# Сточник

Ислам Омаров

Он умер в канализации.

Но вернулся.

Марк Морган был обычным студентом, пока нож обычного наркомана не оборвал его жизнь. Теперь он – нечто другое. Бледный, с пустой глазницей и пустотой внутри. Он не чувствует ни боли, ни страха, ни вины.

В московских подземельях рождается новый охотник.

Он выбирает жертв по своим правилам.

Он не убивает просто так.

Он проводит ритуал.

Его уже называют СТОЧНИК.

Полиция в панике. Друзья ищут призрака.

А он просто хочет наконец почувствовать хоть что-то.

Том 1. Начало.

Омаров И.К.


Сточник

Том I.


Глава I: Подвох


Москва встретила Марка утренним шумом Ленинского проспекта и запахом дешевого кофе из ларька у метро. Он шел, сунув руки в карманы старой кофты, и смотрел под ноги. Асфальт был в трещинах, лужи отражали серое небо. Где-то сигналили машины, где-то орала блатняга из открытого окна.

Вчера он опять не спал. Голоса в голове утихли только под утро – или просто он перестал их слушать. Он уже не различал.

В их с Амиром квартире вечно царил хаос. Разбросанные медицинские атласы соседствовали с кодексами и конспектами по праву. Дряхлая пятиэтажка заросла серо-бурым лишайником, из межпанельных швов торчала гнилая пакля. Внутри вечно пахло сыростью и плесенью. Марк привык.

Амир проснулся рано, как всегда. Запах яичницы просочился в комнату, и Марк зарылся лицом в подушку, надеясь, что друг отстанет.

Не отстал.


– Вставай, труп, – Амир ткнул его кулаком в плечо.


Марк не открыл глаза.


– У тебя первая пара. Конституционное право.


– Пустота не ходит на пары.


– Ты обещал. Сам сказал: «Если не разбужу – убей меня». Я бужу. Давай, убивай.


Марк сел. Комната качнулась, потом замерла. Амир стоял в дверях, уже одетый: светлые штаны, толстовка с чужой надписью. В руках – кружка с чем-то дымящимся.


– Держи. Последний раз предлагаю.


Марк взял кофе, отхлебнул. Горько, горячо. Мысли начали проясняться.


– Хлоя ночевала?


– Угу. Ушла в семь.


– И ты меня не убил.


– Я добрый.


Марк допил, пошел умываться. В коридоре наступил на чужую кроссовку, выругался. В ванной пахло сыростью и гелем для душа Амира. Зеркало показало опухшее лицо, синяки под глазами, щетину. Он посмотрел себе в глаза. Серо-зеленые, обычные. Никто не смотрел в ответ.


Он умылся ледяной водой, пригладил волосы. Вышел – Амир уже надевал куртку.


– Опоздаешь, – сказал он.


– Сам-то?


– Я ко второй. Посплю еще.


– Везет.


Марк натянул те же джинсы, вчерашнюю футболку, рваные кроссовки. Взял рюкзак, проверил: тетрадь есть, ручка есть. Вышел.


В подъезде пахло кошками и сыростью. Свет не горел уже неделю. Марк спускался, считая ступеньки. На третьем этаже из-за двери орал телевизор. На втором – ссорились, мужик орал на бабу, баба плакала. Привычно.


Университет встретил его гулом. Коридоры были забиты людьми, пахло духами, потом и дешевым кофе из автомата. Марк пролез сквозь толпу, поднялся на третий этаж. Аудитория 317 – философия.


Он толкнул дверь и сразу увидел Еву.


Она сидела на третьем ряду, у окна. Светлые волосы до плеч, уложенные волосок к волоску. Дорогое бежевое пальто висело на спинке стула – кашемир, такие в обычных магазинах не продают. На запястье – часы, которые Марк видел в рекламе. Лицо – аккуратный макияж, губы тронуты блеском.


Типичная москвичка из хорошей семьи. Папа бизнесмен, мама домохозяйка, своя квартира на Патриках, машина, пригнанная из Германии. Она не выпендривалась – просто была такой. Как будто родилась с чувством, что мир принадлежит ей по праву.


– Явился, – сказала она, когда Марк плюхнулся рядом. Голос спокойный, с легкой хрипотцой. – А я думала, ты сегодня вообще не придешь.


– Я тоже думал.


– И что передумало?


– Совесть замучила.


Она усмехнулась уголком губ.


– У тебя есть совесть?


– Иногда. По праздникам.


Лекция началась. Препод – пожилой, с лицом человека, который разочаровался в студентах еще в девяностых – бубнил про категорический императив. Марк не слушал. Он смотрел, как солнце играет в волосах Евы. Красивая. Очень красивая. И ни одного шанса.


Голоса в голове зашевелились.


«Смотри на нее, смотри. Думаешь, она на тебя посмотрит? Такие, как она, с такими, как ты, даже не разговаривают».


«Заткнись».


«Она просто сидит рядом, потому что место свободно. Ты для нее – мебель».


«Я сказал – заткнись».


Голоса захихикали, но стихли.


Ева строчила в тетради, иногда поднимала голову, смотрела на препода, снова писала. Марк краем глаза видел ее профиль, тонкую шею, дорогую сережку.


– Чего уставился? – спросила она не поворачиваясь.


– Ничего. Думаю, сколько стоит твое пальто.


– Дошик не купишь.


– Я дошик и сам могу.


– Дошик – это не пальто.


Она повернулась, посмотрела прямо на него. Взгляд оценивающий, холодный, но с искоркой любопытства.


– Ты странный, Морган. Вечно один, ни с кем не общаешься. На парах сидишь как пень. Чего ты вообще хочешь?


Марк замялся.


– Не знаю. Жить, наверное.


– Жить – это не цель. Это процесс.


– А ты чего хочешь?


Она улыбнулась – той улыбкой, которая ничего не обещает.


– Всего. И сразу.


Звонок прозвенел неожиданно. Марк вздрогнул, собрал вещи. Ева уже накидывала пальто – одним движением, профессионально.


– Пока, Морган.


– Ага.


Она ушла, оставив после себя запах дорогих духов. Марк смотрел ей вслед, и голоса внутри снова зашептали:


«Ты ей не нужен. Ты никому не нужен».


«Она просто играет. Ей скучно, вот и развлекается».


Он вышел в коридор и сразу наткнулся на Халида и Ваню.


Халид стоял, прислонившись к стене, и листал что-то в телефоне. Высокий, с густой черной щетиной, которая делала его старше. Темные глаза, тяжелый взгляд. Черкес – это чувствовалось в осанке, в том, как он держал голову. Одет просто: джинсы, свитер, старая куртка. Не качок – обычное жилистое тело, но если надо – встанет и пойдет до конца.


Ваня маячил рядом. Маленький, щуплый, в очках с толстыми линзами. Куртка висела мешком, джинсы пузырились на коленях. Он смотрел на всех исподлобья, как затравленный зверек, и постоянно поправлял очки.


– Здоров, – сказал Халид, убирая телефон. – Слышал новость?


– Какую?


– Олег тебя ищет.


Марк пожал плечами.


– Пусть ищет.


– Ты че, серьезно? Он реально бешеный.


– Я ничего ему не сделал.


– Ты тряпку с медом ему в башку кинул. Он полдня отмывался. Сейчас ходит, базарит, что замочит.


Ваня хихикнул и сразу зажал рот рукой.


– Тебе смешно? – Халид глянул на него. – Тебя тоже тронут.


Ваня побледнел.


– А я-то при чем?


– При том, что ты с нами.


