Сара Пест
Алита

Глава 1. Утро, которое разделило жизнь на до и после

Я сидела за рулём своего хэтчбека и смотрела, как солнце медленно поднимается над рекой. Этот момент всегда был моим личным временем – тем коротким промежутком, когда город ещё только просыпается, когда можно побыть одной, слушать музыку и ни о чём не думать. Музыка лилась из динамиков, заполняя салон, и я позволяла ей нести себя, растворяться в мелодии, забывать о том, что через несколько часов начнётся обычная жизнь с её проблемами, долгами и бесконечной усталостью.

Мне тридцать два года. В зеркале заднего вида я видела женщину без косметики, с усталыми глазами. Я давно перестала пытаться кому-то нравиться. На это просто не было сил, да и желания нет. Да и кому, собственно, я должна нравиться? Бывшему мужу, с которым я вообще не общаюсь, кроме как, только на счет Виолы? Кредиторам, которые звонят по десять раз на дню? Себе самой? Последнее, пожалуй, было бы самым важным, но и самым сложным.

На заднем сиденье сидела Виола, моя десятилетняя дочь. Она шевелила губами, беззвучно подпевая знакомой песне, и смотрела в окно на проплывающий мимо город. Улица, знакомая до каждого столба, школа, куда мы ездим каждое утро уже четвёртый год. И каждый раз одно и то же: я за рулём, Виола сзади, река справа, голубое небо над головой. Иногда мне кажется, что эти утренние поездки – единственное, что осталось неизменным в моей жизни за последние годы. Всё остальное менялось, рушилось, рассыпалось на осколки, а эти минуты оставались.

– Мам, смотри как красиво! – вдруг воскликнула Виола, прижимаясь к стеклу. – Дай телефон, сфотаю!

Я машинально убавила громкость, возвращаясь из своего музыкального транса в реальность. Голос дочери всегда действовал на меня как холодный душ – отрезвлял, возвращал к действительности, напоминал, что я не одна в этом мире, что есть кто-то, для кого я – целая вселенная.

– Да… обожаю рассвет, – сказала я, протягивая ей телефон через плечо. – Ты опять не зарядила телефон?

– Ну мама, не злись, – в её голосе послышалась привычная детская демагогия, смешанная с лёгкой обидой.

– У меня слишком быстро заканчивается заряд. Он сам садится, честно! Я его на ночь ставила, а он всё равно сел.

– Тогда выйдешь ровно по времени, – сказала я строго, хотя в глубине души понимала, что это бесполезно. Виола всегда найдёт способ задержаться, чтобы пообщаться с одноклассницами после уроков. – Я буду ждать.

– Хорошо, – легко согласилась она, уже наводя камеру на горизонт.

Я смотрела, как она фотографирует, и думала о том, как быстро летит время. Кажется, только вчера она была крохой, которую я боялась брать на руки, а сегодня – уже почти взрослая, со своим характером, своими секретами, своей жизнью. Иногда я ловила себя на мысли, что завидую ей. Её беззаботности, её умению радоваться простым вещам – рассвету, солнцу, новому фильтру в снапчате. Она ещё не знает, что такое настоящие проблемы. Не знает, что мир может быть жестоким и несправедливым. Не знает, что люди, которым ты доверяешь, могут предать самым страшным образом.

Школа встретила нас привычным утренним гомоном. Яркое современное здание в середине оживлённого микрорайона, ухоженная территория, дети в разноцветных куртках – всё это напоминало муравейник, где каждый занят своим делом. Я остановила машину через дорогу, как всегда, на парковке вдоль школы всегда нет мест. За четыре года это место стало мне почти родным – я знала здесь каждый уголок, как будто сама жила в этом микрорайоне.

Виола чмокнула меня в щёку быстрым поцелуем и выпорхнула из машины.

– Пока, удачного дня ма! Люблю тебя! – крикнула она, уже захлопывая дверцу.

– И тебе солнце, люблю… – ответила я, глядя на неё через открытое окно машины. – Убедись, что машин нету.

Она послушно покрутила головой, убеждаясь, что дорога пуста, и не спеша перешла через дорогу. Я смотрела, как её фигурка с рюкзаком, болтающимся на одном плече, исчезает в дверях школы, и чувствовала привычную смесь гордости и тревоги. Гордости за то, какая она у меня умная и красивая. Тревоги за то, что мир, в котором ей предстоит жить, жесток и несправедлив, и я не смогу защитить её от всего.

Я выдохнула, включила поворотник и поехала дальше. Впереди был другой микрорайон, где недавно построили новую набережную. Город хорошел, и это немного радовало. Посадили деревья, проложили велодорожки, установили скамейки – теперь здесь было приятно гулять. Я любила проезжать здесь по утрам, любоваться видами, ловить моменты красоты среди серых панельных домов. Это было похоже на маленький побег из реальности – всего на несколько минут, но всё же.

На перекрёстке загорелся красный. Я остановилась, откинулась на сиденье и позволила себе минуту покоя. За окном шли люди: молодая мама с коляской, пожилая пара, держащаяся за руки, мужчина с кофе в руке, опаздывающий на работу. Обычное утро обычного города. Я смотрела на них и думала о том, какие у них жизни. Наверное, у них всё проще. Наверное, они не просыпаются по ночам от мыслей о кредитах. Наверное, у них есть мужья, которые их любят, и работа, которая приносит радость. А может, у них тоже всё сложно, просто они умеют это скрывать.

И тут телефон на пассажирском сиденье коротко вибрировал, привлекая внимание.

Я опустила взгляд. На экране моего айфона высветилось одно-единственное слово: «Глеб».

У меня перехватило дыхание.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и глухо, заглушая музыку, шум города, всё на свете. Я смотрела на это имя, и мир вокруг перестал существовать. Исчез светофор, исчезло утро, исчезла река. Осталась только ледяная пустота внутри и пульсирующая точка на экране.

Глеб. Муж моей тёти Анны. Человек, который… Нет. Я не хотела вспоминать. Я двадцать лет заставляла себя не вспоминать.

Рука, словно чужая, потянулась к телефону. Я открыла сообщение. Короткий текст, что-то невинное вроде «Привет, посмотри на себя. Нравится?», а следом – фотография. Моё лицо, отфотошопленное, чужое, надетое на обнажённое женское тело.

Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Слёзы наворачивались на глаза, застилая взгляд, превращая яркое утро в размытое, дрожащее марево. В голове билась одна мысль: «Зачем? Зачем он это сделал? Что я ему сделала?»

Я пыталась дышать, но воздух не поступал в лёгкие. Грудь сдавило, как будто на неё положили тяжёлую плиту. Я сжимала телефон так, что побелели костяшки пальцев, и смотрела на эту фотографию, все еще не в силах отвести взгляд.

