# Город, похожий на Алис

Невил Шют

«Город, похожий на Алис» – роман, в котором переплетаются любовь и война, приключения и путешествия, а также история успеха. Основанный на реальных событиях, он считается одним из лучших произведений Невила Шюта. Книга несколько раз экранизировалась и вошла в список 100 лучших романов XX века по версии издательства Modern Library.

Главная героиня – Джин Паджет, англичанка с непростой судьбой. Она выросла в Малайе, попала в лагерь к японцам во время Второй мировой войны и там познакомилась с военнопленным австралийцем Джо Харманом. От него она узнала о городе под названием Алис-Спрингс – островке цивилизации в самом центре Австралии.

Прошло много лет, и судьба привела Джин в маленькое австралийское поселение, местные жители которого так ей полюбились, что она решила постараться превратить это место в город, похожий на Алис.

Печатается с разрешения United Agents Ltd

и The Van Lear Agency LLC.


© The Trustees of the Estate

of the late N S Norway, 1950

© Перевод. П. Сильянова, 2025

© Издание на русском языке

AST Publishers, 2026

* * *

> За красоту свою ты слышала немало

> Любовных клятв – кто искренне, кто лгал, —

> Но лишь один души твоей бродячей

> Тоску с любовью принимал.

> У. Б. Йейтс


## 1

Джеймс Макфадден умер сорока семи лет, в марте 1905 года, на пути в Дриффилд. Бо́льшую часть денег он оставил своему сыну Дугласу. Макфаддены и Далузи жили тогда в Перте; Дуглас и Джок Далузи дружили. Потом они выросли, Джок уехал в Лондон и стал младшим партнером в юридической конторе «Оуэн, Далузи и Питерс» на Чансери-лейн. В этой фирме я сейчас – старший партнер; Оуэн, Далузи и Питерс давно померли, но названия я менять не стал. Понятно, что все свои дела Дуглас Макфадден доверял Джоку Далузи, который и вел их лично до самой своей смерти в 1928 году. Потом уже я внес Макфаддена в список своих клиентов, да за прочими делами и забыл о нем.

Только в 1935 году я получил из Эйра его письмо. Он сообщил, что его зять, Артур Паджет, погиб в автомобильной аварии в Малайе; поэтому ему хотелось бы переписать завещание в пользу сестры Джин и двух ее детей. Должен признаться, я совсем ничего не помнил ни о нем самом, ни о его имуществе. Не знал даже, женат ли он. В письме Макфадден ссылался на свое нездоровье и просил направить к нему младшего партнера фирмы, чтобы тот занялся его делами.

Это совпало с моими планами – я как раз собирался порыбачить пару недель на Лох-Шиле. Я написал, что встречусь с ним после отпуска, и положил папку с его делом на дно чемодана, чтобы как-нибудь вечером поизучать ее.

Мы не договорились насчет точного места встречи, и, приехав в Эйр, я снял номер в привокзальном отеле. Сменил брюки гольф на темный деловой костюм и пошагал к своему клиенту.

Увидел я совсем не то, что ожидал. Обладателю двух тысяч фунтов, казалось мне, подобает жить в собственном доме с одним-двумя слугами. Макфадден же вместо этого занимал двухкомнатную квартирку на первом этаже маленького частного пансиона прямо позади набережной. Ему едва ли перевалило за пятьдесят – я на десять лет старше, – но выглядел он неважно, да и со своим унылым взглядом больше походил на старую даму. Окна в гостиной были наглухо закупорены, и после свежего воздуха озер и вересковых лугов я просто задыхался; к тому же противно пахло из клеток с волнистыми попугайчиками. Мебель – и та знавала лучшие времена.

Мы заговорили о делах, он немного рассказал о себе и был очень рад, что я смог приехать. Несмотря на шотландский выговор, он казался образованным человеком.

– Я живу очень тихо, мистер Стрэхен, – сказал он, – с моим здоровьем за границу не поедешь. В хорошую погоду сижу на набережной, а потом Мэгги – это дочка миссис Дойл, хозяйки пансиона, – катит меня обратно. Они обе очень добры ко мне.

Когда речь снова зашла о завещании, он сказал, что из близких родственников у него только сестра, Джин Паджет.

– У отца в Австралии, может, и остались какие-нибудь последствия приключений, но я лично ничего об этом не знаю. Джин поведала мне как-то, что маму все это очень огорчало – женщины любят поговорить о всяком таком; ну, в общем, отец мой был большой жизнелюб.

Во время Первой мировой его сестра Джин служила в Женском корпусе; а весной 1917 года вышла замуж за капитана Паджета.

– Необычный это брак, – сказал Макфадден задумчиво. – До службы в армии сестра ни разу не покидала Шотландии; в основном жила в Перте. Артур Паджет был родом из Саутгемптона, из Гемпшира. Я ничего не имел против него, но мы, конечно, думали, что Джин выйдет за шотландца. Тем не менее они жили счастливо, ну, по большей части.

После войны Артур Паджет нашел место на каучуковой плантации в Малайе, где-то около Тайпинга, и Джин, конечно, уехала с ним. С тех пор Дуглас Макфадден редко видел сестру; она навещала родину пару раз, в 1926-м и в 1932-м. У нее родились дети, в 1918-м – Дональд, а в 1921-м – Джин; матери хотелось, чтобы сын и дочь учились в Саутгемптоне, поэтому в 1932-м она отвезла их в Англию к бабушке и деду, а сама вернулась в Малайю. Макфадден встречался с племянниками лишь однажды – когда они впервые приехали в Шотландию.

Артур Паджет погиб в автомобильной аварии около Ипоха; ночью он возвращался домой из Куала-Лумпура, на высокой скорости потерял управление и врезался в дерево. А может, просто заснул за рулем. Вдова его Джин находилась в Англии, уехала туда примерно за год до его смерти. Она купила небольшой дом в Бассетте, почти рядом с Саутгемптоном; ей хотелось жить рядом со школами сына и дочки. Все это казалось разумным, но я не понял, почему ее дети должны были жить отдельно. Мой клиент, скорее всего, тоже этому удивлялся, потому что не раз упомянул об этом.

Словом, он хотел переписать свое завещание. Прежнее гласило, что единственной наследницей становится его сестра Джин.

– Вы должны меня понять, – продолжал Макфадден. – Я бы не стал менять завещания, но ведь, когда я его составлял, Артур Паджет был жив, и я рассчитывал, что после моей смерти он поможет Джин вести дела. Я ведь не так уж много еще проживу.

Ясно было, что он считал женщин наивными безответственными существами, не способными распорядиться капиталом и сдающимися на милость первого же авантюриста; вот и получилось, что, отписав все деньги сестре, он хотел, чтобы ее сын Дональд, теперешний школьник, получил бы после смерти матери все состояние целым и невредимым. Что ж, никакой трудности это не представляло. Я рассказал обо всех за и против этого решения и посоветовал ему, если он хочет жить в этом пансионе до конца своих дней, оставить небольшое наследство миссис Дойл. Он согласился; а потом попросил меня стать его душеприказчиком и единственным опекуном его имущества. Такие дела семейный юрист часто берет на себя; но я уже был не молод и предложил поэтому в качестве второго опекуна Лестера Робинсона, младшего партнера нашей фирмы. Макфадден согласился. Не возразил он и против внесения пункта о профессиональном обслуживании опеки. Оставалось только оформить это не очень сложное завещание. Я спросил: как быть, если ни он, ни его сестра не доживут до совершеннолетия Дональда, и предложил в этом случае считать опеку законченной, а имущество – полностью унаследованным по достижении юношей двадцати одного года. Макфадден не возразил, и я сделал еще одну пометку в своем блокноте.

– Теперь предположим, – сказал я, – что Дональд умрет раньше матери или они оба умрут раньше вас. Тогда наследство переходит к девочке, Джин, и мы продлеваем опеку до ее совершеннолетия?

– То есть до двадцати одного года?

– Да, – кивнул я, – точно так же, как мы решили с ее братом.

– Нет-нет, мистер Стрэхен. – Макфадден замотал головой. – Это совсем неблагоразумно, если можно так сказать. Ни одна девушка в двадцать один год не может управлять деньгами. У нее в голове только женихи, одни женихи. Я бы хотел в этом случае значительно продлить опеку. По меньшей мере, до ее сорока лет.