Из-за угла вышли трое. Марк узнал их сразу: Олег, Артем, Максим. Местная шпана, державшая в страхе половину курса. Олег шел впереди – коренастый, с бычьей шеей и вечно красным лицом. Артем и Максим – шестерки, помельче, с тупыми рожами.


Олег остановился напротив Вани. Тот сжался, вжал голову в плечи.


– Ну че, очкарик, – сказал Олег. – Друзья твои где?


Ваня молчал. Олег достал из кармана ручку – шариковую, самую обычную – плюнул на нее и залепил Ване прямо в лоб.


– Ой, извини, – сказал Олег. – Случайно.


Артем и Максим заржали.


– Ты че, слепой? – спросил Артем. – Не видишь, куда прешь?


– Да он всегда слепой, – добавил Максим. – Очкарик же.


Ваня стоял, не шевелясь. Ручка торчала из его лба, приклеенная слюной.


Марк шагнул вперед. Халид перехватил его за локоть.


– Не надо, – тихо сказал он.


– А что надо? Смотреть, как они его…


– Я сказал – не надо.


В глазах Халида было что-то, от чего Марк остановился. Не страх. Спокойная, холодная уверенность.


Олег повернулся к ним.


– О, Морган. А я тебя ищу. Ты че там удумал, тряпку в меня кидать?


– Ты первый начал.


– Я? – Олег изобразил удивление. – Я ниче не начинал. Я просто шел мимо.


– Ты в Ваню ручкой плюнул.


– Ну плюнул. И че? Он че, сахарный? Растает?


Артем снова заржал. Олег шагнул ближе. От него пахло потом и дешевыми сигаретами.


– Слышь, короче. Сегодня после пар встречаемся у гаражей. Там и потолкуем. Один на один.


– Я приду.


– Один, я сказал.


– Я понял.


Олег посмотрел на Халида. Тот смотрел в ответ – спокойно, не отводя глаз.


– А ты, чеченец, не лезь. Не твое дело.


– Я черкес, инвали! – сказал Халид.


– Да мне похуй, откуда ты. Не лезь – и живой будешь.


Олег сплюнул под ноги и ушел. Артем с Максимом потянулись за ним.


Ваня стоял бледный. Он вытер лицо рукавом, ручка упала на пол. Поправил очки.


– Я не пойду, – сказал он тихо. – Ты извини, Марк, но я не могу. Меня родители убьют, если узнают.


– Забей, – сказал Халид. – Сиди дома.


– А вы?


– А мы разберемся.


Ваня кивнул и быстро ушел, чуть не бегом.


Халид посмотрел на Марка.


– Ну че, герой. Нарываешься ты постоянно.


– Я не нарываюсь. Я просто не люблю, когда слабых обижают.


– Слабый – это Ваня. Он слабый. Ты – просто тупой.


Марк усмехнулся.


– Спасибо, брат. Поддержал.


Они вышли на улицу. Моросил дождь – мелкий, противный, московский. Халид закурил, прикрываясь ладонью.


– Знаешь, че я думаю? – сказал он. – Олег не придет.


– Почему?


– Потому что дорожит местом в универе. У него родители небогатые, вся надежда на него. Если выгонят – все, конец.


– Выглядел он уверенно.


– Это понты. Он пугает, но не бьет. Если бы хотел – уже давно бы подкараулил.


Марк пожал плечами. Ему было все равно. Голоса в голове молчали, и это было главное.


– Ладно, я пошел, – сказал Халид. – Если че – звони.


Он хлопнул Марка по плечу и ушел в сторону метро, высокий, чуть сутулый, с сигаретой в зубах.


Марк остался один. Дождь усиливался. Он натянул капюшон и пошел пешком. Не хотелось в метро, в толпу, в гул. Хотелось тишины.


Он думал о том, что сегодня вечером они с Амиром идут на «Аватар 3». Амир ждал этого месяца два. Билеты купил заранее, на лучшие места. Марк даже радовался – первый раз за долгое время.


Он свернул в арку.


Там было темно. Фонарь не горел – разбили. Стены покрыты граффити, поверх них новые, еще поверх – старые, все слои грязи и краски. Пахло мочой и ржавчиной.


Шаги сзади.


Марк остановился. Прислушался.


Тишина. Только дождь.


Он пошел дальше.


Шаги повторились. Ближе.


Марк резко обернулся.


Перед ним стоял человек. Грязная куртка, спортивные штаны, лицо в синяках. Глаза бешеные, зрачки расширены так, что чернота залила все. В руке – нож. Кухонный, с деревянной рукояткой, лезвие тускло блестело в свете дальнего фонаря.


– Телефон давай. И деньги. Быстро.


Марк смотрел на нож. Странно – он не испугался. Только усталость. И голоса внутри: «Ну вот. Дождался. Сейчас тебя убьют, и никто не узнает».


– Ты че, глухой? – человек шагнул ближе. – Давай сюда, я сказал.


– Зачем? – спросил Марк.


– Че?


– Зачем тебе это?


Человек моргнул. Такого вопроса он явно не ожидал.


– Не твое дело, давай!


Марк медленно расстегнул рюкзак, достал телефон. Протянул. Человек схватил, сунул в карман.


– Деньги!


– Нет денег.


– Врешь!


– Смотри сам.


Человек шагнул вперед, рванул карман куртки – пусто. Выругался сквозь зубы.


– Гандон, бля…


И вдруг – быстро, резко, почти профессионально – ударил ножом.


Марк даже не понял сначала. Просто почувствовал толчок под ребра. Холод. Потом боль – разлитая, горячая, нарастающая.


Человек выдернул нож. Кровь хлынула теплой волной, пропитывая футболку, джинсы, капая на асфальт.


– Даже денег нет, – повторил человек. – Нахрена тогда пырнул?


Он развернулся и побежал. Шаги стихли в темноте.


Марк смотрел ему вслед. Потом перевел взгляд вниз. Кровь текла – темная, густая, пахла железом.


Он опустился на колени. Потом лег. Щекой на холодный, мокрый асфальт.


Дождь капал на лицо. Смешивался с кровью, стекал за воротник.


Мысли текли медленно, как смола.


«Вот так, значит. Не Олег. Не бандиты. Какой-то торчок, которому нужен был телефон. Телефон, блин».


Он попытался пошевелить рукой – не вышло. Тело становилось тяжелым, чужим.


«Я ничего не успел. Девушки не было. Настоящей. Чтобы любила. Чтобы ждала. Друзей… Амир – брат. Халид – вроде нормальный. Ваня – трус. Но это друзья?»


Он вспомнил Еву. Ее профиль, дорогие сережки, спокойный голос. «Ты странный, Морган».


«Она даже не узнает. Придет на пары, спросит: „А где этот, как его… Морган?“ Ей скажут: „Умер“. Она пожмет плечами. Найдет другое место. Другого человека, с которым можно играть».


Голоса в голове замолчали. Впервые за долгое время – тишина.


«Вот оно что. Вы уходите только так».


Дождь усиливался.


«Никто не напишет. Никто не запомнит. Ни одной статьи в новостях. Ни одного поста. Просто исчезну. Как будто меня не было».


Он почувствовал, как что-то внутри отпускает. Как будто ниточка, которая держала его в этом мире, лопнула.


«Холодно… и темно… и тихо…»


Марк закрыл глаза.


Темнота стала плотной, теплой.


Он не знал, сколько прошло времени.


Сознание возвращалось кусками. Сначала запах – сырой, гнилой, тяжелый. Потом звук – капли, падающие в воду. Потом ощущение – он лежит на чем-то мокром и скользком.