Сзади раздался оглушительный автомобильный гудок. Длинный, непрерывный, полный ярости.

Я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Инстинктивно, не глядя, нажала на газ. Машина рванула вперёд, проскочив перекрёсток на мигающий жёлтый. Я не смотрела по сторонам, не думала о правилах. Мной двигало только одно желание – скрыться, остановиться, прийти в себя. Я свернула направо, на ближайшую парковку у торгового центра, и влетела на свободное место, едва не врезавшись в бордюр.

Заглушила двигатель. Тишина. Только моё собственное дыхание, прерывистое и хриплое.

Я уронила голову на руль и замерла. Оглушённая. Раздавленная. Пустая.

Я не знала, сколько просидела так. Минуту, пять, десять. Время перестало существовать. Я слышала только стук собственного сердца и чувствовала, как слёзы капают на руль.

Потом я заставила себя поднять голову, включить зажигание и поехать. Куда? Домой. Только домой. Спрятаться под одеяло и никого не видеть.

***

Весь день я провалялась в кровати, свернувшись калачиком, и смотрела на стену. Дети были в школе и в садике, и я была одна. Одна со своей болью, со своим прошлым, которое вдруг ожило и вцепилось мне в горло.

Я не отвечала на звонки. Не ела. Не пила. Просто лежала и смотрела. В обед забрала Виолу из школы, потом слишком рано забрали младшую из садика, после сразу приехали домой.

Вечером, когда я уже немного пришла в себя и даже начала готовить ужин, зазвонил телефон. Я посмотрела на экран: мама.

Я нажала «отклонить».

– Не сейчас мам, – прошептала я, продолжая резать овощи для салата.

Но она не унималась. Телефон зазвонил снова. Потом ещё раз. Я понимала, что она не отстанет, ведь она была на дне рождении своей родной сестры, куда мы тоже были приглашены.

Я вытерла руки, глубоко вздохнула и ответила.

– Мам, это был очень тяж…

– Привет! Где вы? – её голос, бодрый и радостный, ворвался в моё ухо, заставив меня напрячься. Я невольно ссутулилась, будто пытаясь стать меньше.

– Привет. Только домой приехали.

– Решили не приезжать? – радость в её голосе сменилась стальными нотками.

– Да, я очень устала.

– Это же день рождения твоей тёти, – мама сделала ударение на слове «тёти», словно напоминая мне о моей непростительной лени. – Мы тебя ждали. Тётя Анна столько для тебя сделала, а ты даже не можешь приехать поздравить.

Я заходила по кухне, сжимая телефон так, что побелели костяшки.

– Я знаю, мам. Я действительно очень устала. У меня был тяжёлый день.

– Что случилось? – в её голосе появилась тревога. Материнская тревога, за которой всегда следовали расспросы, советы и чувство вины.

– Передай тёте мои поздравления. Скажи, что я желаю ей здоровья и всего самого хорошего.

– Приезжай и сама скажи, – отрезала мама. – Мы тут все собрались. Кроме вас.

– Мам…

– Алита. Что-то случилось? – теперь она почти кричала. – Ты должна мне сказать. Я же чувствую.

Я сдерживалась из последних сил.

– Как я и говорила, тяжелый день.

Пауза. Я слышала в трубке шум голосов, звон посуды – отголоски чужого праздника.

– Да что с тобой такое, Алита? – голос мамы сорвался на крик.

Я глубоко вздохнула. Я не могла рассказать. Не сейчас. Не по телефону. И не маме, которая двадцать лет назад сказала мне забыть.

– Кто пришёл на праздник? – спросила я, пытаясь сменить тему.

– Все, кроме вас, – ледяным тоном ответила мать.

– Ясно.

– Ну… Я надеюсь, у тебя веский аргумент. Очень веский.

– Могу же я просто устать в этой жизни хоть раз? – мой голос дрогнул.

Повисла тяжёлая пауза.

– Да, ты действительно кажешься усталой, – наконец смягчилась мама, но обида в её голосе всё ещё чувствовалась.

– Так и есть… – я с трудом сдерживала слёзы. – Поздравь от меня и поцелуй.

– Было бы намного лучше, если бы вы приехали… – начала мать, но я не дослушала.

Я нажала отбой и бросила телефон на стол.

Я стояла посреди кухни, глядя на погасший экран. Потом закрыла лицо руками и тёрла глаза, словно пытаясь стереть не только усталость, но и весь этот день, и то утреннее сообщение, и этот разговор. Чайник закипел и щёлкнул, выключившись. Я не пошевелилась.

В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей, которые роились, как потревоженные пчёлы. Глеб. Фотография. Мама. Тётя Анна. Двадцать лет молчания. Двадцать лет, которые я потратила на то, чтобы забыть. И теперь всё вернулось. С новой силой. С новой болью.

Я подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло и закрыла глаза.

«Забудь, – сказала я себе. – Ты же умеешь забывать. Ты уже делала это однажды. Просто выключи это. Не думай. Не вспоминай».

Но фотография стояла перед глазами. И тот летний день, который я так старательно хоронила, вдруг ожил во всех своих ужасающих подробностях.

Глава 2. Маленькое солнце и тени прошлого

Я не помню, как уснула. Кажется, просто выключилась от усталости, прямо в одежде, на неразобранной кровати. Тело требовало отдыха, но мозг продолжал работать, перемалывая события дня, пока окончательно не отключился.

Утром меня разбудил знакомый голос. Я чувствовала, что кто-то стоит рядом и смотрит на меня. Открывать глаза не хотелось – я знала, что реальность никуда не делась, что фотография всё ещё в телефоне, что проблемы всё ещё здесь.

– Мама? – раздался тихий, вкрадчивый голос.

Я приоткрыла один глаз. Надо мной стояла Диана, моя младшая дочь. Шесть лет, тёмные глаза, копна непослушных волос, в которых вечно путаются резинки и заколки. Маленькая копия меня в детстве – та же семенящая походка, утонченная манера, извилистый, звонкий смех, даже натягивание колготок до подмышек.

Улыбка тронула мои губы, разгоняя остатки ночного кошмара. Я снова зажмурилась и натянула одеяло до подбородка.

– Вставай, – голос стал требовательным, с нотками надвигающейся истерики.

– Нет, – игриво прошептала я из-под одеяла.

– Да! – маленькие ладошки звонко шлёпнули меня по бедру.

– Нет, – повторила я, стараясь, чтобы голос звучал трагически.

– Да! Я хочу кушать! – теперь это был не просто каприз, а ультиматум.