По своему опыту я знал, что двадцать один год – действительно слишком мало для девушки, чтобы дать ей полную власть над всем состоянием, но сорок лет – это уже чересчур. Я предложил продлить опеку до двадцати пяти лет; Макфадден неохотно подвинулся до тридцати пяти. С этой точки сдвинуть его я уже не смог; он устал и начал раздражаться, и я не стал с ним спорить. Словом, если бы каким-то невероятным образом девушка стала наследницей имущества сию минуту, опека над ней длилась бы еще двадцать один год, так как сейчас Джин минуло только четырнадцать. На этом работа наша была завершена, и я уехал в Лондон, чтобы составить черновик завещания и выслать его Макфаддену на подпись.

Больше мне не довелось с ним встретиться, и это моя вина. По многолетней традиции я каждую весну уходил в отпуск, чтобы на четыре дня съездить с женой в Шотландию порыбачить на Лох-Шиле. Вот как раз, думал я, на обратном-то пути я ему и позвоню, да узнаю, не нужны ли мои услуги. Но иногда жизнь идет совсем не так, как мы того ожидаем. Той же зимой Люси умерла. Не хочется долго говорить об этом, но мы прожили вместе двадцать семь лет – ох и тяжело мне было потерять ее. Ребята наши оба находились за границей: Гарри – на подводной лодке около базы в Китае, а Мартин – в своей нефтяной компании в Басре. Горестно одному ездить на Лох-Шил; и больше уж я никогда в Шотландию не наведывался. Я продал всю мебель, да и сам дом в Уимблдон-Коммоне. Каждому на моем месте пришлось бы нелегко: жил счастливо столько лет, и вдруг все рухнуло.

Я снял квартиру на Бекингем-гейт, напротив дворцовых конюшен; стоит пересечь парк – и окажешься в нашем клубе на Пэлл-Мэлл. Перевез туда всё, что сохранилось из дома в Уимблдоне, да нанял женщину, чтобы готовила мне завтрак, а по понедельникам – делала уборку. И поселился там, надеясь наладить жизнь по образцу своих товарищей из клуба. Ходил через парк вверх по Стрэнду до нашей конторы на Чансери-лейн. Весь день трудился, с перерывом на ланч прямо на рабочем месте. В шесть часов в клубе меня ждали газеты, разговоры, обед, а после обеда – партия в бридж. Таков был обычный распорядок дня с весны 1936 года, и я привык к нему.

Словом, забыл я про Дугласа Макфаддена. Кроме собственных мыслей я занимался только самыми важными клиентами конторы. Но скоро меня стали интересовать и другие вещи. Началась война, и я – да и все мои товарищи по клубу, кто был слишком стар для призыва, – стали дежурить во время воздушных налетов. Короче говоря, гражданская оборона, как ее теперь называли, заняла мое свободное время на следующие несколько лет. С первой бомбежки Лондона до самого конца войны я дежурил в районе Вестминстера. Почти все мои работники ушли на фронт, и мне пришлось вести дела практически в одиночку. За все это время я ни разу не брал отпуска и едва ли когда спал дольше пяти часов. Конец войны я встретил с седой головой и трясущимися руками; и хотя потом жить стало легче, я все равно уже прочно занял свое место в ряду стариков.

Однажды утром в январе 1948 года я получил телеграмму из Эйра. «Прошлой ночью скончался мистер Дуглас Макфадден, – говорилось в ней. – Скорбим; ждем распоряжений о похоронах. Дойл, отель Балморал, Эйр». Я стал вспоминать, кто же такой мистер Дуглас Макфадден, но, пока не нашел папку тринадцатилетней давности с его бумагами, так и не смог этого сделать. Мне показалось странным, что в Эйре некому распорядиться похоронами. Я заказал междугородний звонок и вскоре уже говорил с миссис Дойл. Было плохо слышно, но я понял, что она не знает никого из родни покойного; судя по всему, Макфаддена давно никто не навещал. Словом, мне требовалось или послать кого-то в Эйр, или ехать самому. Важных дел в ближайшие два дня у меня не намечалось, да и поездка эта казалась мне несложной. Я переговорил со своим компаньоном Лестером Робинсоном (он вернулся с войны в чине бригадира), прибрал на своем столе и купил билет на вечерний поезд до Глазго. А утром уже ехал в Эйр.

Хозяин отеля «Балморал» и его жена надели траур, совершенно искренне печалясь; они привыкли к своему жильцу, да он и не протянул бы так долго без их заботы. Я узнал у доктора, от чего умер Макфадден. Доктор был с ним до конца – они жили по соседству в гостинице – и уже подписал свидетельство о смерти. Я взглянул на покойного, чтобы подтвердить его личность, и на этом формальности закончились. Все шло совершенно как полагается, не считая того, что не приехал никто из родственников умершего.

– У него, по-моему, никого не осталось, – сказал мистер Дойл. – Сестра раньше писала ему и даже как-то приезжала, году в тридцать восьмом. Она жила в Саутгемптоне. Но за последние два года он не получил по почте ничего, кроме пары счетов.

– Да она точно померла, – добавила жена. – Не помнишь разве, он сам нам говорил, уже где-то под конец войны.

– Я уж и не помню, – ответил он. – Столько всего произошло. Может, и померла.

С родственниками или без них, но похороны должны были состояться, и наутро я обо всем распорядился. После этого уселся просмотреть бумаги на его столе. Одна-две цифры в гроссбухе и на обороте корешков чековой книжки – и картина сложилась; первое, что мне требовалось сделать на следующее утро, – это поговорить с управляющим банком. Еще я нашел письмо его сестры, датированное 1941 годом, о том, что она сдает свой дом в аренду. По-прежнему непонятно было, жива ли она, а если умерла, то при каких обстоятельствах, но зато стало ясно кое-что важное насчет ее детей. Оказывается, в то время они находились в Малайе. 23-летний Дональд работал на каучуковой плантации около Куала-Селангора. Его сестра Джин приехала к нему зимой 1939-го и служила в одной из контор Куала-Лумпура.

В пять часов вечера из тесного гостиничного номера я позвонил в лондонский офис и поговорил со своим компаньоном.

– Слушайте, Лестер, – начал я, – помните, я говорил вам, что тут какие-то проблемы с родней? Так вот, ничего не прояснилось. Похороны пройдут послезавтра, в два часа дня, на кладбище Святого Еноха, но это пока предварительно. По идее, его родные должны жить в Саутгемптоне. Сестра покойного, миссис Артур Паджет, в тысяча девятьсот сорок первом году жила в Бассете, это там рядом, Сент-Ронанс-роуд, дом номер семнадцать. Где-то поблизости жили и родители Артура Паджета. У миссис Артур Паджет, ее зовут Джин – да-да, это и есть его сестра, – было двое детей: Дональд и Джин. Они оба в 1941 году жили в Малайе; бог знает, что там с ними дальше произошло. Мне самому сейчас не до поисков, но, возможно, вы попросите Харриса попытаться найти кого-нибудь из них в Саутгемптоне, чтобы сообщить о похоронах? Лучше всего взять телефонную книгу и обзванивать всех Паджетов по очереди. Их, наверное, не очень много.

Лестер позвонил мне наутро, вскоре после того, как я вернулся из банка.

– Похоже, Ноэл, что я никого не нашел, – сказал он. – Ясно одно: в тысяча девятьсот сорок втором году миссис Паджет умерла, так что на нее рассчитывать не приходится. Воспаление легких, это Харрису в больнице сказали. Что же до остальных Паджетов, их там семь человек в телефонной книге, и мы им дозвонились, но они все просто однофамильцы. Мисс Юстас Паджет вспомнила из их семьи некоего Эдварда Паджета, так тот после первой бомбежки Саутгемптона переехал в Северный Уэльс.

– Известно, куда именно? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – ни одной зацепки. Сдается мне, единственное, что вы можете сделать для них, – это похоронить покойного.

– Вот и мне так кажется, – сказал я. – Все равно скажите Харрису, чтобы продолжал поиски – нам еще нужно найти наследников. Я только что из банка, наследство вполне приличное. Оно под нашей опекой, вы же помните.

