О. Генри
Опасности большого города

© Перевод. М. Богословская, 2026

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2025

© Перевод. М. Лорие, 2026

© Перевод. О. Мышакова, 2025

© Перевод. В. Топер, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

О. Генриана[1] /1920/

Лунный эпизод

Пейзаж отличала сверхъестественная жуткость. Высокие фантастические горы вздымали свои морщинистые вершины над унылой пустынностью вулканических пород и испепеленных потоков застывшей лавы. Глубокие озера черной воды хранили стеклянную неподвижность под угрюмыми в ячеях темных провалов отрогами, с которых время от времени зловеще скатывались крошащиеся обломки. Никаких растений. Царство лютого холода, где черные бесформенные кряжи теснили горизонт со всех сторон. На фоне фиолетового неба маячил погасший вулкан, черный как ночь и древний как мир.

Небосвод был усажен огромными звездами, но свет их был бледным и призрачным. В зените висел пояс Ориона.

Альдебаран слабо светился в миллионах миль оттуда, а Земля, будто едва взошедшая луна, багровела пугающе кровавым ореолом.

На величавой горе, которая нависала над чернильно-черным морем, виднелось сложенное из камней жилище. Из его единственного окна лился яркий свет, ложившийся бликами на уродливые скалы. Дверь распахнулась, и из нее появились двое мужчин, сцепившихся в смертельной схватке.

Они раскачивались и сливались на краю пропасти, и то один начинал брать верх, то другой.

Оба были силачами, и камни срывались из-под их ног в ущелье, в их устремлении одолеть противника.

Наконец один одержал победу. Он схватил врага, высоко поднял над головой и швырнул в пространство.

Побежденный пролетел по воздуху, будто камешек, пущенный из рогатки в направлении светозарной Земли.

– Третий за неделю, – сказал Человек На Луне, закуривая сигарету и поворачиваясь к двери. – Эти нью-йоркские интервьюеры всю душу из меня вымотают, если не отвяжутся в ближайшее время.

Три абзаца

– Материал! – возопил у двери мальчишка-раcсыльный из типографии. Лежащая в кровати больная женщина начала бесцельно водить пальцами по старенькому одеялу. Ее глаза блестели от жара, лицо, когда-то красивое, исхудало, изможденное болью. Она умирала, но ни она, ни мужчина, который держал ее руку и писал в блокноте, не знали, что конец уже так близок.

В юмористическом столбце не хватало трех абзацев, и метранпаж прислал за ними. Жалкой платы, которую они получали за эту работу, едва доставало, чтобы обеспечивать им кров над головой и еду. На лекарства не хватало, но нужда в них почти отпала.

Мысли женщины блуждали, она говорила быстро, не умолкая, и мужчина покусывал карандаш, глядя на блокнот и держа ее тонкую горячую руку.

– Ах, Джек, Джек, папа говорит «нет». Я не могу уехать с тобой. Не должна любить тебя! Джек, ты хочешь разбить мое сердце? Ах, взгляни, взгляни, луга такие волшебные, все в цветах. Почему у тебя нет льда? Когда я жила дома, у меня был лед. Ты не мог бы дать мне самый маленький кусочек, у меня горло огнем горит.

Юморист написал: «Если мужчина на пикнике сунет кусочек льда за шиворот девушке, не обдал ли он ее холодом?»

Женщина лихорадочно отбросила с горящего лица каштановые пряди разметавшихся пышных волос.

– Джек, Джек, я не хочу умирать! Кто это лезет в окно? А, это всего лишь Джек, а здесь тоже Джек держит мою руку. Как забавно! Вечером мы пойдем к реке. К тихой, широкой. Крепче держи мою руку, Джек. Я чувствую, как вода поднимается. Она такая холодная. Как странно быть мертвой и видеть над собой деревья!

Юморист написал: «Мертвый сезон – лето на кладбище».

– Материал, сэр! – снова завопил мальчишка. – Через полчаса кончат набирать.

Мужчина разгрыз карандаш. Рука, которую он держал, становилась прохладнее… конечно, конечно же, ее жар спадает! А она запела воркующую песенку, которую, наверное, выучила на коленях у матери, и ее пальцы перестали двигаться.

– Мне говорили, – сказала она совсем слабым голосом и печально, – что меня ждут печаль и страдания, если я ослушаюсь родителей и выйду за Джека. Ах, как болит голова, я не могу думать. Нет, нет, белое платье с кружевными рукавами, а не этот черный ужас! Плывем, плывем, плывем… куда течет река? Ты не Джек, ты слишком холодный и суровый. Что за красное пятно у тебя на лбу? Пойдем, сестричка, сплетем венки из маргариток, а тогда побежим домой, над нами такая большая черная туча – мне к утру станет лучше, Джек, если ты будешь крепко держать мою руку. Джек, я чувствую себя легкой, как пушинка, я парю, парю все выше к туче и не чувствую твоей руки. А я вижу, это она, а в лице у нее вся прежняя любовь и нежность. Я должна идти к ней, Джек. Мама! Мама!

Мужчина быстро написал: «Теща ее мужа обычно нравится женщине больше всех остальных его родственников».

Затем он метнулся к двери, сунул столбец в руку мальчишки и стремительно вернулся к кровати.

Он бережно просунул руку под каштановую голову, которая столько страдала, но она тяжело отвернулась.

Жар исчез. Юморист был в комнате один.

Друг Булгера

Вот уж удовольствия было для кое-каких обитателей городка, когда старик Булгер поступил в Армию спасения. Булгер был городским чудаком, эксцентричным старым бездельником и прирожденным врагом общепринятых правил поведения. Жил он на берегу ручья, делившего городок пополам, в поразительной хижине его собственной постройки, сооруженной из выбракованных бревен, вагонетки, жестяных полос, парусины и волнистого железа.

Самые предприимчивые мальчишки обходили резиденцию Булгера на почтительном расстоянии. Он не терпел посетителей и отваживал любопытных воинственной и бурчащей негостеприимностью. В отместку про него говорили, что он не в здравом уме, вроде бы колдун и скряга с несметным количеством золота, закопанным у него в хижине или вблизи нее. Старик подрабатывал прополкой огородов, побелкой заборов и тому подобным, а еще он собирал по закоулкам и дворам старые кости, обрезки металла и бутылки.

