# Багульниковый отвар

Эллина Чайка

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Сибирь. 1990-е годы в разгаре. На маленький посёлок обрушивается целый вал проблем: от привычного для Забайкалья землетрясения, до обрушения части школы и угрозы наводнения окрестностей ядовитыми отходами производства. Во всём этом виноватой они считают Маяс Хару – бурятскую богиню зла – и девушку-шаманку Сержуню, которая приехала в умирающий посёлок вместе со своим отцом. Но так ли всё просто?

БАГУЛЬНИКОВЫЙ ОТВАР

(на правах рукописи)

Не то, что мните вы, природа:


Не слепок, не бездушный лик —


В ней есть душа, в ней есть свобода,


В ней есть любовь, в ней есть язык…

Фёдор Иванович Тютчев

ПРЕДИСЛОВИЕ. Встреча с волком

«Кто боится смерти тот, не умеет жить», – решила маленькая девочка, оказавшаяся в одиночестве, когда мимо неё пробегала стая волков. Зачем она сюда пришла? Как так за ней родители не уследили? На ногах тоненькие босоножки, а вокруг полным-полно низкого колючего шиповника, превратившего тонкую кожицу девочки в сплошное зудящее полотно. Ещё бы голая пошла! Ну давайте накажем маму, отругавшую её полчаса назад, или обвиним во всём ушедшего из семьи отца. Или соседей, что не уследили за чужой семьёй, – это же их дело.

Поставим на этом точку и не станем терзаться бессмысленными вопросами. Факт есть факт, и с ним не так-то просто спорить или пытаться его предотвратить, когда он уже наступает на пятки: ребёнок оказался один в лесу, а рядом дюжина голодных хищников, в охотничьем порыве мчащихся за зайцем.

Оглянувшись, вы бы не увидели вокруг ничего, даже отдалённо напоминающего укрытие, разве что заброшенная стройка без окон и без дверей. Из пяти этажей до начала девяностых успели построить только полтора, а потом забросили. О том, что это новострой, напоминал только согнувшийся, изъеденный ржавчиной кран – его почему-то не забрали, оставив вместе с мастерками, носилками и мешками со скомкавшимся цементом прямо под открытым небом.

Куда бежать?

Лес вокруг! Может быть, спасут деревья? Как в фильмах – залезешь и отсидишься. И тут не выйдет: исполинские забайкальские лиственницы, пропитанные густой липучей смолой, не имеют удобных для лазанья сучьев, а в этом пролеске недалеко от заброшенной стройки и вовсе, кроме осин и шиповника, ничего не росло. Своими идеально гладкими стройными стволами тянулись в бесконечность. Видимо, хотели целоваться с облаками, но не дотягивались.

Людей тоже не было и духу поблизости. Кому взбредёт голову продираться сквозь колючки и толстенную паутину, когда метрах в десяти есть прекрасная гравийка, ведущая в Старый посёлок? Казалось бы, крикни, и кто-нибудь прибежит! Ну уж как минимум увидят ребёнка, на которого вот-вот нападёт дикий зверь… Но нет, друзья. Между дорогой и лесом стоит бетонное чудище, поросшее мхом, – та самая заброшка.

– У-у-у! У-у-у! – раздался вой вожака стаи, гнавшейся за зайцем.

Несмотря на призыв, один из волков остановился и оглянулся в нерешительности, а потом сделал шаг в сторону девочки. Бежать? Да ну! Догонит – в лесу зверь быстрее человека. Не знаю, как поступила бы другая на её месте, эта конкретная девочка начала с любопытством изучать нового знакомого. Уши как у собаки, шерсть облезлая, а тело похоже на лайку, которую дядя дрессирует для охоты на кабанов – главное, чтоб задушила и отошла. Что ещё? Лап не видно, только морда над кустами шиповника. «Интересно, мне будет больно?» – размышляла девочка, вглядываясь в пасть, но та была безвольно закрыта. Да и глаза такие себе, трусливые.

– У-у-у! У-у-у! – стая поймала добычу.

Если бы в этот момент девочка отступила, кто знает, быть может, волки отведали бы в тот день человечины, но слабость духа не по ней! Вглядываясь в трусливые грязно-жёлтые глазищи и понимая, что отступать некуда, она сделала уверенный шаг вперёд – так было надёжнее всего.

– У-у-у! У-у-у! – настойчиво позвал вожак.

Поджав хвост, серый удрал на зов – дожёвывать объедки за своей стаей.

В лесу рядом с заброшенной стройкой осталась только девочка, окружённая зарослями звонкого шиповника. Где-то вдалеке гудел горно-обогатительный комбинат. Он почти не работал, должен был не работать и всё же упорно продолжал взбираться по крутому откосу истории. Он тоже хотел жить и потому пыхтел, останавливался отдышаться и вновь собирал силы, чтобы двигаться дальше. И в такт его гулу девочка пошла домой, чтобы обязательно вернуться в лес на следующий день.

ГЛАВА 1. Ночной поезд

Что такое железная дорога? Не более чем неудобное, в отличие от автомобилей и самолётов, средство передвижения – так её воспринимают жители мегаполисов, но для Сибири и Дальнего Востока железная дорога – артерия, по которой течёт сама жизнь. Как листья на стебли, нанизаны на неё города, посёлки и деревни, питаемые живительными соками продовольствия, техники, удобрений и полезных ископаемых. Добыча природных ресурсов наряду с торговлей с Азией являются основным источником заработков для местного населения. Железная дорога – это жизнь, ради которой люди шли на смерть во время строительства Байкало-Амурской магистрали!

Если сегодня при желании можно проехать из Владивостока до Москвы на автомобиле, не превратив свой джип в кучу металлолома, в середине девяностых трассы ещё не существовало, а гравийка напоминала стиральную доску: едешь на ней, и зубы стучат друг об друга. Были, конечно, сумасшедшие, пускающиеся в пешее путешествие, но при таких расстояниях далеко не уйдешь… Да и волки подстерегали путников за каждым поворотом. Именно поэтому приходилось пускать убыточные пассажирские поезда, для которых расписание было пустой формальностью.

О, эти многочасовые опоздания! Приходишь к поезду вовремя и ждёшь целую вечность: то электричество в пути пропадёт, то товарный состав пропустить нужно, то ещё что-нибудь. Ждать приходилось часами в неуютном холодном помещении, предназначенном разве что под склад, но точно не для людей. И ведь не удастся заскочить домой и передохнуть: в любой момент объявят прибытие поезда, который остановится на пару минут, выплюнет пассажиров, быстренько всосёт новых и уже машет тебе на прощанье хвостом.

В ту ночь мы ждали поезд около пяти часов, он тронулся с предыдущей станции ровно в тот момент, когда должен был доставить нас к месту прибытия. Разговоры касались в основном школьных дел: учебников на всех не хватало, большинство из них устарело морально и физически, в классах облетала штукатурка. Уже года три как продолжалась эта история. Мы, учителя, сами делали ремонт из подручных материалов. Учебники тоже выбирали сами в книжных магазинах – рекомендованных министерством не было на полках. Потом родители эти учебники добывали разными окольными путями. Много тех, кому не позволяли ресурсы ездить куда-то самим, другие ленились помогать соседям, в итоге находились третьи, привозившие книги в обмен на облигации – всё равно большинство из нас не ведало, кто этот зверь и что с ним делать.

За бытовыми и в общем-то решаемыми вопросами мы скрывали друг от друга проблему поважнее. Буквально в ста метрах от вокзала располагалась единственная в посёлке котельная. Из-за неё пешеходная тропинка от жилых домов к железной дороге когда-то напоминала путешествие через страну великанов: большую часть угля хранили прямо под открытым небом в виде высоких гор со скошенными боками и между ними люди протоптали грязную узкую дорожку.

До сих пор я ненавидела продираться сквозь всю эту сажу – жаль обувь. Кто бы мог предположить, что отсутствие угольной грязи станет для посёлка приметой настоящего наказания? Три месяца как под углем можно разглядеть землю. «Как пережить холода?» – судя по встревоженным взглядам, вопрос был один на всех, но вслух его никто не произносил. Пока надежда теплилась, не стоило гнать её со двора. Озвучишь зло, и оно придёт! Где-то вдали слышался гул работающего ГОКа, многие километры, отделяющие нас от него, не спасали от упругих вибраций в воздухе. В этом звуке скрывалась надежда – пока очищают руду и комбинат работает, есть на что покупать уголь и, может быть, его ещё привезут.

Резкий гудок электровоза прервал наш немой разговор – на дальний путь прибыл пассажирский поезд №92 Москва – Благовещенск. Он опоздал всего на полчаса, можно сказать, раньше времени прибыл. Дежурный объявил о сокращении времени стоянки до двух минут. Путейцы бодро кинулись к вагонам простукивать колёса. Когда нет перрона, делать это очень удобно. «Чпок! Дзинь! Чпок-чпок! Дзинь!» – резво звучали пружины, задорно отвечая на удары молотка.

Шустрая проводница лязгнула дверью одного из вагонов, спустилась на землю и попыталась помочь выйти пожилой пассажирке с огромным чемоданом в руках. К сожалению, та боялась ступить в темноту под ногами. Раскладная лестница нижней своей ступенькой около полуметра не доставала до земли – тут и юному созданию будет страшно спускаться, не то что старушке – ногу свернуть можно на раз-два.

– Молодой человек, помогите женщине! – обратилась проводница к путейцу, но тот не расслышал её слов за гулким звоном колеса и направился к следующему вагону.

На перроне со мной, метрах в пяти-восьми от вагона стояли трое мужчин. Ни один из них не потушил даже сигареты. Напротив, они вдруг увлечённо заговорили о Шмырине, директоре ГОКа – «хорошем мужике, который в беде своих не бросает». Я перевела взгляд на толпу подростков, ехавших поступать в районную «шарагу», пытаясь воспользоваться авторитетом учителя и отправить кого-нибудь, но, увы, они сделали вид, будто меня не существует. Хоть сама иди, да сломанная левая рука не позволяла!

Объявили проходной товарняк по первому пути и отправление 92-го поезда. Маленькая проводница принялась стыдить пожилую пассажирку, которая и без того чувствовала себя виноватой.

– Колени болят, – оправдывалась она, пристраивая сумку на верхней ступеньке так, чтобы можно было до неё дотянуться с земли.

Пассажирка начала спускаться, держась обеими руками за ступеньки – больше ни до чего не дотянуться. Ноги её шарили в пустоте, пытаясь нащупать хоть какое-то подобие опоры и даже когда находили, раза три перепроверяли, ёрзая взад-вперёд, чтобы точно не свалиться.

– Странно, почему родственники за ней не приехали? Ночь всё-таки, а она старая, – съязвила Павлинья, мама одной из моих учениц, соседка по даче, а заодно и заместитель директора ГОКа по чему-то напоминающему в современном мире экологию или что-то вроде того Трудно сказать наверняка. Она не особо погружалась в дела своих подчинённых в отличие от мужа – тоже зама, но совершенно другого типа. В общем, Чудейкины в Жирекене занимали видное место, к ним прислушивались.

Оставив свою шикарную дачную резиденцию на попечение дочери Ольге, она взяла мужа в охапку и понеслась в Читу разорять китайский рынок на зависть местным кумушкам. Павлинья умела жить красиво во все времена. Когда мы, учителя, донашивали платья времён Советского Союза, она покупала себе наряды один другого краше и меняла их чуть ли не ежедневно.

– Ну так уже не приехали, что делать-то? Пойду помогу, – сорвался с места её муж Илья, но был остановлен властным жестом жены.

– Не успеешь. Видишь, товарняк прибывает! – она показала рукой в направлении, противоположном тому, откуда должен был появиться состав. То ли дежурный по станции перепутал спросонья, то ли мы не так расслышали, то ли это вообще был не тот поезд, которого ожидали.

– Военную технику продают в Китай, – предположил один из мужиков, дымя вонючей папиросой.

– Или лес крадут, – поддакнул ему другой.

Электровоз пассажирского поезда дал нетерпеливый гудок, мол: «Поторапливайтесь! Мы и так опаздываем». Пожилая пассажирка поезда №92 со страху заскочила в вагон обратно, проводница прыснула руганью, но дальнейшего ни разглядеть, ни подслушать было невозможно – к первому пути приближался товарный поезд, забитый до упора отборными братьями-брёвнами.

Мужики торжествующе переглянулись. Глядя на них, Илья усмехнулся:

– Поезд едет с востока на запад.

Те припухли.

Сквозь просветы между забитыми до отказа платформами мы увидели, как тронулся пассажирский поезд. Это не могло не пугать. Между двумя составами расстояние составляло едва пару метров – в любой момент человека могло зацепить, или что-то из вагона свалится. Как-то на рельсы выбросили труп – посёлок на ушах стоял неделю, приезжали следователи из области и забрали страшную находку.

Незаметно для жены Чудейкин подтолкнул за локоть паренька, курившего рядом с ним. «Надо бы помочь», – говорил его жест. Тот поморщился и нехотя покосился в сторону гудящих рельсов – вроде опасность вот-вот минует, но ведь и наш поезд уже на подходе. Никому не хочется опоздать – стоянка сокращена и очень сильно.

– Сама доберётся! – дёрнулся он, но Илья был настойчив. Парень работал в карьере экскаваторщиком и начальства опасался, судя по пришибленному виду.

Пожав плечами, он потушил сигарету и приготовился плестись навстречу старушке, благо, наш поезд решил ещё немного задержаться – должно быть, пропускал товарняк. На освобождённом от поездов железнодорожном полотне рядом с пожилой женщиной мы увидели двоих незнакомцев. Наверное, они ехали в голове состава и им потребовалось время, чтобы добраться до хвоста. Этими двумя были взрослый мужчина и девушка-подросток. Они ловко подхватили одинокую пассажирку и буквально донесли вместе с сумкой до перрона. За ними семенил парень в форме – один из путейцев. На перроне пассажирку подхватила Ульяна Олеговна Жарикова – моя давняя подруга и коллега-учительница.

ГЛАВА 2. Чужаки

– Стоило догадаться, – едко заметила Павлинья, поджав тонкие губёшки. Её душонка всё никак не могла смириться с тем, что её шикарный дачный дом напоминает сарай по сравнению с хоромами Ульяны.

Приезжая оказалась специалистом по орнаментам из Забайкальского краевого училища искусств и приехала специально для того, чтобы помочь Жариковым довести до ума чело на их новенькой русской печи. Год назад старая времянка пришла в негодность, и Ульяна решила сделать вместо привычной для Забайкалья огромной плиты для приготовления пищи настоящую русскую печищу с горнилом и арочным челом. К сожалению, специалистов, владеющих техникой подобной кладки, в ближайшем окружении не было. И вообще, все они «где-то на западе». Не выписывать же печника издалека!

Русскую женщину сложно сбить с намеченного пути. Ульяна заставила мужа Василия раздобыть кирпичи и раствор, сама же зарылась в архиве – искала и находила секреты кладки настоящей русской печи. Весной они сначала разобрали старую печь, потом всё лето клали и перекладывали новую. Ссорились, ругались, развели бардак. Единственный их сын Матвей спасался от родительской одержимости либо на рыбалке, либо на моей даче, недаром Ульяна называла нас «заговорщиками».

Когда вся грязная работа была закончена и печь подготовили к покраске, Ульяна решила, что хочет во что бы то ни стало на челе нарисовать что-то такое-разэтакое, и выписала в помощь себе ту самую пассажирку поезда №92, у которой давным-давно училась рисовать. Когда незнакомцы дотащили чемодан и пожилую женщину до перрона, на щеках Ульяны сверкали слёзы, а у её мастера дрожали руки от счастья. Лица двух женщин сияли, как две луны, отражающиеся друг в друге. Глядя на них, прослезился даже путеец, болтающийся в ногах у приезжих.

Только Павлинью сцена встречи любимой ученицы и учительницы никак не волновала, её глаза пожирали чужаков, чьи лица практически невозможно было разглядеть под дулом фонарного света.

– Может, останемся? – шепнул ей одними губами Илья, но она не поняла его жеста, отстранившись от мужа, как от проклятого.

– Люди смотрят, – громко продекламировала Павлинья, горделиво оглядывая окружающих. Ответом на её подчёркнутую воспитанность было лишь обострённое внимание к чужакам, которые помогали пассажирке собирать по всему перрону рассыпавшиеся из чемодана предметы.

Ручка не выдержала тяжести тюбиков с краской и отвалилась, оторвав вместе с собой и «язычок» – небольшой кусок кожи, к которому крепился замок. Наконец-то нам удалось разглядеть чужаков: оба с роскошными раскосыми глазами и круглыми как солнце лицами. «Буряты!» – загудела толпа взволнованно, ведь на протяжении многих веков местные народы обходили стороной Козью падь – место, где несколько лет назад был разбит карьер по добыче молибдена.

– Нехорошо это, – ворчали мужики и тишком крестились.

Из «Москвича» выскочил на помощь заспанный Матвей – его всегда прилизанные кудри торчали во все стороны, словно антенны. Одной рукой он поднимал и бережно складывал в испорченный чемодан кисти и деревянные трафареты, другой же пытался пригладить свои вихры, поглядывая исподтишка на девушку-бурятку. Было на что посмотреть! Остренький подбородок обрамлял полные круглые губы, а большие зелёные, как кожа тритона, глаза лукаво выглядывали из-под пышной чёлки.

– Точно уедут! – с надеждой вцепилась Илье в руку Павлинья.

– Наверняка, – отстранился он от неё, крепко задумавшись.

– Конечно, в прошлом году…

Тут она закатила тираду, посвящённую проблемам с поисками маркшейдера. Прежний сбежал после того, как ему зарплату стали выдавать электричеством и сметаной, а новый оказался от места, не проработав и недели. Всё из-за старинной бурятской легенды, будто прямо под Козьей падью, небольшой долиной между сопками, живёт старинное и злое бурятское божество – бабушка Маяс Хара, которая подкарауливает по ночам души спящих и утаскивает их в свой лабиринт.