Остаток дня я паковал личные вещи покойного, а также его бумаги и письма, чтобы взять с собой в офис. На мебель тогда был огромный спрос, и я попросил сдвинуть ее в две комнаты, на случай, если наследники захотят ее забрать. Одежду отдал миссис Дойл – пусть раздаст нуждающимся. Попугайчиков осталось только два – Дойлы захотели оставить их себе.

На следующее утро я еще раз переговорил с управляющим банком и заказал по телефону билет в спальном вагоне на ночной поезд до Лондона. А в полдень мы похоронили Дугласа Макфаддена. Промозглым, серым и унылым казалось кладбище в тот январский день. Только и было народу, что Дойлы – отец, мать и дочь – да я; помню, я еще подумал: странно, как мы все мало знаем о человеке, которого хороним. Очень достойное впечатление произвели на меня Дойлы. Их ошеломило известие о том, что Макфадден оставил им небольшое наследство. В первую минуту они даже растерялись; достаточно того, что покойный платил за свои комнаты в течение многих лет, сказали они, и если что-то и делалось для него – так просто потому, что он хороший человек. Что ж, было кому по-дружески проводить его в последний путь в этот печальный январский день.

Похороны закончились, и Дойлы пригласили меня на чай. Мы посидели в их гостиной, и, взяв с собой два чемодана бумаг и личных вещей покойного, я поехал в Глазго, а оттуда ночным поездом до Лондона. Если не удастся найти наследников, думал я, просмотрю эти бумаги и присовокуплю всё имущество к наследству.

Но наследников мы нашли без особого труда. Недели хватило молодому Харрису, чтобы мы получили письмо от мисс Агаты Паджет, директрисы женской школы в Колуин-Бей. Она оказалась сестрой того самого Артура Паджета, который погиб в автомобильной аварии на Малайе. «Жена Артура, Джин, – писала она, – скончалась в Саутгемптоне в 1942 году. Дональд, их сын, умер в плену в Малайе. А их дочка Джин жива. Не знаю точно ее адреса – она живет на съемной квартире где-то под Лондоном и раз или два переезжала. Я обычно пишу ей на адрес фирмы, в которой она работает, – Лондон, Перивейл, Хайд, Пак энд Леви лтд.». Я получил это письмо с утренней почтой. Прочел его, потом занялся другими конвертами и опять вернулся к письму мисс Паджет. Попросил секретаршу принести дело Макфаддена и еще раз прочел завещание и свои пометки на нем и других бумагах. Подвинул к себе телефонный справочник, чтобы выяснить, чем занимается фирма «Пак энд Леви лтд.». После этого встал из-за стола и какое-то время смотрел на унылые, холодные лондонские улицы. Я люблю вот так немножко постоять, подумать, если мне вскоре предстоит принять какое-то решение. Потом я повернулся и направился в кабинет Робинсона; он диктовал что-то секретарше, и, пока девушка дописывала, я погрелся возле камина.

– Наследник Макфаддена нашелся, – сказал я. – Надо сообщить Харрису.

– Здорово, – ответил Лестер. – Нашли сына?

– Нет, – ответил я. – Дочь. Сын умер.

– Новость так себе, – усмехнулся он. – Это ведь означает, что мы теперь до тридцати пяти лет ее опекаем?

Я кивнул.

– А сейчас ей сколько?

Я поразмыслил минутку.

– Лет двадцать шесть – двадцать семь.

– Хлопотно нам с ней будет, уж слишком взрослая.

– Да уж, ничего не попишешь.

– А где она? Чем занимается?

– Работает не то клерком, не то машинисткой на кожгалантерейной фабрике в Перивейле. Думаю сочинить ей письмо.

– Бог в помощь, – улыбнулся он.

– И не говорите, – ответил я.

Я вернулся в свой кабинет и посидел немного, обдумывая текст письма. Сухой деловой тон, решил я, подойдет больше всего. Наконец я написал так:

> «Мадам,

> с прискорбием извещаем Вас, что мистер Дуглас Макфадден скончался в Эйре 21 января сего года. Будучи его душеприказчиками, мы разыскиваем его наследников. Итак, если Вы являетесь дочерью Джин (урожденной Макфадден) и Артура Паджетов, проживавших в Саутгемптоне и Малайе, это означает, что Вы наследуете состояние покойного. Пожалуйста, позвоните нам, чтобы мы могли назначить встречу и обсудить подробности наследования. Вам необходимо иметь какой-то документ о родстве (свидетельство о рождении, идентификационную карту госрегистра или любой другой, какой Вы можете представить).

> С уважением, Н. Х. Стрэхен

> „Оуэн, Далузи и Питерс“»

Она позвонила на следующий день. У нее был весьма приятный голос профессиональной секретарши.

– Мистер Стрэхен, – сказала она, – вас беспокоит мисс Джин Паджет. Я получила ваше письмо от двадцать девятого января. Вы работаете в субботу утром? Это для меня самое удобное время.

– Да, – ответил я, – по субботам мы работаем. В какое время вам будет удобно?

– Может быть, пол-одиннадцатого?

Я сделал пометку в блокноте:

– Хорошо. Вы нашли свидетельство о рождении?

– Да; еще у меня есть мамино свидетельство о браке, вдруг пригодится.

– Захватите и его тоже. Итак, мисс Паджет, встречаемся в субботу. Мое имя мистер Ноэл Стрэхен, я старший партнер фирмы.

Она появилась у нас в конторе ровно в 10:30, невысокая темноволосая девушка в темно-синем пальто. Она прекрасно выглядела, излучала какое-то неизъяснимое спокойствие и, как многие шотландки, была изящна в движениях. Я встал, пожал ей руку, предложил сесть и сел сам. Все бумаги я приготовил заранее.

– Итак, мисс Паджет, – сказал я, – мне сообщила о вас ваша тетя – я ведь не ошибся, это ваша тетя мисс Агата Паджет живет в Колуин-Бей?

Она кивнула.

– Тетя Агата говорила мне о вашем письме. Да, она моя родственница.

– И вы являетесь дочерью Артура и Джин Паджетов, живших в Саутгемптоне и Малайе?

Она кивнула:

– Да, вот мое свидетельство о рождении и мамины свидетельства о рождении и браке.

Она вынула их из сумочки и положила передо мной вместе с идентификационной карточкой. Я тщательно изучил все документы. Сомнений не было: именно эту девушку мы искали. Я откинулся на спинку стула и снял очки.

– Скажите, мисс Паджет, вы когда-нибудь встречались с вашим покойным дядей? С мистером Дугласом Макфадденом?

– Я ждала, что вы меня об этом спросите, – сказала она открыто. – Мне было лет десять, когда мама взяла нас с Дональдом в Шотландию. Мы заходили там к какому-то пожилому мужчине; помню комнату, всю чем-то заставленную, и множество птиц в клетках. Мне кажется, это и был дядя Дуглас, хотя, конечно, не поручусь.

Это совпадало с его рассказом о приезде сестры и племянников в 1932 году. Девочке должно было быть тогда одиннадцать лет.

– Расскажите мне о вашем брате Дональде, мисс Паджет, – попросил я. – Он жив?

Она покачала головой:

– Он погиб в сорок третьем, в лагере. После капитуляции он в Сингапуре попал в плен к японцам, и его отправили на железную дорогу.

– На железную дорогу? – переспросил я.

Она подняла глаза, и я понял, что моя реплика ее не удивила.

– Железную дорогу от Таиланда до Бирмы. Чтобы построить ее, японцы согнали местных каторжников и военнопленных. Она протянулась на двадцать миль. Тех, кто падал от усталости, они расстреливали. Вот и Дональда тоже убили.

Повисло молчание.

– Мне очень жаль, – сказал я, – но боюсь, мне надо выяснить кое-что еще. У вас есть свидетельство о его смерти?

Она взглянула на меня:

– Нет, у меня его нет.

– Что ж. – Я откинулся на спинку стула и взял бумаги. – Вот завещание мистера Дугласа Макфаддена. Позже я дам вам копию, но сперва мне хотелось бы изложить его суть своими словами, чтобы вам было понятнее. Ваш дядя подписал два варианта завещания. Все наследство завещано вашему брату Дональду, но остается под опекой. Это сделано для того, чтобы ваша мать могла получать доход с опеки до самой своей смерти. Если она умирает до совершеннолетия вашего брата, тогда опека продлевается до его совершеннолетия. Если же брат умирает раньше матери, наследство переходит к вам, но тогда опека длится вплоть до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, пока вам не исполнится тридцать пять лет. Теперь вы сами видите, как важно нам иметь законное свидетельство о смерти вашего брата.

