Эльга Кулишова
Заноза

Встреча в переулке.

Тёмный, влажный переулок Неаполя: воздух висел тяжёлой, промозглой пеленой, настоянной на сырости, плесени и старом камне. Тусклый свет выщербленного фонаря едва цеплялся за мокрую брусчатку, выхватывая жалкие пятна из непроглядной черноты и бросая на камни причудливые, пляшущие тени. Дино стоял, прислонившись к шершавой, холодной стене, как глыба базальта, вросшая в камень. Чёрный пиджак сливался с тьмой, но не прятал ширины плеч, тяжёлых, как дубовые кряжи, и всей той мощи, что даже в неподвижности несла угрозу. Густая тёмная шевелюра, острые скулы, подбородок, будто высеченный из гранита – черты лица были резкими, не оставляющими сомнений в его силе и решительности. Руки были небрежно засунуты в карманы брюк, пальцы абсолютно расслаблены – спокойствие, граничащее с безразличием к любой опасности. Он услышал шаги, отчетливые и неспешные, но остался неподвижен. Когда из тени вышла Софи, Дино даже не поднял головы. Лишь едва заметно скользнул по ней оценивающим, холодным взглядом – ледяным, почти осязаемым. В тот момент он и не подозревал, что эта дерзкая незнакомка вскоре перевернёт его мир.

Голос Софи прозвучал с необычной для столь юной девушки уверенностью, прямым вызовом. И только внутри что-то сжалось при виде его медвежьей фигуры в полумраке.

– Ты и есть Дино? Говорят, ты самый грозный мафиози в городе.

В голове мелькнуло: «Господи, он и правда, как гора… И эти глаза… Хищника».

Уголок рта мужчины на мгновение дёрнулся вверх, будто изобразив смешок. Поза не изменилась ни на йоту. Голос низкий, ровный, но в нём всё также звенела сталь, приправленная иронией.

– И? Пришла меня напугать, малышка?

Софи рассмеялась – звонко, слишком громко для этого места, без тени осторожности. Эхо метнулось от замшелых стен, разорвав гнетущую тишину.

В смехе не было и тени страха, лишь азарт и что-то ещё, незнакомое Дино.

– Напугать? Нет. Я хочу понять. Что сделало тебя таким? Кто спрятался за этой маской?

Усмешка Дино стала шире, перетекая в короткий, циничный смешок.

Малышка? Очередная наивная дурочка, лезущая туда, куда не следует.

Он уже видел таких – приходили с вопросами, уходили сломленными без единого ответа. Знал, как будет и с этой. Тень Дино на стене, казалось, наливалась тяжестью, становилась массивнее, почти зловещей.

– Совет – проваливай. Пока цела. Быстро.

Мужчина резко оттолкнулся от стены, демонстрируя всю свою медвежью мощь в движении – плечи расправились, заполняя пространство переулка. Развернулся, не дожидаясь ответа, сделал несколько широких, уверенных шагов прочь. Звук его дорогих туфель, четкий и гулкий, отдавался в каменном мешке переулка, как удары молота по наковальне. Через мгновение он уже втиснулся за руль своего Dodge Charger. Лаконичные линии кузова, черные, как его пиджак, сливались с ночью, лишь тускло отсвечивая в слабом лунном свете. Машина не просто стояла – таилась. И когда двигатель взорвался глухим, звериным рыком, содрогнувшим стены, разметавшим тишину, – она уже сорвалась, растворилась, будто её и не было.

Софи осталась одна. Переулок вдруг раздвинулся, стал чужим, огромным, враждебным. Фонарь светил жалко и насмешливо. Она втянула липкий, плесневелый воздух, пытаясь унять дрожь в кулаках. Но жар стыда и злости уже полыхнул в лицо.

– Самовлюблённый ублюдок! – крикнула она Дино в след.

Щёки девушки полыхали от ярости.

– Говорили же – зверь! И зачем я…Идиотка!

Его образ – эта грозная, почти первобытная сила, острые черты лица, пронизывающий взгляд – на мгновение встал перед глазами, вызывая странную смесь страха и… необъяснимого интереса.

Софи чувствовала себя глупо, нелепо, но где-то глубоко внутри, сквозь ярость, мелькнула упрямая мысль: он не просто животное. Это нечто другое. Что-то спрятанное за этой броней из мышц и цинизма. И теперь Софи придётся доказать это.

Дино обрёк переулок на тишину, но внутри салона она не наступила. Рёв мотора был лишь фоном – звон её смеха застрял в ушах, как заноза. «Наивная дурочка». Слова, привычные и отточенные, слабо прозвучали даже в его собственном сознании.

«Что сделало тебя таким? Кто спрятался за этой маской?»

Его пальцы, только что расслабленные в карманах, вдруг стиснули руль – кожаный чехол жалобно затрещал. Никто. Никто не смел задавать ему таких вопросов. Не с таким взглядом – не испуганным, а изучающим, как будто разглядывая редкий и опасный экспонат в музее.

Дино резко дал по тормозам на светофоре, и машина рыкнула. В зеркале заднего вида его собственное отражение – те самые острые скулы и глаза хищника – казалась ему сейчас маской, надетой так давно, что он уже не помнил лица под ней. А эта девчонка. Софи. Она увидела швы.

«Самовлюблённый ублюдок!» – эхом отозвалось в памяти.

Мужчина усмехнулся на этот раз без иронии, с коротким, сухим звуком. Ярость, знакомая и горячая, отступала, сменяясь холодным, непривычным интересом. Девчонка не убежала. Она не заплакала. Она стояла там, в этом вонючем переулке, и гневалась на него. И в этом гневе была сила.

Дино тронулся с места, уже не так резко. План был прост: забыть. Счесть недоразумением. Но пальцы сами нащупали секретную кнопку в бардачке и нажали.

– Энцо, – его голос прозвучал в телефонной трубке привычно повелительно, но с новой, едва уловимой ноткой.

– Найди все, что можно о девушке по имени Софи. Была в переулке у старого порта. Я хочу знать, кто она, откуда и зачем ей понадобилось совать нос в мою жизнь.

Дино положил трубку, так и не дождавшись ответа собеседника. Его вгляд упал на тёмные воды залива за лобовым стеклом.

Он понял: маска дала трещину. И он, к своему удивлению, почувствовал не желание её залатать, а странное, щемящее любопытство:

«Что же ещё разглядит в нём девчонка, если трещина станет больше?»

Пока Дино пытался справиться со своим полурухнувшим эго, Софи уже добралась до дома и полностью пришла в себя после встречи с этим хищником.

Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.

«Он думает, что это конец. Что я так или иначе испугаюсь его. Нет уж, это только начало».

Звонок отца прервал ее размышления. Девушка взглянула на экран, и на мгновение ее уверенность пошатнулась, сменившись знакомым, детским напряжением. Она сделала глубокий вдох и ответила.

– Папа

– Доволен? – его голос был ровным, но Софи уловила в нём лёгкую улыбку. Он всё знал. Конечно, знал. За ней всегда следовали глаза её отца.

– Он именно такой, как ты и описывал, – ответила она, стараясь, сдержать дрожь в голосе.

– Грубый. Надменный. Опасный.

– И? – не успокаивался папа.

Софи замолчала. Этот короткий вопрос был ловушкой. Отец всегда видел её насквозь.

– И…он не просто зверь, – наконец выдала она. – Он контролирует свою ярость. Он обдумывает все свои действия. Меня не отшвырнули, мне просто указали на дверь. Вежливо. По-бандитски.

Отец рассмеялся тихим, довольным смехом.

– Отлично. Значит, у него есть мозги. Запомни, Софи, завтра всё начинается по-настоящему. Ты будешь работать с ним. Смотреть, как он ведёт дела. Как говорит. Как убивает, если понадобиться. Ты должна понять этот мир не из моих рассказов, а изнутри. А он – голос Дона стал тверже, – будет твоим щитом. И твоим первым серьёзным испытанием.

Он положил трубку. Софи медленно опустила телефон.

Работать с Дино. Каждый день. Смотреть в эти ледяные глаза, чувствовать на себе его презрительную усмешку.

Софи понимала – теперь всё иначе. Теперь она была не назойливой просительницей, а дочерью Дона. Человеком, с которым будут вести дела. Ярость сменилась холодной, хищной решимостью. Она подошла к зеркалу. Взгляд отражения был слишком уверенным для её лет.

«Хорошо, папа. Как ты и хотел.»

Софи больше не была просто наблюдателем. Она была игроком. И её первой задачей было заставить Дино, этого исполина с каменным сердцем, увидеть в ней не малышку, а равную. Или хотя бы притвориться, что видит. Она перевела взгляд на папку с его досье. Завтра всё будет иначе.

Разговор на мосту.

Небо над Неаполем раскинулось безоблачным сапфировым полотном, пронзённым солёными порывами ветра с моря. Дино шагал по набережной, его чёрный шёлковый пиджак развевался, как тень гигантской птицы. Встреча с Энрике – последним человеком, кого он ещё называл «другом», – не терпела отлагательств. Мысли о переделе территорий занимали его целиком, но всё это вылетело из головы в ту секунду, когда он ступил на мост.

Старинный, арочный, будто с полотна XVIII века, он перекинулся через узкий канал. Выщербленные перила хранили холод тысячелетий, от чёрной воды веяло солью и свежестью. Дино замер в трёх шагах от Энрике. И от неё.

Софи.

Она стояла, облокотившись на парапет, и лунный свет скользил по её профилю, очерчивая контур, который Дино – чёрт возьми – узнал мгновенно. В груди что-то ёкнуло, как будто кто-то вогнал под рёбра тонкое лезвие. «Не может быть.»

Голос Дино звучал ровно, но пальцы непроизвольно сжались в карманах.

– Привет, старый друг.

Взгляд – острый, как бритва – скользнул к Софи.

– Кто твой… спутник? – продолжил Дино.

Энрике раскрыл объятия, словно собирался обнять весь мир. На его лице играла улыбка патриарха, уверенного в своём решении.

– Дино, познакомься. Моя дочь, Софи, – Энрике положил руку ей на плечо. – Я решил, что она возглавит мой клан. Пора.

Холодный душ правды обрушился на Дино.«Та самая девчонка. Дочь Энрике. Чёрт. Чёрт! Чёрт!!!»

Внутренний зверь, десятилетиями закованный в стальные цепи дисциплины, разорвал свои оковы.