– Пустые суеверия! – успокаивала себя Павлинья, пытаясь оправдать этим отсутствие угля в котельной, заказов на молибден, долги предприятия по зарплате перед рабочими и собственную поездку в город за цацками.

Дежурный по вокзалу объявил о прибытии нашего поезда. Все всполошились: мужики давай тушить свои дымилки, женщины истерично хватали за руки детей, и только мы трое стояли и наблюдали за всей этой кутерьмой. Чудейкины путешествовали без вещей, детей, собак и даже без сумок, а я всегда входила в вагон последней, избегая ненужной давки, разбирательств и склок. Всё равно лучшие места уже расхватаны, а разницы между верхними боковушками нет ровно никакой.

Из-за шума и гама мне не удалось расслышать слов, брошенных мужчиной-бурятом в сторону Ульяны, могу только сказать, что после них она вцепилась в чемодан своей наставницы и понеслась с ним в сторону «Москвича». Всегда подчёркнуто сдержанная и строгая, она вдруг вылила напоказ свой внутренний яд, тщательно охраняемый от посторонних глаз. Чужак лишь улыбнулся ей белоснежной улыбкой и подхватил падающий чемодан из рук. Матвей поскакал побыстрее открывать багажник, куда они, размахивая руками и ругаясь, уложили-таки чемодан.

Ульяна надулась и села в машину… Увлёкшись своими переживаниями, моя подруга забыла о своей наставнице. Старушка внимательно изучала перрон, подбирая с земли драгоценные тюбики, по большей части совершенно пустые.

– Улетевшая! – повертел у виска Вован, парень-подросток в растянутой олимпийке – местный «массовик-затейник», а заодно главарь любителей нюхнуть клея в школьном подвале. Здоровенный детина подхихикнул ему, но никто не заметил их остроумия – все напряжённо вглядывались в черноту Забайкальской ночи, ища и не находя в ней огоньки приближающегося поезда.

Только девушка-чужачка помогала пожилой женщине, а когда все пожитки оказались собранными, повела её к «Москвичу». Предательский фонарь обнажил спрятанный за спиной небольшой шаманский бубен, бережно прикреплённый к рюкзаку буряточки. Навстречу им подбежали Матвей и чужой мужчина, они аккуратно разместили старушку на заднем сиденье.

– О-о-о! Папашка для дочурки женишка подобрал. Хорошая парочка: сумасшедший и шаманка, – усмехнулся Вован.

– Ревнуешь, что ли? – подбодрил его детина и тут же согнулся вдвое от удара крепкого кулачка.

Подростки глупо захихикали.

Вован приосанился, глядя свысока на своего приятеля:

– Дурак ты, Егорушка. Они вытащат из-под земли эту ведьму… Как её там? – пощёлкивал он пальцами, показывая в сторону девушки-чужачки, и делал вид, что не помнит имени бурятской богини.

Тихие смешки переросли в откровенную насмешку: «А потом она украдёт наши души. Аха-ха!»

– Или её «папашка» ваших отцов пересажает, – прозвучал над головами весёлых подростков язвительный шёпот Ильи.

– Чё это? – удивился Вован, глупо оглядываясь по сторонам.

– А ничё! – передразнил его Чудейкин. – Баслан Дагаев – наш новый егерь.

Болваны проглотили наживку как миленькие – большая часть родственников собравшейся на перроне братвы занималась браконьерством направо и налево во всех видах и в любых размерах.

– Так и я ничё такого не сказал? Вы сами гляньте на эту парочку. Мотя небось только ради бубна круги наворачивает! Девка сама ни о чём, – он махнул рукой в сторону «Москвича», но машина уже растворилась в облаке пыли.

Чужаки спокойно шли за ней следом по длинной дороге, залитой безжалостным светом серых фонарей.

– Погодите! – окликнул их Илья и помахал рукой, мол, «идите ко мне».

Павлинья попыталась остановить его – огни приближающегося поезда наконец-то подмигивали нам из черноты ночи, извиваясь между сопками. Люди кучковались, соображая, как бы быстрее подбежать и запрыгнуть в свой вагон, но Илья в этот раз оказался настойчивым, заговорщически шепнув жене в оправдание:

– Ты же знаешь!

– Ну и что? У нас всё в порядке, – яростно прошипела она в ответ, но тут же осеклась и отпустила мужа на все четыре стороны. Её пугал слух о том, что нового егеря связывает давняя дружба с начальником следственного отдела Жирекена Бешеным, а тот славился своей исключительной преданностью своему делу, даже в ущерб собственной выгоде. С такими связываться себе дороже. Павлинья ослабила хватку. Её муж, почувствовав свободу, резво поскакал к чужакам, словно они, а не Павлинья, были его настоящей семьёй. Вернулся он ровно к прибытию поезда счастливый, словно только что чудо видел.

Что было дальше, мне неизвестно. Чудейкины пошли к прицепным вагонам до Читы, а я ехала в основном составе до Новосибирска. Из окна вагона я видела, как приезжие идут в сторону котельной. Должно быть, Илья рассказал им короткий путь до посёлка – связи налаживал. Пусть до «простых» зрителей всего произошедшего буряты так и остались просто бурятами, в действительности эти люди были не так просты, и кое-кто из руководства ГОКа догадывался об этом.

Поезд тронулся, плавно укачивая нас на волнах рельсовых стыков: «Ту-дук, ту-дук! Ту-дук, ту-дук!» Впервые за долгое время мне не хотелось уезжать, большой город не манил друзьями, музеями, театрами и даже традиционный поход к бывшему начальнику не тревожил моей души. .. С приездом новичков как будто что-то изменилось во мне, встрепенулось и наполнилось. «Ту-дук, ту-дук! Ту-дук, ту-дук!» – колёса усыпляли, и я с горечью подумала, что вдруг ничего не будет и это обыкновенное наваждение, которое растает с первыми лучами солнца. «Ту-дук, ту-дук! Ту-дук, ту-дук!» – словно мамина колыбельная песня звучали и отзывались во мне эти туки, погружая во вновь раскрывшийся передо мною мир.

ГЛАВА 3. Беглецы

Всю дорогу до Новосибирска я видела бесконечный сон, сотканный из воспоминаний о старой, но никем не забытой реальной истории двух потерявшихся мальчиков. В то время горно-обогатительный комбинат только строился, и рабочие с семьями ютились в бараках Старого посёлка – небольшой деревеньки на склоне огромной сопки, соединённый с будущим ГОКом и карьером гравийной дорогой. Всё здесь лепили впопыхах при диком недостатке специалистов – строителей, инженеров, разнорабочих, вообще всех. Улицы неровные, цоколи домов пологие, грязища, лес вокруг непролазный – из всего этого состояла жизнь первых жирекенцев.

В отличие от тех же Алтайских гор Забайкальские сопки не кажутся такими уж страшными или неприступными. Их округлые формы, сплошь поросшие лесом, вызывают скорее умиление, чем восторг или почтение. Почва здесь богата вечной мерзлотой вперемешку с известняком. Малейшая ошибка геолога – и здание обрушится в пропасть, образованную растаявшим льдом. Добавьте к этому слабые, но частые землетрясения. Страшно? Уже нет! Человек привыкает ко всему и везде находит счастье.

Читинская область полна полезных ископаемых, в основном металлов: золото, серебро, олово, медь, титан, литий… урановые руды… И много ещё чего. За всем этим добром присматривает злая бурятская богиня Нижнего мира Маяс Хара – прародительница всех подземных чудовищ. С неё-то всё и началось ещё тогда…

Измученные безрадостным трудом и попытками хоть как-то приспособиться к быту без быта, родители часто упускали из внимания своих подрастающих детей, которые оказались предоставленными самим себе. Впрочем, что с ними могло случиться? Бо́льшая часть ребятишек прекрасно ориентировалась в лесу, потому что приехала в «город» из ближайших деревушек. Но и отпрыски потомственной интеллигенции не отставали от них, осваивая новые территории не хуже первых мореплавателей. Они скакали по сопкам, словно горные козлики, в поисках приключений, но очень редко находили их. В основном придумывали сами.

Если во время школы за ними приглядывали учителя, а зимой останавливали морозы, то летом сорванцы гуляли по полной. Бывало так, что то один, то двое убегут на день-два в лес, их ищут, как ненормальные, с собаками, обшаривают буквально каждый куст, а те: «Здрасти!» – появляются словно из ниоткуда. С собой они обязательно приносили добычу: с десяток карасей, грибы или ягоду – смотря когда и куда удирали. Устав от бесконечных и бессмысленных поисков, взрослые пустили всё на самотёк, а зря.

В то лето двое мальчишек лет десяти-одиннадцати ушли в лес «на пару часиков». Среди чертежей и документов Максим Витальевич Шмырин, тогда ещё простой инженер, нашёл записку, написанную рукою сына: «Мы за кладом. Будем скоро». В дорогу товарищи прихватили только пару пачек макарон, арахис в стручках и сухой шиповник – чай заваривать. «Хитрецы», – улыбнулся про себя Шмырин и гордо приосанился: какой же у него сообразительный ребёнок растёт. Другой бы на его месте оставил записку маме и тогда поисков не избежать! А так вполне могло произойти, что никто бы ничего и не узнал… Если бы парни вернулись домой на следующее утро, как это чаще всего бывало.

Лето выдалось жарким: и без того мелкая река Алеурка превратилась в ручей. Даже лиственницы пожелтели от недостатка влаги. Охотники говорили, что большинство окрестных ключей пересохли, оставив о себе на память небольшие размытые углубления. На следующий день после пропажи мальчишек ко всему этому добавился знойный забайкальский хиус – лёгкий пронизывающий ветерок, сжигающий всё на своём пути, но это не тревожило сурового отцовского сердца.

Первой из забытья встрепенулась Ульяна – та самая, что выписала учительницу из Читы. Она жаловалась соседке, что дети не взяли с собой ни единой фляжки под воду, однако поток женских стенаний прервал Ульянин муж Василий. В отличие от жены, он не видел ничего страшного в пропаже детей: Матвей постоянно устраивал вылазки в лес и очень хорошо в нём ориентировался.

Не в силах унять плохие предчувствия, на следующее же утро Ульяна решила в сотый раз перерыть комнату Матвея – вдруг что-то упустила… И вправду! Перетряхивая кровать, она впервые обнаружила нечто неуместное – книгу «Мифы Древней Греции», надёжно замурованную в недрах матраса. Какой смысл прятать в тайнике что-то разрешённое и даже поощряемое? Да ещё специально для этого портить и без того полуживую перину! Удивляло и варварство, с которым мальчик обошёлся с книгой.

До сих пор Матвей с трепетом относился к популярным в те годы фотообложкам: аккуратно расправлял заломы, следил за царапинами и каждый раз с огромным вдохновением рассказывал новым знакомым о содержании книги, не позволяя никому даже пальцем притрагиваться к драгоценной глянцевой бумаге. Но в этот раз обложка была безжалостно испорчена картой Жирекена, нарисованной густым чёрным фломастером. На севере железная дорога, на юге Старый посёлок, на востоке строящийся ГОК и дорога к карьеру, рядом с которым стоял жирный крестик – точь-в-точь как в любимой книжке Матвея «Сердца трёх» Джека Лондона.

«Странно, откуда в Жирекене взяться кладу?» – подумала Ульяна, ведь до сих пор в этом месте никто не жил. Да и семьи Жариковых и Шмыриных не нуждались ни в чём. Да, пока не хватало удобств, но у каждого из мальчиков была своя, отдельная комната, ни одному из них не приходилось торчать в огороде – всё покупалось у знакомых. Не говоря о том, что вот-вот Василий должен был пригнать из города новенький «Москвич»! Ульяна внимательно осмотрела книгу со всех сторон и обнаружила тонкую красную пряжку, служившую чем-то вроде закладки – по неё открывалась страница, где Тесей выбирается из лабиринта Минотавра с помощью… всё той же красной нити.

За окнами раздался истошный детский крик – это Галочка-соседка закатила истерику.

– Не пойду! Не пойду! Помогите! – орала она как сумасшедшая.

Бабушка тянула её со всех сил домой, а девочка сопротивлялась, цепляясь ручонками за всё что ни попадя.

– Тварь! – сквозь зубы прошипела Галочка.

Обе остановились.

«Что же тебе надо-то? Сыта, накормлена, одета лучше всех, – думала Ульяна, поглядывая на парочку сквозь мутное стекло. – Скоро дом поставим – уже и сруб выкупили, осталось пометить брёвна, разобрать, перевезти и заново собрать. Место под участок год как выделили и даже фундамент залили».

Между тем концерт на улице продолжался:

– Ненавижу тебя! Хочу к маме! – топала ногами девочка.

За её спиной болтался школьный портфель, а на ногах красовались походные ботинки.

Бабушка спокойно отступила и пошла домой – их барак находился чуть выше по склону, рядом со сторожкой егеря.

Галочка надулась и не сдвинулась с места до самого обеда.

Это препятствие для Ульяны было непреодолимым. Под томными ресницами девочки пряталась вечная угроза: «Я сделаю всё, чтобы ты стала моей мамой». От этих несказанных слов несло мертвечиной: ведь мать её была мертва уже года два как. С тех пор и начались все эти оры и крики. Им даже пришлось всей семьёй переехать в Жирекен подальше от старого дома, да только не помогло это, и не смогли ни бабушка, ни тётя Аня заменить Галочке родного человека, как ни пытались.

Когда крики стихли, Ульяне поздно было искать мужа – автобусы давно все уехали, а по дороге назад они уже и Василия привезут назад. Какой толк? Чтобы не тратить времени впустую, она засела за старый неоконченный портрет женщины в красном бархатном платье. Когда-то это была известная оперная певица, а теперь лишь недописанное полотно, вонявшее протухшим маслом. Во время недолгой своей работы, Ульяна придумала стройную гипотезу и тут же напала с ней на мужа, стоило ему переступить порог дома:

– Вась, а Вась!

– Чего? – крикнул Василий из сеней и медленно заполз в барак: три дня подряд ему пришлось вкалывать без перерывов – это был первый вечер, когда можно было немного выдохнуть.

– Карьер похож на лабиринт?

– Э-э-э… – у него упала челюсть от подобных вопросов. – Ты же там была.

– Василий?!

Жариков деловито сел за крохотный складной столик, за которым Матвей делал уроки, и прямо на клеёнке начал рисовать карьер, напоминающий скорее уродливую воронку, нежели изящный античный лабиринт. Впрочем, через пару минут он и вовсе перешёл к насущным вопросам, связанным с глупостью инженеров и ленью рядовых рабочих, но осёкся, заметив нетерпеливый взгляд жены.

– Что? – спросил он.

– Сын пропал! – ответила Ульяна, раскладывая перед ним фотообложку с картой Жирекена.

– Ты опять? Вернётся, никуда не денется, – отмахнулся Василий и принялся изучать филигранный рисунок Матвея. – Молодец! Настоящий художник, весь в мать пошёл.

– Василий Степанович, не соблаговолите ли вы обратить внимание на то, что дети отправились в какой-то лабиринт? – с усилием прошипела Ульяна, раскрывая книгу по закладке.

– Нету там никаких лабиринтов! – взбунтовался Василий, но под взглядом жены замолчал.

– У меня была свежая пряжа, а теперь её нет! – козырнула она.

– Да даже если пошли искать лабиринт, всё равно его там нету! Понимаешь? Нет там ничего, только лес, – Василий схватил жену за плечики, судорожно сжимая пальцы.

– Тебе бы лишь… – готова была разрыдаться Ульяна.

– Успокойся, пожалуйста, – лицо Василия осунулось и покрылось зелёными пятнами. – Если они не вернутся до заката, попрошу Шмырина глянуть – ему как раз в ту сторону.

– Максим Витальевич? Да ему плевать на всё! Тем более на сына!

Василий посмотрел на жену тяжёлым взглядом:

– Сколько раз тебе говорить!..

Уже тогда будущий директор ГОКа имел вполне определённую и не очень лестную репутацию, из-за которой страдала не только его жена, но и карьера трещала по швам. В те времена молодой и импульсивный Максим Витальевич постоянно попадал в передряги: то участок для тяжёлой техники оказывался слишком мал, то не та марка цемента. Его кидали из одного отдела в другой, постоянно ставили и ставили новые задачи, но не увольняли, в основном из-за жены – вот она-то была по-настоящему высококлассным специалистом.

– Ладно, спи! Я сама… – Ульяна посмотрела на мужа: без толку его теребить. Там от человека осталась только лужа пота! Он бы и рад побеспокоиться о чём-то насущном, но «насущное» для него далеко не семья.

Она отвела мужа в спальню, а сама отправилась к уютненькому Шмыринскому дому с книгой в руках и твёрдым намерением заставить его во что бы то ни стало поехать туда до заката. Именно из-за Шмыринских ошибок Василий сутками разрывается между карьером и ГОКом и не может сам искать сына! Да, в конце концов, собственный шмыринский сын Семён пропал вместе с Матвеем! Неужели настолько он бездушен?!

ГЛАВА 4. Соседский паренёк

Дорога заняла минуты три-четыре, но это хватило, чтобы Ульяна впала в такую ярость, что не сразу заметила, как сотрясаются от ругани стены дома, к которому она подходила.

– Так вот, значит, какой у нас «егерь»?! – едва переступив калитку, услышала она голос Ладочки – жены Максима Витальевича. Та стояла посреди сеней, вырывая из рук мужа изящный сатиновый шарф и бережно упаковывая его в бордовый ридикюльчик. – Пойду верну хозяйке.

Ладочка резко повернулась и тут же налетела на растерявшуюся Ульяну:

– Это случайно не вы?

Ульяна окинула её презрительным взглядом «н у мне-то муж не изменяет!» и с тем же выражением ответила, поджав губы:

– Вы о чём?

– Простите, ошиблась. И правда, слишком красивый шарфик для вас, – Ладочка упорхнула, победно хлопнув дверью, которая в знак протеста распахнулась настежь.