Замявшись, она сказала:

– Мистер Стрэхен, боюсь, я плохо вас поняла. Вам нужны доказательства смерти Дональда. Но если вы их получите, это что, будет означать, что я единственная наследница дяди Дугласа?

– Ну, в общем, да, – ответил я. – До тысяча девятьсот пятьдесят шестого года вы будете получать только проценты с наследства, а после этого оно полностью перейдет к вам в руки и вы сможете им распоряжаться.

– А оно большое?

Я взял один лист из кипы бумаг и поглядел на цифры внизу колонки.

– После уплаты всех пошлин, мисс Паджет, – сказал я осторожно, – оставшееся имущество будет стоить примерно пятьдесят три тысячи фунтов в сегодняшних ценах. Но вряд ли в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году вы сможете рассчитывать именно на эту сумму. На ценные бумаги под опекой тоже влияют колебания рынка.

– Пятьдесят три тысячи фунтов? – Она посмотрела на меня.

– Да, что-то около того, – кивнул я.

– А сколько я смогу получать в год?

Я взглянул на цифры:

– При вложении в трастовые фонды – около тысячи пятисот пятидесяти фунтов; после вычета подоходного налога – около девятисот.

– Ох…

Стало тихо-тихо. Она сидела, уставившись в крышку стола. Потом посмотрела на меня и улыбнулась.

– Это еще надо придумать, куда их потратить! Вы знаете, я ведь давно уже зарабатываю себе на жизнь, мистер Стрэхен. Мне казалось, пока не выйдешь замуж, по-другому и не бывает; да и замужество – это ведь тоже работа. Только что же это получается: я теперь вообще смогу не работать, если не захочу?

Вот это она верно подметила.

– Точно так, – ответил я, – если не захотите.

– Ума не приложу, чем можно заняться, если не ходишь в офис, – сказала она. – Я по-другому и не привыкла…

– Ну так и работайте, как работали, – заключил я.

Она рассмеялась.

– Пожалуй, больше ничего не остается.

Я откинулся на спинку стула.

– Я уже не молод, мисс Паджет. Я ошибался много раз, и единственное, что я для себя понял, – никогда нельзя спешить. Это наследство многое изменит в вашей жизни. Позвольте мне дать вам совет. На вашем месте я бы так и продолжал ходить на службу и не стал бы рассказывать о полученном состоянии. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем вы начнете получать с него доход. Нам нужно найти доказательства смерти вашего брата, потом получить в Шотландии разрешение на исполнение воли покойного, потом уплатить налог с наследства… Скажите, мисс Паджет, а кем вы работаете в «Пак энд Леви»?

– Я секретарь-машинистка у мистера Пака.

– А где вы живете?

– У меня комната в доме номер сорок три по Кэмпион-роуд, это в Илинг-Коммон. Мне она нравится, только готовить там неудобно. Приходится есть в «Лайонсе», это у нас на углу.

Я подумал минутку.

– А много у вас друзей в Илинге? Вы давно там живете?

– Я мало с кем знакома. Знаю одну-две семьи из тех, кто со мной работает. Я живу там третий год, с тех пор как приехала. Я ведь вернулась из Малайи, мистер Стрэхен; три с половиной года была там почти на положении военнопленной. А когда приехала домой, устроилась в «Пак энд Леви».

Я записал ее адрес в блокнот.

– В общем, мисс Паджет, я займусь вашим делом в обычном порядке, – сказал я. – В понедельник с утра первым долгом запрошу в Министерстве обороны информацию о вашем брате. А вы скажите мне его полное имя и номер воинской части.

Она назвала, и их я тоже записал.

– Как только получу ответ на запрос, сразу представлю завещание на утверждение. Мы его получим, и сразу вступит в силу опека. Она будет длиться до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, пока вы не станете полноправной наследницей.

Она посмотрела на меня:

– Расскажите мне, что это за опека, а то я, боюсь, не очень сильна в законодательстве.

– Конечно, – кивнул я. – В юридических терминах все это описано в завещании, копию которого, мисс Паджет, я вам дам. А если доступно, это означает вот что. Ваш дядя, который написал это завещание, считал, что женщины не умеют заботиться о деньгах. Извините, что я вам об этом говорю, но вам лучше знать всю подоплеку.

Она заулыбалась:

– Прошу вас, не извиняйтесь, мистер Стрэхен, продолжайте.

– Сначала он настаивал на том, чтобы вы получили капитал не раньше чем в сорок лет. Я долго его убеждал, но не смог договориться на срок более ранний, чем указано в завещании. И вот как обстоит дело с опекой: завещатель назначает опекунов (в вашем случае это я и мой соучредитель), которые берутся наилучшим образом сохранить капитал и по окончании опеки вручить его наследнику – то есть вам.

– Я поняла. Дядя Дуглас боялся, что я сразу истрачу все пятьдесят три тысячи.

– Именно так он и думал, – кивнул я. – Он не был с вами знаком, мисс Паджет, так что в этом, конечно, нет ничего личного. Просто он считал, что мужчины лучше женщин распоряжаются большими деньгами.

– Может, он и прав был, – ответила она тихонько и, подумав минуту, сказала: – То есть, пока мне не исполнится тридцать пять, вы будете присматривать за этими деньгами, а мне выдавать проценты на прожитье? Девятьсот фунтов в год, правильно?

– Если вы поручите нам перечислять за вас подоходный налог, да – получится столько. Мы можем платить вам как пожелаете – допустим, чеком раз в квартал или раз в месяц. Раз в полгода будете получать выписку со счета.

– А кто же будет платить вам за услуги, мистер Стрэхен? – озадачилась она.

– Очень разумный вопрос, мисс Паджет, – улыбнулся я. – Пункт номер восемь завещания дает юридической фирме право на определенный процент дохода. А если вам понадобятся какие-то дополнительные услуги, мы окажем их по обычному тарифу.

– Пожалуй, я не смогу найти лучшей фирмы, – сказала она неожиданно и лукаво посмотрела на меня, – я ведь вчера кое-что разузнала о вас.

– Ну… я надеюсь, сведения вас удовлетворили?

– Вполне.

Потом я узнал от нее, что нашу фирму отрекомендовали солидной, как Английский банк, и прилипчивой, как патока.

– Так что уверена: я в надежных руках, мистер Стрэхен.

– Надеюсь, что так, – кивнул я. – Боюсь, порой наша опека будет казаться вам надоедливой, мисс Паджет. Но я сделаю всё, чтобы этого не происходило. В завещании указано, и вы прочтете это, что наследодатель дает опекунам полную власть над капиталом, чтобы они поместили его на пользу подопечному.

– А если мне будет нужно сразу много денег – например, на лечение? Я смогу получить их?

Вот быстрая какая, подумал я.

– Вы привели прекрасный пример! Если вы заболели, а текущих денег не хватает на расходы, то, конечно, мы употребим часть основного капитала на ваше лечение.

Она улыбнулась и сказала:

– Чем-то похоже на содержание под стражей.

Меня слегка задело это сравнение.

– Я был бы очень рад, мисс Паджет, если бы вы взглянули на это дело вот с какой стороны, – сказал я. – Ваша жизнь неизбежно изменится из-за этого наследства, и довольно значительно; и я буду только рад чем-нибудь помочь вам, чтобы облегчить этот переход.

Я протянул ей копию завещания:

– Вот ваш экземпляр. Возьмите его с собой, на досуге почитайте. Ваши документы пусть пока полежат у меня. Через день или два, я уверен, у вас возникнет множество вопросов, на которые вы захотите получить ответ. Тогда мы с вами опять встретимся и все обсудим.

– Да уж, – сказала она, – пока я даже не знаю, о чем вас и спросить. Это всё так неожиданно.

Я открыл свой ежедневник:

– Может, встретимся с вами в среду? – Я смотрел в календарь. – Хотя вы ведь работаете… В котором часу вы уходите из офиса, мисс Паджет?

– В пять, – ответила она.

– Вам удобно будет в среду в шесть? Может, к этому времени я что-нибудь узнаю о вашем брате.