Я притворилась удивлённой и испуганной. Резко села, вытаращив глаза, и трагическим шёпотом произнесла:

– Не-е-ет…

Диана засмеялась – звонко, заливисто, так, что у меня сердце растаяло. Она схватила меня за руку и потащила с кровати.

– Да, мама! Вставай!

Я сопротивлялась для вида, издавая комичные звуки, а потом резко села, схватила её в охапку и повалила на кровать, расцеловывая в пухлые, пахнущие сном щёки. Она визжала от восторга, извиваясь в моих руках, пытаясь вырваться и одновременно прижимаясь крепче. Её смех был лучшим лекарством от всего – от усталости, от страха, от боли.

– Мне нужна яичница и морс! Давай, мама! – заявила она, когда я наконец отпустила её. – И бутерброд! С колбасой!

– С колбасой? А животик? – спросила я, вставая и поправляя спутанные волосы.

– С животиком ничего не случится! – безапелляционно заявила она и побежала на кухню, топая босыми пятками по паркету.

Я пошла за ней, чувствуя, как тает ледяная корка на сердце. Диана – моё маленькое солнце, которое светит даже в самые тёмные дни. Ради неё и Виолы я готова на всё. Они – единственное, что у меня есть по-настоящему ценного. Всё остальное – работа, деньги, отношения – всё это вторично. Если у меня есть они, я справлюсь с чем угодно. Или хотя бы попытаюсь.

На кухне, с нехваткой света, было уютно и чисто. Я поставила перед дочкой тарелку с яичницей-глазуньей и бутербродом с докторской колбасой, налила в любимую кружку с пони брусничный морс. Диана ела с аппетитом, изредка поглядывая на меня с бесконечным, абсолютным доверием. Она не знала, какая я на самом деле. Не знала, что её мама – ходячая катастрофа, которая едва держится на плаву. Для неё я была просто мамой – источником тепла, еды и защиты.

Я смотрела на неё и думала о том, что должна быть сильной. Ради неё. Ради Виолы. Ради нас троих. Я не имею права раскисать, не имею права сдаваться. Что бы ни случилось, я должна держаться. Даже если внутри всё разрывается на части.

Я наклонилась, поцеловала её в макушку, вдохнула запах детского шампуня и молока. И на минуту мне показалось, что всё будет хорошо.

***

День тянулся бесконечно. Дети, предоставленные сами себе, устроили в гостиной центр своего игрового мира. Из телевизора тараторил очередной видеоблогер, разбирающий игрушки. Я лежала в своей комнате, свернувшись калачиком на кровати, и смотрела в потолок.

В комнату без стука вошла Виола с моим телефоном в руках, который пиликал сообщениями. Она держала его так, будто это была бомба, которую нельзя ронять.

– Мы ждём обед через пять минут, – сказала она, глядя на меня с высоты своего десятилетнего роста. В её глазах читалось беспокойство – она чувствовала, что со мной что-то не так, но не знала, как спросить.

– Пять? – я приподнялась на локте, щурясь от света, проникающего из коридора. – Мне понадобится немного больше времени…

– Ну давай, маа, вставай, – Виола подошла ближе, и в её голосе послышались нотки, копирующие мои собственные интонации. – А мы пойдём сегодня к кому-нибудь в гости?

– Сейчас встану, не торопи, – я села на кровать, проводя рукой по спутанным волосам. – А к кому ты хочешь?

– Не знаю. К кому угодно, – пожала плечами Виола. – Или может в кафе пойдем или в кино? Лишь бы не дома сидеть. Мы уже целую вечность никуда не ходили.

– Может быть. Поедем, если точно определишься куда именно.

– Хотя… может, я сама пойду гулять, с подругами встречусь? – предложила Виола, и в её глазах загорелся огонёк самостоятельности. – Лиля звала. У неё новый телефон, она хотела показать.

– Что? Слишком много вопросов…

Виолу отвлёк звонок в моём телефоне. Она глянула на экран, потом важно прижала трубку к уху.

– Алло… – сказала она. Послушала секунду и протянула мне телефон. – Это Кира.

Кира. Моя лучшая подруга. Единственный человек, с которым можно просто молчать и не чувствовать себя неловко. Я взяла трубку, чувствуя, как напряжение слегка отпускает при звуке её голоса.

– Привет… Какие планы?.. – слушала я, глядя в окно на серое небо. – Пока никаких… Окей… Да, мне всё равно где… Поговорим при встрече, мне надо обед готовить… Созвонимся, давай.

Я сбросила вызов и посмотрела на Виолу. Она стояла, засунув руки в карманы шортов, и ждала. Её взгляд был серьёзным, почти взрослым.

– Иди, соберите пока игрушки, – сказала я устало. – Я сейчас приду, и будем обедать.

– Мам, а папа придет на мой день рождения? – вдруг спросила Виола, не двигаясь с места.

Я замерла. Герман. Бывший муж. Отец Виолы. Он звонил нечасто, нет, он вообще не звонит и не пишет. Только я пишу на счет Виолы, один-два раза в месяц, и разговоры эти всегда короткие. У него сейчас жена, очень ревнивая, кажется, она контролирует его телефон. Даже однажды написала мне, попросила, чтобы я общалась с ним без смайликов. Смешно.

– Не знаю, солнце, – честно ответила я. – Если захочет, придет.

– А ты бы хотела, чтобы он пришел? – Виола смотрела на меня испытующе, как взрослая.

– Виола, иди, – мягко, но твёрдо сказала я. – Если захочет придет, я то не против.

Она вздохнула, развернулась и вышла. А я осталась одна, и тишина снова сомкнулась надо мной.

Я легла обратно на подушку и уставилась в потолок. Мысли ворочались тяжело, как камни. Глеб. Фотография. Мама. Долги. Салон. Герман. Всё смешалось в одну кучу, и я не знала, за что хвататься.

***

Вечером я встретилась с Кирой. Рестобар «Старый друг» гудел приглушённым светом и разговорами. Пахло жареным мясом, кальяном и дорогим парфюмом. У входа, докуривая сигарету и стряхивая пепел в урну, стояла Кира – жгучая брюнетка в модном пальто, без единого макияжа, с естественной природной красотой, с зелеными глазами и уверенной улыбкой. Она всегда умела выглядеть так, будто жизнь – это сплошное удовольствие, будто у неё нет проблем, будто она никогда не плачет по ночам в подушку.

Увидев меня из заднего сиденья такси, она улыбнулась и помахала рукой. Машина припарковалась, я выскочила из машины, хлопнув дверцей.

– Извини, задержались у родственников, – выпалила я на одном дыхании, подходя к подруге. – Диана не хотела уходить, пришлось силком тащить. Устроила истерику прямо в прихожей.