Марк открыл глаза.


Вокруг была темнота. Не та, уличная. Другая – густая, жирная, живая. Пахло гнилью, ржавчиной, застоявшейся водой. Где-то капало – ритмично, как метроном.


Он сел. Голова кружилась, но тело слушалось. Он пощупал бок – рана затянулась, остался только рваный край футболки и запекшаяся кровь. Кожа вокруг была бледной, с зеленоватым оттенком.


Канализация.


Он встал, пошел в темноту. Ноги несли сами. Стены покрыты слизью, из труб торчала ржавая арматура, вода под ногами была черной, маслянистой.


Он не знал, сколько шел. Час? Два? Вечность?


Где-то впереди забрезжил свет. Марк ускорил шаг.


Люк. Приоткрытый. В щель сочился серый, больной свет.


Марк полез наверх.


Город встретил его равнодушно. Вечер, спальный район, панельные девятиэтажки. Во дворах – качели, песочницы, бабушки на лавочках. Все как всегда.


Марк выбрался из люка, отряхнулся. Одежда была грязная, рваная, пропитанная кровью и канализационной жижей. Но люди не оборачивались. Не замечали. Проходили мимо.


Он пошел по тротуару, сам не зная куда. Ноги несли.


Через полчаса он вышел к парку. Старые липы, облетевшие, голые, тянули ветки к серому небу. Скамейки, урны, редкие прохожие. Марк опустился на первую попавшуюся скамью. Тело налилось свинцовой усталостью. Он откинул голову назад, закрыл глаза.


В голове было пусто. Ни одного голоса. Ни одной мысли.


Только тишина.


И вдруг – шаги.


Марк открыл глаза.


Рядом, на той же скамье, сидел человек. Высокий, в черном пальто, с бледным, почти прозрачным лицом. Глаза – темные, без блеска, но живые. Он смотрел прямо на Марка и улыбался.


– Здравствуй, Марк, – сказал он. Голос был тихий, спокойный, обволакивающий. – Я тебя ждал.


Марк не шелохнулся. Смотрел на незнакомца и чувствовал, как внутри поднимается странное, незнакомое чувство. Не страх. Не злость. Узнавание.


– Ты кто? – спросил он. Голос сел, сорвался.


– Меня зовут Воид, – ответил человек. – Воид Моузер. Будем друзьями, Марк Морган.


И улыбнулся шире.


Где-то вдали завыла сирена. С неба посыпалась мелкая, ледяная крупа. А Марк сидел и смотрел на этого человека, и понимал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после».


Только он еще не знал, насколько страшным будет это «после».

Глава II: Канализация


Амир закрыл дверь за Хлоей и прижался лбом к холодному дереву.


Слышно было, как ее каблуки цокают вниз по лестнице – сначала громко, потом тише, потом совсем стихло. Где-то во дворе завелся мопед, чихнул и заглох. Потом снова завелся и уехал.


Он отлип от двери, прошел на кухню. На столе осталась ее кружка – с размазанной помадой на ободке. Амир взял ее, поставил в раковину, включил воду. Пальцы машинально терли фарфор, а мысли были уже в другом месте.


Марк.


Он ушел сразу, как только Хлоя появилась на пороге. Даже не попрощался толком – буркнул что-то про «прогуляюсь» и скрылся за дверью. Амир тогда подумал: ну, нормально. Марк всегда так. Не любит чужих.


Теперь, глядя в окно на серый московский вечер, он думал иначе.


Он достал телефон. Набрал номер.


Гудки. Длинные, пустые. Потом сброс.


– Давай, Марк, возьми трубку, – прошептал Амир в тишину кухни.


Он набрал снова.


«Абонент недоступен».


Амир положил телефон экраном вниз, будто это могло помочь. Посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. Марк никогда не гулял так долго. У него завтра пары. У него вообще не было привычки гулять по ночам.


– Может, у Вани? – спросил он вслух, хотя в комнате никого не было.


Нашел номер Вани в телефоне. Нажал вызов.


– Але? – сонный, недовольный голос.


– Вань, Марк у тебя?


– Марк? Не… Я с восьми сплю. А что?


– Да так. Пропал просто. Не берет трубку.


– Ну… может, у девушки какой?


– Нет у него девушки.


– Тогда не знаю. Завтра поищи. Спокойной ночи.


Гудки.


Амир снова остался один. Тишина в квартире стала гуще. Холодильник гудел – навязчиво, ровно, как аппарат жизнеобеспечения. Амир подошел к окну, отдернул штору. Во дворе горел один фонарь, под ним стояла скамейка, на которой они с Марком иногда сидели по ночам, болтали ни о чем.


Скамейка была пуста.


Он лег на кровать, не раздеваясь. Долго смотрел в потолок, где трещина тянулась от люстры к углу, как темная вена. Потом закрыл глаза и провалился в тяжелый, без сновидений сон.


-–


Утро ударило в глаза солнечным светом, пробившимся сквозь щель в шторах. Амир сел на кровати, не сразу понимая, где он и почему в одежде. Потом вспомнил. Вскочил, схватил телефон.


Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного.


Он набрал Марка снова. Гудки. Потом сброс. Потом «абонент недоступен».


Амир оделся быстро, почти не глядя. Вышел на лестницу, спустился вниз. Обшарпанный подъезд пах котами и сыростью. Он обошел все ближайшие дворы, заглянул в арки, даже проверил гаражи, где они иногда собирались с пацанами. Пусто.


Вернулся в квартиру. Сел за стол. Налил чай, но пить не мог. Смотрел, как остывает вода в кружке, и думал о том, что Марк мог уехать к родственникам. Но какие у Марка родственники? Тетя в Дагестане, с которой он не общался. Дядя, которого он ненавидел.


– Идиот, – сказал Амир вслух. – Куда ты делся?


Он позвонил Халиду. Потом Ване. Потом еще паре человек с курса. Никто не видел Марка со вчерашнего утра.


На второй день Амир пошел в полицию.


Там пахло хлоркой и канцелярией. За стеклянной перегородкой сидела женщина с усталым лицом и равнодушно заполняла бумаги.


– Я по поводу пропавшего друга, – сказал Амир, стараясь говорить ровно.


– Заявление писать будете?


– Да.


Она протянула ему бланк. Амир заполнял дрожащими руками, стараясь выводить буквы ровно. ФИО, дата рождения, особые приметы. Он написал: «шрам на левой брови, постоянно ходит в одной и той же толстовке». Подумал и зачеркнул последнее.


Женщина забрала заявление, мельком глянула, отложила в стопку.


– Ждите. Позвоним.


– А долго?


– Когда найдем – позвоним.


Амир вышел на улицу и долго стоял, глядя на серое небо. Где-то вдали каркала ворона. Мимо прошла женщина с коляской, ребенок орал, она не обращала внимания. Жизнь шла своим чередом, а у Амира внутри все остановилось.


-–


На третий день он почти не ел. Сидел у окна, смотрел на двор, Хлоя звонила, он сбрасывал. Потом написал: «Потом». Она не перезвонила.


Вечером пришел Халид. Принес шаурму и банку колы.


– Жрать давай, – сказал он, садясь напротив. – На тощем коне далеко не уедешь.


Амир посмотрел на шаурму. Запах показался чужим, почти тошнотворным.


– Не хочу.


– А надо. – Халид развернул бумагу, сунул ему в руки. – Ешь.


Амир откусил. Прожевал. Не чувствуя вкуса.


– В полиции что?


– Ничего. Ждут.


– Значит, сами искать будем.


– Как?