Ульяна тут же накинулась на растерянного Шмырина, стоявшего посреди сеней в трениках вместо привычных любовно выглаженных брюк, но всё ещё в белоснежной рубашке:

– Максим Витальевич, я знаю, где наши дети, – деловитый тон Ульяны выбил его из колеи куда сильнее, чем Ладочкины выходки.

– Какие ещё дети? – растерялся Шмырин и ринулся вслед за женой, которой уже давно как след простыл. – Никаких детей! Зачем нам ещё дети? Ты и с этим-то справиться не можешь! Дура.

Солнце предательски слепило его, заливая сени сквозь дверной проём. Из-за него Ульяна не видела, как Ладочка ловко захлопнула калитку прямо перед мужниным носом. Выйдя из сеней, она наткнулась на растерянного Шмырина, который шёл обратно – не хотелось терять лицо перед женой начальника, хоть и бывшего. Эту женщину он избегал и боялся больше всего не свете. Её простота и прямолинейность пугали его как ладан чёрта.

– Где они? – поинтересовался он ровным и даже как будто безразличным голосом. Ульяна запустила свою трель, но её слова до Шмырина не доходили. Он всё раздумывал о своём… Не ладилось у него с Ладочкой уже давно, но после пропажи сына она стала сама не своя, просила второго ребёнка: «Вдруг с Сёмой что-нибудь случится!» Настоящая дура!

Под эти рассуждения он даже не слышал, что говорила ему Ульяна, настаивающая на прочёсывании карьера «вот прям щас». Пока она красочно описывала страдания, которые испытывают Матвей и Семён в подземном лабиринте, Шмырин внезапно залюбовался её красными от закатного солнца щеками и короткими кудрявыми волосами цвета спелой пшеницы. «Хороша и неприступна», – рассуждал он, пытаясь всеми силами вернуться в реальность, но почему-то фантазия заносила его в чужую счастливую семью. Вернулся он, только когда Ульяна вдруг сообразила:

– Какой же лабиринт в карьере?

И действительно, молибден добывают открытым способом, а если по-простому, то в земле вырывается гигантская яма какой-нибудь интересной формы. Всё на виду, никаких подземных туннелей.

Шмырин внимательно посмотрел на карту и усмехнулся:

– Да и место не то. Это не карьер, Ульяна Олеговна.

– А что?

– Долина, куда будем сбрасывать отходы. Кроме леса и травы ничего больше нет. Завтра я там размечаю дамбу, посмотрю.

– Сегодня надо!

– Ульяна Олеговна, ничего за ночь с мальчиками не случится. Если они там, за уши их притащу живыми и здоровыми, – усмехнулся он.

– Они не взяли с собой воду, – молила его Ульяна.

Шмырин оглянулся на сохнущие под открытом небом фляжки, но ничего не мог сказать по этому поводу. Честно говоря, он понятия не имел, сколько их должно было быть. Всем этим заведовала Ладочка, которая внимательно следила за одеждой и припасами. Увы, она убежала искать призраков среди бела дня – за полгода, проведённые в Жирекене, ему так и не удалось соблазнить ни одну барышню. Потому что все приезжали крепкими семьями, у большинства подрастали дети. Как таковых красоток, подобных Ладочке или Ульяне, не было. Все какие-то бабищи, что ли.

Для приличия выйдя во двор и пересчитав фляжки, он собрался было соврать, как вдруг услышал где-то за забором:

– Привет, дядь Макс, – помахал ему рукой соседский мальчишка с котелком, наполненным до краёв карасями.

Шмырин натянуто улыбнулся и, не зная куда деть руки, невпопад спросил:

– Топаки?

Откуда это вылезло? Как будто само собой вылетело изо рта.

– Шутите?! До него же пять километров, – усмехнулся парнишка и хотел добавить что-то ещё, да его перебила взволнованная Ульяна:

– Мотю, сына моего, случайно не видел? – жиденький заборчик едва не повалился под её напором.

Честно говоря, все эти дни отмахиваний и «завтраков» ни один взрослый не догадался спросить о беглецах у местной шпаны.

– Не-а! – протянул парнишка, но не спешил уходить. Он подбоченился на один бок, как бы говоря: «Догадаешься или нет?»

И хоть Ульяна этих уловок не понимала, да и понять не могла, ей помог присутствующий при разговоре Максим Витальевич:

– А где они, знаешь?

– Ага! – ухмыльнулся мальчишка.

– Где? – Ульяна едва не выпрыгнула на улицу, да неотёсанная доска больно вцепилась в её ладонь.

– За душой пошли, – от этих слов вытянулись лица у обоих взрослых. На то и было рассчитано! Пацан картинно подбоченился и показал в сторону, как раз помеченную Матвеем на карте крестиком.

– За чьей? – поинтересовалась Ульяна.

– Ну так за егерем! – важнецки махнул патлами соседский паренёк и убежал относить домой рыбу.

Солнце вцепилось всеми последними лучами в сопки, не желая покидать Жирекен. Ему интересно было глянуть хотя бы одним глазком, как измождённые карьером, дорогой и домашними неудобствами люди собираются в небольшом классе сельской школы, чтобы выслушать рассказ десятилетнего ребёнка и побыстрее отправиться на поиски двух беглецов. Все ждали Василия, который должен был поймать «языка» и притащить его во что бы то ни стало.

Вечно прячущийся в тени жены Максим Витальевич распушил хвост и, сам того не замечая, раздавал указания, кому и куда пойти, что и откуда принести. Сделать самому – ни-ни! Даже речи об этом не шло: рассеянность не позволяла ему даже полку к стене прибить с тем, чтобы не перепутать гвоздь со своим собственным пальцем. Зато чёткое понимание, кто, что и как может сделать превратило его в самого настоящего командира! И ведь никто не возражал, хотя обычно обязательно найдётся какая-нибудь сошка, которая полезет по головам «к власти»… Здесь все молчали и слушали Шмырина, открыв рты.

В тот самый момент, когда указания были розданы и оставалось только дождаться Василия с соседским парнем, в школу ворвалась Ладочка.

– Макся, я ошиблась, это действительно твой подарок. Пойдём домой, – нежно прижималась она к мужу, но тот в ответ только повёл плечами.

– Извини, но я занят. Сына ищу, не видишь!

– Да всё с ним в порядке, – не отставала Ладочка, запустив в мужа длинные свои коготки. – Пошли домой, он скоро вернётся!

– Нет! Не вернётся! – её плечи внезапно опустились под его взглядом – безразличным и пустым, словно он не с женой разговаривает, а с неизвестным ему надоедливым человеком. – Ты дура?

– Другого заведём, – похлопала ресницами женщина и сама вздрогнула от собственных слов. Не столько чудовищность подобных мыслей её испугала, сколько количество осуждающих глаз, нацеленных на их парочку. Горячий стыд заставил Ладочку забиться в угол и долго-долго оправдываться перед всеми за свои слова.

Тем временем Василий привёл мальчика, который рассказал всю подоплёку истории бегства Матвея и Семёна. Взрослые знали местного егеря как умного и талантливого охотника, который не прочь был закинуть за воротник. Жил он угрюмо на самом верху сопки, где разбит был Старый посёлок. Пару лет назад построил себе сарай рядом с домом и выращивал там настоящий табак под искусственным светом – где он такой добыл в те времена? Взрослых егерь сторонился, зато очень любил детей.

По вечерам он собирал целый амфитеатр вокруг своего крыльца и рассказывал небылицы, одной из них и была легенда о Маяс Харе. Его очень любили! Особенно Матвей. За полгода мальчик так привязался к нему, что начал по делу и без дела наведываться в огород егеря – лишний раз поболтать за работой. Ульяна была не против, ведь сын всегда возвращался со свежими овощами и забавными историями.

В самом начале лета егерь ушёл в лес по делам, а когда вернулся, вдруг изменился – запер калитку на щеколду и верёвочку задёрнул внутрь, чтобы точно никто к нему во двор не заглянул. От него перестало пахнуть крепким табаком, знакомым каждому мальчишке. Запах табака сменился мягким ароматом горелой травы, знакомым всем подросткам по весенним палам. Каждый вечер по протоптанной дорожке мальчишки ходили к нему на крыльцо, вежливо стучали в калитку, но егерь даже и не думал открывать дверей и лишь один мальчик смог заглянуть на огонёк – это был Матвей.

В тот вечер он только-только вернулся из районного центра – железнодорожного узла под названием Чернышевск-Забайкальский. Там ему пришлось провести бесконечные три недели у злой тётушки, пока родители ездили в Китай за шмотками. Всё это время он мечтал только о новых рассказах егеря, мчался в гору, словно по наклонной местности! Разбирал и не разбирал дорогу. Сёма пытался остановить его, да не сразу смог догнать – столько прыти в Матвее до сих не видел никто, даже забор не стал для него препятствием.

Он нёсся по огороду, словно чокнутая лайка, выпущенная на свободу! Грядка не грядка, морковь не морковь – где-то там, внутри дома егерь придумывает очередную историю… Быть может, сегодня он наконец расскажет новенькое о том, как поймать демона в ловушку, поможет ли в этом христианский крест или воск от православных свечей. В своих мыслях Матвей не сразу заметил, что что-то не так, и только войдя в сени, почуял неладное. Осторожно, едва касаясь скрипучих половиц, он заглянул на кухню сквозь полуоткрытые двери.

Там внутри егерь с горящими глазами варил в изогнутых колбочках какую-то бурду. Вокруг валялись багульниковые ветки, уже без цветов, но всё ещё такие же ароматные. Он мурлыкал что-то карасику, плавающему в туристическом котелке. Капля холодного пота предательски защекотала спину мальчика – значит, это не сон! Настойчивый стук в калитку прервал его мысли. Егерь занервничал и выбежал во двор, не заметив Матвея, вовремя укрывшегося в темноте сеней.

– Немедленно открывайте! – кричала Ульяна. – Иначе я вызову милицию!

Семён успел забежать за ней и привести к логову егеря, который сейчас спрятал растерянность с лица и растянул полуулыбку.

– Добрый день, Ульяна Олеговна, – распахнул он калитку настежь, и тут её пробрала дрожь, прямо как Матвея недавно.

Что могла сделать маленькая хрупкая женщина против исполинского детины? Ему хватило бы пальцем щёлкнуть, чтобы переломить их вместе с Семёном за один раз. И тем важнее было найти сына. Придя в себя, она аккуратно начала выспрашивать, не видел ли он Матвея, можно ли войти внутрь…

Не будь дураком, её сын быстренько прокрался к дальней части забора и выдохнул, когда обнаружил в нём незаделанный лаз. Раньше через него домой возвращался Бур – охотничий пёс. Кобель умер, а проход для него егерь так и не заделал – другую собаку хотел по осени брать, присматривался к щенкам.

Пока Ульяна пыталась найти способ безопасно проникнуть в чужой огород и поискать там сына, Матвей обогнул дом и появился за спинами Семёна и матери. Вечером он признался другу, что слышал, как егерь хочет извлечь душу Ульяны из тела и с помощью багульникового отвара занять её место. На общем совете мальчишки решили, что кто-то подселился в егеря и теперь хочет найти себе новый дом! Матвей решил отправиться в лабиринт Маяс Хары – наверняка Хан Бо знает, как остановить злую душу.

– Почему взрослым не сказали? – поинтересовался Шмырин, прищурив глазищи. Он не верил ни единому слову. Вернее верил в то, что мальчишки верят в свою игру, но на деле это пустые выдумки. Соседский усмехнулся:

– А вы не спрашивали!

– Хорошо, но как они собирались попасть к Маяс Харе? – прервала пустое молчание Ульяна. – Они же куда-то конкретно пошли!

Паренёк и не думал ничего скрывать: Семён обшарил всю округу и нашёл пещеру, где якобы есть вход в лабиринт бурятской богини. Они с Матвеем взяли красную нить, чтобы не заблудиться, и спустились в неё три дня назад… С тех пор о них ни слуху ни духу. Вход где-то в районе крестика, но никто толком не знал где именно – друзья не хотели никого с собой брать. Путь опасен, и только они знали свой собственный план, держа его в секрете.

М-да… «Радостный» вышел вечерок в Жирекене. Два мальчика ушли не пойми куда и не пойми почему не вернулись. Судя по рассказу, они планировали вернуться в этот же день вечером. Мальчишки, поганцы, всё знали, но не рассказали никому! Если бы не почти случайный Ульянин порыв, кто знает…

Тут же на месте собрали поисковые бригады. Шмырин разбил район с крестиком на сектора и отправил свободных от работы людей прочёсывать местность. Сам же он в смятении размышлял о том, стоит ли ему идти домой, и принял решение заглянуть вместе с участковым к егерю – вдруг тот что-то знает.

ГЛАВА 5. Пещера

Утром поисковики нашли разлагающийся труп егеря – пару дней назад было лёгкое землетрясение, которого хватило, чтобы спровоцировать оползень на соседней от Старого посёлка сопке. Его тело валялось среди обломков скалы и ошмётков чабреца, нагретое безжалостным солнцем. Ульяна выла как белуга на всю окрестность на радость кумушкам: «Мол, раньше надо было думать». А как думать? Когда вы сами ещё вчера говорили: «Всё это ерунда».

Радовало и пугало лишь то, что мальчиков с егерем не было.

Спасаясь от Ладочки, Шмырин отпросился у начальника присоединиться к поисковой бригаде, но его неумение ориентироваться на местности привело его как раз туда, где он должен был быть по работе – на место будущей дамбы. Инженер-проектировщик обрадовался, увидев его и тут же зажужжал ему на ухо:

– Очень важно проверить всё лично. Топаки впадает в Алеурку, Алеурка – в Шилку, Шилка – в Амур, Амур в…

– Репку, – закончил за него Шмырин и нервно хихикнул. – Тянут-потянут, вытянуть не могут. Знаю я и про Амур, и про Тихий океан. Вы видели, сколько там воды? Да в ней наши отходы растворятся как сахар в чае.

– Нет, всё не так! – возражал ему начальник, размахивая руками, как заправский итальянец.

Карьера Максима Витальевича летела под откос, жена опостылела, а единственный сын застрял не пойми где. Впрочем, до последнего ему было дело только постольку, поскольку поиски позволили узнать ему кое-что важное о самом себе и это «кое-что» обещало круто изменить всю его дальнейшую жизнь.

– Слушайте, – заговорщически зашептал Шмырин. – У нас два пути: сделать всё как надо и провалить план или слегка подшаманить и получить премию, а то и повышение.

– Да мыслимо ли?! – возмутился было инженер, да заткнулся: «Знает, падла, на что давить»: – Вдруг дамба не выдержит?

– Не выдержит чего? Засухи, что ли? Или боитесь, что её песочком засыпет?

– Так ведь землетрясения…

– Их мы учли!

Пнув со всей мочи бетонную хрень, в которую планировалось замуровать русло малюсенькой Топаки, начальник сделал вид, что не согласен со своим непутёвым подчинённым, и пошёл осматривать оставшуюся площадь в гордом одиночестве: «Легко ему рассуждать. Чья подпись будет в документах? Того и посадят. С другой стороны, здесь дождь даже с бубнами вызвать не удаётся. На худой конец, дамбу всегда можно укрепить – карьер под боком, горной породы хоть завались».

После вполне удачной надковёрной игры Шмырин присел на пенёк, оставшийся после вырубки леса. Его переполняло новое чувство – впервые за долгие годы под ногами он чувствовал крепкую почву. До сих пор его жизнь контролировалась и определялась единственным человеком – «любимой» женой Ладочкой, от которой до Жирекена он гулял налево и направо. Даже попытка сблизиться с собственным ребёнком, Семёном, едва не закончилась разводом, настолько она душила его ревностью.

И вот! Наконец-то он дал ей отпор. Самое же главное, теперь он знал, в чём его сила – его сила в умении раздавать указания. Ведь не каждого народ будет слушаться! Тут особый дар нужен. Теперь нужно найти способ во что бы то ни стало стать начальником и неважно чего, лишь бы Ладочка не могла обрезать ему крылья… Он улыбнулся и представил себе картину, в которой отчитывал жену и вписывал в трудовую выговор. О, сладкий запах мести!

Шмырин настолько погрузился в свои размышления, что не сразу заметил выпирающий из-под тонкого грунта гранитный остов сопки. Она находилась метрах в трёхстах от него! «Пещера?» – подумал Максим Витальевич. В душу влезли сразу два чувства: страх и надежда – не смотря на свою пушистую внешность, Забайкальские сопки коварны, как любые горы. С другой стороны, где-то там может блуждать его непутёвый Сёма… Пожалуй, в этот момент он даже любил своего сынулю. Да, однозначно любил!

Новое чувство заставило его привстать и пройти пару шагов, чтобы внимательнее осмотреть склон, прятавшийся от настойчивого взгляда за кустами смородины, пропитавших окрестности едким запахом. В ответ Её Величество Неизвестность подмигивала Шмырину масляными глазками, словно распутная девица. Спасаясь от такого жестокого напора, он позвал своего начальника, но тот ушёл слишком далеко. Нехотя, он пошёл ко входу в пещеру, пытаясь забыть о том, как сильно он боится Жирекенскую темноту… Где-то в самой её глубине блуждает мрачная фигура с длинными волосами и тянет свои руки-щупальца в то самое место, где под рёбрами прячется сердце.

Всё замерло вокруг. Юркие бурундуки словно встали в полосатый караул, провожая Максима Витальевича. К счастью, он их не видел, иначе точно повернул бы назад. Ему хватало и других странностей… Чем ближе он приближался к пещере, тем больнее били смородиновые ветки. Отодвигаешь куст, проходишь, а он возвращается на место и со всей дури лупит по беззащитным рукам. Только мысль о радости встречи с сыном заставляла двигаться его вперёд.

– Сё-о-ма, – услышал он слабый детский голос. Слишком знакомый и не тот!

Смородина вложила все оставшиеся силы в последний удар, но так никого и не остановила. Матвей тоже хороший трофей – как знать, быть может его прекрасная мать от радости смягчит своё сердце и позволит себе… Впрочем, так ли оно важно здесь и сейчас? Пока Максим Витальевич шёл, сквозь редкие деревья и кустарник виделась лишь вершина входа в пещеру – тёмный провал посреди камней. Н о вблизи открылась причина, по которой мальчики не вернулись домой вовремя, – весь низ и бока углубления были засыпаны мелкими камнями вперемешку с ошмётками багульника.