«Проблема. Не просто проблема – катастрофа. Она знает слишком много. Видит слишком много. И эти чёртовы вопросы…»

Телефон Энрике зазвонил, словно по заказу. Старик отошёл, оставив их наедине с каналами, полными тёмной воды, и ещё более тёмными мыслями.

Светило, висевшее над заливом, превращало воду в ртутную гладь, а лицо Софи – в маску из серебра и теней.

Девушка повернулась к Дино. Голос звучал спокойно, но в уголках губ прятался тот самый вызов.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – пальцы девушки сжали перила. – Почему нельзя быть сильным и добрым?

Дино рассмотрел её вблизи впервые: карие глаза, слишком умные для её возраста, упрямый подбородок, следы усталости под глазами. Значит учится.

Слишком быстро учится.

– В твоём мире – может, и можно, – он наклонился ближе, и тень от его фигуры поглотила Софи.– В моём – доброта пахнет кровью. Моей.

Софи не отступила ни на шаг. Она продолжила с полным разочарованием в глазах.

– Ты сам так решил, – Софи резко выдохнула. – Я вижу, какой ты на самом деле. Даже если ты этого не хочешь.

Дино резко выпрямился.

«Опасна. Слишком опасна». Промелькнуло у него в голове. Голос стал тише, но каждое слово отдавалось эхом.

«Забудь о том, что думаешь и видишь.» – резко выдал Дино и повернулся в сторону уже возвращающегося Энрике.

Энрике швырнул телефон в карман пальто с раздражённым жестом, словно смахивая невидимую пыль с пиджака.

Его патриархальная улыбка померкла, сменившись привычной деловой жесткостью.

– Проблемы с портовыми крысами, – бросил он, будто рассуждая о погоде. – Вечно норовят урвать лишний кусок с чужого стола. Но к делу.

Энрике остановился перед Дино, тень его накрыла и Софи – она всё ещё стояла у перил, пригвождённая холодным взглядом нового знакомого.

– Ты получил моё предложение по спецгрузу? – сказал Дон.

Дино медленно перевёл взгляд с Софи на Энрике. Внутренний шторм стих, сменившись ледяной ясностью. Дело. Оно было лекарством от любых мыслей.

. – Получил. Сто стволов. АК-103, – его голос был гладким, как поверхность канала внизу.

– Цифра приемлемая. Но сроки…– Дино сделал едва заметную паузу, доставая сигарету. Щелчок зажигалки прозвучал неожиданно громко.

– Ты говорил о двух неделях. Мне нужно к концу этой.

Дым сигареты заклубился в лунном свете, смешиваясь с солёным ветром. Энрике хмыкнул, потирая переносицу.

– Партия уже в пути, Дино. Контейнеры проходят таможню в Триесте, – он посмотрел куда-то за спину Дино, в темноту набережной. – Ускорить можно. Но это… добавит нулей к цене. Значительных нулей. Риски возрастают в геометрической прогрессии.

– Риски? – Дино усмехнулся, коротко и беззвучно. Он выпустил струю дыма в лицо Софи. Она не моргнула. Даже не отшатнулась. Только пальцы сильнее сжали холодный камень перил.

– Риск – это когда у тебя за спиной не тот, кому доверяешь.А со спецгрузом… – он посмотрел прямо в глаза Энрике. – Я плачу за скорость. Ты платишь за уверенность. Что всё будет сделано чисто. В срок. Контейнеры должны быть в моём порту через семь дней. Максимум. Остальное – твоя забота. Цена… – Дино махнул рукой, будто отмахиваясь от комара, – …остаётся в рамках нашего понимания прибыли. Я вышлю аванс завтра к полудню. Ожидаю подтверждения маршрута и точки выгрузки до вечера.

Энрике кивнул, перевёл взгляд с дочери на Дино. В глазах – холодный расчёт. Скорость стоила дороже. Но она же закрывала вопросы с нетерпеливыми партнёрами Дино. И ставила Энрике прочнее.

– Ладно. Через семь дней, – Дон протянул руку. – Триест ускорю. Но помни, Дино, за такие сроки платят не только деньгами. Будь готов к… неожиданностям. Ты знаешь правила игры.

Дино пожал протянутую руку. Хватка была крепкой, стальной, без намёка на тепло.

– Неожиданности я создаю сам, старик. Главное, чтобы твой груз не стал одной из них, – он отпустил руку Энрикеи и бросил окурок в чёрную воду канала. Маленькая искра погасла с шипением.

– Мне пора. Жду подтверждения. Завтра.

Дино повернулся, чтобы уйти. Шёлковый пиджак снова взметнулся, как крыло. Последний взгляд он бросил не на своего старого приятеля, а на Софи. Её лицо в лунном свете было непроницаемым, но в карих глазах, слишком умных, слишком наблюдательных, горел немой вопрос – или обвинение? Она слышала всё. Цену в деньгах – и цену в крови. Ту, что прольётся из этого оружия. Скоро.

«Слишком много знает», – промелькнуло у мужчины с новой силой, заглушая даже удовлетворение от заключённой сделки.

– До встречи, Софи, – произнёс Дино с ледяной вежливостью, больше похожей на угрозу. – Желаю успехов… во всех начинаниях.

И на этой ноте Дино растворился в ночи, оставив отца и дочь на мосту.

Ночь выдалась душной, хотя с моря тянуло сыростью. Софи ворочалась в постели, комкая простыни, – стоило закрыть глаза, как перед ней вставал его профиль, разрезанный лунным светом, и слышался этот голос, обманчиво вежливый, с привкусом стали. К утру она сдалась. Поднялась, умылась ледяной водой и села за стол. С это холодной решимости всё и началось.

Последующие дни Софи погружалась в дела клана, как ныряльщик в мутные воды

– Как Дино одним взглядом останавливал споры.

– Как его пальцы, украшенные перстнями, сжимались в кулаки, когда кто -то заговаривал об Энрике с неуважением.

– Как он никогда не смотрел на неё дольше трёх секунд.

«Трусливый гиппопотам!»– думала она, наблюдая, как Дино игнорирует её на очередном собрании. «Боится, что я разгляжу его настоящего. А я уже почти…»

Её бесило это притворство. Раздражало, что другие трепетали, а она Она видела правду. За маской «демона Неаполя» – просто человек.

И этот человек… Боялся. Себя. Её. Правды.

Ресторан «Долче Вита».

Золотистый свет хрустальных люстр дрожал на столовом серебре, но у столика в углу, у окна, он будто таял – там было темно, холодно, пусто. Там был Дино.

Он сидел, отгородившись от роскоши стеной молчания. Не сгорбившись – ощетинившись. Спина была прямая, но каждая линия тела, каждый мускул под тонкой тканью дорогой рубашки излучал нечеловеческое напряжение. Бокал с вискарём стоял нетронутый, словно ему было противно даже прикоснуться к чему-то столь обыденному. Ворот рубашки расстёгнут до третьей пуговицы. Не от лени – от нехватки воздуха. Удавка. Что мешала ему дышать. Галстук валялся на полу – небрежно сброшенный символ контроля, который ему сейчас был чужд.

Софи замерла. Это был не усталый человек. Это была сжатая пружина смертоносной силы, готовая сорваться с места.

– Дино? – голос её сорвался, став чужим.

Он повернул голову. Медленно, как танковая башня. Свет люстры упал на его лицо, и Софи почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек.

Демон во плоти, выкованный из ярости и власти.

Глаза: Не пустые. Горящие. Зрачки – узкие, чёрные точки льда, плавающие в озерах холодной стали.Абсолютная, бездонная пустота, в которой тонул свет. Но по краям, в мельчайшей дрожи век, читалась колоссальная, едва сдерживаемая ярость. Он смотрел не на неё – сквозь. Туда, где жил его гнев, тёмный, бездонный. Но стоило глазам встретиться с её глазами, как грудь сдавило. Дышать стало невозможно. Это был взгляд, заставляющий искать укрытие.

Лицо: Мраморная маска. Мертвенная бледность, но не слабости – ледяного равнодушия, граничащего с жестокостью. Ни тени эмоции. Челюсти сжались так, что выпирали бугры мышц, создавая впечатление скульптуры гнева. Тени под скулами были не провалами, а глубокими бороздами, вырезанными годами непреклонной воли. На лбу и висках – мелкие капли пота, не от жары, а от титанического усилия сдержать бурю внутри. Они сияли, как ртуть, на мертвенной коже.

Дыхание: Неглубокое, редкое и контролируемое, как у хищника перед прыжком. Но каждый вдох слегка раздувал ноздри, а выдох был чуть слышным, опасным шипением, словно выпускающим пар из перегретого котла. От Дино несло вискарём – крепким, обжигающим, но перебиваемым чем-то другим: резким запахом адреналина, пота и… железа? Как будто рядом стоял раскалённый меч.

Тело: Оружие на взводе. Каждый мускул под костюмом был отчетливо напряжён, будто обтянут стальной проволокой. Когда мужчина резко встал, отодвинув стул, движение было не плавным – взрывным, рубящим, как удар топора. Тень от него на стене не колыхнулась – она вздыбилась, резкая и угловатая, на мгновение напомнив очертаниями не рога, а сломанного клинка или взведённого курка. Пальцы, которыми он отшвырнул стул, были не просто белыми – костистыми и жилистыми, как когти хищной птицы.

Софи почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был не сломленный человек. Это была стихийная сила, обёрнутая в человеческую кожу и шёлк, но готовая разорвать всё на части. Кожа трещала не по швам – от неё веяло холодом смертельной угрозы.

– Ты ошиблась столиком.

Голос. Не скрип. Удар обуха по льду. Низкий, ровный, лишённый интонации. В нём не было злобы – лишь абсолютная, обесценивающая пустота. Каждое слово – гиря, брошенная к ногам.

Софи инстинктивно отпрянула.

– Что с тобой? – выдохнула она и тут же пожалела, ощутив, как его внимание сфокусировалось на ней с убийственной точностью.

Дино наклонился. Резко, неожиданно. Не для поцелуя – для удара. Он наклонился ближе – его дыхание коснулось мочки, горячее, чужое. Запах дорогого алкоголя и едкая, металлическая нота сгоревшего пороха. Шёпот был тише шелеста бумаги, но каждое слово вонзалось, как шило:

– Уходи.