– Да, конечно, мистер Стрэхен. Но это не слишком поздно для вас? Вы не торопитесь домой?

– По вечерам я хожу в клуб, – не сразу ответил я. – Так что в шесть часов мне прекрасно подойдет.

Я сделал пометку в блокноте и, замешкавшись, спросил:

– Может, если после этого вы будете не очень заняты, мы с вами поужинаем в «Лэдис Анэкс»? Там скучновато, но кормят хорошо.

Она тепло улыбнулась и сказала:

– С удовольствием, мистер Стрэхен. Мне очень приятно, что вы меня пригласили.

Я встал.

– Ну что ж, мисс Паджет, тогда в среду в шесть. И прошу вас, не принимайте поспешных решений. Спешка никогда себя не оправдывает.

Она вышла. Я прибрал на столе, вызвал такси и поехал в клуб обедать. После обеда выпил чашку кофе и минут десять подремал в кресле у огня, а когда проснулся, подумал, что надо бы немного пройтись. Я надел шляпу и пальто и отправился без всякой цели вверх по Сент-Джеймс-стрит и вдоль Пиккадилли к парку. Где-то она проводит выходные, спрашивал я себя. Рассказала ли кому о своей удаче? Или нежится, мечтая, в тепле и уюте своей комнаты? Или уже вовсю планирует траты? Или гуляет с каким-нибудь кавалером? Теперь-то у нее прибавится женихов, пришла мне в голову прагматичная мысль. Тут меня осенило, что у нее, может, и без того их полно. Странно, в самом деле, что с ее внешностью и характером она до сих пор не замужем.

Вечером в клубе один человек из Министерства внутренних дел дал мне несколько телефонных номеров, и в понедельник я уже звонил в Министерство обороны и Министерство внутренних дел насчет порядка выдачи свидетельств о смерти военнопленных. Как я и подозревал, процедура эта была сложной; однако если смерть военнопленного удостоверял врач, бывший при этом в лагере, то такое свидетельство считалось действительным. Некий терапевт по имени Феррис, работающий сейчас в Бекенхэме, был врачом в лагере № 206 в округе Такунан на Тайско-Бирманской железной дороге; он может выдать достоверное свидетельство о смерти, сказали мне в Министерстве обороны.

На следующее утро я позвонил ему, но не застал дома. Попытался объяснить его супруге суть дела, но это оказалось слишком сложно. Она предложила перезвонить или даже увидеться с ним после того, как он придет с вечерней операции, в половине седьмого. Я согласился. До Бекенхэма было далеко, но ради этой девушки мне не терпелось быстрее уладить все формальности. Вечером я уже встретился с врачом.

Веселый, бодрый, с шутками на грани черного юмора, он выглядел не старше тридцати пяти. Он казался таким крепким и здоровым, что походил на деревенского врача, сроду не выезжавшего из Англии. Я пришел, как раз когда он провожал последнего пациента; нам никто не мешал.

– Лейтенант Паджет, – задумался он. – Да, я его помню. Дональд Паджет – его ведь звали Дональд?

– Да.

– Я хорошо его знал. Я готов подписать свидетельство о смерти. Хоть что-то для него сделаю; правда, вряд ли ему это поможет.

– Это поможет его сестре, – сказал я. – Там вопрос о наследстве, и чем быстрее будут закончены формальности, тем лучше.

Он взял листок бланка.

– Забавно, если она такая же отчаянная, как он.

– Он был славный парень?

– Да, – кивнул он. – Такой, знаете, с тонкими чертами, темноволосый, бледный, одним словом – породистый. В мирной жизни он вроде на плантации работал – в общем, оказался потом среди малайских добровольцев. Он хорошо говорил по-малайски, потом и по-сиамски научился. Это ему очень в лагере пригодилось: нам сиамцы из деревни приносили кое-что на продажу. Да и вообще, он был из тех офицеров, которых все любят. Жаль, что ему так не повезло.

– Отчего он умер? – спросил я.

Он помолчал, держа перо над листом бумаги.

– Да можно десяток причин назвать. Мне тогда было не до вскрытия. Так что, между нами, я и не знаю точно, отчего он помер. Он до этого с такими напастями справился, которых хватило бы на десяток обычных людей, а потом просто умер, да и всё. Да и какая разница, что там в этом свидетельстве будет написано. От этого ведь ничего не будет зависеть, верно?

– Нет-нет, – сказал я, – все что нужно – это просто удостоверить смерть.

Задумавшись, он немного помолчал.

– У него на левой ноге была огромная язва; мы лечили ее, но она отравляла весь организм. Я думаю, если бы он остался жив, ногу все равно пришлось бы ампутировать. А всё потому, что вот такие люди, как он, ничего не скажут до тех пор, пока совсем не свалятся. Ну вот, попал он с этой язвой в лазарет, а там подхватил церебральную малярию. Нам сначала совсем нечем было ее лечить, а потом мы достали хинина для внутривенных уколов. Ужасно рисковали мы с этим хинином, но ничего другого не оставалось. В общем, нескольких мы все-таки подняли на ноги, ну и Паджета тоже. Он уже почти выздоровел, когда у нас в лагере, ну и в лазарете, конечно, началась холера. Изолировать больных негде, лечить нечем. Упаси меня бог еще когда-нибудь такое увидать. У нас не было ничего, ни-че-го, даже соли. Ни лекарств, ни маломальского оснащения. Больные на жестянках из-под керосина лежали. Вот и Паджет тоже подхватил эту холеру, и что вы думаете? Он выздоровел! Нам удалось раздобыть несколько ампул с вакциной у япошек, и мы делали ему уколы, надеясь, что они помогут. Что-то мы еще ему давали – я уже не помню. Но он хоть и оправился, все равно очень сильно ослабел, да и язва эта его опять дала о себе знать. И вот где-то через неделю подхожу к нему утром – а он мертвый. Сердце не выдержало, что ли… Вот что я, пожалуй, сделаю. Напишу-ка причину смерти – «холера». Вот так, сэр Дональд Паджет. Жаль, что для вас все так грустно закончилось.

Я взял свидетельство и полюбопытствовал:

– А самому вам довелось всем этим переболеть?

– Не, мне повезло, – усмехнулся он. – Меня там прихватили только обычная дизентерия да малярия – простая малярия, не церебральная. Другой вопрос, что работали без сна и отдыха, столько больных было, это ужас. Они сотнями лежали в этих пальмовых хижинах прямо на земле или на бамбуковых циновках – и почти всё время лил дождь. Ни кроватей, ни белья, ни шприцов, только чуть-чуть лекарств – буквально на вес золота. Работали не покладая рук, от зари до зари. Ни конца ни краю этому не было. Полчаса не находилось свободных, чтобы спокойно сесть, покурить, просто выйти на улицу; только если забыть обо всех этих умирающих.

Он замолчал. Я тихо сидел и думал, что не так уж и тяжело далась мне война.

– И всё это – два года подряд. Иногда такая тоска, помню, найдет; но грустить-то особенно и некогда было. Жаль вот, на лекции времени не оставалось.

– У вас там что, проходили лекции? – изумился я.

– Ага. Мы друг другу лекции читали. «Как выращивать шафранный пепин», или «Мотогонки „Турист Трофи“», или «Жизнь звезд Голливуда». Они хоть какое-то разнообразие давали, эти лекции. Но вот жалость, трудно врачу слушать про шафранный пепин, если знаешь, что на другом конце лагеря кого-то судорогой колотит.

– Ужасный опыт, – сказал я.

Он замолчал. Потом сказал:

– Там было так красиво. Перевал Трех Пагод – наверное, одно из самых чудесных мест во всем мире. Широкая долина, река внизу, джунгли, горы. Мы иногда сидели на берегу реки, смотрели, как солнце садится за вершины, и думали: а хорошо бы здесь отдохнуть! Но вот беда, проклятый лагерь портил всё впечатление.


Когда в среду вечером Джин Паджет пришла к нам, я готовился рассказывать ей новости. Сперва я описал ей порядок передачи наследуемого имущества, потом показал список этого имущества – это его я сдал на хранение в Эйре. Ее это не очень-то интересовало.

– Его, наверное, лучше сбыть? – спросила она. – Может, устроить что-то вроде распродажи?