Как-то в дождливый вечер, когда Армия спасения проводила малолюдное собрание у себя в зале, появился сам Булгер и попросил дозволения вступить в их ряды. Командующий сержант приветствовал старика с ободряющим отсутствием предубежденности, которое отличает воинствующих миротворцев его ордена.

Булгеру к его явной, хотя и угрюмо выраженной радости тут же была определена должность при турецком барабане. Возможно, сержант, близко к сердцу принимавший успехи своего командования, понимал, каким немалым свидетельством успешного ведения войны будет такое выставление напоказ нового рекрута. Пусть и не ярко пылающее полено, про которое писал поэт Гудвин, но все-таки хорошо обугленный с выпарившимися соками чурбак.

И вот каждый вечер, когда Армия шла маршем от своих казарм к уличному углу, где проводились службы под открытым небом, Булгер ковылял с турецким барабаном за сержантом и капралом, которые в унисон гудели на своих кларнетах «Прости-прощай» и «Только броненосец». И никогда еще в этом городке не колошматили турецкий барабан с такой звучностью. Булгер умудрялся бить по своему инструменту в такт с кларнетами, но вот ступни его были всегда прискорбно неритмичными. Он шаркал и спотыкался и раскачивался из стороны в сторону, будто медведь.

Бесспорно, он не ласкал взор, этот сгорбленный неуклюжий старик со скособоченным лицом в морщинах, точно иссохшая черносливина. Красная рубаха, знаменовавшая его принятие в ряды, облегала его слишком широко, будучи внешней оболочкой капрала-колосса, скончавшегося некоторое время тому назад. Это одеяние ниспадало с Булгера свободнейшими складками. Его старая коричневая кепка была всегда низко надвинута на один глаз. Все, вкупе с его переваливающейся походкой, придавало ему сходство с какой-то огромной обезьяной, пойманной и кое-как обученной ходьбе на задних лапах, а также зачаткам музграмоты.

Пустоголовые мальчишки и недоразвитые мужчины, которые собирались на уличные службы Армии, без конца допекали Булгера. Они требовали от него устных доказательств умения разговаривать и критиковали стиль и технику его барабанных выступлений. Но старик не обращал ни малейшего внимания на их издевки. Он вообще редко говорил с кем-либо, за одним исключением, когда, приходя и уходя, ворчливо приветствовал своих товарищей.

Сержант навидался странных личностей всех толков и знал, как к ним подходить. Он позволил новобранцу некоторое время вести себя на свой молчаливый лад. Каждый вечер Булгер появлялся в зале, маршировал по улице с отрядом, а затем назад. После чего он водворял свой барабан в отведенный ему угол и садился на заднюю скамью в глубине зала, где и высиживал до конца собрания.

Но как-то вечером сержант вышел следом за стариком наружу и положил руку ему на плечо.

– Товарищ, – сказал он, – с вами все хорошо?

– Пока еще нет, сержант, – сказал Булгер. – Я еще только стараюсь. Я рад, что вы вышли со мной наружу. Я все хотел вас спросить: вы верите, что Господь примет человека, коли он придет к Нему поздно, вроде как прибегнет к последнему средству, понимаете? Например, человек все потерял – и дом, и имущество, и друзей, и здоровье. Это не будет выглядеть подлым – ждать до последнего, и только тогда обратиться к Нему?

– Благословенно имя Его, нет! – сказал сержант. – «Приидите ко Мне все обремененные» – вот что говорит Он. Чем беднее, чем несчастнее, чем злополучнее, тем больше Его любовь и прощение.

– Да, я беден, – сказал Булгер. – Страшно беден и несчастен. Знаете, когда мне лучше всего думается, сержант? Когда я бью в барабан. В любое другое время у меня в голове вроде бы какое-то бестолковое грохотание. А барабан вроде бы усмиряет его и успокаивает. Есть одно, в чем я стараюсь разобраться, но пока не получается.

– Вы молитесь, товарищ? – спросил сержант.

– Да нет, – сказал Булгер. – Толку-то что? Я знаю, в чем зацепка. Где-то ведь сказано, чтоб человек оставил свою семью или там друзей и служил бы Господу?

– Если они встанут у него на пути, только тогда.

– Семьи у меня нет, – продолжал старик, – и друзей тоже нет… кроме одного друга. И вот он-то и ведет меня к погибели.

– Освободись! – вскричал сержант. – Он не друг, а враг, который стоит между тобой и спасением!

– Нет, – ответил Булгер убежденно, – не враг. А самый лучший друг, какой только был у меня в жизни.

– Но вы же говорите, что он ведет вас к погибели!

Старик сухо усмехнулся:

– И держит меня в лохмотьях, понуждает питаться объедками и спать, будто собака, в развалюхе-конуре. И все-таки друга лучше у меня никогда не было. Вы не понимаете, сержант. Потеряешь всех своих друзей, кроме лучшего, и тогда понимаешь, как держаться за последнего.

– Вы пьете, товарищ? – спросил сержант.

– Ни капли за двадцать лет, – ответил Булгер, ввергнув сержанта в недоумение.

– Если этот друг стоит между вами и миром вашей души, откажитесь от него! – вот и всё, что он нашелся сказать.

– Не могу… пока, – сказал старик хнычущим голосом. – Но вы дозволяйте мне бить в барабан, сержант, и, может, со временем я сумею. Я же стараюсь. Иногда я уже почти думаю, что вот еще десяток ударов по барабану – и дело с концом. Вот уж вроде я совсем готов, и вот тут всё насмарку. Вы же дадите мне еще время, верно, сержант?

– Сколько захотите, и да благословит вас Бог, товарищ. Грохочите, пока не выбьете верную ноту.

После этого разговора сержант часто взывал к Булгеру:

«Время, товарищ? Забили уже этого вашего друга?»

Ответ всегда был неудовлетворительным.

Как-то вечером на уличном углу сержант громко помолился о том, чтобы некий товарищ, пребывающий в борениях, был освобожден от врага, который под личиной дружбы сбивает его с пути истинного. Булгер, внезапно и явно всполошившись, тут же отдал барабан собрату-волонтеру и поспешно зашаркал прочь по улице. На следующий вечер он вернулся в зал, никак не объяснив свое странное поведение.