Это была не угроза. Приговор.

Прежде чем Софи успела вздохнуть, он уже шёл к выходу. Не бежал – двигался с ледяной, неумолимой решимостью, как лавина, начавшая свой путь. Его чёрный силуэт рассекал золотой свет зала, оставляя за собой волну гробового молчания. Официанты не шептались – они замерли, как кролики перед удавом. В воздухе повис запах не трюфелей, а страха и неминуемой расплаты. Он вышел, и дверь захлопнулась за ним со звуком, похожим на щелчок.

Холод ночи обжёг лицо, но внутри пылало. Не от ярости – от яда стыда и немыслимого желания. Он двигался, ломая ритм шагов, пытаясь сбежать от образа: её в свете люстр.

«Тянет»Признание вырвалось изнутри, как клык зверя. К ней. К Софи. К дочери Энрике. К женщине, которую Дон уже отдал. Как вещь. Как разменную монету в своей старой игре.

«Она обещана другому». Мысль вонзилась ледяной иглой. Не просто помолвлена. Отдана. Заключена договором между кланами, скреплённым не чувствами, а властью, долгами, кровью. Тронешь то, что принадлежит такому человеку? Это не война. Это самоубийство. Для него. Для его людей. Для всего, что он построил.

Она – чужая собственность. Помеченное имущество.

И именно к ней – запечатанной, чужой, подписанной не им – потянулось в нём что-то тёмное, глухое, не прошенное. Не слабость – безумие. Чистейшее, самоубийственное безумие. Как тянуться к клетке с тигром, зная, что она охраняема.

Дино сжал кулаки, чувствуя, как по жилам бежит не гнев, а беспомощная ярость. Ярость на Энрике, торгующего собственной кровью. Ярость на того, кому она обещана – чьё незримое клеймо уже лежало на ней. Ярость на себя – за этот предательский, дикий порыв. «»Нельзя. Ни на секунду. Ни на вздох.»» Нельзя думать о том, чтобы приблизиться. Нельзя чувствовать это притяжение. Нельзя допустить, чтобы она увидела в его глазах хоть искру этого… кощунства.

Образ всплыл с мучительной чёткостью: её глаза. Не испуганные. Вызывающие. Видели его сломанным. И вместо отвращения – любопытство? Понимание? И этот чёртов магнетизм – опаснее любой пули. Потому что пуля убивает тело, а это… это будило в нём демона, который хотел растоптать правила, сжечь договоры, вырвать то, что ему не принадлежит. Демона, который шептал:

«Она ТВОЯ. Возьми. К чёрту всех!»

Она – ходячая катастрофа. Но катастрофа, которую он не может нейтрализовать. Не потому, что не способен. Потому что она уже ЧУЖАЯ. Тронешь чужую собственность – проснёшься с ножом в горле от наёмников её жениха. Или хуже – развяжешь бойню, в которой сгинут свои люди.

Бессилие. Оно душило – медленно, методично, не отпуская. Бессилие переписать то, что уже вписано в её жизнь. Бессилие подойти ближе, чем позволяла чужая метка. Бессилие быть тем, кого выберут, а не тем, кого терпят. Потому что каждая встреча, каждый её взгляд, каждый её вызов – это не просто риск для его контроля. Это искра над пороховым погребом. Искра, которая может воспламенить не только его позорную тягу, но и войну, если кто-то заподозрит… что угодно. Интерес. Слабость. Покушение на его собственность.

Решение сформировалось с железной неотвратимостью, единственно возможное в этой клетке из чужих обещаний:

«Нигде. Никогда. Больше.»

Дино остановился, впиваясь пальцами в ледяной камень парапета. Вода внизу – чёрная. Как будущее, в котором ему нет места рядом с ней. Лучше сгинуть с её горизонта, чем дать им – ей, Энрике, или тому, кому она обещана – хоть тень повода. Это был не тактический отход. Это был закон сохранения жизни. Его тяга к ней была не просто грехом – она была смертельным приближением к чужой печати. Клейму, которое могло сжечь всё дотла.

Он ожесточился. Стал быстрее, беспощаднее. Люди, работавшие с ним, шептались, что демон Неаполя наконец сбросил последние человеческие черты. Он не спорил. Он позволял себе не чувствовать ничего, кроме расчёта и воли. Это работало. Почти. До тех пор, пока через несколько месяцев в коридорах власти не появилась знакомая тень, от которой пальцы сами сжались в кулак, а сердце пропустило удар.

Софи шла быстрым, отмеренным шагом по длинные коридорам штаб-квартиры клана. Сводчатые потолки давили, тусклые лампы мерцали, как угасающие души, а портреты предков со стен следили за ней тяжелыми, масляными взглядами. Пальцы девушки нервно перебирали края папки с документами. Тень отца уже не просто сопровождала – она душила. А потом за поворотом, как материализованный кошмар, возникла она.

Дино замер. Не просто остановился – остолбенел. Будто наткнулся на невидимую баррикаду из лезвий. Недели, месяцы адской работы выжгли в нём всё лишнее: скулы заострились, глаза запали в глубокие, синевато-лиловые тени бессонницы. В одной руке – толстый конверт с кроваво-красной сургучной печатью. Приговор кому? Себе? Ей? Всем? Вторая рука была сжата в кулак, белые костяшки выделялись на фоне дорогой, но мятой ткани рукава.

Воздух между ними сгустился, стал вязким, как патока. Софи почувствовала, как по спине пробежали мурашки – не от страха, а от тока.

– Ты – голос сорвался, предательски сдавленный, – здесь надолго?

Глупый вопрос. Раненый звук.

Его глаза – горящие угли в пепелище усталости – метнулись к потолочному углу. К недремлющему оку камеры. И тогда случилось невозможное.

Он взорвался движением. Не шагнул – ринулся. Расстояние исчезло в долю секунды. Его рука – горячая, сильная, неумолимая – впилась в её запястье. Не просто схватил – приковал. Резкий рывок – и она уже не стояла сама. Он притянул, вмял в себя, и мир сжался до границы их тел. Под пальцами – стальные мышцы, под кожей – едва сдерживаемая дрожь. А потом пришло тепло – густое, тяжёлое, прошившее блузку насквозь, добравшееся до самого нутра.

Запах – дорогой парфюм, смешанный с потом, бессонницей и чем-то диким, первобытным – захлестнул. Его губы оказались в сантиметре от её уха. Дыхание – горячее, прерывистое – обожгло чувствительную кожу шеи, вызвав мелкую дрожь, которую Софи не смогла подавить. Шёпот был низким, хриплым, наэлектризованным яростью и чем-то невыразимо иным:

– Ты. Не. Для. Меня.

Каждое слово – раскалённый гвоздь, вбиваемый не в её сознание, а в его собственную плоть. Пальцы на запястье девушки сжались сильнее– не от злости, а от нечеловеческого усилия сдержать что-то большее. Она почувствовала бешеный стук его сердца сквозь слои одежды, удары в унисон с её собственным. На мгновение ей показалось, что его губы дрогнули, почти коснувшись её кожи у виска.

Дино отпустил.

Резко, грубо, будто отшвырнул раскалённый уголь. Пустота, где только что было тепло его тела, зазвенела ледяным ветром.

Софи шатнулась назад. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица: громко, нагло, заполняя гулкую тишину коридора. Гнев – чистый, белый, ослепляющий – вскипел в груди. Но не от страха. Голос, когда она заговорила, дрожал от ярости, от невыносимой близости, от этого обжигающего «почти»:

– Что что это значит, Дино?

Его стало каменным. Мгновение назад в глазах бушевал ад – желания, отчаяния, запретной боли. Теперь – абсолютная пустота. Ледяная, мёртвая, непробиваемая. Он отступил на шаг, сливаясь с тенями у стены, будто сам стал частью портретов мёртвых донов. Последние слова упали на неё, как надгробные плиты, глухие и окончательные:

– Забудь.

Он растворился. Он не ушёл – он исчез, будто его и не было. Но следы остались: терпкий, горьковатый запах кожи, въевшийся в ноздри; красная полоса на запястье, где только что смыкались его пальцы; пульсирующее тепло на груди и животе – там, где он вдавил её в себя. И вопрос, который она не посмела задать вслух. Он горел на языке, требуя выхода: «Почему «почти»? Почему не коснулся? Почему не взял, если так хотел?»

Софи осталась стоять одна. Дыхание сбивчивое, запястье пылает, а в глазах – не потухший гнев, а тлеющие угли чего-то нового, опасного и бесконечно желанного. Портреты на стенах молчаливо судили.

Офис Дино. Глубокая ночь.

Кабинет, больше похожий на логово хищника: массивный дубовый стол, заваленный картами с кровавыми пометками, стены, увешанные оружием и старыми фотографиями с тех времён, когда он ещё верил в честь. За окном – ночной Неаполь, утопающий в огнях. Всё это стало лишь фоном, Дино видел проступающее сквозь дым сигары…

Папка глухо ударилась о столешницу. Санто говорил тяжело, будка каждое слово доставал со дна лёгких:

– Дино, ты опять не слушаешь.

Дино поднял глаза. Медленно, тяжело.

Пальцы сомкнулись на стакане с виски до треска.

Голос мужчины звучал как лезвие, затупленное усталостью:

– Повтори.

Санто, качая головой, закурил:

– Чёрт с тобой. Я сказал – завтра встреча с Сиенскими. Они хотят пересмотреть границы.

Дино откидывается в кресле, затягивается. Дым кольцами уплывает к потолку.

Он подумал про себя: «Границы. Территории. Кровь. Всё, что у меня есть. И все, что мне не нужно».

– Тебе опять мерещиться эта девочка?

Молчание. Тяжёлое, как свинец.

Дино встаёт – кресло летит на пол, грохот режет тишину. А потом звук выключают вовсе. Вакуум.

– Она – дочь Энрике. – Голос тихий, но каждый слог – в грудь, навылет. – Ещё слово – и твой язык украсит подарочную коробку на её свадьбе.

Санто белый, как полотно. Но гнёт своё:

– Ты сам не свой. Месяц. Все видят.

Дино – к окну. Стекло ловит отражение: под глазами тени, на подбородке щетина. И она. Её лицо, проступившее поверх его.