– Я бы лучше немного подождал, – ответил я. – Вы же все равно захотите снять для себя дом или квартиру.

– Вряд ли мне пригодится мебель дяди Дугласа, – сморщила она нос.

Я все же убедил ее, что не стоит спешить до того, как она определится со своими планами, и мы перешли к другим вопросам.

– У меня на руках свидетельство о смерти вашего брата… – начал я.

Она тут же перебила меня:

– От чего умер Дональд, мистер Стрэхен?

Я немного помолчал. Не хотелось рассказывать молоденькой девушке все те ужасы, которые я услышал от доктора Ферриса.

– От холеры, – произнес я наконец.

Она кивнула, как будто и ожидала это услышать.

– Бедный, – сказала она тихо. – Не самая легкая смерть.

Чем-то надо было смягчить ее горе.

– Мы долго разговаривали с врачом, который его лечил, – сказал я. – Дональд умер тихо, во сне.

Она пристально посмотрела на меня:

– Тогда это не холера. От нее так не умирают.

Не удалась моя попытка ее утешить.

– У него сначала была холера, но потом он поправился. Настоящей причиной смерти стал, вероятно, сердечный приступ как осложнение после холеры.

С минуту она молчала, потом спросила:

– Что-нибудь еще известно про Дональда?

Пришлось рассказать ей всё, что я знаю. Она так спокойно выслушала самые невыносимые подробности и так хорошо разбиралась в лечении разных тропических болезней, что я просто диву дался. До тех пор, пока не вспомнил, что и она была у японцев в плену – в Малайе.

– Ему ужасно не повезло, что язва прошла, – сказала она спокойно. – Спастись от холеры и малярии мог только тот, кому отрезали ногу или руку – таких отправляли с железной дороги.

– Только очень крепкий человек сумел бы оправиться от всех этих болячек, – сказал я.

– Ну, это не про Дональда, – с определенностью сказала она. – У него всегда то кашель был, то простуда, то еще что-то… Зато он обладал потрясающим чувством юмора. Я никогда не сомневалась, что если что-то его и поддерживает, то только это. Он всё переводил в шутку.

Во времена моей юности девушки понятия не имели ни о холере, ни о язвах, и я просто не знал, как с ней разговаривать. Пришлось мне начать разговор о завещании – тут хоть я чувствовал твердую почву под ногами, – и я рассказал, как подвинулось дело со вступлением в наследство. Потом мы спустились на улицу, я взял такси, и мы поехали в клуб обедать.

Я нарочно решил провести с ней этот вечер. Было ясно, что несколько лет подряд нам придется много с ней общаться, вот мне и захотелось узнать ее получше. Я ведь почти ничего не знал о ней, ни где она училась, ни как росла; а ее познания в тропических болезнях меня порядком обескуражили. Мне хотелось побеседовать с ней за обедом и бокалом вина; гораздо проще было ее опекать, поняв, что она за человек.

Мы пришли в «Лэдис Анэкс» при моем клубе; это приличное место, где нет музыки и громкой болтовни и где можно после обеда спокойно негромко поговорить. Последнее время я стал уставать от ресторанного шума и суматохи.

Я проводил ее в дамскую комнату, а потом заказал хереса. Когда она вернулась, я привстал из-за стола и предложил ей сигарету.

– Чем вы собираетесь заняться в выходные? – спросил я, когда мы уселись. – Будете отмечать свою удачу?

– Нет-нет, – покачала головой она. – В субботу собрались позавтракать вместе с одной девочкой с работы, а потом сходим в «Керзон» на новый фильм с Бетт Дэвис, вот и все планы.

– Она знает о том, как вам повезло?

Она опять покачала головой:

– Я еще никому не говорила.

Она помолчала и пригубила свой херес; прелестно у нее это получалось, и курить тоже.

– Всё это так невероятно, – рассмеялась она, – до сих пор не могу поверить.

– Пока это не случилось именно с тобой, всё кажется невозможным, – улыбнулся я. – Вот пришлю вам первый чек, тогда сразу поверите, что это всё по-настоящему. Вообще, большое дело – верить в то, чего еще никогда не бывало.

– Да-да, – засмеялась она, – я только в одно не верю: что вы сразу дадите мне денег на любую затею, даже не узнав, будет ли от нее какая-то польза.

– Это вы правильно не верите.

Я помолчал, потом спросил:

– Вы уже думали, чем займетесь через месяц-другой после того, как к вам начнет поступать доход от опеки? После вычета налогов вам будет причитаться порядка семидесяти пяти фунтов. Надо очень сильно любить свою работу, чтобы продолжать заниматься ею, имея такие деньги.

– Да нет… – С минуту она смотрела на дым своей сигареты. – Я не хочу переставать работать. Я бы осталась в этой фирме, мистер Стрэхен, если бы это было стоящее занятие. Мы выпускаем дамские туфли, и сумочки, и маленькие украшенные чемоданчики для торговли люкс-класса – знаете, из тех, что продают на Бонд-стрит за тридцать гиней дурочкам, у которых денег больше, чем вкуса. Еще косметички из натуральной кожи со всем содержимым внутри, ну и все такое. Если зарабатываешь себе на жизнь – то это хорошая работа. Да и просто интересно, когда начинаешь разбираться в торговле.

– Когда в чем-то разбираешься, всегда интересно этим заниматься, – заметил я.

Она повернулась ко мне:

– Вы правы. Мне там нравится. Ну, то есть раньше нравилось – пока я была без денег. Мне кажется, надо заняться чем-то более существенным – только пока не придумаю чем.

Она пригубила хереса.

– У меня ведь нет никакой особой профессии – только стенография, машинопись да немножко бухгалтерии. И образования хорошего нет, ну то есть технического; уж я даже не говорю про ученую степень…

Я задумался.

– Можно задать вам нескромный вопрос, мисс Паджет?

– Конечно.

– Вы не собираетесь в ближайшее время выйти замуж?

Она заулыбалась:

– Нет, мистер Стрэхен. Похоже, я вообще не выйду замуж. Конечно, я не могу сказать наверняка, но мне так кажется.

Я без лишних слов кивнул.

– А поступить в университет вы не хотите?

– Нет, – удивилась она, – мне это даже в голову не приходило. Я не смогу, мистер Стрэхен, я ведь не такая уж и умная. У меня не получится там учиться.

Она помолчала.

– В школе я была в середнячках, в первые ученицы никогда не попадала.

– Просто у меня мелькнула такая мысль, – сказал я. – Подумал, вдруг вам это будет интересно.

– Нет-нет. – Она покачала головой. – Я за парту больше не сяду. Я уж стара для учения.

Я улыбнулся и посмотрел по сторонам.

– Ну, не так стары, как все вокруг.

Она даже не обратила внимания на мой маленький комплимент.

– Я смотрю на девушек в нашем офисе, – тихо и без тени улыбки сказала она, – и такое ощущение, что мне лет семьдесят, не меньше.

Я начинал кое-что понимать и, чтобы разрядить обстановку, предложил заказать обед. Когда официант отошел, я попросил:

– Расскажите, что произошло с вами во время войны. Вы ведь были в Малайе?

Она кивнула.

– Я работала в офисе компании «Плантации Куала-Перак». Там раньше трудился мой отец. А потом и Дональд тоже.

– А во время войны что случилось? Вы попали в плен?

– Что-то вроде того, – сказала она.

– Вы были в лагере?

– Нет, – ответила она. – Японцы любезно оставили нас на свободе.

И тут же сменила тему разговора:

– А вы, мистер Стрэхен? Вы все время были в Лондоне?

Не хотелось ей вспоминать свою войну, и я, вместо того чтоб ее расспрашивать, стал рассказывать о себе. И понял вскоре, что говорю о своих сыновьях – Гарри жил тогда в Китае, а Мартин в Басре, – об их военных успехах, семьях, детях.

– Я ведь уже трижды дедушка, – сказал я горестно. – Скоро и четвертого родят.

– И как вы себя ощущаете? – рассмеялась она.

– Да так же, как и раньше, – сказал я. – Не чувствуешь никакой разницы, когда становишься старше. Разве что сил поменьше.

И опять я вернулся к ее делам. Мне хотелось объяснить ей, какую жизнь она сможет себе позволить на 900 фунтов в год.