– Да я тоже только пришла, – сказала Кира, мы никогда не обнимаемся и не целуемся при встрече, для нас это табу, вдвоем совсем не тактильные. – Мама пришла?

– Должна скоро. Наверно, уже дома, даже если не пришла, ничего страшного, дети уже большие, часик точно посидят вдвоем.

– Места думаешь есть? – спросила Кира, кивая на дверь заведения. В субботу вечером здесь всегда был аншлаг, и без брони попасть внутрь было сложно.

– Если нет, сядем у бара, – пожала плечами я, которой сейчас было всё равно, где сидеть, лишь бы не дома, не наедине с собственными мыслями и с мамой.

Внутри было шумно, но уютно. Нам повезло – освободился столик у окна, прямо с видом на набережную.

– Мы никогда не бронируем, и нам всегда попадается стол, – заметила я, усаживаясь на мягкий диван.

– Мы везунчики, – усмехнулась Кира, беря меню.

За окном завывали моторы – стритрейсеры, видимо, отмечали закрытие сезона. Я поморщилась – этот звук всегда действовал мне на нервы, особенно когда я пыталась уложить детей спать.

– Блин, как же меня бесят эти долбоёбы, – поморщилась Кира. – Ну зачем так надо выпендриваться? Купили машины и думают, что им всё можно.

– Ага, – согласилась я. – Особенно когда спишь ночью или укладываешь ребёнка спать, а они с ужасно громким звуком проезжают мимо твоего окна. Диана потом час не может уснуть.

– Кстати, у тебя же первая машина была «морковник»? – вспомнила Кира, отвлекаясь от меню. – Помню, ты на ней ещё в институт ездила.

– Да, – я улыбнулась воспоминанию. – Только не турбовая, обычная двушка. Но сзади было написано «Tourer V», поэтому я всегда ловила удивлённые или восхищённые взгляды парней. Думали, что под капотом турбина, а там – тишина. Я никогда их не разубеждала, пусть думают что хотят.

Мы рассмеялись. К нашему столику подошла официантка.

– Готовы сделать заказ или подойти попозже?

– Да, нам сразу по два «Тёмного козла» принесите, – распорядилась Кира, взглянув на меня. – Да?

– Да, – кивнула я. – Только два не больше. Завтра сама открываю салон, администратор приболела. Не могу подвести клиентов.

– Эй, – шутливо нахмурилась Кира, когда официантка отошла. – Я хочу повеселиться и потребую продолжения банкета. Ты же знаешь, как я люблю танцевать.

– Финансы поют романсы, – вздохнула я. – И одета я не соответствующе. Посмотри на меня – джинсы, свитер, никакого макияжа. В таком виде только в магазин за хлебом.

– Я угощаю, – отмахнулась Кира. – Господи, попроси того мастера, который будет в это время, прийти пораньше, пусть она откроет. Так будет лучше. Не знаю, как ты, а я лично хочу в клуб после всего этого.

Я посмотрела на подругу долгим взглядом. В клуб? После всего, что сегодня произошло? После того сообщения? После воспоминания, который накрыл меня с головой? Мысль казалась дикой, но где-то в глубине души что-то отозвалось. Забыться. Отключиться. Хоть на несколько часов. Перестать быть матерью, предпринимателем, должником. Просто стать телом, которое движется в такт музыке.

– Ладно, – сказала я неожиданно для самой себя.

***

Я сидела в туалете, на унитазе, запрокинув голову и закрыв глаза. Пиво ударило в голову быстрее, чем обычно. Или это была усталость? Или нервное истощение? Я не знала. Я просто сидела и пыталась дышать.

А потом всё исчезло.

Я больше не была в туалете рестобара.

Я стояла на веранде старого частного дома. Летнее солнце, жаркое и яркое, заливало всё вокруг. Пахло нагретой травой, цветущей черёмухой и шашлыком – тем особенным запахом летних вечеров, который запоминается на всю жизнь. На мне было лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек, босоножки на босу ногу. Я чувствовала себя лёгкой, почти невесомой.

Мне было тринадцать лет.

В глубине веранды, за большим столом, накрытым белой скатертью, сидели моя двоюродная сестра Лия, красивая с очень светлой кожей как молоко, студентка университета иностранных зыков, с добрыми глазами; дядя Глеб, подтянутый, с аккуратными усами и интеллигентными манерами и ещё дядя Пантелеймон, тощий, сутулый, с копной волнистых волос. Они смеялись, звон бокалов, громкие разговоры, запах коньяка. Я стояла в стороне, у окна, и смотрела на них.

– Алита, иди к нам! – крикнула Лия. – Чего стоишь? Иди, покушай шашлыка.

Я покачала головой и улыбнулась. Мне было хорошо просто стоять здесь, смотреть на них, слушать их разговоры. Я любила сестру. Она всегда была ко мне добра, дарила подарки на дни рождения, брала с собой в гости. И Глеба я любила. Он был умным, начитанным, не похожим на моего отца, который часто пил и скандалил с мамой. Глеб всегда находил для меня доброе слово, интересовался моими оценками, давал книги. Мама говорила: «Вот, бери пример с дяди Глеба. Настоящий интеллигент, такой начитанный, всегда знает ответ, на все вопросы».

Потом мне стало скучно, и я пошла в дом. На втором этаже была моя любимая комната, где я всегда спала, когда приезжала в гости. Там стояла старая деревянная кровать с панцирной сеткой, пуховые подушки и тетино лоскутное одеяло. Я легла, уставшая от жары и вкусного обеда, и закрыла глаза. За окном стрекотали кузнечики, где-то лаяла собака, и эти звуки убаюкивали.

Я проснулась от того, что кто-то трогает меня.

Сначала я подумала, что это мама пришла укрыть меня одеялом – она всегда это делала, когда я засыпала. Но рука была не маминой, ее вообще в городе не было, она была в деревне у себя дома. Рука была грубой, тяжёлой и двигалась не туда, куда надо.

Я открыла глаза и в темноте увидела силуэт. Глеб.

Он лежал на мне и смотрел на меня. В солнечном свете, проникающем через неплотно задёрнутую штору, его лицо казалось чужим, искажённым, почти зловещим. От него пахло коньяком и табаком.

– Тихо, тихо, – прошептал он, прикладывая палец к губам. – Не кричи. Всё будет хорошо.

Я хотела закричать, но голос пропал. Я хотела вскочить, но тело не слушалось, будто парализованное страхом. А его рука уже стягивала с меня трусы.