«Не для этого мира. Не для меня. Но, чёрт возьми»

Ночь. Стрип-клуб «Лабиринт»

Воздух был густым от дыма сигарет с дешёвым табаком, перегара и сладковато-приторного запаха женского пота и дезодоранта, не справлявшегося с нагрузкой. Дино, как труп на поминках, был раскинут на липком кожаном диване. Третья бутылка недорогого виски стояла почти пустая между его ног. Пустота. Внутри – выжженное поле. Девчонки, эти накрашенные манекены в блёстках, обтекали его угол широкой дугой. Они знали – сегодня Босс не ищет траха. Он ищет дна.

Но одна, рыжая тварь с накаченными губами (слишком знакомый изгиб, слишком похожий блеск), решила, что она – исключение. Подползла на каблуках, закатив глаза под лоб.

Затем сипло прошептала:

– Скучаешь, папочка? Может, я могу помочь?..

Дино вскинулся не как человек – как механизм смерти. Железная хватка обвила её тонкую шею, не давая вдохнуть. Не за волосы – за горло.

Притянул так близко, что её накладные ресницы задели щеку. В его запавших глазах, мутных от алкоголя и бессонницы, не было похоти. Была тоска хищника в клетке и леденящая пустота. Он вдохнул коктейль её духов и страха – запах слабости.

Дино сказал тихо, но с такой яростью что слюна брызнула ей на щеку:

– Завали ебало. Тихо. Или сломаю.

Тогда он сделал шаг.

Туда, куда она звала его всё это время – молча, взглядом.

Он не ублажал её. Он наказывал. Наказывал себя. Наказывал её призрак. Движения были грубыми, функциональными, как у станка. Он въехал в неё, не глядя, не чувствуя ничего, кроме тупого трения и волны отвращения к себе, к ней, к этому вонючему миру. Её тело под ним било дрожью, но не от приятных ощущений, а от страха. Музыка билась, как припадок, свет резал глаза. Но сквозь грохот пробивался только один голос, чистый и убийственный:

«Почему ты не можешь быть добрым?»

Дино стиснул зубы, пытаясь задавить этот звук глушителем ярости.

Процесс (именно процесс, не акт) занял не час – вечность в аду. Когда он откинулся, девчонка сползла на пол, не рыдая – она беззвучно тряслась, поджимая колени к груди. Синяк расцветал у неё на горле, ни слезинки – только животный ужас в глазах. Живая кукла с разбитым механизмом.

Дино глянул на неё. И на миг – пьяный, выжженный, опустошённый – увидел не вещь. Увидел испуганную девчонку, дрожащую на грязном полу. Увидел следы от своей руки на её шее. Внутри что-то коротко, жалко дрогнуло. Не жалость – осколок чего-то давно забытого.

Чувство сразу испарилось и перекрылось

Яростью. Бешеной, самоуничтожающей яростью за эту слабость, за эту мимолётную дряблость души. Он рванулся с дивана, шатаясь.

Пьяная ненависть клокотала в жилах. Дино увидел своё отражение в огромном зеркале у стойки – измождённое, мерзкое, в глазах пустота. Удар.

Кулак со всей дури проломил стекло. Треск! Осколки – острые, холодные слезы – дождём посыпались на грязный пол. Кровь выступила на костяшках, смешиваясь с пылью и остатками виски.

Дино заорал в пустоту, хрипло, с надрывом:

– Добрый?! ДОБРЫЙ?! Ты, святоша ебаная, знаешь, скольких я погасил?! Чтобы не сдохнуть в дерьме?! Чтобы эти твари… – он плюнул в сторону рыдающей девчонки, – не обглодали мой скелет?!

– Доброта? Ха! Доброта – это первая кишка, что вылезет наружу, когда тебе распорят живот в подворотне!Я выжил! Понимаешь?! ВЫЖИЛ! На костях! На крови! На вонючей лжи!А ты… ты со своим «добрым»…

Голос сорвался в пьяный шёпот, полный невероятной горечи:

– Ты лучше скажи, как выжить после того, как ты ВСЕХ перерезал, а внутри – нет сожаления, только пустота. Как, Софи?.. Как, блядь?

Дино стоял, тяжело дыша, над осколками своего отражения. Кровь капала на битое стекло. Не человек. Призрак с окровавленными кулаками. А в ответ – только вой музыки и всхлипывания той, кого он сломал вместо того, чтобы навредить себе.

Утро. Кошмар.

Звонок ударил по голове, как сверло – горячее, вращающееся, вжикающее прямо в кость. Похмельный туман взорвался болью. Дино не открывал глаз. Рука сама потянулась к звонку – и дрогнула. Пальцы нашарили телефон, но кисть отозвалась болью, тупой, ноющей. Он на мгновение замер – и вспомнил. Бинт. Грязный, пропитанный засохшей кровью.Боль при движении пальцев – тупая, назойливая, пульсирующая в такт головной боли. Напоминание о вчерашнем.

– Алло… Кто? – хрипло произносит Дино в трубку, его голос скрипит от сухости и боли, словно песок в горле.

– Дино! Сынок! Ты жив! – голос Энрике в трубке звенит от самодовольной радости, будто трель мерзкой птицы. – Слушай, у меня новости! Эпохальные! Невероятные!

Дино сжимает веки, пытаясь выдавить боль, как гной из раны. Голос Энрике, отца Софи, режет слух своей деловой, отвратительно бодрой интонацией.

«Сынок»… Это обращение теперь звучит как изощрённая издёвка.

– Моя дочь! Моя прекрасная София! Наконец-то её будущее устроено! – продолжал Энрике, не дожидаясь ответа. – Я только что всё окончательно согласовал с Рикардо!

Имя «»Рикардо»» впивается в сознание Дино, как зазубренный нож. Бывший друг. Делец. Акула из самых глубоких и грязных вод. Тот, кто когда-то предал его в бизнесе, а теперь… теперь забирает последнее, что осталось.

– Она выходит за него замуж! Через неделю! – торжествовал Энрике.

– Представляешь масштаб? Это же идеальный союз! Рикардо – надёжная гавань, перспективы – фантастические! Кольцо он выбрал – бриллиант, настоящий огонь! Идеально для статуса! Софи ещё не знает, это будет сюрприз! Всё будет на высшем уровне: шампанское, оркестр, пресса…

Всё схлопнулось. Огромный, тяжёлый, давящий мир сжался до крошечной чёрной точки где-то в центре зрения. Ещё миг – и не останется ничего. Только мрак.

Голос Энрике превращается в отдалённый гул, как жужжание комара: «Через неделю… Она ещё не знает…»

Рикардо… Отец просто продаёт дочь, как лот на аукционе, своему деловому партнёру. А Софи… Его Софи, даже не подозревает, что её жизнь вот-вот станет разменной монетой в сделке между её отцом и его бывшим другом. Предателем. Предателем, который теперь собирается жениться на ней.

– Поздравляю… Энрике, – голос Дино – мёртвый, плоский, безжизненный. Он произносит это сквозь стиснутые зубы, и каждый звук даётся с невыносимым трудом..

– Рикардо… Молодец. Счастлив… за них.

В трубке – пауза, тяжёлая и неестественная. Энрике, кажется, наконец уловил нечто большее, чем просто похмелье. Разочарование? Злость? Или же предвкушение чужой боли?

– Дино? Ты как? Звучишь… хрипло, – с лёгкой натяжкой, но всё ещё голосом победителя, произносит Энрике, словно играет свою роль. – Вчера в твоём клубе опять шумно было? Говорят, ты там… разошёлся.

Вчера… Вспышка боли в кулаке, острая, режущая. Обрывки воспоминаний: ярость, ненависть к себе, к своей беспомощности, к этому миру, где всё решают деньги и такие, как Энрике и Рикардо. Отдельная комната для утех – с её тусклым светом и зеркалом на стене. Собственное отражение – опустившийся, проигравший. И кулак, летящий в это отражение с криком бессилия. Звон бьющегося стекла. Кровь на осколках. Боль… Физическая боль как единственный выход для душевной. Единственный способ заглушить вой внутри.

– Да… Шумно, – резко, почти рыча, отвечает Дино, сжимая перебинтованный кулак. Новая волна боли пронзает руку, заставляя его вздрогнуть.

– Разбил… зеркало. Неудачно открыл шампанское, – он сказал это иронично, ощущая как желчь оседает на языке. – Всё в порядке. Просто… новость. Очень… радостная. Неожиданная. Передай Софи… поздравления. Когда… когда узнает.

– Обязательно! Она будет счастлива, я уверен! Такой шанс! – снова оживляясь и игнорируя сарказм, будто его и не было, говорит Энрике. – Ты же приедешь? Без тебя, как без… Моего хорошего друга никак! Рикардо тоже будет рад старому другу!

Старому другу… У Дино подкатывает тошнота, грозящая захлестнуть всё сознание. Видеть, как Рикардо берёт руку Софи… Видеть её лицо, когда она узнает о «сюрпризе»… Быть свидетелем этого циничного торга. Быть марионеткой в их отвратительной пьесе.

– Да. Приеду. Договорились, – механически произносит Дино, глядя на свой разбитый кулак.

Он бросает телефон, не дослушав. Трубка со звоном ударяется о стену рядом с трещиной от прошлых срывов. Дино встаёт, его шатает. Подходит к зеркалу над умывальником. В тусклом утреннем свете – чужое лицо. Запавшие, воспалённые глаза с расширенными зрачками. Щетина. И правая рука в окровавленном бинте – немой свидетель вчерашнего приступа саморазрушения. В этих глазах – не просто боль. Ярость. Безграничная, ярость зверя, загнанного в капкан. Капкан из денег Энрике, амбиций Рикардо и неведения Софи.

«Я потерял её. Даже не имея».

Он смотрит на себя – не в зеркало, в самую суть. На кулак, в котором запеклась кровь. И впервые за долгое время позволяет себе не лгать. Ярость поднимается изнутри, ледяная, прозрачная, обжигающая горло, как глоток жидкого азота.

«А он… он продаёт её как вещь. Рикардо… Этот гад… И она… она даже не знает, что её продали. Но она узнает. И тогда… тогда начнётся настоящая игра».

Старый клуб «Коза Ностра».