Сержант так и эдак прикидывал, что всё это могло значить, и воспользовался случаем более подробно расспросить старика о влиянии, которое препятствует воцарению мира в его душе, хотя она, видимо, этого жаждет. Но Булгер тщательно уклонялся от конкретных ответов.

– Это мой собственный бой, – сказал он. – И я сам должен все продумать. Никто другой не поймет.

Зима 1892 года выдалась на Юге достопамятной. Холода стояли почти беспрецедентные, и снег выпал слоем в несколько дюймов там, где раньше он вообще крайне редко белил землю. Это принесло множество страданий беднякам, которые не предвидели таких морозов. Маленький отряд Армейских спасителей сталкивался с большей горестью, чем мог бы облегчить.

Благотворительности в этом городке, хотя без промедления щедрой, не хватало организованности. Нужда в этом благоуханном и плодородном краю проявлялась лишь в единичных случаях, и практически всегда на помощь без шума приходили соседи. Но при внезапном губительном разгуле стихий – бурь, пожаров и потопов – помощь обездоленным страдальцам часто слишком замедлялась из-за отсутствия налаженной системы. А еще потому, что к благотворительности взывали слишком редко, и в привычку она не вошла. В такие времена Армия спасения оказывалась крайне полезной. Ее солдаты отправлялись в проулки и закоулки спасать тех, кто, не сталкиваясь прежде с крайней нуждой, не привык протягивать руку за милостыней.

После трех недель стужи выпал целый фут снега. Голод и холод поражали необеспеченных, и сто женщин, стариков и детей были собраны в помещениях Армии, где их согревали и кормили. Каждый день солдаты в синей форме появлялись в лавках и конторах городка и исчезали, собрав центы, десятицентовики и четвертаки на покупку еды для голодных. А в частные дома спасители, войдя, затем уходили с корзинками провизии и одежды, пока день за днем ртуть все еще оставалась скорченной в нижней части шкалы термометров.

Увы! Бизнес, этот козел отпущения, впал в застой. Десятицентовики и четвертаки все с большей неохотой появлялись из ящиков касс, которые не позвякивали, когда их открывали. И все же в большом зале Армии печка оставалась раскаленной докрасна, а на длинном столе в его глубине всегда было можно найти по меньшей мере кофе, хлеб и сыр. Сержант и весь отряд мужественно сражались. Но наконец все наличные деньги были истрачены, а ежедневные сборы снизились до сумм, не соответствующих нуждам подопечных Армии.

Приближалось Рождество. В зале было пятьдесят детишек, а снаружи еще больше, кому этот праздник не обещал никаких радостей, кроме тех, которые могла дать им Армия. До сих пор никто из этих маленьких иждивенцев не был обделен самым необходимым, и они уже начали щебетать про елку – единственное яркое видение в серой монотонности года. Никогда еще с момента ее возникновения не бывало случая, чтобы Армия не приготовила елку и подарки для детей.

Сержант был обеспокоен. Он знал, что объявление «елки не будет» удручит сердечки под тонкими ситцевыми платьишками и рваными курточками куда больше, чем ярость бури или скудость еды. Однако денег не хватало даже на ежедневную потребность в пище и топливе.

В ночь на двадцатое декабря сержант решил объявить, что рождественской елки не будет: казалось бессердечным допустить, чтобы детишки и дальше предавались приятным предвкушениям, набирающим всё большую силу.

Вечер выдался холоднее, а и так уже глубокий снег стал еще глубже из-за еще одной вьюги, принесенной свирепым, пронзительно завывающим северным ураганом. Сержант в намокших сапогах и с побагровевшей физиономией вошел в зал при наступлении темноты и снял свое изношенное пальто. Вскоре туда явился и верный отряд – женщины, плотно кутаясь в шали, мужчины, громко топая на крутых ступеньках крыльца, чтобы стряхнуть с ног облепивший их снег. После того как скудный ужин из холодного мяса, фасоли и хлеба был съеден и запит кофе, все в согласии с заведенным у них порядком пропели гимны и вознесли молитвы.

Далеко сзади среди теней сидел Булгер. Уже несколько недель его уши были лишены этого подспорья мыслительного процесса – гулких ударов по турецкому барабану. Его морщинистое лицо хранило выражение угрюмого недоумения. У Армии было слишком много хлопот, чтобы тратить время на ежедневные службы и марши. Смолкший барабан, знамена и кларнеты были убраны в каморку у верха лестницы.

Булгер приходил в зал каждый вечер и съедал ужин вместе с остальными. В подобную погоду о работе, которой обычно занимался старик, и речи быть не могло, а потому его приглашали воспользоваться благами, даруемыми другим обездоленным. Он всегда уходил рано и, по-видимому, ночи проводил в своей латаной-перелатаной хижине, так как это сооружение было более водо- и ветронепроницаемым, чем дозволял надеяться его внешний вид. В последние дни у сержанта не хватало времени, чтобы уделять его старику.

В семь часов сержант встал и постучал по столу куском угля. Когда наступила тишина, он заговорил с неуверенной неопределенностью, совершенно не похожей на позитивную прямоту его обычных речей. Дети собрались вокруг своего друга тесным кольцом переступающих с ноги на ногу насторожившихся оборвышей. Большинству их уже доводилось видеть, как свежая и румяная физиономия сержанта при двенадцатом ударе часов, завершающем ночь великолепия, появлялась из-под бородатой маски несравненного Санта-Клауса. Они знали, что сейчас он заговорит о рождественской елке.

Они стояли на цыпочках и слушали, раскрасневшись от благоговейного и нетерпеливого упования. Сержант увидел все это, нахмурился и судорожно сглотнул. Продолжая, он вонзил жало разочарования в каждое полное надежд сердечко и наблюдал, как гаснет свет в широко раскрытых глазенках.

Елки не будет. Отказ от заветных желаний был им не в новинку. Он сопровождал их с рождения. Однако несколько малышей, нелегко расстающихся с надеждой, громко заплакали, и изможденные несчастные матери начали тщетно их утешать. Своего рода безголосый вопль вырвался у них – нет, не протест, а скорее призрачное причитание по радостям детства, которых они не знали. Сержант сел и огрызком карандаша начал уныло складывать цифры на полях газеты.