– Смотрите, – сказал я, – можно, например, купить дом в Девоншире, небольшой автомобиль, нанять прислугу, да еще и останутся деньги на то, чтобы ездить за границу.

– Мне пока трудно даже вообразить такое, – сказала она. – Я ведь всю жизнь где-то работала.

Я сказал, что знаю несколько благотворительных организаций, где первоклассную машинистку-волонтера ждут как посланца небес. Но ей эта идея не понравилась.

– Если услуга хоть чего-то стоит, она должна быть оплачена, – сказала она с внезапной деловой ноткой в голосе. – Вряд ли кому-то нужен бесплатный секретарь.

– Благотворительные организации стремятся снижать расходы, – заметил я.

– Ну, если они не могут позволить себе оплачиваемого секретаря, то вряд ли от них много пользы, – возразила она. – Если я и буду где-то работать, хочется, чтобы это было стоящее занятие.

Тут я вспомнил, что в больницах нужны социальные работники, и она заинтересовалась этим.

– Это уже лучше, мистер Стрэхен, – сказала девушка. – Такая работа за душу берет, и к ней не станешь относиться спустя рукава. Вот только работать с больными – это не по мне. Все-таки для этого нужно особое призвание, а у меня его нет. Но все равно можно об этом подумать.

– Ну, время у вас есть, – заметил я, – тут не стоит спешить.

– Похоже, никогда не спешить – это ваше главное правило в жизни, – рассмеялась она.

Я улыбнулся:

– Бывает и похуже.

После обеда, когда принесли кофе, я узнал ее предпочтения в области искусства. Музыку она слушала по радио, когда штопала одежду. Из литературы любила романы со счастливым концом. Ей нравились репродукции известных картин, но выставки она никогда не посещала. И совершенно не интересовалась скульптурой. Не слишком широкий кругозор для девушки с годовым доходом в 900 фунтов, подумал я с сожалением.

– Не хотите как-нибудь сходить со мной в оперу? – спросил я.

– Думаете, я там хоть что-то пойму? – улыбнулась она.

– Конечно. Я узнаю, что будет идти. Выберу что-нибудь попроще и на английском.

– Ужасно мило, что вы меня пригласили, но, по-моему, вы с бо́льшим удовольствием проведете вечер за бриджем.

– Ничуть, – ответил я. – Сто лет уже не ходил в оперу, да и вообще никуда.

– Я с удовольствием пойду, – заулыбалась она. – Ни разу не слушала оперу. Даже представить себе не могу, на что это похоже.

Мы проговорили еще час или больше, а когда пробило половину десятого, она поднялась, чтобы уйти. Ей нужно было еще минут сорок пять ехать до своего пригорода. Я проводил ее до станции «Сент-Джеймс парк»; не хотелось, чтобы молодая женщина шла одна через парк так поздно. По темному мокрому тротуару мы подошли к ярко освещенной станции, и девушка протянула мне руку:

– Большое вам спасибо, мистер Стрэхен, за обед и вообще за всё, что вы для меня делаете.

– Мне это только в удовольствие, мисс Паджет, – ответил я, и это была правда.

Она замялась и наконец с улыбкой сказала:

– Мистер Стрэхен, у нас с вами столько дел впереди. Вы называйте меня Джин, а то от «мисс Паджет» я с ума сойду.

– Старую собаку новым штукам не выучишь, – смущенно сказал я.

Она рассмеялась:

– Вы мне только сейчас говорили, что не чувствуете себя старым. Так что уж извольте научиться.

– Ладно, постараюсь запомнить, – сказал я. – Ну как вы, в порядке?

– Конечно. Спокойной ночи, мистер Стрэхен.

– Спокойной ночи. – Я приподнял шляпу и, чтобы хоть чуть-чуть задержаться, сказал: – Как узнаю насчет оперы, я сразу дам вам знать.

Пока завещание не было официально утверждено, мы часто с ней встречались. По субботам с утра несколько раз ходили в оперу в Альберт-холл, в художественные галереи, на выставки полотен. В ответ она раз-другой пригласила меня в кино. Правда, не могу сказать, что я сильно развил ее художественный вкус. Выставки ее интересовали больше, чем концерты. Из музыки ей больше всего понравилась опера, особенно красочная; она любила смотреть, а не слушать.

Пару раз за весну мы ходили в Королевский ботанический сад. После этих прогулок она заходила в мою квартиру на Бекингейм-гейт, направлялась на кухню и готовила чай. Женщины никогда не бывали у меня дома, только невестки, приезжая в Лондон, пару раз ночевали в свободной комнате.

Завещание утвердили в марте, и я уже готовился послать ей первый чек. Она не уволилась, продолжала ходить в свою контору как обычно. Она умно рассудила, что нужно сперва создать небольшой денежный резерв, да и все равно не придумала пока, чем еще заняться.

На одно из апрельских воскресений мы запланировали прогулку. Мы собирались пообедать у меня дома, а потом пойти в Хэмптон-корт; она там еще не была. Я надеялся, что старый замок, весь в весенних цветах, ей понравится; я и сам предвкушал эту прогулку. Ну и, конечно, в этот день полил дождь.

Джин пришла, одетая в темно-синий дождевик, с зонта стекала вода. Я помог ей снять плащ и развесил его на кухне. Зайдя в соседнюю комнату, она привела себя в порядок, а потом вышла ко мне. Сквозь завесу дождя мы разглядывали Королевские конюшни и рассуждали, чем же заняться. Но, так ничего и не придумав, стали просто пить кофе у камина. Я заметил, что она чем-то озабочена. Наконец после кофе она сказала:

– Я решила, мистер Стрэхен, чем займусь в первую очередь.

– Вот как? Чем же?

Она замялась.

– Я знаю, вам это покажется очень странным. Вы скажете, очень глупо с моей стороны тратить на это свои деньги. И тем не менее я все равно хочу это сделать. Думаю, лучше все вам рассказать прямо сейчас, пока мы никуда не ушли.

Так тепло и приятно было сидеть перед зажженным камином. А за окнами виднелись только хмурое небо, дождь да ручьи воды на мокром тротуаре.

– Конечно, Джин. И я совсем не думаю, что это будет глупо. Чем же вы хотите заняться?

– Я хочу вернуться в Малайю, – ответила она. – Мне нужно устроить колодец.

## 2

Повисла долгая пауза. Я, помню, был настолько ошарашен, что ухватился за свою привычку молчать, когда не знаешь, что ответить. Она, видно, подумала, что я стану ее укорять, потому что наклонилась ко мне и сказала:

– Я знаю, это звучит смешно. Можно я объясню вам всё по порядку?

– Конечно, – ответил я. – Это как-то связано с тем, что вы были там во время войны?

Она кивнула.

– Я вам об этом еще не рассказывала. Не потому что я от вас что-то скрываю, а просто я сама об этом почти не думаю. Все это так странно – как будто случилось с кем-то другим давным-давно, как будто я прочла об этом в книжке. Как будто это было совсем не со мной.

– Может, вам лучше тогда вообще про это не вспоминать?

– А я и не вспоминала, – ответила она. – Пока у меня не появились деньги.

И, немного помолчав, сказала:

– Вы были так добры ко мне. Я все-таки постараюсь вам объяснить.

Ее жизнь, сказала она, делится на три части, и первые две настолько отличаются от последней, что трудно поверить, будто это одно целое. Первая часть – это когда она была школьницей и жила вместе с матерью в пригороде Саутгемптона в маленьком домике в три комнаты.

До этого их семья жила в Малайе, но она плохо помнила это время; когда ей было одиннадцать, а Дональду, ее брату, – четырнадцать, мать решила, что оттуда лучше уехать. Она увезла детей, а их отец, Артур Паджет, остался в Малайе, где потом и скончался.

Джин и Дональд жили как все английские дети, спокойный круговорот их дней нарушали только ежегодные трехнедельные каникулы в августе: их проводили на острове Уайт, в Сивью или Фрешуотере. Но кое-что отличало Джин и Дональда от других детей: они умели говорить по-малайски. Языку их научила ама, няня; матери нравилось, когда они и в Англии иногда на нем разговаривали. Сначала это был просто шуточный, секретный семейный язык, а потом он и впрямь понадобился. Артур Паджет погиб в аварии возле Ипоха, когда ехал по делам фирмы, поэтому его вдова имела право на пенсию от компании. Паджет был знающий, ценный сотрудник. Директор компании «Плантации Куала-Перак» одновременно сочувствовал семье покойного и искал столь же первоклассного работника; он пообещал вдове, что прибережет место Паджета для его сына Дональда, пока тому не исполнится девятнадцать. Дональд начнет свою карьеру на Малайе, на каучуковой плантации, – это была хорошая перспектива. Знание малайского явилось большим преимуществом, очень немногие юноши с запада знали азиатские языки. По-шотландски практичная мать заботилась отныне, чтобы дети не забывали малайский.