– Что ты делаешь? – прошептала я, наконец обретя голос. – Дядя Глеб, не надо… Пожалуйста…

– Тихо, я сказал, – прошипел он, зажимая мне рот рукой. Его ладонь пахла потом и табаком, и меня чуть не вырвало.

Я брыкалась. Изо всех сил, как могла, и кажется, сумела пнуть его между ног, потому что он взвыл и отшатнулся. В этот момент я вскочила с кровати и побежала. Вниз по лестнице, через веранду, мимо стола, за которым всё ещё сидели сестра и дядя Пантелеймон. Они смотрели на меня, но никто не остановил. Никто не спросил, что случилось. Они просто смотрели, как я плачу и не могу сказать ни единого слова, голос предательски пропал, не в силах произнести ни звука я выбежала на улицу.

Я бежала по пыльной тропинке мимо частных домов, обгоняя лающих собак, которые выскакивали из-за заборов. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая все звуки. Я чувствовала чьё-то присутствие за спиной, слышала шаги, тяжёлые, настигающие. Я бежала быстрее, задыхаясь, спотыкаясь о камни. Дыхание срывалось на всхлипы, колени подкашивались, в босые ноги впивались острые камешки.

Добежала до конца улицы, свернула направо, к автобусной остановке, где никого не было. Упала на скамейку и разрыдалась.

Я не знала, сколько просидела там. Может, минуту, может, час. Я просто сидела и плакала, обхватив себя руками, и думала, что мир рухнул. Что больше никогда ничего не будет как прежде.

***

Я открыла глаза.

Я сидела на унитазе в туалете рестобара и тряслась мелкой дрожью. Холодный пот выступил на лбу, стекая по вискам. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон. Свитер прилип к спине.

– Нет, нет, нет, – прошептала я, вцепившись в край раковины.

Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела испуганная, бледная женщина с расширенными зрачками. Глаза красные, щёки мокрые от слёз. Я не узнавала себя.

– Это просто воспоминание, – сказала я себе вслух, глядя в свои глаза в зеркале. – Это было давно. Ты забыла. Ты всё забыла. Тебя там нет. Тебе тридцать два. У тебя дети. Всё хорошо. Дыши.

Я умылась холодной водой, снова посмотрела в зеркало. Я заставила себя успокоиться. Глубокий вдох, выдох. Ещё раз. И ещё.

Через несколько минут я более или менее пришла в себя. Я вышла из туалета, стараясь держать спину прямо, и вернулась за столик. Ноги дрожали, но я старалась не подавать виду.

Кира сидела с новым бокалом пива и листала что-то в телефоне.

– Пошли в клуб, – сказала я твёрдо, садясь на место.

Кира удивлённо подняла брови.

– Куда пойдём? – спросила она.

– Всё равно, – ответила я, чувствуя, как внутри разрастается лихорадочное возбуждение. – Лишь бы громко. Лишь бы забыться. Лишь бы не думать.

Глава 3. Ночь, которая ничего не решает

Мы приехали в клуб около одиннадцати. Очередь у раздевалки была приличная – человек двадцать мёрзли на сквозняке, когда открывается и закрывается входная дверь, переминаясь с ноги на ногу и потирая озябшие руки. Но Кира уверенно прошла мимо всех, взяла наши пальто и протянула их гардеробщице, потом оплатила за вход и мы радостные зашли.

Внутри гремела музыка, басы отдавали в груди, заставляя вибрировать каждую клеточку тела. Стробоскопы выхватывали из темноты танцующие фигуры, превращая их в призраков, мелькающих в разноцветном дыму. Пахло потом, алкоголем и сладкими женскими духами. Мы с Кирой пробрались через толпу к барной стойке, купили по пиву и только потом двинулись на танцпол.

Кира двигалась сексуально и раскованно, привлекая взгляды. Ей было всё равно, кто на неё смотрит – она танцевала для себя, для своего удовольствия. Я сначала стеснялась, зажатость тринадцатилетней девочки из прошлого всё ещё сидела во мне, сковывая движения, делая их неуклюжими. Но потом алкоголь и ритм сделали своё дело. Я закрыла глаза и позволила музыке нести меня.

Я кружилась, поднимала руки над головой, щёлкала каблуками, отбивая ритм. И на мгновение действительно забыла обо всём. О Глебе, о маме, о долгах, о салоне, о той фотографии, которая жгла мне пальцы даже сквозь экран телефона. Осталась только музыка, только ритм, только этот момент.

Когда мы, запыхавшись, рухнули за столик в барной зоне, я чувствовала себя почти счастливой. Почти живой. Кира заказала ещё пива – мы уже сбили счёт, сколько выпили за вечер.

– Этот клуб уже не тот, что раньше, – говорила Кира, оглядывая толпу сквозь полуопущенные веки. – Оглянись, повсюду одни студентишки. Двадцать лет, максимум. Мы с тобой тут уже как мамонты.

– Да ради бога, – ответила я рассеянно. – Мы пришли танцевать, а не знакомиться. Какая разница, сколько им лет?

– Тебе бы всё равно, – усмехнулась Кира. – Ты вообще последнее время как сомнамбула ходишь. Что с тобой, Алита? Колись.

Я хотела ответить, но вдруг взгляд Киры остановился на высоком брюнете у стойки. Он был широкоплечий, спортивный, с открытым лицом и лёгкой небритостью. Одет просто – джинсы, футболка, кожаная куртка.

– Я его знаю, – сказала Кира, толкая меня локтем. – Смотри, вон тот, высокий.

– Кого? – я попыталась сфокусировать взгляд.

– Вон того, у стойки. Он работает в пожарке. Мы с ним пересекались, когда мой бывший ещё там служил. Эй! Тим! – крикнула Кира, перекрывая музыку.

Парень обернулся на звук своего имени, удивлённо посмотрел на нас и, узнав Киру, направился к столику. В руках у него была спортивная сумка, через плечо перекинута куртка. Видимо, собирался уходить.

– Что тебя сюда занесло? – спросила Кира, когда он подошёл. – Я думала, ты не в городе работаешь, проездом?

– Я сегодня уезжаю, как раз, – объяснил он, ставя сумку на пол. – Друзья проводины устроили, потом случайно зашли сюда. Решили напоследок потанцевать.

– Куда уезжаешь?

– На вахту, в Новый Уренгой. Больше не работаю в пожарке, уволился. А ты как поживаешь? Давно не виделись.

– Всё отлично, – Кира кивнула на меня. – Садись давай, чего стоишь. Это Алита, моя подруга.

Он перевёл взгляд на меня и кивнул.

– Привет.

– Привет, – ответила я, чувствуя лёгкое стеснение и одновременно интерес.

– Дайте я вам пива закажу, – предложил Тим. – Что будете?