Булгер встал и зашаркал вон из зала по своему обыкновению без всяких церемоний. Было слышно, как он шебаршит в каморке в прихожей, и внезапно раздались громовые удары, заполняя все здание гулким эхом. Сержант вздрогнул, а затем расхохотался, будто его нервы приветствовали такую передышку.

– Это всего лишь товарищ Булгер, – сказал он, – немножечко размышляет в своей тихой манере.

Северный ветер стучал оконными рамами и завывал из углов. Сержант подсыпал еще угля в печку. Усиление этого леденящего ветра холодно сулило дни, а возможно и недели, тяжелой нужды. Дети медленно возвращались под иго скорбной философии, от которого их было освободила надежда на один-единственный день. Женщины занялись приготовлениями к ночи, перед тем как повесить длинную занавеску поперек зала, разделяющую спальню их и детей от мужской.

Часов около восьми сержант убедился, что все в порядке, и уже заматывал шею шерстяным шарфом, готовясь к морозной прогулке домой, когда послышались шаги. Дверь отворилась; вошел Булгер, запорошенный снегом, будто Санта-Клаус, и столь же краснолицый. Но в остальном совершенно не похожий на благодушного рождественского святого.

Старик прошаркал по залу к сержанту, вытащил из-под пальто мокрый, весь в земле мешок и положил на стол.

– Откройте, – сказал он и кивнул сержанту.

Бодрый командир подчинился со снисходительной улыбкой. Он ухватил мешок снизу, перевернул его и замер с переставшим улыбаться, разинутым от изумления ртом, глядя на кучу золотых и серебряных монет, которые высыпались на стол.

– Пересчитайте их, – сказал Булгер.

Звон монет вкупе с ошеломлением, порожденным их источником, водворили в зале полнейшую тишину. И несколько минут слышны были только завывания ветра и позвякивания монет, пока сержант медленно раскладывал их маленькими отдельными кучками.

– Шестьсот, – сказал сержант и умолк, чтобы прочистить горло. – Шестьсот двадцать три доллара и восемьдесят пять центов.

– Восемьдесят, – поправил Булгер. – Ошибочка на пять центов. Я наконец додумался, сержант, и отрекаюсь от друга, про которого вам говорил. Вот он – доллары и центы. Мальчики правду говорили, когда обзывали меня скрягой. Возьмите их, сержант, и истратьте наилучшим образом на тех, кто в них нуждается, не забыв про елку для малышей и…

– Аллилуйя! – вскричал сержант.

– И новый турецкий барабан, – договорил Булгер.

И тут сержант произнес еще одну речь.

Профессиональный секрет

История девушки, переделанной заново

Доктор Сэттерфилд Принс, врачующий людей очень обеспеченного класса, взглянул на свои часы. Они показывали без пяти минут двенадцать. Когда пробьет этот час, завершится время утреннего пользования пациентов в его роскошно обставленной приемной. И вот тут молодая женщина-регистраторша ввела в кабинет из комнаты ожидания последний образчик и богатого, и модного общества, которое покровительствовало его искусству.

Доктор Принс обернулся, все еще держа часы в руке и источая любезность, которая тем не менее приглашала к краткости и незамедлительности. Последней пациенткой оказалась пожилая дама, богато одетая, с благодушным лицом. Когда она заговорила, в ее голосе зазвучали интонации Юга с его неторопливой оттяжкой. Она пришла, объяснила дама с вольготной неторопливостью, заручиться помощью доктора Принса для ее дочери, страдающей таинственнейшим недугом. А затем, чисто по-женски, она перешла к подробнейшему диагностированию указанного недуга, с невозмутимой уверенностью знакомя врача с его происхождением и особенностями.

Диагноз, выдвинутый дамой (миссис Голлоуэй Ранкин), был настолько поразительно странным и единственным в своем роде, что доктор Принс, давно привыкший к экстравагантностям и непредсказуемости богатых ипохондриков, был ошеломлен. Дальнейшее – это суть рассказа миссис Ранкин в кратчайшем изложении.

Она, миссис Ранкин, происходила из старинного кентуккийского рода Бийллов. Между Бийллами и другим историческим домом – Ранкинов – почти столетие велась одна из самых свирепых и кровавых вендетт в истории этого штата. Каждое поколение возобновляло и ненависть, и войну, пока, как говаривали, сама Природа не признала их, так что и Бийллы, и Ранкины начали появляться на свет такими же антагонистами, как кошки и собаки. Война велась четыре поколения, и горы усеивались надгробиями членов обеих семей. Наконец за отсутствием топлива, ее питавшего, вендетта сошла на нет, поскольку в живых остались только один последний потомок Бийллов и один – Ранкинов: Эвалина Бийлл девятнадцати лет и Голлоуэй Ранкин двадцати пяти лет. Последний смертоносный выстрел в вендетте принадлежал Купидону. Двое выживших познакомились, незамедлительно и взаимно влюбились, и на земле Кентукки свершилось чудо: Ранкин женился на Бийлл.

В эту историю вплелась и не относящаяся к ней информация: позже на землях Ранкиных были найдены угольные залежи, и теперь Голоуэйи Ранкины причислились к миллионерам.

Все это произошло достаточно давно, и теперь у них была двадцатилетняя дочь – мисс Аннабель Ранкин, – для исцеления которой и требовались услуги доктора Принса.

Затем в изложении миссис Ранкин последовало описание таинственного, хотя ею же и исчерпывающе объясненного недуга.

Барышня испытывала трудности с передвижением. При ходьбе, процессе, требующем координации и гармоничности функций (– Доктор Принс, – сказала миссис Ранкин, – поймет и признает отсутствие необходимости анатомических определений), возникает упрямое противоборство, чрезвычайно капризный и противоречивый антагонизм.