Халид пожал плечами.


– Начнем с его маршрутов. Куда он ходил? Где тусовался? Может, записная книжка есть?


– Он все в телефоне хранил.


– А телефон где?


Амир замер. Телефон. Марк никогда не расставался с телефоном. Даже в душ брал, читал что-то под шум воды. Амир вдруг вспомнил, что вчера, когда набирал Марка, гудки шли, а потом сбрасывались. Значит, телефон был включен. Значит, кто-то его выключил.


– Его телефон работал, – сказал он вслух. – Я звонил, шли гудки, а потом он отключался.


– Значит, батарейка села, – предположил Халид.


– Или кто-то выключил.


Они посмотрели друг на друга.


– В полиции могут пробить по вышкам? – спросил Халид.


– Могут. Но вряд ли будут. У них там убийства, грабежи, а тут просто студент пропал.


– Тогда сами.


Халид достал ноутбук, открыл карту города. Они просидели до глубокой ночи, отмечая районы, где Марка могли видеть в последний раз. Университет, их дом, парк, где они иногда гуляли. Ничего конкретного.


-–


На четвертый день позвонили из полиции.


– Амир? Приезжайте. Мы нашли место.


Голос в трубке был ровным, без эмоций. Амир не стал спрашивать подробности. Сорвал куртку с вешалки и выбежал.


Его привезли в промзону на окраине. Уже смеркалось. Несколько машин с мигалками, люди в форме, оцепление. Желтая лента трепыхалась на ветру.


Амир подошел ближе. Один из полицейских – пожилой, с усталыми глазами – остановил его взглядом.


– Вы Амир?


– Да.


– Пройдемте.


Он провел его к открытому люку канализации. Амир заглянул внутрь. Там, в глубине, работали люди с фонарями. Свет метался по ржавым стенам, выхватывал сырость, грязь, темную воду.


– Его нашли там, – полицейский кивнул вниз. – Вернее, не его. Следы.


– Какие следы?


– Кровь. Много крови. И его рюкзак.


Амир почувствовал, как земля уходит из-под ног.


– А он сам?


– Пусто. Тела нет.


– В смысле нет? – Амир смотрел на полицейского, не понимая. – Вы сказали – нашли.


– Мы нашли место. Криминалисты сейчас работают. Кровь – его группа, совпадает с данными из медкарты. Рюкзак опознан соседями. Но тела… тела нет.


Амир молчал. В голове было пусто.


– Такое иногда бывает, – продолжил полицейский. – Течение могло унести дальше. Или… – он замялся. – Или он сам ушел.


– Сам? – Амир почти выкрикнул это слово. – С такими ранами?


– Мы не знаем, какие там раны. Пока не знаем ничего. Ищем дальше.


Амир смотрел на черный провал люка. Оттуда тянуло сыростью, холодом и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным. Запах, который он теперь не забудет никогда.


– Можно мне спуститься?


– Нельзя. Там работают.


Амир кивнул. Он стоял у люка, пока всех не начали вытеснять. Потом сел в такси и уехал домой.


-–


Дома он не мог найти себе места. Ходил из угла в угол, садился, вставал, снова садился. В голове крутилась одна мысль: тела нет.


Марк не объявлялся. Телефон по-прежнему недоступен. Но тела нет.


Значит, есть шанс.


Он зашел в комнату Марка. Все было как обычно: неубранная постель, разбросанные носки, учебники по праву на столе. На тумбочке лежал кинжал – старый, с инициалами на лезвии.


Амир взял его в руки. Холод металла обжег ладони.


– Ты живой, – прошептал он. – Я знаю. Ты живой.


Он сел на кровать Марка, сжимая кинжал в руках. Вспомнил, как друг иногда смотрел в зеркало и разговаривал сам с собой. Как будто с кем-то, кого никто не видел. Амир тогда думал: «Ну, странный, бывает». Теперь эта мысль не давала покоя.


– Ты видел что-то, да? – спросил он у пустоты. – Ты знал?


Кинжал холодил пальцы.


За окном стемнело. Амир сидел на кровати Марка, пока ночь не сгустилась окончательно. Потом лег, свернулся калачиком и закрыл глаза.


– Я найду тебя, – прошептал он в темноту. – Живого или мертвого. Но я тебя найду.


В коридоре скрипнула половица. Амир вздрогнул, открыл глаза. Никого. Только ветер гулял по квартире.


Он встал, подошел к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, под ним стояла скамейка, на которой они с Марком иногда сидели по ночам.


Пустая.


Амир долго смотрел на нее, потом перевел взгляд на свои руки. В одной все еще был кинжал.


– Обещаю, – сказал он тихо. – Я найду тебя.


Он не знал, что эти слова станут началом долгого пути. Что через несколько месяцев он будет стоять в чужой стране, смотреть на фотографии маньяка и понимать, что Марк не просто исчез. Что-то в нем изменилось. Что-то темное, голодное, неубиваемое.


Но это будет потом.


А пока Амир просто стоял у окна и смотрел в ночь, сжимая в руке холодную сталь.


Где-то вдали завыла сирена.


Где-то в канализации текла темная вода.


И Марк шел по ночному городу, не зная, куда ведут его ноги. Шел, чтобы начать все сначала.


Глава III: Месть


Марк стоял на краю двора и смотрел, как торчок, пошатываясь, исчезает в арке.


В руке все еще была смятая пятитысячная купюра – теплая, влажная, пропахшая чужим потом. Он сжал ее. Костяшки побелели. Бумага хрустнула, вминаясь в ладонь.


– Гандон, – выдохнул он. – Даже деньги не забрал.


Голоса молчали. Впервые – ни шепота, ни смешков. Тишина давила на уши, заполняла голову свинцом. И в этой тишине росло что-то тяжелое, липкое, расползающееся по груди вместо сердца.


Он разжал кулак. Посмотрел на купюру. Пять тысяч. Цена.


Губы дрогнули. Не улыбка – нервный тик.


– Ну нет, – сказал он. Тихо. Себе. – Так не пойдет.


Развернулся и пошел.


Аптека встретила его стерильным светом и запахом пластика. За стеклянной перегородкой сидела девушка. Молодая. Чистое лицо, гладкие волосы, взгляд человека, который еще верит, что мир устроен правильно.


Марк подошел. Положил пятитысячную на стекло.


Девушка посмотрела на купюру. Потом на него. В ее глазах мелькнуло что-то – не страх, скорее любопытство. Она чуть склонила голову, разглядывая его лицо. Рот приоткрылся, будто хотела что-то спросить, но не решилась.


– Снотворное, – сказал Марк. Голос ровный, без интонаций. – Сильное.


– По рецепту только.


– Я знаю.


Он не убрал руку. Девушка смотрела на деньги. Веко дернулось – раз, другой. Она облизнула губы. Кончиками пальцев постучала по прилавку – нервно, часто.


Марк ждал. Смотрел, как в ней борются двое. Одна – та, что верит в правила. Другая – та, что считает копейки до зарплаты.


– Пять тысяч, – сказал он. – Просто упаковка. Тебя никто не спросит.


Она молчала. Смотрела на деньги. Потом быстро, почти незаметно, оглянулась по сторонам. Никого. Выдохнула – коротко, сквозь зубы.


Пальцы дрогнули, когда она открывала ящик под прилавком. Достала коробку. Протянула. Рука слегка тряслась.


Марк взял коробку. Их пальцы не коснулись – она отдернула руку, будто обожглась.


– На, – выдохнула. – Уходи.


Марк задержал взгляд на ее лице. Чистое. Еще не тронутое. Но в глазах уже появилось что-то новое – тень.