– Всё что угодно, кроме светлого, – засмеялась Кира. – Мы девушки разборчивые.

Когда он отошёл к стойке, я тут же наклонилась к Кире и зашептала:

– Женат?

– Весь твой, – подмигнула Кира. – Он работал вместе с моим бывшим, я всех там знаю. Хороший парень, вроде. Один из лучших в своей части, спортсмен, кандидат в мастера по боксу. Разведён, кажется, есть пара детей, но они с матерью живут. Так что свободен, как ветер.

Я наблюдала, как он заказывает пиво у стойки. Рядом с ним крутилась молодая симпатичная девушка, явно пытаясь привлечь его внимание. Она что-то говорила, кокетливо смеялась, касалась его руки. Он отвечал вежливо, но без особого интереса.

Я сразу сникла. Весь мой запал угас. На что я надеюсь? В таком виде, с таким настроением, с такой историей за плечами? Кому я нужна? Тридцатидвухлетняя разведёнка с двумя детьми, кучей долгов и проблемами с головой? Да любая двадцатилетняя красотка без комплексов и обязательств лучше меня.

Кира мгновенно заметила перемену в моём настроении. Проследила за моим взглядом и понимающе усмехнулась.

– Я уберу эту маленькую шлюшку для тебя… – шепнула она, вставая. – Побуду жертвой во имя дружбы.

– Да… Спасибо, – без особой надежды ответила я.

Кира направилась к стойке с неподражаемой уверенностью женщины, которая знает себе цену. Я смотрела, как она втискивается в разговор, как улыбается, как невзначай касается плеча Тима, оттесняя ту девушку. Через пять минут она уже тащила его и ту самую девушку к нашему столику.

Девушку, которую звали, кажется, Катя, быстро сплавили под благовидным предлогом – Кира сказала, что ей позвонила подруга и срочно нужно идти. Та ушла, бросив на меня недовольный взгляд, но мне было всё равно. Мы остались втроём: я, Кира и Тим.

Кира, верная своему слову, вскоре тоже засобиралась.

– Ладно, детки, – сказала она, вставая и поправляя юбку. – Я пойду покурю, а вы тут общайтесь. Тим, присмотри за моей подругой, она у меня хорошая.

Она подмигнула мне и ушла, оставив нас с Тимом вдвоём за столиком. Воцарилась неловкая тишина. Я крутила в руках пустой бокал, не зная, что сказать. Тим смотрел на меня с лёгкой улыбкой.

– Давно знаешь Киру? – спросил он наконец.

– Давно, – ответила я. – Ещё со школы. А вы?

– Так, шапочно. Она с моим бывшим коллегой встречалась, я её пару раз видел на корпоративах. – Он помолчал. – А ты чем занимаешься?

– У меня салон красоты, – сказала я. – И ещё подрабатываю риелтором. Совмещаю, так сказать.

– Звучит как много работы.

– Есть немного, – усмехнулась я. – А ты? Надолго на вахту?

– На полгода. Потом обратно. Если будет куда возвращаться, – в его голосе послышалась горечь.

– Почему уволился из пожарки?

Он пожал плечами.

– Надоело. Работа опасная, денег мало, с начальством был в неладах. Стандартный набор. Решил попробовать что-то другое.

– Понимаю, – кивнула я.

Мы говорили ещё около часа. О работе, о жизни, о планах. Он рассказывал опасные истории с пожаров, я – про капризных клиенток в салоне. С ним было легко. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, просто был рядом.

– Мне через час уже уезжать, – сказал он, глядя на часы, потом перевёл взгляд на меня. – Так что время поджимает.

– Так скоро, – в моём голосе послышалось искреннее сожаление.

– Может, уйдём отсюда? – предложил он мягко, почти шёпотом, наклонившись к моему уху.

Вот оно. Момент выбора. Я могла сказать «нет», попрощаться и уйти домой. Могла остаться с Кирой и дальше пить пиво. Могла поехать к детям, которые спали и видели седьмой сон. Но что-то во мне – может, отчаяние, может, желание почувствовать себя живой, может, просто усталость от одиночества – толкнуло меня вперёд.

– Хорошо, – ответила я.

Мы встали, словно нашкодившие подростки, которым не терпится остаться наедине. Кира, курящая у входа, увидев нас, понимающе улыбнулась и махнула рукой.

– Идите уже, – сказала она, выпуская дым в темноту. – Потом расскажешь.

Я попрощалась и выскользнула из дверей рядом с Тимом.

Дешёвая гостиница рядом с клубом встретила нас запахом сырости, обшарпанными обоями в цветочек и скрипучей кроватью. Обычное место для случайных связей – ничего лишнего, ничего личного, только койка на ночь. Я бывала в таких раньше, в другой жизни, когда была моложе и глупее.

Как только дверь за нами захлопнулась, мы набросились друг на друга. Словно оба ждали этого момента весь вечер.

Я впилась губами в его шею, разрывая застёжки его рубашки, царапая ногтями спину. Он провёл рукой по моей груди, сжал. Его дыхание было горячим и прерывистым. Он расстегнул мои джинсы, запустил руку внутрь, но я резко, почти грубо, отвела его ладонь.

– Не надо, – выдохнула я.

Мне не нужна была нежность. Не нужна была ласка. Мне нужна была страсть, животная, грубая, которая заглушит мысли, сотрёт воспоминания, выжжет всё внутри. Мне нужно было почувствовать себя женщиной, а не просто матерью, должником, неудачницей.

Я сама расстегнула его ремень, молнию. Моя рука скользнула внутрь его джинсов. Теперь настала его очередь стонать, запрокидывая голову.

Он прижал меня спиной к стене, мои ноги сами обвили его талию. Он вошёл в меня резко, глубоко, без прелюдий. Всё происходило быстро, почти агрессивно. Я стонала громко, не сдерживаясь, в голос, царапая его плечи. Мне нужно было это освобождение, эта разрядка, этот крик.

На миг мне показалось, что облегчение пришло, что темнота отступила, что я снова живая.

А потом всё закончилось.

Тим, тяжело дыша, отстранился, поцеловал меня в лоб и исчез в ванной, откуда тут же зашумела вода.

Я сползла по стене на пол. Сидела на холодном линолеуме, прислонившись спиной к стене, совершенно голая ниже пояса, с широко расставленными ногами, всё ещё красная и тяжело дышащая. В комнате было тихо, только вода шумела за стеной.

Я сидела и смотрела в одну точку на обоях, где отклеился уголок. Там была видна старая, пожелтевшая стена с разводами от сырости. Интересно, сколько людей было в этой комнате до нас? Сколько таких же отчаявшихся женщин, сколько случайных связей?