В последовательно совершаемых и обычно бессознательных автоматических движениях наблюдается сокрушительное отсутствие координации. Миссис Ранкин привела такой пример: если мисс Аннабель желает подняться по лестнице, одна ступня легко продвигается на первую ступеньку, но вместо того, чтобы поддержать свою спутницу и помочь ей, вторая тут же приступает к спуску. Благодаря большому усилию, и физическому, и духовному, барышня способна недурно пройти небольшое расстояние, затем непокорные сущности внезапно выходят из подчинения, вынуждая ее сворачивать за нежелательные углы, входить в немыслимые двери, танцевать, шаркать, делать шаг вбок и совершать другие неблаговоспитанные и прискорбные эволюции.

Перечислив эти тягостные симптомы, миссис Ранкин решительно подчеркнула свою уверенность в том, что недуг порожден наследственностью – союзом природно противоположных и несочетаемых элементов Бийллов и Ранкиных. Она верила, что унаследованный дух старинной вендетты прибегнул к физическим манифестациям и демонстрирует их в злополучной особе, обретшей жизнь из соединения противоположностей. Что в мисс Аннабель идет междоусобица извечной антипатии двух семей. Другими словами, что одна из… то есть когда мисс Ранкин делала шаг, это был бийллский шаг, а над следующим тяготело наследственно приобретенное ранкинское противостояние.

Доктор Принс выслушал ее с обычным своим глубоким профессиональным вниманием и обещал заехать завтра в десять осмотреть пациентку.

Пунктуально в указанный час его электрическая коляска встроилась в ряды модных авто и конных экипажей, ожидающих у тротуаров перед самым дорогим постоялым двором на американской земле.

Когда мисс Аннабель Ранкин вошла в гостиную их изысканнейшего номера, доктор Принс с невольным удивлением заморгал за отполированными до блеска стеклами своего пенсне. Лицо и фигура юной барышни дышали безупречным здоровьем и безупречной красотой. Однако восхищение сменилось сочувствием, когда он последил за ее походкой. Она вбежала в дверь, покачнулась, беспомощно отступила в сторону под косым углом, прошла вперед, помедлила, попятилась, справилась с собой и бочком, с рассчитанной быстротой метнулась к кушетке, на которую опустилась с выражением глубокой меланхолии на прелестном лице.

Доктор Принс приступил к расспросам в той деликатной, успокоительной, джентльменской манере, которая обеспечивала ему такое число пациентов, ценящих подобные тонкости. Мисс Аннабель отвечала откровенно и очень разумно для девицы ее лет. Теория вендетты, выдвинутая миссис Ранкин, была рассмотрена во всех подробностях. Дочь тоже в нее верила.

Вскоре врач удалился, обещав снова заехать и приступить к лечению. Затем он проехал по Авеню, по ее асфальтированной стороне, мимо четырех дверей к приемной доктора Ворчунтона Майерса, именитого специалиста в области атаксии и нервных заболеваний. Два медицинских светила затворились в личном кабинете великого Майерса, и он тотчас поставил на стол бутылку хереса и коробку гаванских сигар. Когда консультация завершилась, оба дружно покачали головами.

– Суть в том, – подвел итоги Майерс, – что мы ничего ни о чем не знаем. Я бы посоветовал лечить симптомы в ожидании, пока что-нибудь да прояснится, но ведь никаких симптомов нет.

– Следовательно, диагноз «вендетта»? – лукаво заметил доктор Принс, избавляя сигару от пепла.

– Интересный случай, – неопределенно отозвался специалист.

– Знаете, Принс, – окликнул Майерс своего гостя, когда тот уже уходил. – Э… Иногда детей, которые ссорятся и дерутся, запирают в разных комнатах. Не правда ли, очень жаль, что дамские костюмы, ну, знаете, с короткими юбками и широкими панталонами, туго завязанными у щиколоток, давно не в моде. Разделив…

– Но они из моды вышли, – улыбнулся доктор Принс, – а нам в любом случае надо быть на гребне моды.

Доктор Принс жег свою полуночную свечу – а вернее, ее эквивалент, патентованный, электрический, мягкого оттенка полуночный светильник – над историей своей пациентки. Светильник пролил так мало света на вопрос, что он был вынужден произнести перед Ранкинами небольшую речь, уснащенную учеными терминами, чего он добросовестно избегал в общении со своими пациентами и из чего можно сделать вывод, что он был доведен до крайности. В заключение он волей-неволей упомянул лечение гипнозом.

Под дальнейшим нажимом он его прямо рекомендовал и на следующий день привел с собой профессора Адами, наиболее пристойного и наименее пускающего пыль в глаза, какого ему только удалось найти среди целителей этой школы.

Мисс Аннабель, кроткая и меланхоличная, оказалась легкой жертвой – или следовало бы сказать, объектом? – воздействия профессора. Предварительно осведомленный доктором Принсом, с каким недугом ему предстоит сразиться, податель духовных снадобий для начала «внушил» (на языке своей школы) юной страдалице, пребывавшей в бессознательном состоянии, убеждение, что ее недуг – простая фантазия, а сама манера ее пешего передвижения безупречна.

Когда мисс Ранкин было велено очнуться, она села на кушетке сначала с несколько недоумевающим видом, а затем встала и прошлась по комнате с грациозностью, уверенностью и беззаботностью Дианы, балерины или баскетбольной чемпионки Вассара. Печальное личико мисс Аннабель теперь озарилось радостью и надеждой. Миссис Ранкин с чувствительностью южанки счастливо всплакнула в крохотный носовой платочек, обшитый кружевами. Аннабель продолжала ходить твердой ровной походкой, полностью владея всеми необходимыми для этого движениями. Доктор Принс вполголоса поздравил профессора Адами, а затем выступил вперед, с улыбкой полируя свое пенсне. Эта позиция дала ему возможность отодвинуть гипнотизера в тень, а тот, готовый временно оставаться на заднем плане, сосредоточенно взвешивал в уме, какой величины счетом за указанную услугу он может без риска украсить этот визит, когда выйдет вперед.

Под вновь и вновь повторяемые выражения благодарности джентльмены-целители откланялись, слегка опьяненные успехом лечения, которое для одного из них представляло собой эксперимент, а для другого – демонстрацию.