Он кивнул и вышел. Колокольчик звякнул, отрезая его от мира, где люди еще верят в правила.


Торчок сидел на том же месте.


Марк нашел его через час. Тот даже не прятался – сидел на сломанной скамейке, тупо смотрел в разбитый телефон, иногда подносил его к уху, проверяя, работает ли.


Марк подошел со спины. Бесшумно.


– Привет, постоянный клиент.


Торчок дернулся. Обернулся. Глаза красные, зрачки размером с блюдце. Он смотрел на Марка, хлопал ресницами, силясь сфокусироваться. Узнавал? Нет. Просто видел человека.


– А, это ты… – голос тягучий, пьяный. – Давай, есть че?


– Для тебя – все.


Марк протянул руку. На ладони – белая таблетка. Он раздавил ее прямо на ладони, смешал с крошками табака.


– Заваришь?


– Лучше.


Марк достал шприц. Набрал мутную жидкость из флакона.


Торчок смотрел на иглу. Зрачки расширились еще сильнее. Но не от страха. От предвкушения. Он облизнул губы, сглотнул.


– Повернись.


Торчок послушно отвернулся, приспустил штаны. Марк воткнул иглу. Быстро. Четко. Нажал поршень.


Тело обмякло почти сразу. Торчок завалился на бок, голова стукнулась о спинку скамейки. Он даже не поморщился.


Марк стоял над ним. Смотрел, как вздымается и опадает грудь. Жив. Пока.


Огляделся. Двор пуст. Только далеко лаяла собака.


Он поднял тело. Тяжелое. Безвольное. Перекинул через плечо, как мешок.


И пошел в темноту.


Он тащил его долго.


Сначала через дворы. Потом пустырь. Потом вдоль гаражей, где пахло ржавчиной и бензином. Ноги вязли в грязи. Тело на плече с каждым шагом становилось тяжелее.


Марк не чувствовал усталости. Только странное, ледяное спокойствие. Глаза смотрели прямо перед собой, не моргая. Зрачки не двигались.


Люк нашелся за гаражами. Ржавый, полускрытый кустами. Марк сдвинул крышку. В лицо ударил запах – сырой, гнилой, тошнотворный.


Он спустился.


Лестница скрипела. Вода хлюпала под ногами. Темнота давила. Марк включил фонарик на телефоне – тусклый свет вырвал из мрака кусок стены, покрытой слизью.


Он шел долго. Мимо ржавых труб. Мимо куч мусора. Вода доходила до щиколоток, потом до колен. Где-то пищали крысы, шуршали, убегали.


Марк тащил тело. Дышал ровно. Лицо застыло, ни одной эмоции.


Наконец он нашел место.


Большой зал. Стены из старого кирпича, кое-где обвалившегося. В углу – груда ржавых цепей. Когда-то здесь что-то крепили.


Марк сбросил тело. Оно глухо шлепнулось в воду. Брызги.


Он подошел к цепям. Дернул – держат. Ржавые, но крепкие. Зазвенели, как кандалы.


Связал торчку руки за спиной, пропустил цепь через кольцо в стене. Ноги стянул ржавой проволокой.


Отошел. Посмотрел. Тело висело на цепях, голова безвольно свесилась на грудь.


Марк сел на корточки напротив. Уставился на него. Не моргал.


И стал ждать.


Торчок очнулся не сразу.


Сначала застонал. Потом дернулся, пытаясь пошевелить руками. Замер. Дернулся снова – цепи загремели. Открыл глаза. Мутные, бессмысленные. Закрыл. Открыл снова. Сфокусировался.


– Где я… – прохрипел.


Марк молчал. Смотрел.


Торчок забился сильнее. Цепи гремели, вода брызгала. Он мотал головой, пытаясь понять, где находится. Глаза бегали по стенам, по воде, по потолку. Потом остановились на Марке.


Замер.


Смотрел долго. Щурился, силясь разглядеть лицо в полумраке. Веки дергались. Губы шевелились без звука.


– Ты кто? – выдохнул он. – Че надо?


Марк медленно поднялся. Подошел ближе. Остановился в метре. Фонарик на телефоне осветил его лицо снизу – тени легли резко, глубоко.


– Не узнаешь?


Торчок всмотрелся. Вглядывался долго, напряженно. Потом вдруг облегченно выдохнул. Уголки губ дернулись в кривой улыбке.


– А, это ты… – он даже засмеялся коротко, хрипло. – Че, еще есть? Давай, я заплачу. У меня бабки есть.


Марк замер. Лицо не изменилось, но в глазах что-то мелькнуло. Короткая вспышка. Непонимание.


– Что? – переспросил он. Тихо.


– Ну, товар, – торчок дернул подбородком. – Есть еще? Я заплачу. Серьезно, есть бабки.


Марк смотрел на него. Глаза сузились. Губы сжались в тонкую линию. Он моргнул раз, другой – медленно, как в замедленной съемке.


– Ты меня не помнишь?


– А должен?


Торчок смотрел с недоумением. Без страха. Без узнавания. Просто – «че тебе надо?».


У Марка дернулся глаз. Левый. Потом правый. Мелкая судорога пробежала по лицу.


– Я тот, кого ты убил, – сказал он. Голос стал громче, резче. – Тот, у кого ты забрал телефон. Тот, кто лежал в луже крови, пока ты смылся.


Торчок нахмурился. Сдвинул брови. Смотрел на Марка, и в глазах медленно проступало непонимание.


– Слышь, – сказал он. – Ты че гонишь? Я никого не убивал. Ну… попугал иногда. Но не убивал.


– Ты ударил меня ножом!


– Ну ударил. И че? – торчок пожал плечом – насколько позволяли цепи. – Не умер же ты. Вон стоишь.


Марк застыл.


Лицо его не двигалось. Вообще. Ни одна мышца. Только глаза – они бегали, метались, не могли остановиться. Смотрели на торчка, на стены, на воду, снова на торчка.


– Для тебя это… просто еще один день? – выдохнул он. Голос сел, сорвался.


– А че такого? – торчок усмехнулся. – Бывает. Ты не первый, не последний. Жизнь боль, брат.


Марк ударил.


Кулак влетел в лицо – мокро, хлестко. Голова торчка мотнулась, цепь звякнула. Из разбитой губы потекла кровь.


– Ай! – заорал торчок. – Ты че, больной?!


Марк ударил снова. Потом еще. Кулаки входили в плоть, брызгала кровь. Лицо Марка исказилось – не гримаса ярости, что-то другое. Растерянность. Отчаяние. Глаза расширились, зрачки дрожали.


– Вспоминай! – кричал он. – Вспоминай, сука! Нож! Кровь! Я лежал и смотрел, как ты убегаешь!


Торчок мотал головой, закрывался плечом. Кровь заливала лицо, капала в воду.


– Да не помню я! – орал он. – Отвали! Мало ли кого я там…


Марк замер.


Рука застыла в воздухе. Глаза остановились. Смотрели в одну точку – сквозь торчка, сквозь стену, сквозь все.


– Мало ли, – повторил он. Шепотом. – Мало ли.


Он отступил на шаг. Два. Смотрел на торчка и не видел его. Веки дергались. Губы тряслись.


– Ты даже не знаешь, сколько людей убил, да?


– А считал кто? – торчок сплюнул кровь. – Слышь, отпусти. Ну че тебе надо? Деньги? Телефон? Забирай. Все отдам.


Марк молчал.


Стоял. Смотрел, как капли крови падают в черную воду. Одна. Вторая. Третья.