Секс не принёс облегчения. Он только разбередил старые раны, вырвал наружу эмоции, которые я так старательно прятала глубоко внутри. Пустота осталась пустотой, только теперь она стала ещё более осязаемой, ещё более болезненной. Как будто внутри меня вырезали что-то важное и оставили зияющую дыру.

Я закрыла лицо руками. Слёзы потекли по щекам. Сначала тихо, потом меня затрясло от беззвучных рыданий. Я закусила губу, чтобы не закричать, чтобы не разрыдаться в голос, чтобы Тим не услышал из душа.

Я плакала не от стыда. Не от сожаления о случившемся. Я плакала от отчаяния. Потому что даже в этом акте физической близости, в этой попытке убежать от себя, я искала спасения – и не нашла его. Я искала забвения – и нашла только новую пустоту.

Сколько ещё можно убегать? Сколько ещё можно прятаться?

Я не знала ответов. Я знала только одно – завтра наступит новое утро, и мне снова придётся жить.

***

Утром меня разбудил настойчивый стук в дверь.

– Извините! – кричал женский голос из коридора. – Вам надо уйти, уже двенадцать! Вы здесь?

Я с трудом разлепила опухшие веки. В номере было темно, шторы задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика света. Тима не было. Я была одна. Тело ломило, голова раскалывалась, во рту был противный металлический привкус. В висках стучало, сердце билось где-то в горле.

– Да, сейчас… – прохрипела я, пытаясь сесть.

Спотыкаясь и хватаясь за стены, я натянула джинсы, нащупала свитер, подошла к двери. Приоткрыла. В коридоре стояла женщина в униформе горничной, с тележкой для уборки, явно раздражённая моим видом.

– Дайте пять минут, пожалуйста, спасибо, – пробормотала я и захлопнула дверь.

В ванной я взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Помятая одежда, опухшее, бледное лицо, спутанные волосы, красные глаза с лопнувшими сосудами. Я всё ещё была пьяна, мысли путались, в голове шумело.

– Блядь, – выдохнула я, глядя на своё отражение. – Ну и видок.

Душ немного привёл меня в чувство. Горячая вода смывала пот и следы вчерашней ночи, но не могла смыть пустоту внутри. Я стояла под струями и смотрела, как вода утекает в слив, унося с собой мыло и шампунь, но оставляя всё, что я чувствовала.

Я вышла из душа, раздвинула шторы – за окном было серое, неприветливое утро. Небо затянуто тучами, моросит дождь. Идеально под стать моему настроению. Заказала такси через приложение. Быстро оделась, нашла один ботинок, потом второй, заметила на столе початую бутылку воды, жадно осушила её. Надела пальто и вышла.

В коридоре, уже у выхода, зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мих Ник Аренда». Арендодатель салона. Сердце упало куда-то в пятки. Я неохотно нажала на зелёную кнопку.

– Алло, здравствуйте, Михаил Николаевич… – начала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно, хотя внутри всё дрожало.

– Здравствуйте! – рявкнул он в ответ так громко, что я отодвинула телефон от уха. – Ну как, сегодня оплатите? Уже целый месяц прошёл! Я жду, когда вы наконец соизволите выполнить свои обязательства!

– Я знаю, – залепетала я, выходя из гостиницы и щурясь от серого света. – Вы можете ещё месяц подождать, пожалуйста? Я вам сразу за два месяца потом дам… Честное слово, я верну, как только появятся деньги.

– Нет, так дела не делаются! – перебил он. – Сперва вы попросили не платить за месяц после локдауна, я согласился, пошёл навстречу, хотя никто бы на моём месте не согласился. Теперь же не платите ещё месяц! Я и так слишком долго жду! У меня тоже обязательства, между прочим!

– И я вам за это очень благодарна… – пыталась вставить я, садясь в подъехавшее такси.

– Благодарность в карман не положишь! – отрезал он. – Мне деньги нужны, а не благодарность!

– Вы же сами понимаете, люди боятся приходить, прибыли совсем мало, я же вам говорила… – в моём голосе звучало отчаяние, я уже почти плакала. – Как только ситуация нормализуется, я сразу всё выплачу.

– Это уже не моя проблема! – взорвался он. – Хотите – платите, хотите – освобождайте помещение! У меня очередь из желающих! Снимут по нормальной цене, без ваших скидок!

– Я что-нибудь придумаю, потерпите ещё немного! – взмолилась я, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Я отключила телефон и сквозь зубы прошептала, глядя в окно на серые дома:

– Придётся ждать, придурок. Тебе больше ничего не остаётся.

Водитель такси мельком глянул на меня в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Только покачал головой, думая, что я не вижу. Я видела. Мне было всё равно.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Впереди был новый день. Новые проблемы. Новая порция боли.

Когда это всё закончится?

Глава 4. Семейный ужин с привкусом горечи

Вечером того же дня я была дома. После всего, что случилось – после сообщения Глеба, после воспоминания из прошлого в туалете рестобара, после бессмысленной ночи с Тимом, после разговора с арендодателем – мне меньше всего хотелось семейных посиделок, сидеть за столом с мамой. Но мама настояла, чтобы я вместе с ней поужинала. Делать нечего, ее же квартира в конце концов, куда я денусь. Она пришла в мою комнату и сказала тоном, не терпящим возражений: «Идем ужинать. Я приготовила твои любимые пирожки. Мы давно не виделись».

Я не стала спорить. Во-первых, у меня не было сил спорить. Во-вторых, мама действительно пекла самые вкусные пирожки. В-третьих, может быть, это был шанс отвлечься от всего, что роилось в голове.

Кухня встретила меня привычным запахом – смесью выпечки, новой мебели, недавно я сделал ремонт на кухне и маминых духов «Пятое авеню», которые она любила с девяностых годов. Телевизор в гостиной орал на всю мощь – какой-то популярный видеоблогер вещал об игре, перекрикивая сама себя, размахивая руками и периодически вставляя, чтобы на нее подписались и поставили лайки.

Мы с мамой накрывали на стол на кухне. Делали это молча, привычно не обращая внимания на громкий звук. Так было всегда – телевизор работал фоном, заглушая невысказанные слова, заполняя тишину, которую мы обе любили. Когда мы оставались вдвоём, нам всегда было о чём молчать.

Виола сидела за столом в кухне, листая ленту в телефоне, изредка поглядывая на взрослых. Диана возилась с игрушками под ногами, напевая песенку из мультика про единорогов – бесконечную, навязчивую мелодию, которая уже въелась мне в мозг.