Землетрясение, убившее егеря, спровоцировало завал, который Матвей пытался долго-долго разгребать, но продвинуться толком не смог. Максим Витальевич быстро кинулся к мальчишке, бессильно прижавшемуся спиной к груде камней и смотрящему куда-то сквозь пустую фляжку. Его пульс едва теплился, а губы превратились в корку из крови. Шмырин ещё раз позвал начальника, чьи матерки отчётливо долетали до него, но не тут-то было – ветер уносил слова в противоположном направлении. Он метался, не понимая, то ли бежать к машине, то ли дождаться помощи… А потом вдруг сообразил, что Семёна-то рядом нет.

– Пи-и-ить, – попросил мальчик, глядя в пустоту, но его никто не слышал.

Фляжка с водой бестолково болталась на поясе взрослого мужика, который зачем-то царапал ногтями камни, сжимал, пинал, нюхал, стучал, подпрыгивал на месте – вроде именно так ему объяснял свою работу один из геологов.

– Пи-и-ить! – наконец-то Матвею удалось сказать это отчётливо и громко.

Шмырин спохватился, снова вспомнив, что он тут не один.

– Где Сёма? – первым делом спросил он, протягивая мальчику живительную воду.

Но тот молчал – сил едва хватило на глоток. Потом Матвей провалился в странный сон с умирающим в пустыне львом и роем уродливых капустниц, пожирающих его тело. Хорошо хоть Максим Витальевич не догадался его тормошить – уж больно слабым был ребёнок. Конечно, сам он его тащить тоже не стал – нашёл начальника, они соорудили носилки из веток и вместе дотащили мальчика до машины, а там и до посёлка недалеко.

Целую неделю Василий с бригадой рабочих разбирал завал, который предположительно похоронил под собой Семёна. Ладочка поселилась у какой-то незнакомой «соседки», требуя развода и уверяя всех, что без неё «Макся» останется у разбитого корыта. Её непутёвый муж, однако, быстро устроился туда, куда его даже не звали и не предполагали – в бухгалтерию. Ему помог старый анекдот со «сколько надо, столько и получится». Он тоже участвовал в раскопках, но заочно: составлял расписание, координировал поиски… Шмырин единственный верил, что сын его жив и здоров! Удивительно, но он оказался прав – под завалом никого не нашли.

Пещера была хоть и длинной, но сквозной без единого ответвления и выводила на другую сторону сопки, туда же вела красная нить, один из концов которой был привязан к берёзе прямо возле того места, где нашли Матвея. Опытные охотники быстро определили по следам: Семён блуждал возле пещеры день и пошёл куда-то на юг. Должно быть, запутался, ведь компаса с собой мальчишки не взяли.

Никому не удалось отвертеться от поисков! Максим Витальевич закрутил гайки вокруг жирекенцев так, что им оставалось вертеться только в нужном направлении – то есть квадрат за квадратом прочёсывать бесконечные леса, наполненные дружелюбной и не очень живностью. Помимо шустрых белок и осторожных волков, сопки скрывают под древесным зонтиком вкусных и очень опасных кабанов.

Матвея с матерью отвезли в Чернышевск в районную больницу. В бреду он постоянно говорил о Семёне, за которым гонится демон и которого нужно спасать. Из его рассказов выходило, будто они добрались до лабиринта богини и подцепили там «попутчика». Мотя рвался к другу, нёсся «туда» и только лекарствами его удалось усмирить.

Но не только Матвей переживал за Семёна, свободные от вахты мужики тоже не дремали! По другую сторону пещеры расстилались бесконечные леса, наполненные не очень дружелюбной живностью, среди которой далеко не волки были самыми опасными «товарищами». Лес кишел дикими кабанами, а их стараются избегать даже очень опытные охотники. Здесь банальным прочёсыванием не обойтись! И егерь погиб так некстати… Поиски зависли как стрекоза над болотом – тарахтит, как вертолёт, но с места не сдвинется.

ГЛАВА 6. Караси-карасики

К счастью, Шмырину везло с этой историей, словно какая-то неведомая сила толкала его в гущу событий. Вот и теперь вместо того, чтобы в тихой и спокойной обстановке заниматься бумагами, согласно своей новой должности, он вынужден оказался тащиться в карьер. Главбуху срочно потребовалось что-то уточнить у Жарикова Василия, а товарищ он крайне занятой и практически неуловимый. Так как с Максимом Витальевичем они ещё недавно были коллегами, значит, и общий язык найти должны. Должны ли? Нет, не так. Есть ли он, этот общий язык…

Всю дорогу Шмырина тревожило только одно желание – врезать Василию с ходу и без объяснений. Во-первых, именно его «методы воспитания» он винил в пропаже Семёна! Стоило побольше времени уделять сыну, чтобы он меньше читал сказочек и больше занимался полезными вещами – рыбалкой или охотой. Так хоть желания бы не возникло по пещерам лазить! Второй мотив прятался поглубже – в нём признаваться не хотелось, но всё же именно из-за Василия Ульяна была всегда так холодно-строга. Чего стоило вдруг стать плохим мужем? Пореже появляться дома, совершенно забыть про быт и не обращать внимания на жену? Тогда можно было бы пожалеть её, приголубить. Но не судьба… Как не судьба была им встретиться в этот день – Василий уехал по делам в посёлок, и никто не знал, вернётся он назад или нет.

Ждать в душном вагончике на такой жаре просто невыносимо – железо нагревается словно сковородка, внутри которой лопается человеческая кожа. Шмырин вышел на улицу караулить возвращение машины с инженерами. Карьер оживлённо гудел, радуясь засухе. Уж кому-кому, а рабочим не хотелось бы попадать даже под мелкий дождичек – вместе с ним всегда приходит адский холод. Даже сейчас, в тени ощущалось лёгкое покалывание морозца. Оно приятно холодило Шмыринскую спину, прислонившуюся к огромному колесу БелАЗа – водитель только-только ушёл на обед, а значит, можно было спокойно отдохнуть от невыносимого зноя.

Впрочем, не в этот раз! Исполинская муха с ядовитым жалом прилетела на запах шмыринской плоти и давай кружить вокруг него, ища самое вкусное место. И напрасно он размахивал руками, это только распаляло жужжащее насекомое, и оно всё сужало и сужало круг, пока наконец-то не получило желаемое! Убить паута не удалось даже после того, как он сытно пообедал – Максим Витальевич умудрился промахнуться мимо собственной ляжки и теперь на ней красовался здоровенный шишак.

Потирая укушенное место, он решил вернуться в вагончик от греха подальше, но вдруг учуял запах костра. Подняв голову, он увидел радостный дымок, поднимающийся над лиственницами в полукилометре от себя. Дождей давно не было, всё раскалено до предела, малейшая искра означала пожар, да ещё так близко к карьеру! Только полный идиот мог совершить подобную глупость – это ясно было даже Максиму Витальевичу, не отличавшемуся особой осторожностью. Он оглянулся в поисках хоть кого-нибудь, но очень лениво. Ему хотелось быть подальше от карьера и Василия, который мог в любой момент приехать. Решительным шагом он отправился в лес.

К счастью, в этот раз всё было по-другому. Никаких бурундуков или шиповника – только ровная тропинка среди лиственниц и поляна, на которой его собственный сын Семён что-то жарил на раскалённых углях. Едва завидя отца, он кивнул ему и жестом предложил держаться подальше. Шмырин растерялся, на миг застыв на месте. Мальчик едко усмехнулся:

– Уходи! Ты слабенький, не справишься!

На раскрасневшихся головёшках лежали в ряд пять свеженьких карасей, неизвестно откуда выловленных – в округе не было ни единой речушки или озерца. Шмырин поморщился:

– Уши надеру!

Он хотел продолжить свою речь и начать отчитывать сына за костёр в сухом лесу, за бегство, но не смог – Семён плеснул чего-то на огонь, чтобы потушить его и дым, смешанный с запахом жжёной травы, окутал Максима Витальевича со всех сторон, а когда он развеялся был уже вечер. От рыб остался только остов, перемешанный с золой и закопанный в землю. Мальчишка ворчал себе под нос: «Уходи! Ухо-ди! У-у-ухо-ди-и!»

– С кем ты разговариваешь? – остановил его безумную речь Шмырин.

– Душу твою спасаю, – ответил Семён.

Так и поговорили. Отец не спросил, что за душа и зачем её спасать. Сын решил ничего не объяснять – и без того понятно было, что никому его «тупые» объяснения неинтересны. Да и после им с Матвеем никто не верил, в основном потому, что их версии расходились кардинально. Никто точно до сих пор не знает наверняка о произошедшем в глубине сопки, поросшей лиственницами и чабрецом – уж больно всё напоминало сказку или легенду!

И хотя конец истории у мальчиков немного отличался, всё остальное совпадало. Завязался этот узел целых два года назад, когда семья Ульяны и Василия гостила у дальней родни в Чернышевске. «Ци-дзинь-ци! Дзинь-ци-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь!» – волновались тонкие хрустальные бусинки люстры, напевая нежную мелодию, но ни дверь, ни форточка открытыми не были, а значит, ветер тут ни при делах. Кто или что? Ответ прост: волновалась земля!

Забайкальские горы молодые, и по молодости лет их иногда потряхивает. Ну как потряхивает? Совсем слегка – только очень чувствительные люди могут это учуять. Да даже если и снесёт пару крыш – люди привыкли относиться к этому с лёгким пренебрежением, равно как к смерчам, лесным пожарам, наводнениям и прочим неприятностям. Есть и есть! Что ж теперь?

– Опять Маяс Хара чудит, – задумчиво произнесла тётя Матвея, за что получила тяжёлый взгляд Ульяны: «Он же сейчас подхватит». Но было слишком поздно – любопытство прежде всего.

За год до переезда в Жирекен Матвей уже собрал по кусочкам легенду о бурятской богине. Большую часть ему рассказала бабка-лечунья, которая раз в месяц крутила над его башкой чеплашку с водой и под бормотание наливала в неё воск, потом долго-долго разглядывала, не прячется ли в закорючках нечистый. Вообще, конечно, она была православной и очень-очень верила в Бога, но не менее рьяно женщина отстаивала существование духов и демонов.

– Сынок Маяс Хары, – приговаривала она, выгоняя из Матвея очередного чёрта.

Сколько потом ни выбивала Ульяна из сына все эти «знания», природа сделала это быстрее: переезд на новое место, Сёма-друг и туалет на улице сделали своё дело – Матвей начисто забыл про Маяс Хару и всё, с нею связанное, до тех пор, пока не познакомился с егерем, чей домишко с сараем находились на самом верху сопки, куда нормальные люди старались не ходить – уж больно крут был склон. Но что такое «круто» для двух мальчишек? Они не просто поднялись на вершину, они ещё и друзей с собой приволокли!

Привыкший к одиночеству, егерь обрадовался компании и ввёл в привычку ежедневно поить своих новых знакомых чаем с гречишным мёдом. С зимы и до самого лета он рассказывал ребятам истории о тёмной тени, бродящей по ночному Жирекену и ворующей души, пока люди спят.

– Как думаете, куда деваются пустые тела? – интриговал егерь ребятишек, и без того напуганных дальше некуда.

– Умирают, что ли? – всякий раз находился новенький.

Егерь многозначительно закуривал самокрутку, до отказа набитую махоркой, и выдыхал вместе с дымом:

– Их занимают дети Маяс Хары! Вот, например, ты, – он тыкал пальцем в кого-нибудь из мальчишек. – Ты ведь не Дима?

Конечно, это был не он.

– Правильно! Потому что ты демон, – скалился егерь. – Попробуй-ка почувствовать ветер! Давай!

Бедный «избранный» чувствовал себя не в своей тарелке: его хватали и подставляли руку под струю ледяной воды, потом ею скребли по липкой лиственичной древесине – больно! Уж лучше бы и не чувствовать ничего. «Приятели» дружно хихикали в кулаки, как только появлялась первая кровь – «избранный» неизменно ранился об одно из испытаний, но стойко держался, чтобы не разрыдаться. Когда слёз уже было никак не сдержать, выяснялось, что его просто не Дима зовут, а Костя или Сергей. Впрочем, это и без того все знали…

Странные они, эти мальчишечьи игры.

– Больно, значит, живой! – подбадривал дружеским подзатыльником егерь. – Демоны не чувствуют ничего.

– А как выяснить, есть ли в другом человеке демон? – спросил как-то Матвей и получил неожиданный ответ:

– По карасям поймёшь. Демонам надо куда-то душу девать, пока он сидит в её теле. Самое удобное – это лягушка или карась! Если карася съесть, то душа вернётся в тело и выгонит нежданного гостя. Поэтому демон карася близко держит – чтобы жил долго-долго.

Это разозлило «Диму» – он ведь с собой не брал ни живой рыбы, ни лягушек, так с чего вдруг на роль демона егерь выбрал именно его. Мальчишки дружно рассмеялись над ним и разошлись по домам. С егерем остались только Семён и Матвей. Тогда-то он признался, что хочет попасть в лабиринт Маяс Хары, чтобы сменить свою кочевую жизнь и хибару на приличную двухкомнатную квартиру в Чите и устроиться на нормальную работу. За века заточения богиня накопила немало богатств, и нет ничего страшного, чтобы утащить немного – она и не заметит.

Матвей отговаривал его как мог, но егерь был непреклонен. Ранним летом он исчез на две недели и уже не вернулся, в его теле в Жирекен пришёл один из отпрысков богини зла – Матвей понял это по карасю, с которым разговаривал егерь.

К счастью, Семён знал пещеру, в которой находился вход в лабиринт Маяс Хары – так во всяком случае предполагалось… Собрав пожитки и разработав план, мальчишки отправились туда просить богиню забрать своего сына назад и отпустить их друга-егеря, да едва сами не погибли! Богиня долго смеялась над их просьбой, а потом ни с того ни сего как закричит:

– Идиот! Недоумок! Ненормальный?! А ну назад немедленно!

Она лупила кулаком по стенам грота, в котором была заперта и от него расходилось всё больше и больше трещин, образующих лабиринт, при этом часть старых пещер была разрушена. Не сговариваясь, Матвей и Семён побежали к выходу, вцепившись в красную нить, но далеко уйти им не удалось.

– Попался, голубчик! – вскрикнула Маяс Хара и со всей силы ударила по тому месту, куда со страху прибежал егерь вместе со своим карасём, их убил оползень.

Демон вернулся домой и давай всё крушить, убегая от богини.

– Не посмеешь! – дразнил он её, вихляя по коридорам лабиринта.

Вот только Маяс Хара уже была спокойна… Здесь её территория и никто не в силах здесь ей противостоять. Поняв, что выхода нет, демон подманил богиню туда, где его смерть не будет напрасной! В гневе Маяс Хара не заметила, как устроила обвал, едва не убивший Матвея и Семёна.

– Ври, да не завирайся! – прервал его рассказ Максим Витальевич. – Матвей уже рассказал, что никакой Маяс Хары не было. Вы прошли сопку насквозь, ничего не нашли и уже возвращались, когда случился обвал.

Остаток лета бывших друзей держали друг от друга подальше: Ульяна боялась бередить в сыне воспоминания, а Шмырин всё воспринимал как дурную шутку. Завершилась история разводом и переездом Ладочки вместе с Семёном в Новокузнецк – там её как специалиста приняли с распростёртыми объятиями. И, казалось бы, всё закончилось раз и навсегда. Ну удрали мальчики в пещеру, привиделось им что-то. Дети есть дети!

Однако в легенду о Маяс Харе многие верят, а некоторые даже считают, что душу Максима Витальевича похитили в тот день, когда он нашёл в лесу сына, и теперь в его теле живёт один из демонов, выросших в страшном лабиринте. Так думал и думает до сих пор Матвей. Он годами после отъезда Семёна искал его через знакомых, чтобы вспомнить до конца их путь, но не сумел. Лекарства вымыли вместе с бредом всё, кроме отдельных эпизодов, которые никак друг с другом не вязались и не совпадали с тем, что рассказывал сам Семён…

ГЛАВА 7. Алтын

Выдувая остатки тополиного пуха, мой поезд прибыл наконец в Новосибирск, но сон с привкусом реальности продолжал меня преследовать. На перроне меня встречали дядя с моей мамой, дружно примостившись на полуразрушенной лавочке. Боже, даже годы спустя я не могла называть этого человека своим папой, хотя он воспитывал меня как родную! Полукивком едва-едва поздоровавшись с ним и всучив ему свой здоровенный и пока ещё полупустой чемодан, я кинулась на шею матери и разрыдалась. Затхлый запах её духов едва не вывернул меня наизнанку, но я выдержала и, радостно схватив её за руку, потащила гулять. Меньше всего мне хотелось идти домой, где среди папиных книг и макетов затесались растерзанные дядины записки.

Этот человек не умел ровным счётом ничего: ни картошку почистить, ни люстру повесить – крюк в потолке торчал, сколько я себя помню! Не-на-ви-жу! Что заставило мать связать с ним мою жизнь? Пять лет назад именно из-за него я согласилась поменяться с подругой и уехала по распределению в Забайкальскую глушь, лишь бы подальше! Но в тот день я злилась не на него, а на неё. Зачем она приволокла его на нашу первую встречу после года разлуки? Зачем? Весь год я специально подбирала так свою поездку, чтобы она совпала с дядиной экспедицией, желательно на север и подальше, и вот итог…

– У нас большая программа, – верещал он за нашими спинами, пыхтя как сопливый пёс. – Завтра мы в оперный – у нас гастролирует питерская труппа. На следующей неделе мой друг обещал провести нас в хранилище палеонтологического музея. Потом покатаемся на «Ракушках», а уже через недели полторы мы поднимемся на Актру.

– Актру?! – остановилась я, впервые вслушавшись в его невнятную болтовню. – Мы не пойдём туда ни за что!