А потом его начало трясти.


Сначала мелко – пальцы задрожали. Потом крупной дрожью пошли плечи. Голова затряслась, зубы застучали. Он схватился за грудь – там, где сердце, которое едва билось последние дни, вдруг закололо, забилось, застучало в горле, в висках, в кончиках пальцев.


– Ты… – голос сорвался. Он хватал ртом воздух, как рыба. – Ты убил меня. Ты отнял у меня все. А для тебя это просто…


Он не мог говорить. Слова застревали. Он схватился за голову, сжал виски, будто пытаясь удержать череп от разрыва.


Заметался по залу. Туда-сюда, вода брызгала из-под ног. Он бил кулаками по стенам, сдирал кожу о ржавые трубы. Не чувствовал боли. Только это чудовищное, разрывающее изнутри непонимание.


– Ты должен был вспомнить! – кричал в пустоту. – Должен был бояться! Должен был умолять! А ты… ты просто…


Он упал на колени. Вода дошла до пояса, холодная, липкая. Сидел, сжимая голову руками. Дрожал. Все тело била крупная дрожь. Зубы стучали так, что, казалось, раскрошатся.


Торчок молчал. Смотрел на него. В глазах – сначала недоумение. Потом что-то другое. Страх? Нет. Жалость? Почти.


– Слышь, – сказал он тихо. – Ты псих, да? Ну псих и псих. Отпусти, я никому не скажу.


Марк поднял голову.


Посмотрел на него.


И вдруг улыбнулся.


Криво. Дергано. Одним углом рта. Глаза при этом остались пустыми, мертвыми.


– Ты прав, – сказал он. Голос ровный, спокойный. Дрожь утихла. – Я псих.


Он встал. Отряхнул руки от крови.


Подошел к торчку. Достал из кармана шприц – пустой, без снотворного. Покрутил в пальцах. Игла блеснула в свете фонарика.


– Смотри, – сказал он. – Тонкая. Входит почти безболезненно.


Воткнул в плечо. Медленно. С нажимом.


Торчок дернулся, зашипел. Глаза расширились – в них наконец-то появился страх. Настоящий, животный.


– Ай! – заорал он. – Больно!


– Больно? – Марк наклонил голову. Улыбка стала шире. – Это еще не больно.


Вытащил шприц, воткнул в другое место. Потом в третье. Торчок дергался, кричал, цепи гремели.


Марк смотрел на его лицо. На расширенные зрачки. На трясущиеся губы. На слезы, смешанные с кровью.


– Нравится? – спросил он. – Мне вот тоже нравится. Смотреть, как ты дергаешься. Как кровь идет. Как глаза становятся все больше.


Он достал нож. Тот самый. Провел лезвием по предплечью торчка. Кожа рассеклась легко. Кровь потекла теплая, густая.


– Ты чувствуешь? – шептал Марк. – Это твоя жизнь вытекает. По капле.


Торчок закричал. По-настоящему, с ужасом. Кричал и мотал головой, не в силах отвести взгляд от ножа.


Марк слушал этот крик. Ждал.


Ничего.


Пустота.


Он резал дальше. Медленно, методично. Полосы на руках, на груди, на ногах. Кровь заливала воду, делала ее красной, теплой.


– Вспоминай, – шептал Марк. – Ну же. Тот парень. В арке. Ночь. Ты пырнул его ножом. Он лежал и смотрел на тебя.


– Не помню! – рыдал торчок. – Клянусь, не помню! Мало ли было! Мало ли!


– Мало ли, – повторил Марк.


Остановился.


Посмотрел на свою работу. Торчок висел на цепях, изрезанный, окровавленный. Дышал часто, мелко, всхлипывал.


Марк ждал эмоций. Восторга. Удовольствия. Облегчения.


Ничего.


Только пустота внутри и этот человек перед ним, который ничего не значил.


Лицо Марка застыло. Маска. Ни одной эмоции.


Он поднял нож. Быстро, без замаха, полоснул по горлу.


Кровь хлынула фонтаном. Теплая, липкая, соленая. Залила лицо Марка, грудь, руки.


Торчок захрипел. Глаза расширились в последний раз, рот открылся в беззвучном крике. Дернулся – и обмяк.


Цепи звякнули и затихли.


Марк стоял над телом. Тяжело дышал. Кровь стекала по лицу, капала с подбородка в черную воду.


Он не чувствовал ничего.


Ни радости. Ни облегчения. Ни отвращения.


Просто пустота.


Он вытер нож о штаны мертвеца. Убрал в карман. Постоял еще минуту, глядя на тело. Лицо не двигалось. Глаза не моргали.


Потом развернулся и пошел.


В голове стучала одна мысль: «Я хочу еще».


Не потому что понравилось. А потому что, может быть, в следующий раз получится почувствовать хоть что-то.


Он шел по канализации. Вода хлюпала под ногами. Где-то пищали крысы.


Лицо застыло. Ни одной эмоции. Только глаза – пустые, мертвые, смотрящие в никуда.


Он выбрался на поверхность. Вдохнул холодный ночной воздух.


И вдруг замер.


Осознание пришло не сразу. Сначала просто мысль – краем сознания. Потом тяжесть, накрывшая с головой.


Воида не было.


Ни одного слова. Ни одной насмешки. Ни одного совета.


Все это время он был один.


Марк стоял, глядя в серое небо. Лицо дернулось – раз, другой. Губы сжались. Глаза заблестели – или это просто капли дождя?


– Вот значит как, – прошептал он. – Сам.


И пошел дальше, в темноту города. Тень, растворившаяся среди теней.


Глава IV: Лотерея


Марк брел по ночной Москве, сам не зная куда.


Ноги несли его вдоль заборов, мимо закрытых ларьков, мимо спящих пятиэтажек с редкими желтыми окнами. Где-то лаяла собака. Где-то пьяный голос затянул песню и оборвался на полуслове.


Он остановился у лужи. Посмотрел на свое отражение – мутное, искаженное, почти нечеловеческое. Кожа была бледной, с зеленоватым оттенком. Глаза запали глубже, чем раньше. Щетина пробивалась неровно, клочьями.


–

Красавец, – прошептал он. Губы дрогнули, но улыбки не вышло.


Он пошел дальше.


Мысли ворочались тяжело, как камни. Первое убийство. Тот торчок. Как он висел на цепях, как хрипел, как кровь заливала воду. Марк помнил все – каждую секунду. И не чувствовал ничего.


–

Скучно, – сказал он вслух. – Просто скучно.


Тишина. Только ветер шелестел в кронах деревьев.


Он шел долго. Через парк, где на скамейках спали бомжи. Через дворы, где молодежь пила пиво и громко смеялась. Через пустыри, где пахло гарью и ржавчиной.


К утру он оказался на окраине, у старых гаражей. Сел на ржавый контейнер, свесил ноги, смотрел, как небо светлеет. В груди было пусто. Ни злости, ни боли, ни даже усталости.


–

Скучно, – повторил он.


И в этот момент рядом раздался голос:


–

Скучно – это хорошо.


Марк дернулся, обернулся.


На соседнем контейнере сидел Воид. Тот самый мужик в черном пальто, с бледным лицом и темными глазами. Сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на Марка с легкой усмешкой. В руке он крутил монету – бросал, ловил, бросал.


–

Ты? – Марк нахмурился. – Ты где пропадал?


–

Дела, – Воид пожал плечом. Монета описала дугу и исчезла в кулаке. – Семья, работа. Ты же знаешь, я живой человек.


–

Ага, – Марк усмехнулся. – Живой.