– Врачи сказали, что нужно сдать много анализов, – вдруг заговорила мама, ставя на стол салатницу с оливье. – Не могу представить, каково ему сейчас. Говорят, что возможно злокачественная опухоль.

Я сразу поняла, о ком речь. О Глебе. Меня передёрнуло, но я постаралась не подать виду. Руки, нарезающие хлеб, на мгновение замерли, но я заставила себя продолжать.

– Я так понимаю, сильно жалеешь его? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, будто речь идёт о погоде.

– Почему ты так говоришь? – удивилась мама, поднимая на меня глаза. В её взгляде было что-то похожее на подозрение.

– Ну, ты так огорчена, почти плачешь, – я кивнула на неё, стараясь не встречаться взглядом.

– Вовсе нет, – отрезала мама, но в голосе её дрожали едва заметные нотки обиды. – Просто жалко человека. Ему шестьдесят всего, мог бы ещё жить да жить.

– Возможно не все так плохо. Понимаю, тебя тянуло помогать ему, когда тётя Анна уезжала на месяц, – не унималась я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Как будто он сам не был в состоянии приготовить себе ужин. И мне плевать, если хочешь знать моё мнение.

– Я тебя не спрашивала, – голос мамы стал ледяным, она перестала резать хлеб и посмотрела на меня в упор. – И меня к нему не тянуло… Утруждаю ли я себя тем, чтобы помочь тому, кто нуждается? Нет. Ты считаешь это недостатком?

Я закусила губу, сдерживая слёзы злости. Разговор сворачивал куда-то не туда, в опасную зону, куда я не хотела заходить. Но мама, кажется, не собиралась останавливаться.

– Ты думаешь, я не вправе помочь мужу своей сестры? – продолжала давить мама, и в её голосе послышался вызов. – Он очень исхудал, смотрю на него и очень жалею.

Мы ели в тяжёлой, звенящей тишине, нарушаемой только голосом блогера из телевизора, который вещал о правилах и процессе игры.

– Рак лёгких, – снова заговорила мама, скорее риторически, глядя в свою тарелку и ковыряя вилкой салат. – Можно ли представить что-нибудь хуже?

– Может быть то, что женщин насилуют? – тихо, но отчётливо произнесла я, не поднимая глаз от тарелки.

Мама замерла с вилкой в руке. Повисла пауза, ещё более напряжённая, чем прежде. Я чувствовала её взгляд на себе, но не поднимала головы.

– Синяки заживают, а смертельная болезнь – нет, – ответила она после долгого молчания. Голос её звучал неуверенно, будто она сама не верила в то, что говорит.

– А разве жертвы нападения не несут всю жизнь эмоциональные травмы? – мой голос дрогнул. Я подняла глаза на мать. В них была боль, которую я не могла больше скрывать. – Ты думаешь, они просто забывают и живут дальше, как ни в чём не бывало?

– Я этого не говорила, – мама положила вилку и отодвинула тарелку. – Но, кажется, ты начиталась слишком много новостей в этих своих дурацких телеграм-каналах. Там чего только не напишут.

– Так, ладно, – я опустила глаза в тарелку, чувствуя, что ещё немного – и я сорвусь. Скажу то, что нельзя говорить. То, что двадцать лет лежало мёртвым грузом.

– Ладно, что? – не унималась мать. – Нет, раз уж начала выделываться, давай разберёмся, что не так? Почему ты так себя ведёшь? Я тебя не узнаю последнее время.

– Ба, у мамы был тяжёлый день, – вмешалась Виола, появляясь в дверях кухни и чувствуя нарастающее напряжение. Она всегда умела это чувствовать, моя чуткая девочка.

– Ты выросла и уже не на моей стороне, – резко оборвала её мама. – И тебя не спрашивали. Иди кушать, пирожки остынут.

– Я на твоей стороне, бабуля, – спокойно ответила Виола, глядя бабушке прямо в глаза. – Я думаю, её «ладно» означало «давай не будем ссориться за столом». Правда, мам?

– Мы что, ссорились? – удивилась мама, переводя взгляд с внучки на меня.

– Мы как раз собирались, – я подняла глаза на мать. В них стояли слёзы, но голос был твёрд. – Ты сказала, что я, вероятно, начиталась каких-то новостей о женщинах – жертвах насилия. Я бы ответила: «Нет, я знаю много людей, которые подвергались насилию». Но такая тема тебе не столь важна, чем рак Глеба. Поэтому я сказала «ладно», чтобы отвлечь тебя.

На лице мамы появилась вымученная, фальшивая улыбка. Она явно старалась не сорваться, не закричать, не сказать того, о чём потом пожалеет.

– Ладно, я не хочу ссориться, – сменила она тему, голосом, полным фальшивого энтузиазма. – Кстати, знаешь, что он сделал? Заказал нам всем с Алиэкспресс кучу полезных вещичек. И тебе тоже. Какой-то массажёр для лица, умная расчёска, носки с подогревом. Заботливый, несмотря на болезнь.

– Просто супер! – фальшиво воскликнула Виола, пытаясь поддержать бабушку.

– Круто! – пискнула Диана, не понимающая сути разговора, но радуясь общему тону.

– Сейчас принесу показать, – мама встала из-за стола, явно радуясь возможности сбежать из-за стола, избежать продолжения разговора.

– Я не буду смотреть, – тихо, но твёрдо сказала я.

Я сильно, со стуком, опустила руки на стол, отодвинула стул, встала и вышла из кухни, не оглядываясь.

– Да что с ней такое? – услышала я за спиной растерянный голос матери.

Я зашла в свою комнату и села на кровать. Долго смотрела на экран телефона. На ту самую фотографию, которая теперь жгла мне пальцы. Потом закрыла телефон и откинулась на подушку, глядя в белый потолок.

Ночью я не могла уснуть. Лежала с открытыми глазами в темноте и слушала, как девочки ворочаются в соседней комнате, как мама кашляет за стеной. Свет фар проезжающей машины скользнул по потолку, вычерчивая причудливые тени. Капли воды мерно падали в ванной – кран давно протекал, и никто из нас всё никак не могла вызвать сантехника. Кап-кап-кап.

Я смотрела в темноту, и тень прошлого разрасталась, заполняя собой всё пространство.

***

И почему я бросила своего мужа и начала жить с мамой? Вот же дура, надо было потерпеть и жить с ним. Воспоминание из семейной жизни ворвался в моё сознание внезапно, без предупреждения, как удар под дых.

Я снова в том старом доме. Маленькая Виола, которой тогда было всего несколько месяцев от роду, лежит на диване, укрытая лёгким одеяльцем в жёлтый горошек. Она спит, смешно сопя носиком, и изредка чмокает во сне. А напротив меня стоит Герман.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.