Бросив мать и её нового мужа прямо на выходе с вокзала, я отправилась прямиком в зоопарк – подальше от их непонятной для меня радости. Несмотря на будний день, он был забит до упора детьми и родителями, блуждающими по бесконечным дорожкам вдоль клеток и вольеров. Пробиваясь сквозь этот курятник, я добралась наконец до чёрных аистов, села прямо на землю к вопиющему изумлению взрослых и радости детей, которые облепили меня тут же, как виноград лозу.

Мне повезло! Работник припёр трёхлитровую банку лягушат «в собственном соку» и вывернул всё её содержимое в кормушку. С презрительным достоинством чёрные птицы приблизились к еде, как только человек ушёл, и, глядя на нас то одним глазом, то другим, принялись поедать свою «добычу».

– Папа, смотри! Аист кушает, – закричала «новенькая» девочка, тыча пальцем в сетку.

– Веди себя прилично, – возмущалась её мама, зыркая на мужа. Тот усмехнулся и поднял дочь на руки:

– Лучше видно?

«Папочка», – солоновато-сладкие слёзы потекли по моим щекам. Эта ведь я! И он ещё жив и рядом рассказывает мне о круговороте жизни, об аистах, лягушках, кузнечиках и стрекозах. «Легко сказать: «Актра». Ему легко! А мне как? Быть там, где под снегами мёрзнут кости моего самого родного и любимого человека!»

– Пап, пошли смотреть носорогов, – заскучала девочка.

Мама начала объяснять, что носорогов в Новосибирске нет, но дочь только сильнее верещала, разогнав моих ребятишек на радость их родителям. К счастью, мне и аистам было плевать на эту возню.

Как никогда остро я чувствовала голод и то, как через длинный красный клюв в небытие уходят зелёные лягушки… А вдруг в каждой из них когда-то маялась в заточении человеческая душа? И вот теперь наконец она могла вернуться в свой дом – какое-никакое, но родное тело! Один из аистов неосторожно выпустил добычу, и её ухватил другой – хорохористый, зараза! Задире было уже много лет – он появился в зоопарке за пару лет до смерти моего отца. Из уважения к старшим, молодой не стал спорить и взял другую лягушку, пощёлкав для приличия клювом.

– Так и знал, что ты тут! – услышала я голос дяди. – Мне иногда кажется, что аист – твоё тотемное животное.

Он принялся рассказывать мне про древние языческие верования и о том, что раньше люди вели свой род от животных. «Какое мне до этого дело?» – раздражённо подумала я, слушая его пламенные речи.

– Ты знаешь о теории эволюции? – спокойно продолжал он. – В прошлом веке известный англичанин предположил, что мы происходим от обезьян. Сначала над ним смеялись, а потом приняли «эволюцию». Странно! Прогресс привёл к возвращению к корням – к тотемизму. По сути, в веру в то, что человеческий род зарождается от какого-то животного.

– Всё гораздо сложнее, – возмутилась я, вставая с земли.

– И всё же мне кажется, твои предки были чёрными аистами, – возразил дядя, взяв меня за руку.

Мы направились к выходу вместе, но, к моему удивлению, шли мы вовсе не домой. Пока меня не было, всё в моей семье встало с ног на голову. Из университетского червя и этнографа, месяцами торчащего в многочисленных экспедициях, мой дядя стал пусть и не крупным, но воротилой «бизнеса». За годы работы он приобрёл множество знакомых среди коренных народов Сибири, особенно среди тех, которых оставалось по сто-двести человек. И вот для желающих уйти от однообразия серых будней или спрятаться от бытовых проблем – богатых и бедных, счастливых и не очень – он устраивал экскурсии на Алтай, в Хакасию, Якутию, Коми и много-много ещё куда.

Его конторка располагалась в приличном, но очень тесном помещении, где среди карт России и старых бухгалтерских книг, которые вели кое-как на коленках, сидела маленькая жухлая женщина.

– Алтын, – представил её дядя. – Она будет нашим проводником на Актру.

«Снова шаманка», – закатила глаза я, взглянув на её странный национальный наряд, усыпанный орнаментом. Особенно поразили словно вывернутые наизнанку костяные пуговицы с барельефами ощетинившихся тигров, вырезанными тонким инструментом. На них была изображена целая история о борьбе охотника за свою жизнь, но конца её было не видно.

– Отец ждёт тебя, – без «здрасте» или «привет» обратилась она ко мне. – Эрлик ждёт его уже давно и вот-вот разгневается.

Я растерялась, пытаясь поймать дядюшкин взгляд, но Алтын схватила меня за подбородок и зыркнула прямо в душу. На вид ей было лет сорок пять-пятьдесят, но глазам исполнилась целая вечность. В них отразилось озеро с прозрачной холодной водой, куда хотелось погрузить ноги, утомлённые бессмысленным бегством.

Дядя потрепал меня по плечу, освобождая из плена алтайской шаманки:

– Предрассудки, – к моему удивлению, мягко возразил он. – Конечно же, всё не так просто, и тебе нужно проститься с отцом, но не из-за бога какого-то… Мать ждёт тебя здесь. Нельзя быть эгоисткой!

Да, будь её воля, я бы ни дня не провела не то что в Жирекене, в соседнем доме бы ноги моей не было. И это вторая причина, которая не давала мне вернуться, хоть срок отработки давным-давно истёк. Нет, я не жалуюсь! Но всё же… Не за дядей, и даже не за матерью я согласилась на это путешествие, а ради того самого ощущения ледяной воды на щиколотках! Его обещала мне шаманка и выполнила своё обещание, едва не погибнув на подходе к ущелью. Но обо всём по порядку.

ГЛАВА 8. Привал

После забега по театрам и музеям мы недельку передохнули на даче, ковыряясь в бабушкиных парниках, и отправились наконец незнакомым маршрутом в Алтайские горы. Помимо новосибирцев и томичей к нашей группе присоединилась парочка «москвичей» с надутыми мордами – муж и жена. Точно ли они были из столицы, доподлинно неизвестно, могли и приврать – с них станется. Вряд ли они приехали из Санкт-Петербурга или Москвы, уж больно дикие, ходили и брякали своими толстенными цепями и увесистыми перстнями, зато почти без еды. Они почему-то решили, что пары банок тушёнки им хватит на неделю, а вместо овощей по дороге наберут ягод и грибов, ну или купят у местных. Кого, интересно, они имели в виду? Нас, что ли?

Мы держались от них подальше, вежливо уворачиваясь от настойчивых попыток напоить нас «марочным» спиртным, доставленным в «столицу» контрабандой. Но они не отступали, зазывая всех подряд в свою палатку. Скучно им было – вот что! Тяжело оставаться наедине, когда разговаривать не о чем. Мужчина был старше меня лет на десять всего лишь, и эти немногие годы стояли между нами непреодолимой стеной. Что уж говорить о его супруге, которой едва-едва исполнилось двадцать три, больше семнадцати лет разницы.

Дяде эта парочка казалась забавной, он постоянно подшучивал над ними, «забывая» о том, что они не отец и дочь, на что пухленький «москвич» отвечал заливистым смехом. Девушка тоже не отставала от него, играя с мужем в «дочки-матери». Во время ночного привала перед восхождением «москвич» решил предпринять последнюю попытку сблизиться с нами, но сделал это уж больно кривым способом.

Пока большая часть группы разбивала палатки и облагораживала очаг – нужно соблюсти массу условий, чтобы не вспыхнул лесной пожар, он организовал «поляну» из чужих припасов, в том числе вытащил из рюкзака моего дяди настойку на багульниковом цвете. Мы использовали его для растирания уставших ног. Погруженные в заботы об обустройстве привала, мы не заметили того, как он откупорил бутылку и залпом вылакал её содержимое, занюхав железной цепью.

– Я никогда не пьянею! – раздухарился он, отбиваясь от жены, пытающейся засунуть в его глотку хоть кусочек консервы. – Дура-женщина! – «москвич» пустился в пляс.

Только сейчас мы заметили и кражу, и пьянку – это ставило под угрозу всю экспедицию.

– Дурак ты! – орал дядя, пытаясь отобрать бутылку. – Это же яд.

– Сам ты дурень! Какой яд? – отмахивался от него в пьяненький мужчинка. – Багульник даже в аптеках продают.

«Москвич» смешно отбивался до тех пор, пока его не скрутили. Жена вернула дяде его имущество, туристы, как голуби, налетели на «поляну», выискивая в горе банок собственные припасы. И только Алтын в стороне качала головой, поглаживая пуговицу с барельефом рычащего тигра, она шептала что-то на родном языке, внимательно вглядываясь в остатки дядиной настойки.

– Цепь-то фальшивая! – похохатывал «москвич». Настойка вдарила в голову и развязала его язык. – И денег у меня нет! Я нищий, – он посмотрел на свою молодую красотку-жену. – Даже на вшивый пансионат в Сочи не хватило. Пришлось тащиться сюда, на Алтай.

Его суставы начало выворачивать, а изо рта повалила пена и в таком состоянии мужчина пустился в неистовый пляс.

– Не бойся, милая! – кричал он, брызжа слюной. – В следующем году мы обязательно поедем в Египет. Там мумии и сфинкс – ты лучше меня разбираешься в этой ерунде. Мы будем кататься на верблюдах и валяться под пальмами.

Всё это время я не столько видела, сколько ощущала, как его душа рассыпается на тысячи осколков и растворяется в траве. Пустое тело заняло тёмное существо без глаз, оно-то и мечтало почувствовать ветер чужими руками, но не могло. Ни громкий крик, ни пляски, ни человеческое тело не помогали ему, и от этого становилось только страшнее. «Москвич» схватил перочинный нож и со всей силы ударил себя лезвием в ладонь, да силёнок не хватило – на ладони красовался лишь небольшой порез.

Алтын оторвала одну из своих пуговиц и сунула её мне:

– Онгон, – шепнула женщина и грузно опустилась на землю. – Бери сачок и лови!

Наверное, все помнят иллюстрации из книг или мультики, а может, даже фильмы, где здоровенный мужик в ритуальной одежде бьёт в бубен и вызывает тем самым дождь – таково поверхностное и в корне неправильное понимание шаманства. Во время камлания – собственно самого ритуала с плясками – душа покидает тело и отправляется в путешествие по сакральному миру, который сам состоит из трёх других миров: Нижнего, Верхнего и Срединного. Первый связан с землёй и злом, верхний с небом и добром, а между ними привычные нам по фольклору лешие, домовые, кикиморы.

Путешествие – дело опасное, так как тело могут захватить демоны, обитающие во всех мирах и мечтающие обрести материальное тело, чтобы пакостить людям. И только правильно подготовленный онгон защищает шамана от зла, помогая к тому же найти путь домой. Онгон – это путеводный маяк, однако он не указывает прямую дорогу, только обратную.

Но стойте! Онгон нужен шаману, а я что? Обычная русская женщина, немного атеистка, немного верующая, учительница математики в школе и плясать с бубном не умею! Да у меня и бубна-то нет. Я попыталась спросить у Алтын, но было уже поздно – она ушла в мир духов, оставив дядю и прочих путешественников разбираться с распоясавшимся «москвичом».

– Я трезв, вы чего? – отбивался он от дяди и остальных, ручонки дрожали, а глазищи горели, словно звёзды в ясную ночь.

Мир вокруг меня вздохнул полной грудью и замер. На такое даже в Забайкалье не обращают внимания, не то что здесь. Подумаешь. Однако этой легчайшей дрожи хватило, чтобы поднять в воздух расколотую душу, тут же подхваченную ветром. Ветер ли это? «Сачок бери! – прорычал в моей голове дикий зверь. – Иначе все перья повыдергиваю». Сама не знаю как, я оказалась на незнакомой поляне, наполненной кузнечиками.

– Кри-кри! Кри-кри! – распевали они песенку.

Они кружились как ненормальные, размахивали длинными усами, как опахалами, и о чём-то перешёптывались с травами.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! Кри-кри! – кузнечики облепили башку белого тигра, сидящего возле обрыва, за которым начиналась настоящая пустыня.

Я испугалась дикого зверя и кинулась искать выход, но кроме поляны не было ничего, лишь ядовитый лес. Каждое дерево, каждый куст, каждая ягодка – всё пропитано ядовитым ароматом цветущего багульника. Нет-нет! В жизни он нежен и ласков, но здесь, видимо, была не жизнь.

– Где это? – задала я вопрос тигру.

Важно было узнать как можно скорее, что это не Сакральный мир! Да, я знала о шаманизме много больше, чем даже некоторые шаманы, и в детстве вместе с отцом беседовала с паучьими душами, но ведь это всё была фантазия и игра!

– Бери сачок, раз уж пришла! – поступил странный ответ.

– Алтын? – удивилась я.

– Её душа, – усмехнулся тигр, внимательно разглядывая меня. – А ты не так проста…

Шаманка махнула башкой в сторону кузнечиков.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! Кри-кри! Кри-кри-кри! – верещали они, бросившись в пустыню, но их остановил тигриный рык.

– Лови их! – приказала она.

Сачок вырос прямо из земли, как растут подсолнухи, а как созрел, так сразу от корня и обломился. Пришлось браться за дело, но поймать насекомых оказалось не так уж и просто, они словно насмехались над моими нелепыми движениями.

– Кри-кри! Кри-кри! – то там, то здесь дразнили меня кузнецы.

В какой-то момент я почти загнала их в ловушку, пригнав к зарослям ядовитого багульника, но мерзавцы оказались хитрее: внезапно замолчали и прижались к земле.

– Удрали, – расстроилась я и убрала сачок, отпустив гадёнышей на волю. Чтобы второй раз не попасться, они разлетелись по всей поляне. Сбежать в пустыню им не давала Алтын.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! Кри-кри! – бесновалась толпа насекомых.

– Кри-кри! Кри-кри-кри! – запела я вместе с ними и давай плясать рядом.

Сами того не заметив, они подхватили мой напев и превратились в одного-единственного сверчка. Поймать его не представило ни малейшего труда. Мельчайшая сеть от сачка превратилась в огромные крылья и уволокла душу «москвича» обратно в тело, а на поляне появился тот, кто занял на время его место! Его облик напоминал растёкшийся по сковородке чёрный блин с горящими в глубине рыжими глазницами, лишёнными глазных яблок, но не пустыми… словно огнём его взгляд выжигал в моей душе слово: «Предательница!»

– Отпусти меня немедленно! – скомандовал он отцовским голосом.

Вглядевшись внимательнее, в этом сгустке я считала знакомые черты лица. «Кри-кри!» – пролепетало во мне сердечко и замерло. «Ш-ш-ш!» – ощетинилась Алтын в тигриной шкуре и тут же набросилась на демона, я кинулась его спасать, но что-то едкое ударило мне в нос, вернув в реальность.

ГЛАВА 9. Кукушкины напевы

Вокруг меня носилась перепуганная «москвичка», пытаясь разобраться, чем мне можно помочь. Воды – не воды, еды – не еды. Может, настоечки? Только как она поможет, если на меня свалилась сосёнка, сломав руку и оставив приличную шишку на голове!

– Я же говорил, что привал надо делать дальше! Здесь небезопасно, – возмущался дядя.

Алтын лишь задумчиво улыбалась в ответ.

– Разве не видите: Анастасия Фёдоровна пострадала? – кольнула её «москвичка».

– Заживёт! У неё так точно, – ответила шаманка и тихо опустилась на колени напротив меня и попыталась схватить за руку, но я вовремя увернулась.

Тихо посапывала кукушка, лениво отмеряя чьи-то годы: «Ку-ку! Ку-ку!»

– Силёнок не хватает детей растить? – усмехнулась Алтын, прислушиваясь к бессовестной жалобщице. – Она по-другому не может. Берёт и скидывает свои заботы на других, а сама-то!

Её слова заставили меня вспомнить тот день, когда эти стенания прожгли мне душу: «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» В тот день мама сообщила мне о свадьбе с дядей! Я чувствовала себя птенцом, которого подложили в чужое гнездо, и мне остаётся только одно – бороться за свою жизнь, не покладая лап. Мне едва исполнилось пятнадцать и я едва избавилась от ненавистной музыкалки и бесконечного чёрно-белого ряда тугих клавиш. «Свобода!» – ликовала моя душа, и вдруг этот человек свалился мне на голову, как мешок картошки. В этот миг отец навек покинул меня под ненавистный звон кукушки. Я молила его вернуться хоть на часок и выгнать это наваждение из своей жизни, звала. И даже пригрозила кому-то собственной жизнью, но не смогла… сил не хватило.

Помню только «Ку-ку! Ку-ку» и солнечных зайчиков, скачущих по лезвию старого отцовского ножа. Они вместе с ним летели ко дну обрыва, а так хотелось бы, чтобы на его месте была я! Откинув опасную мысль, я подняла глаза и увидела перед собой Алтын, смотрящую на меня. Она улыбнулась и нежно-нежно обняла меня, поцеловав в то место, где должна была красоваться здоровенная шишка. Разозлившись, я попыталась встать, но голова кружилась так, что никакого землетрясения с соснопадом не потребовалось, чтобы снова прислонить меня спиной к пахучему шершавому стволу.

Открыв снова глаза, я не обнаружила Алтын. Рядом со мной сидела «москвичка», щебеча что-то на своём диалекте. Вроде русский язык, родные слова и звуки все ясные, но не укладываются мысли в предложения, хоть убей! Сначала я пыталась остановить поток сознания, чтобы хоть что-нибудь разобрать. Потом вслушивалась, пытаясь свести концы с концами, но в ушах звенело только «Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!» Вдруг к этому размеренному напеву прибавился тихий, еле заметный «Бум» – это Алтын начала камлать по просьбе дяди. С корее декоративное приключение, чем настоящее путешествие.

Он всегда так делал: совмещал приятное с полезным. Во время экспедиций или просто путешествуя с друзьями, организовывал камерные представления и неизменно зарабатывал на них. Собственно, это та самая черта, которую я больше всего в нём презирала. В отличие от отца, он не любил ни горы, ни реки, ни озёра, ни шаманов с их верой и обычаями – всё это для него было игрой, в которой вес имели только деньги… Всегда, даже когда это считалось недопустимым. «Та-та-та-та-та! Та-та!» – дятел согнал кукушку с насиженного места, а потом над нами пролетела в высоте пара чёрных птиц – два алтайских аиста.