Дым сигар застилал воздух густой пеленой, смешиваясь с запахом старинного дерева и скрытых амбиций. Дино вошёл, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Он был безупречен. Тёмный, идеально скроенный костюм сидел как влитой, начищенные до блеска туфли не издавали ни звука. Свежая стрижка, чисто выбритое лицо – ни единого намёка на похмелье или буйство прошлой ночи. Только его глаза, чуть более тёмные, чем обычно, выдавали внутреннее напряжение. Его взгляд сразу нашёл их – Энрике в центре зала и её, Софи, слишком хрупкую среди этих волков в дорогих костюмах. Дон поднялся из-за стола с улыбкой человека, который рад тебя видеть. По-настоящему рад? Неважно. Важно то, что пряталось за улыбкой. Его взгляд скользнул по Дино – цепко, профессионально, без лишней спешки. Холодный расчёт под маской радушия. Дино умел это читать.

– Наконец-то! Уже думал, ты забыл дорогу! – громко поприветствовал Энрике, хлопая приятеля по плечу.

Дино почувствовал, как его челюсть непроизвольно сжалась. Он сел напротив Софи, избегая её взгляда, но всё равно видел напряжение в пальцах, сжимающих бокал.

Энрике наклонился вперёд, голос стал тише, но каждое слово било точно в цель:

– Ты избегаешь меня. Избегаешь её. Почему?

Дино почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

– Я сказал – дела, – ответил Дино, отхлебывая виски.

Энрике рассмеялся – тихо, почти ласково. Смех старого, много повидавшего человека. В нём не было насмешки. Было хуже: понимание. Будто он заглянул Дино в грудь, увидел всё, что тот прячет, и одобрил это.

– Ага, дела, – Энрике лишь хмыкнул. Он уже повернулся к залу, поднимая бокал.

– Объявление!

Гул голосов стих, когда Дон Энрике встал.

– Друзья! – громко начал Энрике, сделав драматическую паузу.

– Сегодня великий день! Моя дочь Софи выходит замуж за Рикардо Альберти!

Тишина. Затем – взрыв аплодисментов.

Дино не слышал ничего, кроме звона в ушах.

Софи побледнела. Её глаза – огромные, полные ужаса – уставились на Дино, будто ища спасения:

– Ты… знал? – прошептала она, её голос был едва слышен.

Дино не ответил.

Её реальность рушилась. Она знала, что в их мире – мире старых денег, связей и тёмных сделок – такие браки по расчету всё ещё практикуются. Она читала об этом, слышала в сплетнях. Но это всегда были чужие истории, далёкие, невозможные для неё. Не для Софи. Не с ней.

Отец… как он мог? Он просто продал её, как лот на аукционе, даже не спросив.

Рикардо поднялся, улыбаясь во весь рот – шире, чем Неаполитанский залив. Приблизился к Софи, взял за руку. И Дино увидел: её пальцы дрожат.

Внутри – короткое замыкание. Искра. Пожар. Он уже не сидит – бежит. Стол летит в сторону, посуда вдребезги, осколки впиваются в ладонь – плевать. Кулак нашёл цель. Лицо. Нос. Хруст – мягкий, влажный, правильный. Больно ему. Хорошо.

«Это за её дрожащие руки!»

Ещё удар.

«Это за её испуганные глаза!»

Но в реальности…

Дино не двинулся.

Только пальцы впились в скатерть так, что суставы побелели.

Софи резко встала, опрокинув бокал. Красное вино разлилось по скатерти, как кровь. Её взгляд метался между отцом, Рикардо и Дино. Глаза наполнились слезами, а губы задрожали, пытаясь выдавить что-то ещё. Казалось, она хочет кричать, но голос застрял где-то глубоко в горле. Вдруг, словно что-то сломалось внутри, она отшатнулась, схватившись за голову.

– Нет! – громко и с отчаянием в голосе воскликнула Софи.

Она выбежала из зала, растворяясь в толпе.

После этой сцены Энрике рассмеялся, разливая новую бутылку, как будто ничего не произошло.

Дино сидел словно окаменевший.

Где-то в глубине сознания зашевелилась мысль: «»Я должен найти её. Сейчас же.»»

Но тело не слушается. Дино остался неподвижным, пока зал вокруг снова наполнялся гулом голосов, смехом, звоном бокалов.

А внутри – тихий ад.

Утро. Спальня Дино.

Голова раскалывалась на части, словно кто-то вколотил в череп раскалённый гвоздь. Дино приоткрыл один глаз и тут же захлопнул его – солнечный свет резал, как нож. Во рту стоял вкус перегара и чего-то ещё… женских духов?

– Чёрт возьми… – выдохнул Дино, хрипло, сквозь зубы.

Он попытался приподняться, но тело отказалось слушаться. Только сейчас он заметил – на подушке рядом лежал длинный темный волос. Не её. Не может быть.

Из ванной донесся шум воды.

– Кого я, чёрт меня дери, притащил? – паника внутри нарастала.

Он с трудом поднялся – тело слушалось плохо, с перебоями. Рука вслепую нашарила на вешалке чёрное полотенце, обернула вокруг пояса, кое-как заткнула край. Не глядя. Не думая. Шаг к двери – и стена поймала его плечо. Он оттолкнулся и пошёл дальше. К ванной.

Дверь была приоткрыта. Пар клубился, окутывая фигуру под душем.

Софи.

Вода стекала по её спине, очерчивая каждый изгиб – хрупкие плечи, тонкую талию, мягкие бёдра. Она тихо напевала, и этот звук ударил Дино точно в грудь.

Он застыл в дверном проеме, не в силах оторвать взгляд.

«Чёрт подери. Это что, мираж? Вода Она стекает по ней, как жидкий свет».

Очерчивая каждую линию – эти хрупкие плечи, которые можно сломать одним прикосновением. Эту тонкую талиюКак она вообще держится? Чёрт, а бедра Мягкие. Округлые.Неприлично прекрасные. И этот звук Её напев. Он не просто ударил в грудь – он выбил воздух. Как нож под ребро. Дверной косяк впился в ладонь. Дино не заметил, как сжал его. Отвести взгляд? Тоже оказалось невозможным.

Софи повернулась. Капли воды задержались на ресницах, губы приоткрылись от неожиданности.

«Боже, он…» – пронеслось в голове девушки. Её глаза расширились, скользя по его телу – широкие плечи, шрамы на груди, полотенце, которое едва прикрывало то, что прошлой ночью…

– Кухня. Через пять минут, – резко выдавил Дино, его голос был сухим и отрывистым, как выстрел. Он развернулся и выскочил, хлопнув дверью так, что стены вздрогнули.

На кухне Дино поставил варить кофе, прибывая в мыслях от увиденного.

Кофе закипел с угрожающим шипением. Дино стоял у окна, сжимая кружку.

«Как она здесь оказалась? Что они делали?»

Вопросы роились в голове, не давая покоя.

Послышались лёгкие шаги. Она вошла – в его банном халате, который болтался на ней, как на вешалке. Волосы ещё мокрые. Крупные капли срывались с кончиков, оставляя воду на полу.

– Ты ничего не помнишь, да?– без обиняков спросила Софи, глядя ему прямо в глаза.

Дино прикусил язык, чтобы не выругаться.

– Освежи память, – буркнул он, отворачиваясь.

Она села напротив, обхватив чашку руками, словно пытаясь согреться или собраться с мыслями.

– После «анонса» моего замужества я три часа бродила по городу, – начала Софи, её голос звучал ровно, но в нём сквозила усталость. – Потом твоя машина…

Флешбэк всплыл в голове. Ночь. Она идёт по набережной, ветер треплет волосы. Притормаживаю рядом. Опускаю стекло.

– Садись, – приказал я ей хриплым голосом. Голос был мутным от алкоголя, глаза – словно затянуты туманом.

– И что? Убьешь? – бросила она в ответ, но дверь уже открылась, словно приглашая.

– Мне было всё равно, – вырвав из воспоминаний пожала плечами Софи, её взгляд был каким-то отстранённым.

Дино стиснул зубы.

– И что было дальше? – потребовал он, почти рыча.

Пауза. Напряжение повисло в воздухе.

– Ты сказал: «Он тебя не достоин», – Софи медленно подняла на него глаза, в них читался вызов вперемешку с ранимостью.

– А потом…

Её губы дрогнули, слова застряли. Дино почувствовал, как по спине пробежали мурашки, неприятный холод.

– Хватит,– резко прервал он, поворачиваясь к ней. – Собирайся.

– Куда? – Софи вскинула брови, в её голосе сквозило удивление, смешанное с сарказмом.

Дино уже был в дверях. Он не обернулся.

– На остров. Пока твой «жених» не начал стрелять.

Дорога. Молчание.

Машина мчалась по трассе. Софи смотрела в окно, сжимая пакеты с вещами – купленными наспех, как беглянкой. Мысли крутились в её голове, словно дикий вихрь.

«Что я наделала…» – пронеслось у неё в сознании, а по щеке скатилась одинокая слеза.

Дино сжал руль так, что кожа на костяшках затрещала. Его взгляд был устремлён вперёд, на дорогу, но перед глазами стояло лишь её лицо.

«Она моя» – мелькнула мысль, твёрдая, как сталь.

«Даже если придется сжечь весь Неаполь».

Самолёт ждал их на взлётной полосе, чёрный и угрожающий, как их будущее. Стюард, высокий, безупречно одетый, подошёл к Дино.

– Куда летим, синьор? – спросил он, склонив голову.

Дино бросил короткий, тяжёлый взгляд на Софи, словно сверяясь с ней без слов.

– Туда, где прошло моё детство, – отчеканил он, его голос был низким и резким, не оставляя места для вопросов.

Частный аэродром. Остров Капри.

Самолёт коснулся взлётной полосы с едва слышным скрипом. Софи прижала ладонь к стеклу – за ним расстилался ковёр из кипарисов и оливковых деревьев, сливающихся с лазурью моря.

– Не задерживайся, – резко бросил Дино, выходя первым, даже не оглянувшись.

Чёрный «Ленд Крузер» ждал их у рулежки. По дороге к вилле Дино молчал, пальцы нервно барабанили по подлокотнику, отбивая какую-то одному ему понятную мелодию.

«Он будто боится этого места…» – пронеслось в голове Софи. Ей показалось, что напряжение, витавшее в воздухе, пропитано чем-то давно забытым.

Вилла «Диамант».

Ослепительно белая, с террасами, увитыми бугенвиллеей, она возвышалась на скале, как крепость.

Софи замерла у входа, не в силах сдвинуться с места, поражённая видом. Пахло жасмином и солью. Где-то вдалеке кричали чайки, их крики казались такими свободными, в отличие от её нынешнего положения.