Воид спрыгнул с контейнера, подошел ближе. Остановился в метре, засунул руки в карманы пальто. Монета звякнула где-то в глубине.


–

Ты убил его, – сказал он. – Того торчка.


–

Да.


–

И как?


Марк помолчал. Смотрел в сторону, на гаражи, на ржавые ворота. Плечо дернулось – нервное, неуправляемое.


–

Никак, – ответил он. – Пусто.


Воид кивнул. Будто ждал этого. В глазах его мелькнуло что-то – не насмешка, скорее понимание.


–

А ты чего хотел? Радости? Кайфа?


–

Не знаю. Хоть чего-то

.


– А чего именно? – Воид подался вперед. В его глазах мелькнуло что-то живое,

почти человеческое. – Опиши. Что ты чувствовал, когда очнулся в канализации?


Марк помолчал. Смотрел на свои руки. Вспомнил: холод, сырость, запах гнили. И пустота. Сначала пустота.


– Ничего, – ответил он. – А потом… несправедливость.


– Несправедливость? – переспросил Воид.


– Да. – Марк поднял глаза. – Этот ублюдок живет. У него есть телефон, деньги, он может дальше грабить, убивать. А я… я лежал в луже и смотрел, как он убегает. И никто не узнает. Никто не накажет.


– И что ты с этим сделаешь?


Марк сжал кулаки.


– Месть, – сказал он. – Я хочу, чтобы он почувствовал. Чтобы понял. Чтобы его последняя мысль была: «За что?» А я скажу. Я ему все скажу.


Воид кивнул. Не усмехнулся, не подколол – просто кивнул, будто ждал этих слов.


– Месть, – повторил он. – Это сильное топливо. Только… оно быстро сгорает. А потом что?


–

Марк не ответил. Но в груди уже разгоралось что-то горячее, почти забытое. Не пустота.


Марк повернул голову, посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то – интерес? Сомнение? Зрачок дернулся.


–

Ты предлагаешь мне убивать дальше?


–

Я предлагаю тебе найти себя, – Воид улыбнулся. Улыбка была теплой, почти отеческой. – Ты не живой и не мертвый. Ты где-то посередине. Тебе нужен якорь. Что-то, что будет держать тебя в реальности.


–

И это что-то – убийства?


–

А что еще? – Воид развел руками. – Любовь? Дружба? Карьера? Ты труп, Марк. Ты не можешь просто жить. Ты можешь только существовать. А существование без смысла – это скука.


Марк молчал. Смотрел на свои руки. Бледные, с черными прожилками вен. Пальцы чуть подрагивали.


–

И какой смысл в убийствах? – спросил он тихо.


–

Ты сам его найдешь, – Воид пожал плечом. – Может, справедливость. Может, месть. Может, просто искусство. Главное – не останавливайся.


Он развернулся и пошел прочь.


–

Ты куда? – крикнул Марк.


–

Найди меня, когда будет скучно, – донеслось из темноты. – Я знаю одно место.


Марк спрыгнул с контейнера. Пошел за ним.


Они шли долго. Через пустыри, через промзоны, через какие-то свалки. Воид шел впереди, не оглядываясь, уверенно петляя между грудами мусора и ржавых машин. Марк едва поспевал, но не окликал.


–

Куда мы? – спросил он наконец.


–

К людям, – ответил Воид. – К тем, кого никто не хватится.


Он остановился у длинного бетонного здания без окон. Бывшее общежитие, судя по облупившейся краске и заколоченным дверям. Изнутри доносился слабый свет и приглушенные голоса.


–

Здесь, – сказал Воид. – Моя смена. Дальше сам.


И исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя легкий холодок.


Марк постоял минуту, глядя на здание. Потом толкнул дверь – она была не заперта.


Внутри пахло сыростью, мочой и чем-то сладковатым, приторным. В коридоре горела одна лампочка, тусклая, едва освещающая обшарпанные стены. Из-за дверей доносились голоса – пьяные, хриплые, срывающиеся на смех и ругань.


Марк пошел на звук.


В большой комнате, бывшей когда-то столовой, сидели человек десять. Кто-то спал прямо на полу, кто-то втыкал иглу в вену, кто-то просто смотрел в стену мутными глазами. Пахло перегаром, потом и разложением.


Марк стоял в дверях, смотрел на них. И чувствовал, как внутри поднимается что-то знакомое. Не голод. Не ярость. Любопытство.


–

Э, братан, – окликнул его один, лысый, с татуировкой на шее. – Ты чей? Ты от кого?


–

От Воида, – ответил Марк.


Лысый моргнул. Переглянулся с соседом.


–

А, ну заходи, – сказал он. – Угостишь?


Марк улыбнулся. Не тепло – одними уголками губ.


–

Угощу.


Он долго ходил между ними, вглядывался в лица. Лысый с татуировкой – слишком агрессивный, будет дергаться. Двое в углу, обнявшись, – почти без сознания, с таких толку мало. Женщина лет сорока с пустыми глазами – она даже не подняла головы, когда он подошел.


Он остановился на четверых. Трое мужчин и одна девушка.


Девушка сидела отдельно от других, у стены, обхватив колени руками. Молодая, лет двадцати, с длинными темными волосами и дорогой курткой, которая совсем не вязалась с этим местом. Она смотрела на Марка с подозрением, но в глазах ее была не пустота, как у остальных, а что-то живое. Страх, смешанный с любопытством.


–

Ты не похож на дилера, – сказала она.


–

А на кого похож?


–

Не знаю. – Она пожала плечом. – На человека, которому все равно.


Марк задержал на ней взгляд. Что-то в ее лице показалось знакомым. Но он не мог вспомнить, откуда.


–

Тебе повезло, – сказал он. – Сегодня у вас лотерея.


Он достал шприц. Девушка дернулась, но он уже воткнул иглу ей в плечо. Она обмякла, не успев даже вскрикнуть.


Остальные даже не заметили. Или заметили, но им было все равно.


Марк обошел их по одному. Укол – и тело сползает на пол. Укол – еще одно. Лысый с татуировкой попытался встать, но Марк ударил его кулаком в висок, и тот затих.


Четверо лежали в ряд. Марк пересчитал их, проверяя пульс. Живы. Пока живы.


Он связал их по двое: двоих – ржавыми цепями, найденными в углу, двоих – проволокой, которой было полно на полу. Девушку и парня помоложе – проволокой, остальных – цепями.


Потом сел на корточки и стал ждать.


Они приходили в себя не одновременно.


Первым очнулся лысый. Дернулся, загремел цепями, заорал:


–

Ты че, сука?! Отпусти!


Марк даже не повернул головы. Смотрел на девушку.


Она открыла глаза через минуту. Медленно, с трудом. Сначала просто смотрела в потолок, потом перевела взгляд на свои руки, стянутые проволокой. Дернулась – проволока впилась в запястья, оставляя кровавые следы.


–

Тише, – сказал Марк. – Не дергайся.


Она замерла. Посмотрела на него. В глазах – страх, но не тот животный ужас, что у других. Более осмысленный. Более человеческий.


–

Где я? – спросила она тихо.


–

В гостях.


Очнулись остальные. Комната наполнилась криками, лязгом цепей, матом. Марк дал им время – минуту, две. Пусть выпустят пар. Пусть поймут, что бесполезно.


Потом встал.


–

Тихо, – сказал он.


Никто не замолчал.


Марк подошел к лысому, схватил его за горло, сжал пальцы. Лысый захрипел, забился, но цепи держали крепко. Марк держал ровно столько, чтобы глаза начали вылезать из орбит. Потом отпустил.