Когда двери за ними закрылись, мисс Аннабель, чья обычная серьезная задумчивость смягчилась радостью, села к роялю и заиграла бодрый марш. Целители, направлявшиеся за дверью к лифту, услышали ее испуганный вопль и поспешили вернуться. Они увидели, что она сидит на музыкальном табурете и пальцы одной ее руки все еще нажимают клавиши. Другая рука окостенела от плеча, вытянулась во всю длину у нее за спиной, а пальцы крепко сжались в прелестный розовый кулачок. Мать наклонилась над ней, разделяя ее испуг и ошеломление. Мисс Ранкин встала с табурета, успокоившись, но вновь во власти угнетенности и печали.

– Я не знаю, почему это произошло, – сказала она жалобно. – Я начала играть, и эта рука вытянулась назад. Она отказывается приблизиться к роялю, пока другая касается клавиш.

В комнате имелся стол для пинг-понга.

– Давайте сыграем, мисс Ранкин! – весело воскликнул профессор Адами, пытаясь нащупать зацепку.

И они сыграли. Держа ракетку бунтующей рукой, мисс Аннабель Ранкин играла великолепно. Контроль над ударами оставался безупречным. Профессор положил ракетку.

– Ай! На моем пиджаке одна пуговица висит на ниточке, – сказал он. – Таков уж жребий неприкаянных холостяков. Иголку с ниткой, э, мисс Ранкин?

С некоторым удивлением, но улыбнувшись в знак согласия, Аннабель принесла требуемое из соседней комнаты.

– Теперь вденьте нитку в иголку, будьте так добры, – сказал профессор Адами.

Аннабель откусила примерно два фута черной шелковой нитки. Она начала продевать ее в ушко, как тайна раскрылась. Едва рука с ниткой приближалась к другой с иголкой, эта рука яростно отдергивалась. Доктор Принс первым облек это тягостное событие в слова.

– Дорогие мисс и миссис Ранкин, – сказал он своим музыкальнейшим успокоительным баритоном, – наш успех оказался лишь частичным. Недуг мисс Ранкин перешел с ваших… то есть недуг теперь угнездился в ваших руках.

– О боже! – вздохнула Аннабель. – Значит, у меня одна рука бийллская, а другая ранкинская. Что же, во всяком случае, я всегда могу пользоваться только одной рукой. Люди не будут замечать этого, как не замечали перед тем. Ах, какой докукой были эти вендетты, ничего не скажешь! По-моему, следовало бы ввести законы против них.

Доктор Принс посмотрел вопросительно на профессора Адами. Но указанный джентльмен покачал головой.

– Как-нибудь на днях, – сказал он. – Я предпочитаю создавать необходимые условия не чаще, чем через интервалы в два-три дня.

А потому три дня спустя они вернулись, и профессор вновь поместил мисс Ранкин под свой контроль. На этот раз успех выглядел полнейшим. Она вышла из транса, безупречно владея всеми мышцами. Прошла по полу уверенной грациозной походкой. Сыграла на рояле несколько труднейших пассажей, причем пальцы и руки двигались с достоинством и сопутствующей непринужденностью. Мисс Ранкин, казалось, наконец обрела прекрасно ориентированное физическое состояние, а также исполненное благодарности душевное.

Неделю спустя в приемную доктора Принса впорхнул щедро раззолоченный молодой человек, весь в пробах высшего общества.

– Я Эшбертон, – объяснил он. – Т. Рипли Эшбертон, знаете ли. Я помолвлен с мисс Ранкин. Как я понял, вы тренируете ее для улучшения ее аллюров… – Т. Рипли Эшбертон спохватился. – Я не то имел в виду, знаете ли… сорвалось с языка… много времени проводил в конюшнях. Послушайте, доктор Принс, скажите-ка мне. Откровенно, знаете ли. Я жутко втюрился в мисс Ранкин. Осенью мы должны пожениться. Можете считать меня членом семьи, знаете ли. Они рассказали мне о лечении, которое вы ей устроили с… э… этим медиумом. Оно на редкость ее взбодрило, уверяю вас. Теперь расхаживает свободно и справляется со своими но… то есть, знаете ли, со всеми прежними неприятностями покончено. Однако появилось кое-что новенькое и портит трек. Вот я и зашел, знаете ли.

– Меня не поставили в известность, – сказал доктор Принс, – о каком-либо возобновлении нездоровья мисс Ранкин.

Т. Рипли Эшбертон достал серебряный портсигар и с нежностью его обозрел. Не получив никакого подбодрения, он со вздохом вернул его в карман.

– Не возобновление, – сказал он вдумчиво, – но что-то другое. Возможно, известно это только мне. Говорить про это, ну, против шерсти… открывать секреты Купидона, знаете ли, хорошенькая подлость, ничего не скажешь, но, полагаю, причина того стоит.

– Если вы обладаете какими-либо сведениями или наблюдениями, – весомо произнес доктор Принс, – благодаря которым здоровью мисс Ранкин может быть принесена польза, разумеется, ваш долг поделиться ими ради нее. Вряд ли мне требуется напомнить вам, что подобные сообщения сохраняются в секрете, как того требует профессиональная этика.

– Мне кажется, я упомянул, – сказал мистер Эшбертон, чьи пальцы все еще порхали у кармана, хранящего портсигар, – что мисс Ранкин и я друг на друга не надышимся. Она девушка каких поискать, хоть и происходит с гор Кентукки. Последнее время она ведет себя жутко странно. Одну минуту она жутко ласкова, а в следующую отталкивает меня, будто мы даже незнакомы. Вчера я заехал в отель, и она встретила меня у дверей их номера. Вокруг никого не было, и она влепляет мне жутко сладкий поцелуйчик… э… мы же помолвлены, знаете ли, доктор Принс. И тут же отшатывается и влепляет мне жуткую пощечину. «Видеть тебя не могу, – сказала она. – Да как ты смеешь позволять себе такие вольности!»

Мистер Эшбертон вытащил из кармана конверт и извлек из него листок линованной бумаги нежно-гелиотропового оттенка.

– Вы можете прочесть эту записочку, знаете ли. Не знаю, медицинский ли это случай, честное благородное слово, но я жутко растерян, понимаете ли.

И доктор Принс прочел следующие строки:

«Мой милый, милый Рипли!