Джин нравилось в Саутгемптоне. У нее было счастливое детство, где плавно сменяли друг друга дом, школа, кинотеатр «Королевский» и каток. Вот этот самый каток, с неизменным вальсом Вальдтейфеля «Конькобежцы», ей запомнился лучше всего.

– Там чудесно, – сказала она, не отрывая взгляда от огня. – С виду, пожалуй, ничего особенного – так, деревянный домик, построенный еще в Первую мировую. Сколько я себя помню, мы катались там два раза в неделю и всегда там было дивно. Музыка, стремительные, отточенные движения, все наши мальчики, девочки… Цветные огни, толпа, круги от коньков. Вот где мне по-настоящему нравилось. Мама мне сшила черный костюм – трико, свитерок, такая коротенькая спортивная юбочка – ну вы знаете. И это просто волшебно – танцевать на льду…

Она повернулась ко мне.

– Знаете, там, в Малайе, когда мы умирали от малярии и дизентерии, дрожали под дождем в лихорадке, без одежды, без еды, когда было некуда идти, потому что никому мы были не нужны, – я часто вспоминала наш каток в Саутгемптоне, и это давало мне силы.

Она помолчала.

– Когда я вернулась в Англию, я сразу, как только смогла, поехала в Саутгемптон. Я нашла для этого какой-то повод, но настоящая причина была одна: там, в Малайе, я поклялась себе, что однажды вернусь и снова встану на коньки. Но все напрасно. На месте домика торчал черный сгоревший остов – в Саутгемптоне больше не было катка. Такси ждало за моей спиной, а я стояла на тротуаре с коньками в руках и от разочарования не могла сдержать слез. Представляю, что подумал про меня таксист.

Ее брат уехал в Малайю в 1937-м, когда Джин исполнилось шестнадцать. В семнадцать она окончила школу, поступила в Саутгемптонский торгово-промышленный колледж и вышла из него полгода спустя с дипломом машинистки-стенографистки. Около года она проработала в городской адвокатской конторе, но уже было ясно, что она тоже поедет в Малайю. Мать не теряла связи с председателем компании «Плантации Куала-Перак», а он был очень доволен тем, как отзывался о работе Дональда его управляющий. Незамужних девушек всегда не хватало в Малайе; и когда миссис Паджет попросила устроить Джин в головной офис в Куала-Лумпуре, к ее просьбе отнеслись благосклонно. В компании считалось нежелательным, чтобы управляющие женились на местных женщинах или заводили с ними связи, поэтому приезд незамужних девушек из Англии поощрялся. А Джин не только была из знакомой им семьи, она еще и знала малайский, что являлось редкостью среди английских машинисток. Так Джин получила работу.

Пока разворачивались эти события, Великобритания вступила в войну, которая тут же получила название «Странной». Впрочем, у Джин не было веских причин отказываться от своих планов. Больше того, миссис Паджет считала, что, если война дойдет до Англии, дочке будет лучше в Малайе. Словом, зимой 1939 года Джин выехала в Малайю.

Следующие полтора года были для нее восхитительными. Их офис располагался совсем рядом с Секретариатом, громадное здание которого построили во времена расцвета Британской короны, и оно служило символом ее мощи. Оно располагалось вдоль крикетного поля и своим фасадом было обращено в сторону клуба; рядом виднелся превосходный образец английской сельской церкви. Все вокруг вели по-настоящему английский образ жизни, но с восточным комфортом: много свободного времени, игр, вечеринок, танцев, и все это осуществлялось ловко и легко при помощи множества слуг. Первые несколько недель Джин жила в доме одного из управляющих компании; а потом переехала в «Тюдор Роуз», маленькую частную гостиницу под началом одной англичанки – это было что-то вроде общежития для незамужних девушек, работающих в офисах и Секретариате.

– Невозможно даже описать, насколько весело мы жили, – сказала она. – Каждый божий день танцы и вечеринки. Даже чтобы написать письмо домой – и то нужно было выкраивать время.

Япония объявила войну, но никто не отнесся к этому серьезно. 7 декабря 1941 года в войну вступила Америка, но и это было нестрашно; вечеринкам в Куала-Лумпуре ничто не угрожало, ну разве только молодые люди начали увольняться и с чувством приятного волнения появляться в военной форме. Даже когда японцы высадились на севере Малайи – и это не произвело большого впечатления в Куала-Лумпуре; триста миль гор и джунглей надежно защищали от вторжения. И разве могло что-то значить уничтожение «Принца Уэльского» и «Рипалса»[1] для девятнадцатилетней девушки, которая только что впервые ответила отказом на предложение.

Скоро всех замужних женщин и детей эвакуировали в Сингапур; по крайней мере, так было запланировано. Двигаясь с севера полуострова, японцы просачивались сквозь джунгли так быстро, как ни одно войско до этого, – и стало понятно, что ситуация становится опасной. Наконец однажды утром начальник Джин мистер Мэрриман вызвал ее в офис и без околичностей объявил, что контора закрывается. Ей предлагалось сложить свои вещи, прийти на станцию и сесть на первый же поезд до Сингапура. Он дал ей адрес их представительства, где-то возле Раффлз-плейс, и велел обратиться туда, чтобы они помогли ей добраться в Англию. Такие же указания получили и остальные пять девушек из офиса. Японцы в это время были уже около Ипоха, в ста милях к северу.

Теперь каждый понимал, насколько серьезно положение. Джин отправилась в банк и сняла все свои деньги, около шестисот сингапурских долларов. Но ни на какую станцию она не пошла; вряд ли она смогла бы добраться до Сингапура – железная дорога вся была забита поездами, идущими в сторону фронта. Она подумывала отбыть на машине, но в конце концов решила поехать в Бата-Тасик к Холландам. Бата-Тасик лежал в двадцати милях на северо-запад от Куала-Лумпура; сорокалетний мистер Холланд служил управляющим на оловянном руднике. Он жил в уютном бунгало недалеко от шахты вместе с женой Эйлин и тремя детьми: семилетним Фредди, четырехлетней Джейн и Робином, которому не исполнилось еще и года. Эйлин Холланд сравнялось лет тридцать – тридцать пять, это была спокойная, добрая, теплая женщина. Холланды никогда не ходили на вечеринки и танцы, это все было не для них. Они любили оставаться дома и всегда радовались гостям. Они пригласили Джин сразу же, как она приехала в Малайю, и ей понравилась их тихая компания. Потом она еще несколько раз бывала у них, а однажды даже провела там целую неделю, чтобы быстрее оправиться после легкой тропической лихорадки. Днем раньше она узнала, что мистер Холланд хотел посадить свою семью на поезд, но у них ничего не вышло и они вернулись домой. Джин поняла, что должна перед отъездом попрощаться с Холландами и предложить Эйлин свою помощь; миссис Холланд была хорошей матерью и отличной домохозяйкой, но в суматохе эвакуации оказалась совершенно бестолкова.

…Безо всяких хлопот Джин к обеду доехала до Бата-Тасик на местном автобусе. Миссис Холланд ждала дома с детьми. Все грузовики и машины, принадлежавшие шахте, конфисковали для нужд фронта, и Холланды собрались уезжать на своем старом «Остине Твенти». Одна его шина была совершенно изношена, а на запасной покрышке вздулся пузырь. Другого транспорта для эвакуации у них не нашлось; впрочем, в то, что на этой машине можно доехать до Сингапура, тоже верилось с трудом. Мистер Холланд уехал в Куала-Лумпур за двумя новыми покрышками еще на рассвете, до сих пор не вернулся, и миссис Холланд уже вся издергалась.

# Примечания

1

«Принц Уэльский» (англ. Prince of Wales) и «Рипалс» (англ. Repulse) – британские военные корабли. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.