–

Тихо, – повторил он.


В комнате наступила тишина. Только всхлипы и тяжелое дыхание.


Марк отошел в центр, оглядел их. Четверо. Трое мужчин, одна девушка. Разные лица, разная степень запущенности. Но всех объединяло одно – они здесь, в этом дерьме, и никому нет до них дела.


–

Приветствую вас, мои постоянные клиенты, – сказал Марк. Голос его звучал ровно, почти дружелюбно. – Меня зовут… неважно. Важно то, что сегодня у вас особенный день. Лотерея.


–

Какая нахуй лотерея?! – заорал лысый. – Отпусти, урод!


Марк даже не посмотрел в его сторону. Подошел к столу, на котором разложил шприцы. Четыре шприца. В двух – физраствор, витаминки, пустышка. В двух – чистая доза, от которой можно улететь навсегда.


–

Правила простые, – сказал он. – Каждый из вас получит один укол. Выбирать будете сами. Тот, кому достанется витаминчик, получит… другой приз. – Он улыбнулся. – А тот, кому достанется настоящий кайф, уйдет в закат красиво.


–

Ты псих, – прошептал парень, связанный проволокой рядом с девушкой. Молодой, худой, с трясущимися руками.


–

Возможно, – согласился Марк. – Но вы не в том положении, чтобы спорить.


Он подошел к лысому.


–

Ты первый. Выбирай.


Лысый смотрел на шприцы. Глаза его бегали, на лбу выступил пот. Он облизнул губы.


–

Этот, – кивнул он на крайний справа.


Марк воткнул шприц ему в вену. Нажал поршень.


Лысый замер. Подождал секунду, другую. Потом лицо его расслабилось, глаза закатились. Он обмяк, повис на цепях.


–

Витаминчик, – констатировал Марк. – Не повезло.


Он взял арматуру, валявшуюся в углу. Тяжелую, ржавую, с зазубринами на конце.


Подошел к лысому. Тот уже приходил в себя, мотал головой, пытаясь сфокусироваться.


–

Эй, ты че… – начал он.


Марк ударил.


Арматура вошла в живот с мокрым, чавкающим звуком. Лысый захрипел, выгнулся, насколько позволяли цепи. Марк ударил еще. В грудь. В лицо. Еще. Еще.


Кровь брызгала, заливала пол, смешивалась с грязью. Лысый кричал сначала, потом захрипел, потом затих. Марк не останавливался. Бил методично, с расстановкой, пока тело не превратилось в бесформенный кусок мяса.


Тяжело дыша, он отбросил арматуру. Повернулся к остальным.


–

Следующий.


Второй – мужик лет сорока, с сединой в волосах – выбрал шприц наугад, трясущейся рукой. Марк вколол. Мужик дернулся, глаза его расширились, зрачки схлопнулись в точки. Он захрипел, забился в конвульсиях, пена пошла изо рта.


–

Доза, – сказал Марк. – Красиво.


Минута – и мужик затих. Передозировка сработала чисто.


Марк посмотрел на оставшихся двоих. Парень и девушка. Оба молодые. Оба смотрели на него с ужасом.


–

Остались вы, – сказал Марк. – Двое. Один шприц с дозой, один пустой. Кто первый?


Парень затряс головой.


–

Нет, нет, я не хочу…


–

Выбор не в том, хочешь ты или нет, – перебил Марк. – Выбор в том, как ты умрешь. Быстро или медленно.


Он подошел к парню. Тот забился, проволока впилась в запястья до кости, но он не чувствовал боли.


–

Отпусти! – заорал он. – Отпусти, сука!


Марк посмотрел на девушку. Она не кричала. Просто смотрела на него широко раскрытыми глазами.


–

Ты, – сказал он. – Выбирай за него.


–

Что?


–

Выбирай, какой шприц ему достанется.


Девушка смотрела на него, не веря. Губы ее дрожали, но она молчала.


–

Быстро, – сказал Марк. – Или я убью вас обоих медленно.


Она указала на левый шприц. Марк взял его, подошел к парню. Тот забился сильнее, закричал.


–

Не-не-не, это не то! Она ошиблась!


Марк вколол. Парень замер. Подождал. Потом лицо его расслабилось, он облегченно выдохнул.


–

Витаминчик, – сказал Марк. – Значит, ты остаешься на сладкое.


Он подошел к девушке. Она смотрела на него, и в глазах ее был страх, но не тот животный ужас, что у других. Более глубокий. Более человеческий.


–

А ты, – сказал Марк. – Твой выбор – последний шприц. Доза.


Она молчала. Смотрела на него.


–

Ну? – спросил Марк. – Что молчишь?


–

Ты меня все равно убьешь, – сказала она тихо. – Что бы я ни выбрала.


Марк замер. Секунду смотрел на нее, не моргая. Потом уголок его губ дернулся.


–

Умная, – сказал он. – Да, наверное.


Он отбросил шприц в сторону. Присел перед ней на корточки.


–

Как тебя зовут?


–

Аня.


–

Аня, – повторил он. – Красивое имя.


Он всмотрелся в ее лицо. И вдруг понял, откуда знает ее.


Парк. Солнечный день. Девушка в футболке волонтера раздает листовки в защиту бездомных животных. Она улыбается прохожим, пытается заговорить, но люди проходят мимо. А она не сдается, подходит к следующим.


Марк вспомнил, как тогда подумал: «Наивная. Добрая. Из тех, кто верит, что мир можно исправить».


–

Я видел тебя, – сказал он. – В парке. Ты была волонтером.


Аня моргнула. В глазах мелькнуло удивление.


–

Откуда ты…


–

Я там был. Проходил мимо.


Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Не голод. Не ярость. Жалость? Почти.


–

Ты не такая, как они, – сказал он. – Ты не должна была здесь оказаться.


Она молчала. Смотрела на него, и в глазах ее были слезы.


–

Зачем ты здесь? – спросил Марк. – Зачем ты с ними?


–

Я… – голос ее сорвался. – Я просто хотела попробовать. Один раз. Думала, что смогу остановиться. А потом… потом было уже поздно.


Марк кивнул. Понимал. Он все понимал.


–

Ты не виновата, – сказал он тихо.


Она посмотрела на него с надеждой.


–

Ты меня отпустишь?


Марк молчал. Смотрел на нее. На ее чистое лицо, на котором жизнь уже начала оставлять свои следы, но еще не стерла человеческое.


–

Нет, – сказал он.


Надежда в ее глазах погасла.


–

Но ты не виновата, – повторил он. – Ты просто сбилась с пути. Такое бывает.


Он встал. Подошел к столу, взял арматуру. Вернулся.


Аня смотрела на него и не кричала. Только слезы текли по щекам, и губы тряслись.


–

Я не буду тебя убивать, – сказал Марк. – Я тебя только помучаю.

Чтобы ты осознала ошибку..


Она не поняла. Или поняла, но не поверила.


Марк ударил ее по лицу. Наотмашь, сильно. Голова мотнулась, на губе выступила кровь.


Она вскрикнула. Коротко, сдавленно.


–

Тихо, – сказал Марк. – Не кричи. Я же сказал, только помучаю.


Он ударил еще. По другой щеке. Потом схватил за горло, сжал пальцы. Считал про себя: раз, два, три, четыре, пять. Отпустил.


Она хватала ртом воздух, кашляла.


–

Видишь? – сказал Марк. – Жива.


Он бил ее снова и снова. По лицу, по голове, по плечам. Она пыталась закрываться, но проволока не давала. Кровь заливала лицо, капала на одежду.