Дверь открылась.

Вара стояла на пороге – миниатюрная, с седыми волосами, собранными в строгий пучок. Но глаза… Глаза были молодыми, пронзительно-голубыми, и в них светилась необычайная доброта.

– Добро пожаловать, мисс Софи, – мягко произнесла Вара, слегка склонив голову. Её голос звучал, как тёплый мёд, обволакивая девушку.

Софи непроизвольно улыбнулась, чувствуя, как часть напряжения отступает.

– Спасибо. Вы… вы знали, что я приеду? – спросила она, не ожидая прямого ответа. Вара хитро прищурилась, и лёгкая морщинка появилась у уголка её губ.

– В этом доме ждут только тех, кто важен, – ответила она. И в её словах читалось нечто большее, чем просто вежливость.

Дино резко кашлянул, проходя мимо, словно пытаясь прервать их зарождающийся контакт:

– Кофе. И чтобы меня не беспокоили, – отрезал он, не глядя ни на одну из женщин.

Он исчез в глубине дома, оставив Софи одну с этой загадочной женщиной, чувствуя себя неуютно под её внимательным взглядом.

Кухня оказалась просторной, сияющей чистотой, с медными кастрюлями, развешанными над очагом, и запахом свежих трав. Вара двигалась легко, будто танцуя, привычно доставая посуду.

– Мой секрет – кардамон в турку, – подмигнула она, улыбаясь.

– Так любит наш мальчик.

Софи вздрогнула, услышав это прозвище.

– Мальчик? – переспросила она, удивленно вскинув брови.

Вара, не переставая наливать кофе в изящные фарфоровые чашки, кивнула:

– Для меня он всегда будет пятилетним сорванцом, который прятал лягушек в мою сумочку, – в её голосе послышалась тёплая нежность и лёгкая нотка ностальгии.

Кофе оказался волшебным – густым, с нотками шоколада и…

Софи прикрыла глаза, наслаждаясь ароматом.

– Это… корица? – предположила она почти шёпотом.

– Вижу, вы разбираетесь! – радостно воскликнула Вара, её глаза озорно блеснули.

Они сидели у открытого окна. Лёгкий ветерок играл занавесками, наполняя комнату запахом моря.

– Вы знали его родителей? – осторожно спросила Софи, понимая, что тема очень деликатная.

Тень пробежала по лицу Вары, её улыбка исчезла.

– Прекрасная пара,– ответила она тише, её взгляд ушёл вдаль.

– Она – итальянка с испанской кровью, играла на арфе так, что ангелы плакали. А он… – Вара сделала паузу, словно вспоминая что-то сокровенное.

– Он имел привычку дарить ей по одной жемчужине каждый месяц. Говорил: «Как слеза ангела»…

Их убили. На глазах у Дино, – мысленно закончила Софи, ощущая, как эти слова обжигают горло.

Вара вдруг резко встала, смахнув невидимую пылинку с фартука, словно отгоняя болезненные воспоминания:

– Вам нужно отдохнуть, – твёрдо произнесла она, обрывая разговор. Солнечные зайчики танцевали на паркете, создавая ощущение лёгкости, контрастирующее с тяжестью услышанного. Софи утонула в мягких подушках дивана, слушая рассказы Вары.

– В десять лет он уже говорил на четырёх языках,– Вара улыбалась, её голос был тих и задумчив. – А в двенадцать впервые пристрелил человека.

Чашка задрожала в руках Софи, кофе чуть не пролился. Она потрясенно посмотрела на Вару.

– Не бойтесь его гнева, мисс, – внезапно с серьёзностью в голосе произнесла Вара, её голубые глаза пронзительно смотрели на Софи. – Бойтесь его молчания.

– Почему вы мне это рассказываете? – почти шёпотом спросила Софи, с трудом находя слова.

Вара медленно поправила скатерть на небольшом столике.

– Потому что вы первая, кого он привёз сюда.

Усталость накрыла Софи волной, тяжелой и всеобъемлющей. Глаза слипались…

Последнее, что она услышала перед тем, как сознание начало ускользать:

– Он спас вас. Теперь ваша очередь протянуть руку помощи.

Ночь. Вилла. Прибой. Тишина.

Сквозь пелену сна Софи ощутила прикосновение – чьи-то сильные руки осторожно подхватили её, прижали к груди, и мир поплыл в тёплой, тёмной дымке. Веки были тяжёлыми, словно налитые свинцом, а сознание цеплялось за последние обрывки грёз, не желая возвращаться. Она лишь глубже утонула в этом бездонном покое, где не было ни страхов, ни вопросов – только тишина и безопасность.

Когда я переступил порог, вилла встретила меня глухим молчанием. Даже море шумело приглушённо, будто боясь нарушить этот хрупкий миг. В гостиной, на диване, свернувшись калачиком, спала она. Софи. Совсем не та, кого я ожидал увидеть в своей жизни. Хрупкая. Чуждая. Словно ветер, гулявший по цветущим садам, по ошибке залетел в этот мёртвый город из стекла и цемента – и обронил на ходу невесомый розовый лепесток.

Я не смог удержаться. Пальцы сами потянулись к её лицу, к этой выбившейся прядке, шелковистой и непокорной. Кожа под прикосновением – тёплая, почти невесомая. Она сморщила носик, и что-то внутри дрогнуло. Рассмешило. По-настоящему. Не кривая усмешка, не маска – просто улыбка. И лёд, который годами копился в груди, дал трещину.

Я взял её на руки. Она будто была невесомой, словно соткана из воздуха и света. И понёс к себе. Не думал. Не анализировал. Просто хотел, чтобы она была здесь. Рядом. Чтобы это «рядом» стало реальностью, а не мимолётным сном.

Но реальность настигала. Как всегда. Мои люди доложили: «Одна из тех, кого я когда-то назвал её именем в пьяном бреду, оказалась болтливой. Энрике теперь знает. Знает, что его дочь здесь. Со мной. Это уже не игра – это война. Та самая, которой я пытался избежать. Завтра эту стерву доставят сюда. И тогда»

Губы сами собой искривились в беззвучном оскале. Ярость, холодная и отточенная, заструилась по жилам. Предателей не прощают. Никогда. Это закон. Моя религия.

Но сейчас Сейчас я сбросил пиджак, лёг рядом, притянул её к себе – грубо, почти по-звериному. Рука обвила талию, пальцы впились в бок, будто боясь, что она исчезнет. И странное дело – впервые за годы сон пришёл без кошмаров. Без привычного адреналина в крови. Без необходимости держать руку на пистолете.

Я закрыл глаза.

И уснул.

Тишина. Только дыхание. Два ритма, постепенно сливающиеся в один.

Рассвет.Капри.

Софи проснулась первой.

Тело – тёплое, тяжёлое, чужое – прижато к ней так плотно, что она ощущает каждый мускул, каждый вздох. А между её бёдер что-то твёрдое. Горячее. Слишком явное.

– О, Боже Это Он – паника и стыд волной накрыли Софи.

Попытка отстраниться – мгновенно пресечена. Его рука, до этого расслабленная, вдруг сжала её, как стальные тиски.

«Дёргается, как пойманная птичка», – подумал Дино.

«Чувствует меня. Хорошо».

Её сердце колотилось так, что он ощущал каждый удар сквозь тонкую ткань ночнушки.

«Боится? Нет Не совсем. Дрожит, но не от страха. Иначе бы уже вырвалась.

Его губы дрогнули в полуулыбке.

– Моя».

– Д… доброе утро… – прошептала Софи, голос дрожал, она не осмеливалась поднять взгляд.

– Доброе утро, заноза, – произнес Дино вслух, грубовато, но с непривычной, почти интимной мягкостью, что заставило её вздрогнуть.

Он ослабил хватку, но не отпустил, лишь дал ей возможность перевести дух.

«Он называет меня «»заноза», – пронеслось в мыслях Софи. – Но звучит это почти как «дорогая».

– Сегодня буду занят, – резко, отрывисто добавил Дино, словно отсекая все вопросы. – Вечером объясню всё про нашу ситуацию.

Он резко встал. Простыня соскользнула, обнажая его рельефное тело – покрытое шрамами и татуировками, как карта другой, жестокой жизни.

«Он как статуя, – заворожённо подумала Софи. – Только живая. Горячая. Опасная».

Его движения были чёткими, без лишней суеты. Он перебросил полотенце через плечо, запахнул на поясе и направился к выходу. Даже краем глаза не коснулся её. Но воздух между ними вибрировал, натянутый до звона. Она смотрела ему вслед, не дыша. И точно знала: он чувствует этот взгляд.

Софи сидела на кровати, кусая губу:

«Он что стесняется? Нет, не верится».

Но что-то было. Что-то, что заставило его уйти так быстро.

Она встала. Босиком, неслышно, подошла к двери. Приоткрыла.

Пар. Капли на кафеле. И он – под ледяными струями, спиной к ней.

Широкие плечи. Узкая талия. Вода, стекающая по впадине позвоночника

Она вошла.

Пар застилал стеклянные стены душевой, превращая пространство в дымчатый кокон, где существовали только они двое. Струи воды стекали по его спине, очерчивая каждый мускул, каждую старую рану, будто пытаясь смыть с него прошлое.

Софи прижалась к его спине, чувствуя, как его тело напрягается под её ладонями.

– Ты забыл, что я твоя заноза? – её голос прозвучал дерзко, но в нём дрожала та самая нотка, которая сводила его с ума.

Дино резко развернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное.

– Ты играешь с огнём, девочка, – прорычал он.

Она не отступила. Вместо этого её пальцы скользнули вниз по его груди, целенаправленно, вызывающе.

– А ты – мой демон. Разве не так?

Её губы коснулись его кожи, и он не выдержал.

Всё произошло мгновенно.

Он взял её рот – без спроса, без нежности, голодным рывком. Она вцепилась в ответ – зубами, языком, хриплым выдохом. Руки блуждали вслепую, хватали, мяли, оставляли синяки. Он впечатал её в холодный кафель – мокрый, скользкий, ледяной. Она выгнулась навстречу, чтобы гореть сильнее.

– Ты сама этого хотела, – прошептал он, и его голос звучал как предупреждение.

Софи только усмехнулась в ответ.