– Твои! – сел рядом со мной дядя. – Я хотел позже поговорить, но, видимо, время…

Уже по тому, что мать не пошла с нами, я поняла: что-то не так! Она любила горы больше собственной жизни и даже после смерти отца редкий год пропускала восхождения. Она не ходила с нами по театрам и в музеям. Дядя постоянно сидел рядом с пустым креслом. Да и это его внезапное увольнение тоже о чём-то говорило. Всё замалчивалось.

– Мы уезжаем из страны, – сказал он. – Твою маму пригласили в Штаты. Не зря она столько лет в НИИ работала.

– Я остаюсь?! – в бешенстве соскочила я со своего места и давай носиться по привалу, пряча слёзы.

«Ку-ку!», «Та-та-та-та-та-та! Та-та!» – ругались друг с другом кукушка и дятел.

– Зачем ты открыл контору, если хотел уехать?! – наконец-то остановилась я, глядя в упор дяде в лицо. Он смутился:

– Понимаешь, я думал так дела поправить… Но времена такие… – замямлил он, как настоящий интеллигент, который боится слов «рэкет» и «бандиты».

– Ты предал моего отца! А теперь предаёшь меня?! – мой крик распугал всю живность в округе.

Откуда взялись эти слова? Как посмели они вылезти оттуда, куда я их загнала?

– Вы все бросили меня! – сил уже не было держать в себе отчаяние.

Я вспомнила чужаков, приехавших в Жирекен в день моего отъезда! Они были вдвоём и, судя по всему, счастливы. Им не мешала чужая женщина, и я наверняка знала уже тогда, что мать девочки умерла, как и мой отец. Но наверняка она не стала чудовищем. Её не предавала родная сестра, заняв место покойной!

В этих метаниях я заметила краем глаза маленькую девочку, внезапно появившуюся на поляне. С нами не было детей! Мы их не брали и не могли брать – маршрут опасен. Взрослые-то люди погибают…

– Проводи меня! – прокричала Алтын и замолчала.

Её тело дрожало, словно тысячи кузнечиков поселились внутри и прыгали туда-сюда в беспорядке, ища выхода и не находя. Пока все, включая моего дядю скакали вокруг неё, пытаясь привести в чувства, я подошла к девочке. Это была Она! Шаманка умирала и не собиралась этого избегать. На правой её руке красовались свежие шрамы от когтей, которые пропитывали душу ядом. Нельзя тянуть! Но как? Что я могу сделать? «Проводи меня», – повторила Алтын и протянула мне маленькую ладошку, но я вместо этого схватилась за её плечо, в котором зияла рана. Остатки демонической слюны превратились в тёмных кузнечиков, они выскочили из души шаманки и окружили нас, но на их стрёкот налетели птицы и слопали насекомых одного за другим.

Алтын очнулась! Она не помнила совсем ничего: ни отца, ни рану, ни меня.

– Опьянела, – объяснила шаманка свой припадок.

– Эпилепсия, – возразил мой дядя.

Кукушки замолчали – надеюсь, они не отравились демоническими кузнечиками.

Наш маршрут на этом завершился, восхождение сорвалось. Наверняка к лучшему – мы смогли как следует проститься с матерью, ведь не было ни единого шанса, что я уеду вместе с ними, хотя могла… Отныне с Новосибирском меня никто не связывал, только старая квартира, которую сдали за бесценок добрым знакомым, и друзья, погружённые в свои заботы: работа, дачи, дети.

Но уезжала я впервые с лёгким сердцем и тяжёлым чемоданом, до краёв забитым дядиными записками – останки их с отцом давних научных экспедиций по Сибири. Они были близнецами и почерк их неотличим. Разве что чей-то чуть более «скакучий». Я не позволила выбросить всю эту «макулатуру» и потащила её с собой в Жирекен уже без надежды вернуться. Хорошо, что прочие вещи давным-давно увезла!

В этот раз поезд прибыл вовремя, а значит, Ульяна не опоздала. Да и как опоздать, если буквально час, как она рассталась со своей учительницей?

– Одну сдали, другую получили, – радостно поприветствовал меня её муж.

Василий с трудом волок до «Москвича» мой чемодан, пока его жена мне рассказывала последние новости Жирекена. Большая часть из них касалась нового егеря и его дочери – приезд «шаманки» поднял немало шума, в основном беззубого, но гнилого, как старая апельсиновая корка, закатившаяся с зимы под диван. Впервые всё это не казалось мне дурным сном, стало реальным и осязаемым – Забайкалье стало моим настоящим домом.

ГЛАВА 10. Очередь за хлебом

«Благодаря появлению и развитию рыночной экономики в Российской Федерации нам удастся добиться благополучия и процветания. Конкуренция повысит качество товаров и услуг, одновременно снизив их стоимость и тем самым повысив доступность для населения», – утверждал телевизор. Но в начале девяностых, увы, в Жирекене невозможно было добыть даже хлеба. В лучшем случае удавалось урвать мешок муки и готовить из него самостоятельно хоть что-нибудь. Ну и огороды, конечно, спасали. Жизнь протекала в бесконечном поиске пропитания, и мы не заметили даже, как еда медленно начала появляться в магазинах, да ещё какая!

Вместо пресного советского хлеба, напоминающего картон, новоявленная компания «Дока хлеб» начала выпекать воздушное облако из свежайшей муки и домашних яиц. Самые вкусные буханки за всю мою жизнь! Ради них приходилось ждать пару-тройку часов в очереди: хлебовозка приезжала всего три раза в день и привозила очень скромные партии товара. Магазин располагался на небольшой площади в старом «Доме быта», где при СССР продавалось всё подряд: прищепки, верёвки, пассатижи, краны, свадебные платья и сахарная вата, люди выставляли для обмена комнатные растения. В начале 90-х всё закрылось, а потом какой-то «новый русский» (без малинового пиджака!) приватизировал несколько квадратных метров и началась настоящая торговля. И даже то, что в других магазинах давали «под зарплату», а здесь приходилось платить наличными, народу не убавляло.

В очереди время пролетало незаметно. Будучи школьным учителем, я всегда находила в толпе знакомых, которые спрашивали о своих детях, рассказывали о родственниках, обсуждали неработающий водопровод на дачах, но в этот раз отчётливо звучали призывы запасаться обогревателями и тёплыми одеялами. Из двух составов с реагентом для обогащения молибденовой руды доехал до Жирекена только один, а значит, денег не хватит ни на зарплату, ни на уголь. Чита выделила несколько вагонов, чтобы люди не замёрзли, но по сравнению с предыдущими годами это капля в море.

Когда первая машина с хлебом приехала, половина толпы схлынула, унося с собой по три-четыре хрустящих булки. Мне не хватило. Пришлось ждать ещё три часа, пока испекут новый хлеб и развалюха-буханка привезёт его из Старого посёлка. Повезло ещё, что не пришлось торчать в душном помещении, но в этот раз и на улице было ненамного легче. Солнце жарило как ненормальное, желая испепелить человеческую кожу. Люди стояли плотной толпой. Всё-таки воскресенье – выходной день.

Впереди меня стоял потный здоровяк – Сергей по прозвищу «Стрелец». Павлинья Чудейкина уже пару лет грозилась познакомить его со мной, а я всё улыбалась в ответ и отмалчивалась. Неприятный он человек, хоть и совершенно безобидный, на вид даже добродушный.

– Днём раньше – днём позже… Ему какое дело? Улетят утки, и пиши пропало! Птицы тупые, как и этот Хан Батый. Проходу не даёт! – шёпотом орал он прямо мне в ухо, активно размахивая своими гигантскими ручищами. Стрелец явно и подумать не мог, что своими неуклюжими движениями может кому-то навредить, и уж тем более он никоим образом не предполагал, что за его спиной стоит хрупкая женщина, которой он вот-вот заедет по лицу. Зато его собеседник заметил надвигающуюся на меня опасность.

– Осторожнее, – сказал он и попытался схватить Стрельца за рукав, чтобы немного поумерить охват движений, но от этого стало только хуже, толстяк раздухарился не на шутку.

– Да мне плевать на его поклёпы! Максимум штраф. Когда Пузырь работал, проблем не было. Самогон в зубы и глаза закрыты! Понимаешь, надо успеть, пока не улетели. В прошлом году к сентябрю оставалась всего пара уток, остальные упорхнули, куда они там летят.

К этому моменту я уже оглядывалась в поисках временного пристанища. Машина вряд ли приедет раньше чем через час. Стоять под палящим солнцем становилось всё более невыносимо, не говоря уже о возможности отхватить ни за что ни про что.

– Улетели или их поубивали? – друг глянул на Стрельца исподлобья, тот приуныл под его взглядом и даже отступил немного. А под ногами оказалась я.

– Извините, – протянул он виновато куда-то в сторону, а затем продолжил. – И всё равно он давит нас, душит. Где можно уступить немножечко, отнимает последний кислород. Чем детей кормить будем?

– Детей? У тебя есть дети? – засмеялся кто-то из другого конца очереди.

– Я образно, – кажется, только сейчас Стрелец сообразил, что его «шёпот» слышали все вокруг.

Есть люди глупые, есть люди умные, а есть люди хитрые и изворотливые. Такой ударит тебя и скажет: «Само вышло!» или «Она довела!», чёрное для них белое, а белое – чёрное. Ну перестреляли в прошлом году всех уток – «так это волки/цунами/кометы/сами улетели!» На вид поставишь – сквасят рожу, мол: «Ну так я это и имел в виду!» В общем и в целом они безобидные, но всё-таки лично я предпочитаю держаться подальше, вот и теперь давай глазами высматривать место, куда бы пристроиться на время ожидания.

Магазин с хлебом располагался на небольшой площади, примыкающей к дороге и почти сливающейся с нею. Если бы не полудохлые деревца, воткнутые в железобетонные кольца, машины спокойно смогли бы сюда заезжать. Никакой красоты или изящества в этом не было в помине, хотя попытки облагородить всё же наблюдались в виде клумб, возвышавшихся над идеально ровным асфальтом. Для их «возведения» использовали бетонные бордюры с торчащими из них прутьями и вываливающимися кусками бетона, под которыми блестели на солнце ямки, оставленные пузырьками воздуха. Земля внутри этих конструкций была настолько мёртвой, что на ней не рос даже пырей, зато он прекрасно чувствовал себя рядом, пробиваясь сквозь асфальт к солнцу.

По всей этой площади рассыпалась очередь. Кто посмелее – сели прямо на бордюр, обжигая ноги. Другие спрятались под крышей заброшенного одноэтажного здания с серо-голубыми стенами – бывший амбар. Высмотрев тень рядом со ступеньками, ведущими из Нижнего посёлка к магазинам, я тихонечко пробралась к ним и села прямо на землю, прислонившись головой к ледяным перилам. Парадокс Забайкалья в том, что даже в самую невыносимую жару, находятся предметы, хранящие в себе осколки зимы. Можно было бы присоединиться к группе знакомых – толпа разбредалась потихоньку, разбиваясь на мелкие облачка. Но кто мне из них интересен? Скучно.

Подростки, мои ученики, сбились в стайку и бурно обсуждали Сержуню – новенькую девушку-бурятку. Она в следующем году планировала заканчивать школу и поступать на врача, шла по стопам своей умершей матери. Девочки в основном жалели сироту, но как-то нехотя, словно что-то такое было в биографии, о чём в приличном обществе говорить не принято. Парни, напротив, казались чересчур заинтересованными.

– Так она же ведьма, – вставил пятиклассник, крутящийся вокруг «взрослых» – младший брат Вована.

Мальчуган хотел впечатлить Ольгу – ведь она была дочерью известных в Жирекене людей, собственно, Павлиньи и Ильи Чудейкиных – замдиректора и начальница чего-то там, а при таких родителях никак нельзя быть серой мышью, вот она и не была. «Наша девочка» считалась лучшей в классе – не по оценкам, а по усердию: самый аккуратный почерк, учебники в идеальном состоянии и две косы – волос к волосу. Так жалко было всякий раз чёркать в её тетради, исправляя кучу ошибок, но увы!

– Пахан, сдрисни, – рявкнул Вован на брата.

Вообще-то его звали Пашкой, но кого это интересует?

– Чё это? – возразил, хорохорясь, мальчуган.

– Мелкий ещё, – Егор, лучший друг Вована, лёгким пинком послал Пашку в сторону пятиэтажек, но тот ловко увернулся. Между ними завязалась шутливая драка-догонялка. Они носились по всей площади, сшибая с ног рассыпавшихся по кучкам людей. Их громко подначивали подростки, периодически вставая стенкой между ними скорее для интереса, чем для того, чтобы их остановить. Бабулек в толпе не было, а прочим взрослым дела не было до безумия детей.

Пока приятели развлекались, Вован решил лично выпендриться перед Ольгой:

– Между прочим, Сержуня и правда ведьма. Глянь, ничего не осталось! – он закатал рукав и чуть ли не в нос ей засунул свой совершенно здоровый локоть. – Видишь? А они говорили: «Шрам будет! Шрам будет!»

– Что за шрам? – сделала заинтересованный вид Ольга, ища кого-то глазами в толпе и не находя.

– Мунька цапнула, – гордо похвалился парень.

– Она же не кусается, – ехидно возразил кто-то из толпы. Его же собеседница не обратила на его слова внимания, она всё ещё выглядывала кого-то.

Все знали, что давней её неразделённой любовью был Матвей! В этом году он приехал в Жирекен на лето в последний раз, и ей край нужно было с ним подружиться. Благо, мать не особо её в этом смысле пасла. Местами даже поощряла, ведь мужчины для Павлиньи всегда были средством достижения своих личных целей. «Главное, не влюбляться и не терять головы», – повторяла она дочери из раза в раз. Впрочем, это никак не помешало Ольге совершить эту самую первую, самую яркую глупость на свете – полюбить впервые!

Вован встал на пути Ольгиного взгляда и открыл было рот, но его опередил амбал-одиннадцатиклассник:

– Ничего нет, потому что не было, – рассмеялся он.

– Ты о чём? – подбоченился Вован.

– Так ведь о шраме, – нахал нарочито аккуратно взял его за локоток, обнажая девственно чистую кожу.

Толпа подростков затряслась от смеха.

– Я не брехло, поял? – щупленький Вован выпятил грудь и попёр на здорового детину, а тот притворно отступил и сжался в трясущийся от смеха комочек:

– Ой-ой! Боюсь-боюсь!

– Мои слова легко проверить! – шипел гадюкой наседающий мелкий Вован.

– Ну и как же? – детина с достоинством принялся рассматривать свои ногти.

– Синяк поставим и пойдём к Сержуне лечить, – ответил его слабенький соперник и со всей силой ударил одиннадцатиклассника в живот, так что он сложился вдвое. – Ну-ка давай, подставляй свою наглую рожу! Тебе синяк больше пойдёт!

Детина даже растерялся от неожиданности, но вовремя увернулся от кулака, летевшего в его глаз. Началась драка! Подростки сомкнули вокруг них кольцо, чтобы спрятать потасовку от взрослых.

– Так, всё! Прекратите немедленно! – закричала Ольга, но толпа подростков быстро выдавила её в сторону.

– Тише! Тише! Спрячь! – звучала толпа подростков, но их плотное кольцо то там, то здесь редело – никому не хотелось попадать под горячую руку.

Несмотря на мелкие габариты, Вован оказался куда более проворным и уже спустя пару минут оседлал соперника. Подростки радостно взревели, и кто-то из женщин давай возмущаться и требовать у мужчин разнять драку, но тот же Стрелец отошёл подальше и от детского плотного кольца, и от возмущённых родителей.

– Ну что, мразь, готов за базар ответить?! – орал Вован в экстазе, со всей мощи выбивая побеждённому сопернику зубы.

Когда стало ясно, что вот-вот произойдёт трагедия, пара мужиков нехотя разняли парней, пригрозив Вовану милицией, но ему было не привыкать – родители и не от такого его отмазывали. Живые деньги в те времена творили настоящие чудеса! Пострадавшего парня повели в больницу, находилась она буквально метрах в ста от хлебного магазина, а зачинщика повели вглубь Жирекена к Бешеному – в его неподкупность все свято верили. Должна же когда-то справедливость торжествовать?!

Оставшиеся подростки принялись яростно обсуждать драку. Пахан нашёл зуб побеждённого парня и даже хотел повесить себе его на шею как трофей, да только зуб оказался не человеческим. Вовану повезло в тот день, и это ничего хорошего нам не сулило! Последние полгода он яростно боролся за власть и наконец-то одержал верх. К тому моменту я ещё не знала, что он остаётся в школе – даже в шарагу не смог пройти вступительных испытаний, но это не мешало моим губам превратиться в два синяка от холода.

Не я одна переживала из-за произошедшего!

Оставшись в одиночестве, Ольга вытягивала полы своего платья, волнуясь за себя. Весь год она ставила на лошадь, которая проиграла в скачках! Ему единственному девушка давала списывать домашку, за что прилетало обоим. Ходила за ним по пятам, хлопотала перед учителями, выгораживала и вот тебе на! Вован открыто приставал к ней и до того – что же будет теперь? Она явно колебалась между отчаянием и надеждой, но в конце концов оставила платье в покое и уверенным шагом направилась в мою сторону: «Была не была!» – даже гнев Павлиньи казался не таким безбожным, как это состояние неопределённости.

ГЛАВА 11. Соперница

По ступенькам на площадь под руку с Матвеем спускалась новенькая. Наконец-то я смогла разглядеть её при свете дня и не услышать про неё чего лишнего при этом. По тогдашней моде фигура – просто шик: изящная, как тростиночка, без излишних изгибов, прямая, но в то же время подвижная. Длинные до середины бедра иссиня-чёрные волосы и огромные круглые глаза на скуластом лице. Всё это было диаметрально противоположным тому, чем обладала Ольга: высокая и слегка полноватая барышня с двумя косами мышиного цвета, едва достигающими середины лопаток.