Пожалуйста, навести меня сегодня вечером, будь таким паинькой, и пригласи куда-нибудь. У мамы разболелась голова, и она говорит, что будет рада на время избавиться от нас с тобой. Так было мило прислать мне водяные лилии – именно то, чего я хотела для окон, выходящих на восток. Ты чудесный мальчик – такой внимательный и хороший, и я уверена, ты заслуживаешь всей-всей любви всецело твоей Аннабель.

P. S. Впрочем, я попрошу вас не приезжать сегодня вечером, так как я буду занята. Как кажется, вам никогда не приходило в голову, что могут существовать два взгляда на великое удовольствие, которое ваше общество, как вы, видимо, считаете, доставляет другим. Костюмы и болтовня о клубах и скачках без каких-либо других аксессуаров никогда еще не создавали мужчину.

Со всем уважением,

Аннабель Ранкин».

Лишенный поддержки своих утешительных трубочек, Т. Рипли Эшбертон сидел в мрачной унылости, прикидывая в уме и то и это.

– А! – воскликнул доктор Принс вслух, но адресуя это восклицание самому себе. – Изгнаны из рук в сердце!

Он постиг, что таинственная наследственная противоречивость действительно угнездилась в этом нежном органе злополучной девушки.

Раззолоченный юноша был отправлен восвояси с обещанием, что доктор Принс нанесет профессиональный визит мисс Ранкин. Что он скоро и сделал в обществе профессора Адами, после того как они подробно обсудили этот странный зигзаг докучного наследия Бийллов и Ранкиных. На этот раз, поскольку место, где угнездился недуг, требовало искусного подхода, в ход была пущена некоторая дипломатия, прежде чем юная барышня согласилась вновь испытать искусство профессора. Но, судя по всему, она согласилась и как прежде вышла из транса без каких-либо дурных последствий.

Доктор Принс провел несколько дней, ожидая известий от мистера Эшбертона с большим интересом и некоторой тревогой, поскольку именно он мог обнаружить признаки улучшения, если оно наступило. И как-то утром указанный молодой человек, ликуя, заглянул к нему.

– Все в порядке, знаете ли, – объявил он бодро. – Мисс Ранкин стала прежней. Такая же сладенькая, как крем, и все позади. Ни единого сердитого слова или взгляда. Я ее лапочка, дальше некуда. Она не верит тому, что я говорю ей про то, как она со мной обходилась. Дает понять, будто я это напридумывал. Но теперь всё в порядке, всё катится на резиновых шинах. Жутко обязан вам и старикану… э… медиуму, знаете ли. И я скажу прямо теперь, доктор Принс, мисс Ранкин чудесно поздоровела во всех смыслах. Она бывала довольно чопорной, знаете ли, вроде как бы высокомерной, книги почитывала и привычку имела думать о том о сем, знаете ли. Так она полностью от всего исцелилась, украшение любой компашки – шикарная и модная, а уж задорная! У нее все пойдут на поводу, когда она станет миссис Т. Рипли. Так вот что, доктор Принс, вы с… э… медиумическим джентльменом приезжайте вечером поужинать с миссис и мисс Ранкин и со мной. Я буду в восторге… нет, правда – просто чтобы вы сами, знаете ли, увидели все улучшения в мисс Ранкин.

Случилось так, что доктор Принс и профессор Адами приняли приглашение мистера Эшбертона. Они встретились в отеле, в номере Ранкинов, откуда им предстояло проследовать в ресторан, имевший честь быть выбором мистера Эшбертона.

Когда мисс Ранкин грациозно впорхнула в гостиную, доктор и профессор испытали восхищение в борьбе с удивлением. Она была обворожительной, сияющей, фейерверочно оживленной. Ее мать и мистер Эшбертон околдованно упивались ее красотой и речами. Ее светло-голубое платье было ей удивительно к лицу.

– О господи! – внезапно воскликнула она с лукавой задорностью, – это платье мне не нравится. Вам всем придется подождать, – скомандовала она, пленительно взмахнув шлейфом, – пока я не переоденусь.

Полчаса спустя она вернулась, умопомрачительная в сногсшибательном костюме из черного кружева.

– Вниз я спущусь с вами, профессор Адами, – объявила она с чарующей улыбкой. На половине лестницы она внезапно покинула его и присоединилась к доктору Принсу.

– Вы были таким благом для меня, – сказала она. – Какое облегчение избавиться от этой противной вендетты! Боже мой! Рипли, ты забыл конфеты? Ах, это противное черное платье! Мне не следовало его надевать, оно наводит меня на мысли о похоронах. А вы почувствовали запах сирени? Он наводит меня на мысли о горах Кентукки. Как бы я хотела, чтобы мы вернулись туда.

– Но разве вам не нравится Нью-Йорк? – спросил доктор Принс, с интересом на нее поглядывая.

Она вздрогнула при звуке его голоса и посмотрела на него с кокетливой живостью.

– Нет, очень, – ответила она с большой серьезностью. – Я обожаю Нью-Йорк. Ведь я не смогла бы жить без театров, и танцев, и моих ежедневных прогулок в коляске. Ах, Рипли, – окликнула она его через плечо, – не покупай этого бульдожку, которого я хотела. Я передумала. Я хочу шпица, смотри не забудь.

Они вышли на тротуар.

– Ах, карета! – вскричала мисс Ранкин. – Не хочу карету, хочу авто. Отошли ее!

– Будет сделано, – весело сказал мистер Эшбертон. – Мне показалось, что ты говорила про карету.

Подчиняясь приказу, карета укатила, а на ее место подкатило открытое авто.

– Оно такое душное и пахнет скверно! – вскричала мисс Ранкин с обворожительной гримаской. – Мы пойдем пешком. Рипли, вы с доктором Принсом будете сопровождать маму. Идемте, профессор Адами.

– Милая, милая девочка! – радостно воскликнула миссис Ранкин, обращаясь к доктору Принсу. – Так полна веселости и предвкушения жизни впереди! Она настолько выигрывает по сравнению с той, какой была прежде.

– Более чем, – сказал Эшбертон гордо и самодовольно. – Освоила аллюры большого города. «Шикарная», «крик моды» – эти словечки для нее слабы. Покончила с этой своей задумчивостью. Такая современная! Она же меняет свои решения каждые две минуты. Вот она, моя Аннабель!

