в обмен на короткий отдых для него.

Рина скользнула взглядом по мешочку, а затем впервые перевела тяжёлые, серые глаза на Марка. Она изучала его чужеродную, напряжённую фигуру, словно прикидывая, сколько часов он продержится на морозе.

— Дальше на север уходят только мертвецы, — сухо констатировала она, не меняя выражения лица. — Там даже пустота уже не воет. Там всё застыло. Ты привёл его на убой. Его тепло достанется небу ещё до того, как он дойдёт до Мёртвой Жилы.

Марк посмотрел в серые, немигающие глаза женщины. В её словах не было насмешки или попытки запугать, она просто озвучивала непреложный факт, как если бы говорила о падающем камне.

— Я уже пробовал остывать, — ровно ответил Марк, не отводя взгляда.

— Мне не понравилось. Если там всё застыло, значит, я просто не буду останавливаться.

Рина на мгновение задержала на нём взгляд, словно пытаясь разглядеть, на что опирается этот чужак, если в нём нет привычного Огня. Затем она молча протянула руку с узловатыми, потемневшими пальцами и забрала мешочек, оставленный проводником.

Она чуть приоткрыла плотную ткань, изнутри вырвался мягкий, густой золотистый свет, мгновенно отбросив тёплые тени на её пепельное лицо. Рина кивнула, затянула шнурок и спрятала плату в складках своих грубых одежд.

— Слова не греют, — сухо произнесла она, отворачиваясь. — Пейте отвар кореньев. Он сделает кровь гуще, чтобы холод не смог быстро остановить её бег. У вас есть время до следующего вздоха земли. Если к тому моменту чужак передумает, пусть уходит с тобой обратно. Если пойдёт во тьму и замёрзнет на пороге, его накидка останется нам.

Она растворилась в багровом полумраке пещеры, слившись с другими молчаливыми обитателями Узла.

Марк взял в руки чашу. В отличие от деревянной посуды в Сердце Очага, камень был шершавым и неприятно холодным. Он сделал первый глоток. Жидкость не имела ничего общего с той сладковатой, исцеляющей смолой, которую он пил у источника. Отвар отдавал горелой корой, минеральной пылью и чем-то вяжущим. Но едва он проглотил это варево, как внутри разлилась тяжёлая, свинцовая сытость. Она не обжигала, она словно утяжеляла тело, намертво привязывая его к земле.

— Они берут силу в камне, — тихо пояснил проводник, глядя на тлеющую яму в центре Узла. — Камень спит, но он долго хранит то тепло, которое успел впитать. Пограничные учатся терпению у тверди. Их трудно согреть, но и выстудить их сложнее, чем нас.

Марк допил горький отвар, чувствуя, как мышцы расслабляются, отпуская накопленную за время пути усталость. Тяжёлая накидка больше не казалась чужеродным грузом, она стала естественной бронёй, отгораживающей его от сухих сквозняков пещеры.

Проводник поднялся. Он поправил широкий пояс и взял в руки свой посох.

— Я оставляю тебя здесь, Марк. Мой Огонь принадлежит Сердцу, и я должен вернуться до того, как тропы за мной начнут покрываться мёртвой трухой.

Марк тоже встал. Мысль о том, что сейчас этот спокойный, надёжный человек уйдёт, оставив его одного на краю абсолютной тьмы, вызывала инстинктивное беспокойство. Но оно уже не перерастало в панику, как случилось бы в его прошлой жизни.

— Что меня ждёт за этим пологом? — спросил Марк, указав на промёрзшую шкуру на входе. — Рина назвала это место Мёртвой Жилой.

— Там нет ветра, — голос проводника стал ещё тише, словно он боялся разбудить то, что таилось снаружи. — Когда мы сидели в хижине, Воздух выл и бился в стены, потому что чувствовал наше тепло и хотел его сожрать. Но за этой Границей Огня почти не осталось. Пустоте больше не нужно атаковать. Она просто стоит там. И ждёт.

Проводник шагнул к выходу, но перед самым пологом обернулся. Жёлтые блики смоляного кристалла выхватили из сумрака его глубокие, жёсткие морщины.

— Во тьме не верь тишине и не верь тому, что видят твои глаза. Холод любит создавать мороки из застывшего дыхания, чтобы заставить тебя свернуть с правильного пути. Доверяй только своим ногам. Ищи гул земли, даже если он слабый, как пульс замерзающей птицы. Пока под подошвой есть упругость, ты идёшь верно. Если наступишь на мёртвый камень… фляга с чистым жаром тебе уже не поможет.

Марк молча кивнул, принимая эти правила.

— Сохрани свою опору, чужак, — ровно произнёс проводник.

Он откинул жёсткий край шкуры и шагнул наружу, в тусклый янтарный полусвет, ведущий обратно к Сердцу Очага. Полог тяжело опустился на место.

Теперь Марк был абсолютно один. В чужом, пропахшем гарью Узле, среди бледных людей, методично точащих камни, всего в нескольких шагах от мёртвой тьмы Северного предела.

В Узле стало ещё темнее.

Марк осел обратно на жёсткий деревянный настил и привалился затылком к закопчённой стене. В пещере стояла глухая, размеренная тишина, нарушаемая лишь сухим шорохом, бледные люди продолжали точить свои камни и перебирать жёсткие коренья. Никто не обращал на Марка внимания. Для них он был лишь гостем, чья участь уже предрешена.

Он смотрел на скудное, багровое тление ямы и ловил себя на непривычных мыслях. Оставшись один на краю кромешной тьмы, он ждал, что его накроет удушливый ужас. Там, в его оставленной жизни, среди неразобранных картонных коробок и изматывающей бессонницы, разум ломался от малейшей неопределённости. Тогда любая трудность высасывала силы, заставляя суетиться и ждать подвоха.