Его руки скользнули вниз, подхватили за бёдра, и он поднял её, заставив обвить его талию ногами.

– Держись, – бросил он, и в следующее мгновение вошёл в неё резко, без прелюдий, без нежностей.

Софи вскрикнула, но не от боли – от неожиданности, от этого дикого, всепоглощающего ощущения.

Вода лилась на них, смешиваясь с потом, со стонами, с дыханием. Он двигался внутри неё с животной силой, каждый толчок заставлял её выгибаться, цепляться за его плечи, впиваться ногтями в кожу.

– Да вот так – она задыхалась, её голос прерывался, а тело уже дрожало на грани.

Дино чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её ноги дрожат, и это сводило его с ума.

– Кончай, – приказал он хрипло. – Прямо сейчас.

Она не смогла ослушаться.

Волна накрыла её, заставив вскрикнуть, а он, не останавливаясь, продолжал, ускоряясь, пока его собственное тело не взорвалось наслаждением.

Они замерли, тяжело дыша, всё ещё соединённые, всё ещё не веря, что только что произошло.

Дино медленно опустил её, но не отпустил.

– Ты – он не договорил, просто прижал её к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его.

Софи уткнулась лицом в его шею.

– Я знала, что ты не устоишь.

Он рассмеялся – низко, хрипло.

– Ты вообще понимаешь, во что ввязалась?

– Да, – она подняла на него глаза, и в её взгляде горела та самая дерзость, которая и привела её сюда. – И мне всё равно.

Вода всё ещё лилась на них, но теперь она казалась тёплой, почти нежной.

Дино наклонился и снова поцеловал девушку – уже медленнее, глубже, словно хотел запомнить вкус.

– Тогда готовься, заноза. Это только начало.

Не прошло и секунды – Дино резко отстранился, разорвав их объятия. Вода продолжала литься, но между ними уже стояла невидимая стена – холодная, как сталь.

«Нужно уходить. Сейчас. Иначе не смогу», – пронеслось в голове Дино.

Он шагнул из душевой, не оглядываясь, чувствуя, как её взгляд прожигает ему спину. Полотенце грубо обтёрло кожу – движения резкие, почти злые.

Софи вдруг подумала: «Когда он одевается – это как ритуал. Каждое движение выверено, как у хищника перед атакой».

Его пальцы застёгивали рубашку, пряча шрамы под белоснежной тканью. Ремень со зловещим шипением проскользнул в шлёвки. Пиджак лёг на плечи, превращая его из любовника обратно в того самого Демона.

– Готов. Теперь к делам, – бросил Дино взгляд в зеркало.

Но когда он повернулся, она стояла перед ним – мокрая, с распущенными волосами, с глазами, в которых всё ещё плясали отблески их страсти.

– Ты вернёшься? – её голос звучал тихо, но без дрожи.

Он замер.

«Чёрт. Она не боится. Совсем.» – яростно подумал Дино.

– Вечером, – бросил он, избегая её взгляда.– Как сказал.

Её губы дрогнули в улыбке:

– Тогда я подожду.

Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

«Мне безумно не хотелось от неё уходить», – пронеслось в голове Дино, когда он уже спускался по лестнице.

«Но дела не ждут. Привезли ту тварь, которая слишком много болтает своим грязным языком».

Расправа со шлюхой.

Выйдя из дома, Дино направился к отдельному зданию на острове. Это было мрачное строение из грубого камня, его шершавые стены, покрытые лишайником и трещинами, будто впитали в себя стоны и отчаяние сотен лет. Каждый камень здесь помнил боль, каждый угол хранил шёпот проклятий. Ветер с моря выл, как раненый зверь. Он просачивался сквозь каждую щель, бился в рассохшиеся ставни, свистел в щербатых зазорах, точно выстукивал костяшками по гробовой крышке. В этом месте даже воздух был мёртвым – и ветер оплакивал его. Воздух был густым, словно пропитанным страхом, и каждый вдох оставлял на языке привкус сырости, плесени и чего-то ещё – едкого, металлического, от такой смеси немел язык и сжималось горло.

Внутри, в сумраке, его уже ждали. Неподвижные силуэты людей, застывшие в темноте, казались частью самого камня. Их лица были скрыты тенями, но в молчании читалось ожидание. Они знали, зачем пришли. Они знали, что сейчас произойдёт.

Он вошёл – и тишина раскололась. Каждый шаг отдавался от голых стен, поднимался к высокому, потерянному в темноте потолку и падал обратно, на плечи, тяжёлый, как свинец. Пол под ногами был неровным, выбитым временем и забвением. Доски вздыхали, поскрипывали, словно предупреждали: не ходи дальше. Но он шёл. Он сразу увидел её.

Та самая женщина, которую притащили сюда, сидела связанная на стуле посреди помещения. Её тело казалось нелепым мешком, брошенным на деревянные планки, руки были заломлены за спину, верёвки впивались в запястья, оставляя красные полосы. Лицо опухло от слёз и, возможно, ударов – под левым глазом уже наливался синяк, губа распухла и кровоточила. Волосы, некогда уложенные с тщательной небрежностью, растрепались и прилипли к потному лбу. Глаза, широко распахнутые, полные дикого, животного страха, были прикованы к Дино, не в силах отвести взгляд. Она дрожала всем телом, словно осиновый лист под порывами штормового ветра, и эта дрожь передавалась даже через пол, при каждом медленном, размеренном шаге.

– Дино! Пожалуйста, не надо! – её голос был хриплым, надломленным, полным отчаяния, срываясь на сдавленный плач, больше похожий на удушье. Она попыталась вырваться, но верёвки лишь глубже врезались в кожу. Её дыхание было частым, прерывистым, грудь поднималась и опускалась, как у загнанного зверя.

– Я ничего не хотела! Я не знала, что так будет!

Дино ступал медленно, почти церемониально. Пол скрипел под ним, эхо разбегалось по углам, и каждый новый шаг был как удар маятника: ещё мгновение – ещё миг отсчитан. Он не смотрел на неё – он впитывал. Её страх проникал в него, холодный, липкий, живой. Вместо того чтобы отступить, он шагнул ближе. Страх кормил его. Страх делал его сильнее.

– Ты знала, что болтать не стоит, – произнёс Дино, его голос был спокойным, почти неслышным, но в нём не было ни капли сочувствия, лишь ледяная сталь, от которой у девушки по коже побежали мурашки.

– В моём мире за это платят. Дорого.

Женщина заскулила, её тело билось в конвульсиях от безудержного страха, предчувствуя свой конец. Верёвки врезались в онемевшую кожу, но она не чувствовала боли, лишь всепоглощающий ужас.

– Я… я просто не могла больше! – голос её дрогнул, но глаза – глаза горели. Страх отступил, уступая место чему-то острому, мстительному, почти радостному. Она знала: отсюда нет выхода. Но у неё оставалось ещё кое-что. Не нож, не пистолет – только его собственная гордость, которую она хочет надломить.

– Ты! Ты называл меня её именем!Софи! Софи! – её голос сорвался на пронзительный, надрывный крик, переходящий в истерику.

– Ты шептал это, а я я была унижена! Ты обращался со мной, как с грязью, как с куском мяса! Я была ничем для тебя!

Шлюха знала, что её слова – нож. И она вонзила его по самую рукоять.

– Я хотела, чтобы ты тоже что-то почувствовал! Пусть Дон Энрике узнает, кто ты на самом деле! Пусть он увидит твою истинную мерзость! Ты думаешь, ты самый умный? Что всё всегда будет по-твоему?! – её голос уже хрипел, но в нём звенело последнее, отчаянное наслаждение.

Челюсти Дино сжались до белых пятен, желваки вздулись на скулах. Он слушал её исповедь, каждое слово било прямо в цель, обнажая его собственное унижение и уязвимость, которые он так старательно прятал. В его глазах вспыхнул опасный огонёк, предвещающий бурю. Его лицо, обычно невозмутимое, исказилось гримасой чистой, первобытной ярости, но он держал её в узде, не позволяя эмоциям вырваться. Его сердце, обычно ледяное, на мгновение сжалось от отвращения и старой боли при звуке этого имени, но тут же покрылось ледяным безразличием.

Под кожей бешено пульсировала кровь, мышцы напряглись, как тетива лука перед выстрелом. Но внешне – ни единого лишнего движения. Только холод. Только контроль.

Дино просто молчал.

«Значит, месть. Глупая, жалкая сука. Она подписала себе приговор, когда решила играть по моим правилам. Она думала, что может задеть меня, но лишь показала свою бесполезность, свою ничтожность.Софи»

Само это имя было шипом в его собственном сердце, но он никогда не позволил бы такой грязи, как эта, воспользоваться его болью.

– Слова имеют значение, – голос его шёл откуда-то из глубины, тихий, вязкий, будто он перебирал в уме каждый кирпич, каждый шрам, каждую каплю крови, пролитую за эту власть. – Твои слова – он сделал паузу, и тишина между словами весила тонну. – Стоили мне слишком многого. Могли стоить всего. Эту империю я не строил – я её прогрызал. Зубами. Годами. А ты пришла и чуть не пустила всё под откос.

В следующее мгновение Дино перестал быть человеком в глазах этой рыжей дуры. Он стал воплощением ярости, которую так долго сдерживал. Он не кричал, не суетился, его движения не выдавали ни капли поспешности. Наоборот, они были точными, методичными, ужасающе спокойными, словно он исполнял тщательно продуманный ритуал, а не вершил расправу.

Он наклонился, и холодный блеск металла наполнил воздух. Когда Дино открыл свой небольшой, обтянутый кожей наборчик хирурга, блестящие, отточенные инструменты отразили неподдельный, парализующий ужас в расширенных, помутневших глазах женщины. Они были предназначены для спасения, но в его руках стали инструментами конца.

– Нет – прошептала она сдавленным голосом.

Он склонился над ней, и её мольбы мгновенно оборвались, сменившись лишь захлёбывающимися, булькающими всхлипами.

Вскоре пронзительные, нечеловеческие крики наполнили помещение, разрывая тишину острова, уносимые ветром в далёкое море. Кровь, почти чёрная в тусклом свете лампы, расцветала тёмными пятнами на её одежде, на полу, на его руках.

Крики постепенно стихли, сменившись лишь глухими, стонущими хрипами, а затем – лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Дино.