– Привет, Оль, – поздоровался Матвей и тут же отвернулся к своей спутнице. – Знакомься, это Ольга Чудейкина. Она у нас в посёлке самая крутая!

Девушки улыбнулись друг другу, но по-разному: одна доброжелательно и открыто, вторая с опаской.

– А это Сержуня – наша новая одноклассница, – Матвей нежно пожал руку буряточки, которая тут же осадила его взглядом.

Лицо Ольги окаменело, но парочка не обратила на это ни малейшего внимания.

– Ты ирисы посадил? – волком набросилась она на Матвея.

Обе девушки уставились на Матвея: одна с удивлением, другая с яростью.

– Посадил, – пожал он плечами.

– Какие выбрала?

Ольга судорожно вцепилась в своё платье, словно пытаясь разодрать его на мелкие кусочки и в то же время не выдать своего волнения. При этом она зло косилась на Сержуню, и в особенности на тяжёлый расшитый вручную рукав её дэгэла – почти национального наряда, похожего на русский кафтан и всё же немного другого.

– Да, те, – выдохнул парень, надеясь, что буря миновала.

– Все? – наседала Ольга, рассверлив взглядом дырку в соединённых ладонях парочки.

Матвей замялся:

– Ну почти…

Попался! Ольга принялась высказывать ему за все «прегрешения».

– Неделю назад, помнишь, я попросила тебя помочь и вычистить кроличьи клетки? Ты обещал! Помнишь?! Обещал! Но не сделал, – в её лёгких периодически заканчивался воздух, но она не позволяла себе замолчать ни на секунду, теребя подол и тяжело переступая с ноги на ногу.

Сержуне стало неловко от подобных разборок. Она отпустила руку Матвея и потихоньку пошла вниз на площадь, выискивая кого-то глазами в толпе. Этим кем-то оказалась Галочка – одноклассница Ольги, а заодно необыкновенно красивое и хрупкое создание с огромными коровьими ресницами и аккуратным круглым каре – причёска, которую редко можно было встретить в Жирекене, так как она требовала постоянной стрижки и ухода. Можно сказать, Галочке повезло с бабушкой-парикмахером. Девушка улыбнулась и пошла навстречу Сержуне – она была рада всякому живому существу, будь то человек или растение, да даже тем же тараканам – всё едино. Они встретились на нижних ступеньках, где Галочку очень заинтересовало происходящее между Матвеем и её подругой.

Тем временем Ольга распалилась настолько, что солнце покраснело от зависти:

– Ты должен был посадить все ирисы! Слышишь, все до единого, – на этом голос её окончательно подвёл и позволил наконец заговорить кому-то ещё.

– Послушай, пожалуйста, – Матвей нежно взял её за плечи. – Из всех я выбрал самые-самые здоровые и выбросил те, у которых луковицы повреждены. Они бы всё равно сгнили в земле. Если хочешь, я завтра же пойду и вырежу новые.

Ольга хватала ртом воздух как рыбка на суше, пытаясь хоть что-то возразить пока не вздрогнула, почувствовав нежное объятие Галочки, которая попыталась успокоить её:

– Милая моя, не волнуйся. Матвей всё сделает. Он ведь ни разу нас не подводил!

Она сделала огромные глаза Матвею с намёком: «Поддакивай!» – и продолжила что-то нашёптывать, убаюкивая обозлённую Ольгу. Та всегда была падкой на лесть – только помани, и она уже бежит сломя голову, но тут же отпрыгивает, стоит льстецу попросить её о каком-либо одолжении. Немного успокоившись, нашла в толпе Сержуню, дружелюбно о чём-то трещавшую с будущими одноклассниками, – её мало заботили чужие разборки, тем более такие. Вместо этого она объясняла Егору, что шаманизм – это не целительство, а способ путешествия в миры духов.

– Ты вообще в курсе, кто она? – съехидничала Ольга, косясь на Матвея.

– Она несовершеннолетняя школьница, – спокойно ответил он.

Сержуня обернулась в нашу сторону и, кажется, заметила меня.

– Как будто это кому-то когда-то мешало! – Ольгу снова понесло.

Галочка пыталась всячески её успокоить, прижималась к ней, что-то шептала на ушко… Выглядело это, конечно, безобразненько, гаденько даже.

– Ты о чём? – взбесился Матвей.

Обычно он крайне спокоен, но Ольгины намёки ранили его до глубины души. Ему никак было не поверить, что кто-либо может взять и предположить, будто он способен…

– Да она же распутница! – очень «вежливо» сообщила Ольга, отодвинув Галочку подальше от себя.

– Ерунду говоришь! – Матвей сжал кулаки: не будь она девушкой, вместо носа на её лице красовалось бы месиво.

– Сам ты ерунда! Все знают, весь посёлок, что она устраивала у себя там, – Ольга пыталась прямо здесь и прямо сейчас растоптать соперницу. – Тебе просто хочется отведать кусочек пирога! А пирог-то уже старый и пожёванный!

Из-за Ольгиных воплей в сторону лестницы стала всё активнее поглядывать толпа.

– Ну ты и тварь! – не выдержал Матвей.

– Да все знают, все! – зашипела Ольга.

– Больше сочиняй, – он ушёл от греха подальше. В таком состоянии разговор с ней не имел никакого смысла, а драться «с бабами» ему не улыбалось.

– Повёлся на доступность, – рассудила его Галочка.

– Думаешь? – неуверенно спросила Ольга.

Казалось, она только сейчас сообразила, что рядом с нею кто-то был. Галочка не отличалась ни «высоким» происхождением, ни оценками, ни ухажёрами. Обыкновенная серая мышь с ангельской внешностью и чрезмерно добрыми глазами. Вот и сейчас она смотрела на Ольгу щенячьим взглядом:

– Моя двоюродная сестра из Ангарска, она лично всё видела. Парни в их квартире сутками торчали, пока отец был в лесу, – Галочка взяла подругу за плечики и аккуратно подтолкнула обратно к площади. – Да ты только глянь, они же целуются! Вот и доказательство.

Матвей и вправду слегка прикоснулся губами к волосам Сержуни, пока большая часть школьников разглядывала, как она накладывала Егору бинт на повреждённую в «схватке» с Паханом руку. Её уверенные движения говорили о том, что делала она это не впервые.

– Она же даже приехала сюда после скандала. Её в ночь под Новый год застукали с какими-то студентами в общаге, – дальнейших Галочкиных сплетен я не слышала, да и не стала бы слушать.

– Машина едет! – крикнул кто-то, и вся толпа обернулась на дорогу, где в облаке пыли неслась буханка.

Подростки тут же вспомнили об Ольге, давай оглядываться, искать её. Сержуня показала в сторону лестницы, где в обнимку стояли две подружки и зло секретничали. Её окликнули, но реакции не было никакой, она словно примёрзла к ступеням. Новенькая оказалась не так уж проста, она огрела увесистым взглядом Матвея, и ему пришлось позвать Чудейкину:

– Оль, иди к нам! Тебя мама прибьёт, если без хлеба вернешься.

Павлинья берегла дочь и не выпускала на улицу «без дела», так что видеться с друзьями Ольга могла только совместно с каким-то важным мероприятием, куда относились школа, кружки, музыкалка и поход по магазинам. Даже на день рождения к лучшей подружке Галочке её отпускать не хотели, пока однажды она не закатила истерику прямо посреди улицы, да так, что из милиции выбежал сам Бешеный – единственный человек, которого Павлинья опасалась. Но маленькая победа не отменяла общего правила, а лишь сильнее укрепляла его.

Когда подол Ольгиного платья от натуги начал трещать, Галочка схватила подружку под руку и потащила её к толпе подростков, из которой на неё косился раздосадованный Матвей. Надо отдать должное, Чудейкина взяла себя в руки и как ни в чём не бывало давай щебетать с одноклассниками. Соперница победила её на этот раз, но ведь завтра наступит новый день, и в нём, возможно, куда более женственные формы победят всех «досок» на свете!

«М-да!» – подумала я и пошла обратно туда, где Стрелец рассуждал по поводу «славного парня Владимира – победителя могучих богатырей». О чём он вообще?

Очередь быстро восстановилась. Передо мной оказалось раза в три больше народу, чем было, и все сплошь «стояли здесь с утра», но тут подоспела моя начальница Анна Ильинична – откуда только взялась? Она быстро устроила всем Кузькину мать, буквально по секундам определив, кто и во сколько пришёл на площадь – память у неё, конечно, железная.

Водитель буханки сообщил, что через полчаса будет второй привоз. Очередь выдохнула, даже заговорили, чтобы взять побольше – впереди целая рабочая неделя, не у всех есть дети, дедушки и бабушки, чтобы бесконечно загорать под палящим солнцем. Это была последняя очередь за хлебом в моей жизни и последний аромат свежеприготовленной булки. После я пробовала самые различные сорта его и виды, но «Дока хлеб» остался в памяти самым лучшим!

Эта маленькая победа первых предпринимателей ещё не означала изобилия, но она явно намекала на него. «Живых» денег было мало, зарплату выдавали сметаной, коммуналкой, гвоздями, да чем угодно, и мы всё равно справлялись! Чуть позже через границу к нам хлынули волны китайцев со своими товарами, прозрачной лапшой и странным говором. Но это было потом… А пока мы покупали рыбу с поездов, шоколад с машин, жизнь крутилась, словно юла, вворачивая нас в круговорот ярких событий, меняя на глазах всё вокруг.

ГЛАВА 12. Онгон

Придя домой с тремя ржаными булками, я размышляла о своём будущем. Много лет прошло с моего переезда в Жирекен, и не было ни одного года, чтобы летом перед отпуском я не собирала вещи, пару раз даже писала заявление на увольнение… и постоянно передумывала. Только здесь, среди забайкальских кучерявых сопок, под раскидистыми высокими лиственницами я чувствовала себя живой. Но каждый раз летний зной и обжигающий зимний холод заставляли вновь искать другое прибежище – и так по кругу. Теперь этот круг был разорван навсегда, приходилось учиться строить свою жизнь по-новому, как настоящий взрослый человек, без папы и мамы, которые всегда подстрахуют.

Насыпая в заварник чай из свежевысушенных чабреца и мяты, я вдруг услышала под своим балконом странный шум. Моя квартира находилась на втором этаже, этажом ниже балкона не было. «Показалось», – решила было я и намазала огромный кусок хлеба вчерашней сметаной, но вошканья продолжились. Аккуратно открыв скрипучую балконную дверь, я попыталась выглянуть на улицу, но ничего не увидела – звуки возни раздавались прямо из-под тяжёлой бетонной площадки под моими ногами. Балюстрада была частью единого с площадкой блока, а значит заглянуть вниз не было никакой возможности: об участниках «стрелки» я могла догадываться только по голосам.

– Тише ты, тсс, – Вован опять с кем-то дрался, но уже полушутя.

– Отпусти его, – прошипел девичий голос, смутно знакомый.

– Молчи! – буркнул драчун в ответ и отпустил кого-то, кого бил.

– Ну ты и хрю, – залилась девочка, но осеклась и быстро замолчала, пока остальные, судя по звукам, отряхивались от пыли, в которой валялись во время потасовки.

В это время по детской площадке из Старого посёлка домой Пашка гордо нёс яйца в шестиугольном контейнере. Такие мало у кого были! Да и деньги на деревенские яства находились далеко не у всех. Жирекен – странный «город», большую часть его составляет современный на тот момент бетонно-блочный ансамбль домов, разбавленный жиденькими белёными двухэтажками, но стоит заглянуть в закулисье – объехать центральную сопку или перебраться на другой склон по хребту, и ты попадаешь в деревню, разбитую на покатом «обратном» склоне. Вот оттуда-то мальчик и тащил домой добычу. Он шёл размеренно, витая в облаках и рассуждая, должно быть, о том скворечнике, что они вместе с Матвеем поддерживали рядом со школой.

– Чё несёшь? – набросился на него голос Егора.

Пашка вздрогнул и опасливо посмотрел под мой балкон.

– Харе его задирать! – попытался остановить его Вован, но дружок его оказался куда более прытким. Он не только выбежал из-под балкона, но и успел взобраться по ступеням на площадку и схватить Пашку за шкирку:

– Чё несешь, я спрашиваю? – схватил он мальчишку.

– Слепой, что ли? Не видишь? – попытался вступиться Вован, медленно и вяло поднимаясь по ступенькам.

Пашка и рад бы ответить, вот только олимпийка, за которую ухватился Егор, вцепилась в его горло мёртвой хваткой, и никто на это не обратил ни малейшего внимания. Я вскрикнула:

– А ну отпусти! – но нахал сделал вид, что не слышит меня. Он нарочито выхватил из рук задыхающегося ребёнка контейнер. – Тю, да там ничего нет!

Не успел мальчик спастись от Егора, как на него напал Вован:

– Ты чо, дурак? Почему пустой идёшь? Если мать отправит меня, я тебя прикончу.

Еле дыша, Пашка смотрел на брата, не соображая, ни где он находится, ни кто перед ним.

– Язык проглотил? Отвечай старшим! – Егор давай изо всей силы трясти мальчика.

Я выскочила в коридор босиком и в лёгком полупрозрачном халатике! Нет, дома в темноте с ним всё хорошо, но забайкальское безжалостное солнце любит его просвечивать так, что… К счастью, в таком виде мне не пришлось далеко бежать, когда я оказалась на улице – Пашку уже отбивала у бугаев Анна Ильинична!

– Вы что творите? – ругалась она на правах директора школы. – Двое на одного! И не стыдно?

– Иди куда шла, – огрызнулся Вован. Ему-то что? Всё равно осенью в шарагу, или всё же…

Сообразив, что попал в переплёт, он выпустил из рук свою добычу.

– Бабу испугался? – заржал Егор.

Пашка упал на колени, по его щекам катились слёзы.

– Ты чего? Мы же пошутили, – попытался помочь Вован, но Анна Ильинична его отогнала.

– Скорую бы… – ощупала она мальчика.

Рядом со мной возле подъезда стояла Галочка, она тут же шмыгнула к Чудейкиным, вцепившись в перила своими паучьими пальцами. Впрочем, дома никого не было – Ольга, как и Пашка, шла со Старого посёлка с трёхлитровым бидоном молока. Она лишь искоса посмотрела на заварушку, и, отхватив сального «мужского» взгляда, влетела в подъезд, захлопнув за собой двери. «Бум!» было слышно, не смотря даже на то, что Чудейкины, в отличие от меня, жили на пятом этаже прямо под крышей.

Анна Ильинична теребила мальчонку, превратившегося в кисель.

– Нет вам никакого доверия! – взревела она на попытку Вована «помочь» ей и умоляюще посмотрела на меня.

Я побрела домой, не особо надеясь на приезд врачей. Едва теплилась только малюсенькая надежда застать трезвым соседа по этажу, но его развалюха третий день мариновалась на пустыре за домом, а значит, сам он торчал с друзьями в гараже. Дверь Чудейкиных была открыта, Галочка пыталась по телефону уболтать диспетчера прислать скорую, но не могла толком ответить ни на один вопрос. К сожалению, выезд врача был возможен только в исключительных случаях: машины разваливались на ходу, а то и вовсе не заводились от недостатка бензина. Мелочь вроде «Пахана не в себе» никого не волновала.

– Очухался! – остановила её Ольга и захлопнула дверь.

Влетев домой, я выскочила на балкон – так быстрее узнать, что произошло, но ни Анны Ильиничны, ни Пахана на площадке уже не было. На полусгнивших качелях сидели Вован и Егор, пытаясь починить контейнер для яиц. Спрашивать у них что-либо бесполезно, поэтому я спокойно вернулась на кухню к своему остывшему чаю. В оконное стекло долбился пушистый шмель: «Ж-ж-ж! Ж-ж!», его возмущало моё нежелание вылезать на балкон и выпускать его. Должно быть, чудак залетел на запах герани – ненавижу её! Каждый раз, уезжая в отпуск, я надеялась, что её доконает сухой з абайкальский климат и получится избавиться от неё со спокойной душой, но эта зараза только цвела и пахла как ни в чём ни бывало. «Ж-ж-ж! Ж-ж! З?!» – шмель перешёл на крик и умолк, притулившись в углу оконной рамы. Должно быть, устал бороться и решил передохнуть, но назойливые звуки не прекратились.

«Пи-и! Чиу! Пи-и!» – волновалось и билось живое существо где-то там на детской площадке. Сквозь тюль я видела, как мать Вована долбила сына контейнером по башке, а тот сидел смиренно, как монах, и лишь криком своим выражал недовольство. Именно «выражал», никакого привычного задора и нахальства в словах его не было, но и столь ожидаемого раболепия тоже не наблюдалось. Егор расколупывал землю носком стареньких отцовских ботинок, стараясь держаться от потасовки подальше.

– Чего вылупился? – накинулась на него бешеная женщина. – Ты же старший! Почему не следишь?

Бедный горюшко не знал, как бы ему так сказать, что он старше от силы на год, а по уму – так и вовсе два раза на второй год оставался. Уж чем-чем, а глупостью Вован никогда не страдал, только вот пользовался головой не по назначению и теперь допрыгался: неловким движением мать разбила ему макушку контейнером из-под яиц. Признаюсь, мне даже в какой-то момент стало любопытно, была ли эта случайность карой за утреннюю драку, но вдуматься в эту мысль я не успела.

Долбясь усами в оконное стекло, шмель медленно, но верно нащупывал выход. Пришлось открывать форточку.

– Улетай! – приказала я шмелю, но он меня не понял.

В кухню ворвалось всё нарастающее и незнакомое «Пи-и! Чиу! Пи-и! Чиу!» Оно неслось откуда-то с площадки, где мамаша целовала в голову своего большого сына и вытирала слёзы старым носовым платком в клеточку.

– Чем это ты его? – поинтересовалась Анна Ильинична, отдирая бешеную бабу от сжавшегося в комочек Вована.