В модном ресторане, где они вскоре расположились, доктор Принс обнаружил, что его любопытством и интересом полностью завладело поведение мисс Ранкин. Она пребывала в пленительно капризном настроении и держалась будто избалованный малыш, чьи противоречивые прихоти тут же исполняются пресмыкающимися родными. Она заказывала по меню блюдо за блюдом и, надувая губки, отсылала почти каждое, едва оно появлялось перед ней. Официанты убегали, возвращались, сталкивались, ублажали, извинялись и плясали под ее дудку, угождая ей. Речь ее была быстрой, оживленной, восхитительно непоследовательной, изобиловавшей противоречиями, исключающими друг друга, утверждениями, ляпами, несогласованностями и беспочвенностями. Короче говоря, всего за несколько дней она, казалось, обрела всю пустоголовую, нелогичную легковесность, которая отличает некоторые сферы модного общества.

Мистер Т. Рипли Эшбертон с обожающим преклонением и безмозглым восхищением упивался этими новыми чарами своей невесты – чарами, в которых он сразу распознал знак принадлежности к своему кругу.

Позднее, после окончания ужина, доктор Принс и профессор Адами немного задержались на углу, где их пути расходились.

– Ну, – сказал профессор, заметно размягченный превосходным ужином и вином, – на этот раз нашей барышне наконец улыбнулась удача. Недуг полностью удален из ее существа. Да-с, сэр, в свое время наша школа получит всеобщее признание.

Доктор Принс вгляделся в красивое утонченное лицо гипнотизера. И не обнаружил никаких признаков того, что этот джентльмен сколько-нибудь догадывается о диагнозе, который поставлен им.

– Как вы говорите, – ответил он, – она выглядит выздоровевшей, насколько могут судить ее близкие.

Когда у него нашлось свободное время, доктор Принс вновь вторгнулся в святую святых великого Ворчунтона Майерса, и они вместе впитывали яд никотина.

– Да, – сказал великий Майерс, когда дверь открылась и доктор Принс вместе с дымом начал просачиваться наружу, – я думаю, вы приняли правильное решение. Пока никто из заинтересованных лиц не подозревает правды и счастлив в нынешних обстоятельствах. На мой взгляд, нет никакой необходимости ставить их в известность, что feudity Beallorum et Rankinorum[2] – как вам моя латынь, доктор? – всего лишь загнана в мозг мисс Ранкин.

Неуловимый Тендерлойн[3]

А Тендерлойна нет. И никогда не было. То есть такого, какой можно обмерить рулеткой. По сути, слово это подразумевает условие или качество, как, скажем, «предосудительный» или «душа в пятках».

Ему приписывались границы и пределы, я знаю. Реалисты болтали «от Четырнадцатой до Сорок второй улицы» и «западнее» и т. д. Однако более широкое значение этого слова я храню при себе.

Подтверждение моей интерпретации этого знаменитого существительного «бойня» в роли определения я получил от Билла Джереми, одного моего приятеля с Запада. Билл живет в городишке на рубеже края луговых собачек. По временам Билл уступает потребности поддержать традицию «имбирного пива, обжигающего глотку», как выразился один шекспировский шут.

На этот раз Билл прихватил эту свою потребность в Нью-Йорк. И она навалилась на меня. Ну, вы знаете, что это означает.

Я не преминул показать Биллу дупло, высверленное в зубе города, которое вот-вот запломбируют золотой подземкой, и музей Идена, и Утюг, и трещину в окне гостиной Рассела Сейджа, а также старичка, который мальчуганом запустил камень, сотворивший эту трещину. И я спросил Билла, как ему Нью-Йорк.

– Может, ты исходил из лучших побуждений, – сказал Билл с мягким упреком, – но ты покатил по избитой колее. Счел меня за оптовика, покупающего нижнее белье для универсальной бакалеи в Сосновом Сучке, штат Северная Каролина, верно? Или за младшего партнера фирмы «Двуколер и Грин» в Джиджиукоми, штат Арахис, приехавшего для осенних закупок джинсов, женского белья и точильных камней? Не ублажай меня, будто друга-бизнесмена. По-твоему, – не унимался он, – мое дикое необузданное томление по развлечениям большого города можно насытить зрелищем восковых фигур или остроугольными творениями архитектуры? А ну-ка, вытащи потрепанный конверт со списком достопримечательностей на нем и вычеркни Бруклинский мост и пролетку, в которой Морган возвращается домой, и все остальные, потому что я займусь этим в одиночку. Тендерлойн, вот что меня манит, Жаркое «Из Вырезки» в моем вкусе.

Биллу Джереми свойственна манера что говорить, то и делать. А потому я не стал и дальше прельщать его мостом, или Карнеги-Холлом, или Мемориалом – достопримечательностями, которые щедрый душой старожил Нью-Йорка сберегает неосмотренными для своих друзей.

И под вечер Билл без всякой защиты ринулся на Тендерлойн. На следующий день он пришел, закинул ноги на мой письменный стол и поведал мне о том, как все происходило.

– Тендерлойн этот, – сказал он, – нечто среднее между дурацкими цирковыми номерами и соревнованием по пешему хождению. Передвижной праздник, что-то вроде Пасхи или попытки есть спагетти палочками на манер китайцев.

Вчера вечером я убрал всю свою наличность, кроме девяти долларов, под край ковра и отправился в путь. У меня имелось меню на эту Вырезку, и там указывалось, что начинается Тендерлойн от Четырнадцатой улицы и тянется до Сорок второй, с Четвертой авеню и Седьмой по бокам. Ну, я двинулся от Четырнадцатой, чтоб ничего не упустить. По улицам в большом числе спешили люди. И я подумал: Вырезка ну просто шипит на сковороде. Если не поторопиться, как бы не остаться без места на представлении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

© Перевод. И. Гурова, наследники, 2011.

Вернуться

2

Вендетта Бийллов и Ранкинов (лат.). – Здесь и далее прим. переводчиков, если не указано иное.

Вернуться

3

Говяжья вырезка (англ.). Прозвище нью-йоркского района на рубеже XIX–XX вв., средоточие борделей, притонов, питейных заведений и тому подобного.

Вернуться