Он делал своё дело, не оставляя сомнений в своей абсолютной власти и беспощадности. Мышцы гудели. Внутри – тишина. Не облегчение, не удовлетворение, не боль. Просто – сделано.

(Где-то вдали чайки кричали, не обращая внимания на человеческую бойню. Остров был безлюден. Совершенно. Безлюден.)

Когда он с ней закончил, ему нужно было продумать план – выйти из этой ситуации с минимальными потерями. Но для начала – ужин с его занозой.

Его.

Вечерний ужин и откровения Дино.

Столовая была залита мягким светом хрустальных люстр, но их сияние казалось Софи насмешкой – слишком уж контрастировало с тёмной бурей в её душе. На часах уже было шесть вечера. Каждый миг ожидания тянулся мучительно долго, и её гордость с каждой минутой давала трещину, словно фарфоровая кукла под невидимым давлением. Она надела это платье – чёрное, с открытыми плечами, с кружевами, которые цеплялись за её нервы, – не просто так. В каждом шве была надежда на этот вечер, на их сближение. Но теперь она сидела, как экспонат за столом, ломящимся от нетронутых яств, и чувствовала себя глупой, брошенной. Бесило ли это? Раздирало на части.

Холодный осётр с лимонным желе застыл в безмолвном укоре, а её вилка оставила на скатерти едва заметную царапину – след нетерпения. Хотелось вскочить, опрокинуть стул с таким грохотом, чтобы он услышал даже в другом крыле дома, и запереться в спальне до конца его дней. И как только её рука, дрогнув, потянулась к краю стола, чтобы подняться, – он вошёл.

Его появление всегда было таким… неожиданным, словно гроза, которая настигает тебя, когда ты меньше всего её ждёшь. Дверь не скрипнула, не предупредила – просто распахнулась. И вот он, весь в чёрном, с тенью усталости в уголках глаз, но с той же хищной грацией, что заставляла её сердце биться чаще даже сейчас, когда она злилась на него всей душой.

Когда Дино зашёл в столовую и увидел сопящую, как маленький дракончик, свою занозу, улыбка натянулась на его лице, словно маска из папье-маше. Нездоровая, пожалуй. Но он ничего не мог с этим поделать, потому что внутри разливалось то непривычное, тёплое чувство, которое она одна умела вызывать. Это было почти больно – осознавать, насколько значимой она стала для него. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладонь, но лицо оставалось спокойным. Он привык к боли. К куда более страшной боли. Присев за стол, он понял: пришло время снять маски. Ей нужно знать всё. Абсолютно всё, что с ним происходило тогда, когда он её избегал. Ей нужна правда, какой бы жестокой она ни была.

Софи нарочито отставила бокал, и вино плеснулось через край, оставив кровавый след на белоснежной скатерти. Её глаза, полные неподдельного интереса, смешанного с облегчением от его появления, сверкнули недовольством.

– Знаешь, я уже хотела уходить! – её голос был полон обиды. – Некрасиво заставлять девушку ждать! Особенно после… – она резко замолчала, её взгляд метнулся к нему, не решаясь назвать то, что было утром. Не решаясь напомнить ему, как он присвоил её себе.

Дино протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его прикосновение было тёплым и уверенным, словно якорь в бушующем море её эмоций. Но в глазах читалось что-то новое – не привычная холодная уверенность и … раскаяние?

– Были дела, – произнес он низко. – Но теперь я с тобой. И мне многое нужно тебе рассказать.

Его прикосновение говорило само за себя, и почему-то именно в этот момент сердце Софи сделало кульбит, такой резкий, что перехватило дыхание. В груди разлилось странное предчувствие. Казалось, она услышит то, о чём не хотела даже думать, о чём так старательно себе лгала. Её пальцы дрогнули под его ладонью, но она не отдёрнула руку. Не смогла. Кончики пальцев онемели от его железной хватки, но это онемение казалось ей теперь чем-то… правильным. Она сжала губы, готовясь к худшему, к разрушению хрупкого мира, который так бережно строила. Но он её удивил! Он заговорил – и каждое слово падало в тишину тяжело, как камень в глубокую воду. Искренне. Непривычно. Почти больно – ему самому. Она слышала это в его голосе. И не верила.

Дино посмотрел ей прямо в глаза, его взгляд был серьёзен и полон какой-то новой, незнакомой ей эмоции – уязвимости, что ли, и непоколебимой решимости. Он говорил медленно, подбирая слова, будто боялся, что одно неверное – и она рассыплется, как песочный замок. Его левое веко дёрнулось – едва заметно, но Софи уловила этот жест. Значит, он нервничает. Значит, ему не всё равно.

– Послушай меня внимательно, – начал Дино, понизив голос.

– То, что я сейчас тебе скажу, изменит всё между нами – в хорошую или плохую сторону.

(Он сделал паузу, давая ей понять: это не шутка, не игра. Это – точка невозврата.)

– Почему так? Да потому что буду рассказывать всё в красках, до мельчайших деталей, без прикрас. Затем ты сделаешь выбор: быть ли нам вместе или нет. Хорошо?

После этих слов Софи бросило в холодный пот. Горло пересохло, словно в пустыне. Она могла лишь слабо кивнуть головой, не в силах произнести ни звука, боясь нарушить это хрупкое напряжение. Её ногти впились в собственные ладони, но она даже не почувствовала боли – только лёгкое головокружение от адреналина.

Дино крепче сжал её руку, его голос стал мягче, но оставался твёрдым, словно высеченный из камня. Он начал говорить, и каждое слово падало между ними, как камень в бездну.

– Когда я тебя увидел впервые, я понял: эта бесстрашная маленькая заноза должна быть моей, – его губы дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было веселья – только тень.

– Я видел тебя насквозь, Софи. Видел твою силу, твой огонь. И как только я собирался навести о тебе справки… – он резко замолчал, его пальцы непроизвольно сжали её руку так, что кости хрустнули. Она вскрикнула, но не отдернула руку – и Дино тут же ослабил хватку, провёл большим пальцем по её покрасневшей коже, будто извиняясь.

– Мои планы, мои дикие желания разбились вдребезги, когда я увидел тебя вновь. Но уже с отцом.

Софи замерла. В воздухе повисло что-то тяжёлое, невысказанное. Где-то за окном разбилась волна – глухой, далёкий удар, будто эхо её мыслей.

– Тут я понял, что всем моим планам относительно тебя не суждено сбыться, – он говорил теперь сквозь зубы, будто слова жгли ему губы. Его скула дёрнулась – снова этот нервный тик, который он не мог контролировать.

– Я знал, что у Энрике есть дочь, и что уже идут переговоры о её замужестве. Но он мне ни разу не показывал тебя. Да и мне не было интересно… до того момента, пока я не встретил тебя в переулке.

Дино вскочил так резко, что стул едва не опрокинулся – с глухим стоном отъехал по паркету и замер. Он стоял спиной, и плечи его ходили ходуном. Воздух врывался в лёгкие с присвистом, рвано, жадно. Софи не смела дышать. А когда он повернулся – у неё оборвалось сердце. Лёд, который она привыкла видеть в его глазах, растаял. Под ним было мясо. Кровь. Живая, неприкрытая, ничем не защищённая боль.

– Тогда я начал избегать Энрике. И тебя, – голос его стал тише, но каждое слово било, как молот.

– Я заливался алкоголем. Упивался шлюхами. Лишь бы не думать о тебе, чтобы твой образ не стоял перед глазами. Но… – горький хриплый смешок вырвался из его груди, – как оказалось, это не помогло.

Софи почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала, к чему он клонит. Знала – и боялась услышать. Её собственные пальцы непроизвольно сжали край стола, ногти оставили царапины на полированной поверхности.

– Одну из них… в порыве я называл твоим именем, – он произнёс это почти шёпотом, но слова прозвучали, как выстрел. – Видимо, в тот момент я представлял именно тебя, пытаясь заглушить эту… одержимость.

Тишина. Софи не дышала. Где-то за окном кричала чайка – одинокий, пронзительный звук.

– А после твоей пропажи… – его лицо исказилось в гримасе ярости, но не к ней – к себе. Он провёл рукой по лицу, и Софи заметила, как дрожат его пальцы – лёгкая, почти незаметная дрожь, но для него, всегда такого контролируемого, это было равносильно истерике.

– Эта шкура. Эта жалкая сука рассказала твоему отцу то, чем я действительно занимался, когда придумывал истории о «делах». Ну и, конечно… то, что я назвал её твоим именем.

Он резко выдохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая с себя невидимую грязь. Его дыхание было неровным, и Софи вдруг осознала, что он… боится. Боится её реакции. Боится потерять её сейчас, когда только открылся.

– Энрике сложил дважды два. И понял, что ты со мной в бегах, – внезапно он рассмеялся – коротко, жёстко, без тени веселья.

– Сейчас я разрабатываю план, как нам с минимальными потерями всё это разрулить.

Софи сидела, не моргая, её взгляд был прикован к его лицу, и казалось, весь мир сузился до этого мгновения, до его голоса. Шок? Нет, это было нечто большее. Удар. Глубокий, оглушающий, выбивающий воздух из лёгких. Его слова, такие тяжёлые, такие откровенные, проникали глубоко в душу, ломая всё её представления о нём. Неужели этот монстр, которого она боялась, презирала, который был так скрытен и холоден, на самом деле испытывал к ней чувства? Значит, всё это время – холод, молчание, эти месяцы пустоты – не презрение? Не равнодушие? Только он и его проклятая честь? Только отец и договорённость о её скором замужестве?

Она наконец вышла из оцепенения, словно пробудившись ото сна, и заговорила. Голос её был полон новых, смешанных эмоций – облегчения, обиды, понимания, и какой-то странной, нежной боли.

– Не знаю, что сказать тебе, Дино. Я. я в ступоре, – она подняла трясущиеся руки, будто пытаясь поймать разлетающиеся мысли. Её пальцы дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы скрыть эту слабость.

– И рада, и зла одновременно. Зла на то, что ты так долго держал это в себе, манипулируя моими чувствами, заставляя меня страдать в неведении. Но… – глубокий вдох, её грудь вздымалась быстро, как у загнанного зверя, – я понимаю. Теперь я понимаю, почему ты так поступил.

Она встала, подошла к окну. За стеклом бушевало море – тёмное, бесконечное, как её мысли. Её отражение в стекле было размытым, словно она сама растворялась в этом хаосе.