– Отстаньте! – взревел он. – Глазами смотреть надо, а не клювом щёлкать!

На куске растерзанного пластика поблескивало и пищало нечто, испугавшее всех присутствующих. Натянув рукав на ладонь, Егор схватил его и со всей мощи запустил в мою сторону. «Пи-и! Чиу!» – взмолилось оно, прося пристанища. Я молниеносно открыла окно – благо древесина не успела отсыреть и легко поддалась. На моём полу приземлился маленький белый камешек. Не удивительно, что Вовану разбили им голову – не смотря на подтянутый вид, весил этот товарищ как целый булыжник.

На его отполированном бочку был выгравирован птенчик, впервые взлетевший на собственных крыльях к небу. Тонкая работа! Его лапки неуклюже щупали воздух, а глазами он молил о помощи. Казалось, камень зовёт мамочку. «Пи-и! Чиу! Пи-и! Чиу! Пи-и!» – верещал он. Обыкновенный кусок горной породы, который хотел любви и ласки… С транно! Ведь он мёртвый? «Мёртвый же, да?» – пыталась я убедить саму себя и принялась согревать камень дыханием, и он вдруг обернулся белым воронёнком. Встрепенувшись, взлетел с моей руки и спрятался за пазуху – не выгонишь.

«Чудится?» – уцепилась я за шальную мысль. Это невозможно! Точка. Извините. Видно, жара и многочасовое ожидание в очереди дали о себе знать. Однако утешиться этим не удалось: сквозь оконное стекло в мою кухню влетела другая птица – мощный молодой сокол. Пролетев сквозь оконное стекло, он расселся на ручке алюминиевого чайника и давай точить свой клюв об воткнутый в него электрический шнур, аж фарфоровое соединение затрещало от напряжения.

– Ну-ка прекрати! – подбоченилась я и вытащила вилку из розетки.

Погреть чай мне не удалось, увы.

«Ж-ж-ж-ж-ж!» – впал в отчаяние шмель, бессмысленно тараня стекло.

Птица с полным достоинством продолжила своё дело. Кончиком острого, как игла, клюва сокол расковырял провод так, что ему уже не могла помочь никакая изолента. Строго говоря, мне надо было бы выбежать на улицу, искать кого-нибудь, кричать и возмущаться. Шутка ли – домой залетела странная пернатая штуковина и портит мои вещи. Так она и до самой меня добраться может, а что я сделаю против этого монстра? Ничего, или?..

Взяла свой старенький рыбацкий стул – напоминание о наших с дядей путешествиях по просторам необъятной России. Маленькая кухонька не позволяла использовать что-нибудь посерьёзнее, чтобы занять нужное мне место прямо напротив пернатого собеседника.

– Добро пожаловать! – я вздрогнула от звука собственного голоса – он показался мне чужим, словно сотканным из льдинок.

Хищная птица отпустила свою жертву и, торжественно вытянувшись на ручке чайника, поклонился в ответ. Надо же!

– Приветствую тебя, Кукушка, – его голос совершенно точно не был человеческим, а речь совсем не русская, но я почему-то понимала абсолютно всё. – Будем знакомы, я Аян – твой наставник. И вот твоё первое задание!

Внезапно камень в моей руке стал холодным, словно кусок стали на сорокаградусном морозе, а воронёнок тихо-тихо запищал.

– Онгон Сержуни не смог вырасти, потому что в его домике поселилась злая душа. Ты должна её оттуда выгнать.

– Я? Как?

Шмель заглох. Сокол вспорхнул и попытался тюкнуть клювом ни в чём неповинное насекомое, но я не позволила ему это сделать. Подставив свободную руку под удар, я получила глубокую рану, и в то же время сделала невозможное: я пронесла шмеля сквозь стекло и выпустила его на волю. Но правильно ли я сделала?

– Какая прыткая! – зыркнул Аян, глядя как в бедное насекомое вселяется нечто, выбравшееся из онгона. – Готовься! Мы с ней ещё намаемся.

– Кто это?

– Душа Сержуниной матери. Она умерла и ищет себе новое тело, чтобы продолжить жить.

– Разве так можно?

– Ты же сама знаешь, что нельзя.

Воронёнок тем временем тихонечко-тихонечко засеменил в сторону камня, вырастая прямо на глазах. В онгон вошла уже взрослая красивая птица, обернувшись новым изображением гордо парящей птицы.

– Завтра в это же время! – сообщил мне сокол и, ничего не объяснив, улетел восвояси.

Весь остаток вечера я распаковывала папины записки, пытаясь убедить себя в том, что всё произошедшее – всего лишь игра моего воображения! Меня пугали мысли, пугало произошедшее, оно казалось мне фантазией, но ею не было… или было? Сама того не замечая, я принялась раскладывать отцовские и дядины записки по кучкам: селькупы – в одну сторону, эвенки – в другую, хакасы – в третью, буряты… Сколько же их, этих народов? Юрты, бубны, олени и лоси, рогатина на медведя, луки, дэгэлы… Как в этом всём найти ответы на мои вопросы? В какой-то момент я подняла глаза и увидела сидящую в моём собственном кресле женщину – это была Она! Хрупкая, болезненная, чуть более русская, чем нужно, и в то же время слишком мёртвая, чтобы быть живой. Души не стареют, но они портятся, превращаются в демонов, как мой отец, если слишком долго не уходят туда, куда ведёт их волчица-смерть.

– А ты красивая! Ещё и шаманка, – усмехнулась Жанна и, схватив меня за руку, вмиг избавила меня от боли. Об ударе клювом напоминала лишь тоненькая полоска шрама, которая обещала зажить за месяц-другой. – Ещё увидимся, – демоница вернулась в шмеля и упорхнула в открытую балконную дверь.

Ледяной холод продирался по позвоночнику, пытаясь захватить все мои мысли, но я отогрела его. Отец просил меня отпустить, я отпустила его, шмеля и, собственно, эту ведьму – значит, есть силы бороться. За что и как, непонятно пока. К счастью, у меня есть записки, которые до сих пор мне казались нелепыми выдумками древних племён. В них наверняка есть ответы на все мои вопросы, или хотя бы на самые главные.

ГЛАВА 13. Мёртвое озеро

Откуда-то раздался мерзкий треск металла по металлу, выскабливая остатки моих сил и возвращая в реальность. Как проснуться, если толком не спала? Я по-пластунски добралась до холодильника, кое-как засунула еду в походную сумку. Хорошо, что бельё и одежду на три дня приготовила ещё до этой странной истории с онгоном! И хотя мои планы провести на даче остаток летнего отпуска растаяли в стопках разложенных передо мною бумаг, избежать поездки было невозможно. Кто знает, в какую пустыню Матвей превратил мой огород?

Забайкальский день горяч, как раскалённая сковородка, а ночь холодна, как айсберг. Выйдя из дома, я сполна наглоталась утреннего тумана, в который кто-то намешал иголок. Дорога до автобусной остановки никак не заканчивалась. Справа зияли заброшки, прячась за небольшим лесочком, слева страдал от удушья котлован, наскоро засыпанный карьерным песком. Хиус – пронзительный забайкальский ветер – единственный сопровождал меня в бесконечном пути, который едва составлял метров триста. Дятел долбил деревянный столб, ища пропитание в его продрогшей древесине, на которой когда-то висели провода, но их давно уже сдали.

Несмотря на понедельник, на остановке никого не было. Карьер работал, комбинат тоже пыхтел. «С чего вдруг люди не собираются к шестичасовому автобусу?» – подумала я и впервые после пробуждения глянула на часы – они показывали без четверти пять утра. Я обессиленно примостилась на ледяной скамье и тут же заснула, прикрывшись взятым с собой на дачу пледом. Как бомж, ей-богу!

Час спустя начал подтягиваться народ. Бодрые рабочие кучковались вокруг меня, обсуждая в основном какую-то ерунду и стреляя друг у друга сигареты. Их дружный гомон разбудил меня.

– А зачем он-то в карьер едет? – жужжали они.

– Кто?

– Мы ж ружья с собой не берём!

– Так егерь же.

– Хан Батый, что ли?

Я подняла глаза и увидела, как через ров, отделяющий новые дома от леса, шёл Дагаев Баслан. По сравнению с остальными жирекенскими мужиками, он был слишком статный, даже с перебором. Военная выправка? Не поймешь, то ли служил, то ли служит… То ли мерещится всё это мне.

– Тьфу ты! – сплюнул Стрелец, он спешно прятал за спину походный рюкзак, который предательски гремел и не слушался. – Привет, как браконьеров отстреливать будешь? – дружелюбно приветствовал он Баслана.

– Что сказал – сам понял? – поинтересовался у него неизвестный шёпот.

– Добрый день, Сергей. Привет, Виктор, – пожимал руки егерь. – Я не по вашу душу, не переживайте!

– Он со мной, – вставил свои три копейки Чудейкин Илья, выскочивший из толпы.

– Под жену копаешь? – съехидничал Стрелец. – Нехорошо!

Илья лишь усмехнулся. Ещё прежний егерь-пьянчужка ругался с Павлиньей по поводу отравленной воды в ручьях – он опасался, что сбросы от предприятия попали в грунтовые воды. В прошлом году он несколько раз натыкался на трупы животных, умерших не своей смертью. Проводили несколько экспертиз и ничего не нашли! Всё было настолько стерильно, что даже не верилось, но без бумажки мы букашки. Видимо, новый егерь решил поднять этот вопрос снова, или обнаружилось нечто новое? В размышлениях я не сразу заметила прибытие автобусов.

Прожив в Жирекене много лет, я ни разу не ездила на дачу по будням и потому не сразу поняла, что два автобуса, прибывших на остановку, поедут разными маршрутами, и села в первый попавшийся. В нём было меньше народу, это давало надежду на сон – заботливые мужики уступили мне место недалеко от входа. Примостившись у окна, я закрыла глаза, но заснуть так и не удалось. После Старого посёлка автобус свернул на незнакомую дорогу.

– Тише, тише, – кто-то аккуратно взял меня за руку.

Я подняла глаза на соседа, им оказался Баслан.

– Простите, – отдёрнула я руку и посмотрела на своё отражение в окне.

Да уж… Ну и видок! Глаза больше в два раза, чем обычно, волосы антеннами во все стороны. «Срочно слиться со стенкой», – пришло неожиданное решение, но не удалось! Не испытывая ни грамма неловкости, сосед улыбался в лицо моему отражению, словно близкому другу.

– Баслан, – протянул он руку, а когда я даже не развернулась к нему, взял мою и дружелюбно пожал.

– Анастасия Фёдоровна Орлова – учитель математики, – мой голос звучал подчёркнуто вежливо, но глаза мои лучились как солнце в ясный день.

Он слегка удивился подчёркнуто деловому тону и вопросительно посмотрел на меня. Я попыталась отвернуться к окну, но улыбка всё выдала.

– Настя?

– Анастасия.

– Пусть так… пока. Куда едешь? – спросил Он.

Вас когда-нибудь били и гладили одновременно? Если нет, то придётся представить. С одной стороны, мы не переходили на «ты», с другой – Он вёл себя так непринуждённо, что и я чувствовала в Нём старого друга.

– На дачу, – я спохватилась. – Не знаете, едет этот автобус туда? – и снова «села в лужу», он ведь новый человек – откуда ему знать. В грязном оконном стекле отразилось моё пунцовое лицо, а за окном расстилалось свинцовое Мёртвое озеро.

Я не слышала ответа Баслана. Мы ехали по высокой дамбе из щебня, которая защищала Нижний посёлок от разлива отходов ГОКа. До сих пор Мёртвое озеро казалось чем-то далёким – мы видели его воды издали, когда стояли на остановке, возвращаясь с дач. Часто над ним играла радуга, летали редкие аисты и в серебряной ряби отражался румяный закат. Всё это было необычайно красиво, когда далеко.

Сейчас же под колёсами автобуса бесновалась смерть: ни единой травинки, ни одного звука, ни плеска, ни движения, только бесконечная гладь мутной бело-серой воды, и уже больше не верилось словам Павлиньи. Она убеждала, что всё выверено и полностью безопасно, но разве может быть безопасно там, где вместо воды пепел?

Баслан слегка потёрся своим плечом, привлекая внимание. Я оглянулась и увидела, помимо всего, насмешливые взгляды рабочих. Честное слово, взрослые люди, а ведут себя как шкодники, застукавшие друга за первым поцелуем в раздевалке.

– В воскресенье с дочерью пойдём за грибами. Пошли с нами! Заодно познакомлю, – предложил Он. Я вежливо отказалась, смутившись ещё больше.

– Жара две недели. Какие грибы? – поржал над предложением Баслана Стрелец, который сидел прямо за нами и внимательно ловил каждое наше слово.

Думаю, это была дурная шутка. Стояла засуха, а грузди росли как на дрожжах не только в болотистых низинах, но и прямо рядом с детской площадкой среди домов. Собственными глазами видела! Сама я этот гриб не очень, но местные считают груздь королём. Здесь его не сушат и не варят, а просто моют, присыпают солью и заливают сверху фирменным рассолом из уксуса с душистым перцем и чем-то ещё… наверное.

– Значит, я нашёл сокровище, – серьёзно и вежливо ответил Стрельцу Баслан, заговорщически подмигивая мне.

– Темнишь! В этом году ничё не растёт. У соседей горох высох на болоте, – возразил его оппонент. И тут произошло невозможное: он тоже подмигнул мне заговорщически.

Я растерялась настолько сильно, что не знала, куда деть глаза, и «дела» их в сторону окна. К тому моменту мы уже съехали с дамбы, впереди замаячила знакомая сопка с крутым склоном, ведущая к карьеру. Выдохнула! Хоть маршрут и незнакомый, но до места доберусь, ещё и быстрее получается.

Автобус бодро подпрыгивал на песчаной дороге, покрякивая на ходу. Справа расстилалось всё то же обездвиженное озеро. Где-то там, на другом его конце находилась затопленная пещера Матвея. Невольно вспомнилось первое знакомство с его матерью Ульяной – потрясающей художницей, чьи работы не увидит ни одна выставка мира. Всего три холста, один из которых она написала ещё в училище – всё её наследие, и то…

Она пришла в школу работать через год после моего приезда в посёлок и поначалу казалась милой и дружелюбной женщиной. Среди прочих учителей Ульяна отличалась безупречными нарядами. Пока большинство старались найти что-нибудь простых, удобных для стирки и глажки цветов, она носила исключительно льняные и шерстяные платья нежных полутонов сиреневого, голубого, горчичного. Кажущаяся простота кроя выдавала в них руку опытной портнихи, имя которой никто так и не решился спросить, потому что в первый же день я лично получила от неё нагоняй.

Несмотря на малый опыт, я научилась разговаривать с детьми на их языке и объяснять сложные математические схемы буквально на пальцах. Уже в институте стало ясно, что мои способности в сфере цифр и линеек оставляют желать лучшего, отчисление приветливо махало мне рукой. Дядя – этнограф, мама – биолог: путь в гуманитарии и в естественные науки закрыт! Что делать? Помогла старая школьная учительница, которой я отдавала всю стипендию: она научила меня, а я её знания передавала уже своим ученикам. Это устраивало директора и моих коллег, но очень сильно не понравилось Ульяне.

Во время открытого урока прямо при учениках она разнесла мою «манеру подачи материала» и выскочила из класса фурией. Её не уволили только потому, что других учителей рисования в Жирекене не было. Уже через полгода после начала её работы все в школе знали, что главный предмет – это рисование. Трое отличников-девятиклассников из-за неё слетели со своих пьедесталов и едва не лишились возможности получить медали. Вразумить её не получалось: просьбы, слёзы и мольбы родителей и директора ничего не решали, зато решила всё двойка Матвея по математике, которую поставила ему я.

Конечно же, мы с ним договорились! Мальчик он был не по годам сообразительный и обещал честно-честно, что она станет не такой суровой, а мы с Анной Ильиничной не поверили ему. Строгая Ульяна в наших глазах должна была дать сыну нагоняй где-то там наедине, но вышло всё иначе. К чужим детям суровая до дрожи, со своим ребёнком она вела себя как типичная мама.

– Анастасия Фёдоровна, покажите, пожалуйста тетрадь Матвея. Хочу проверить его почерк, – попросила она нервно, дождавшись, когда все наши коллеги разойдутся по домам.

Мы намеренно наделали кучу ошибок, помарок, но сделали всё чётко: самая трудная часть – притвориться идиотами, когда подобным не страдаешь. Проверяя работы, я собрала все допущенные в упражнениях ляпы и составила из них черновик, а Матвей уже переписал… левой рукой. Заняли эти художества почти неделю – и оно стоило того.

Внимательно изучив тетрадь, Ульяна нервно схватила общий заварник и воткнула в чайник шнур. С переезда к дяде моим любимым напитком стали собранные вручную и высушенные травы. Ради этого на моей даче росла малина, которую нужно укрывать на зиму – сложное занятие для одинокой женщины. На подоконнике благоухала мелисса… Лес вокруг наполнен чабрецом, иван-чаем, багульником и прочим. Обычный чёрный чай никогда не сравнится со всем этим великолепием. Иными словами, вместо привычных для того времени гранул внутри заварника лежали в одной мне известном порядке листья смородины, сушёные ягоды брусники и тысячелистник.

– Опять не помыли за собой?! Вроде взрослые женщины. Женщины! – подчеркнула она. – А убрать за собой не могут.

Даже не проверив содержимое заварника, она наклонила прямо над ведром. Крупный пахучий лист сорвался с места, освободив прятавшуюся за ним мутную воду, которая через носик потекла прямо на нежно-бирюзовое платье Ульяны. Переодеться никак – Жариковы продолжали жить в Старом посёлке, туда шагать не меньше километра, а последний из двух автобусов уже укатил. Секунду Ульяна пыталась держать мину, но разрыдалась. Я забрала чайник и заварила ромашку.

– Это нужно для их развития! Без боли не будет роста, – убеждала она стену. – Даже если у ребёнка нет таланта, он хотя бы начнёт развивать своё видение…