Марина Макерова
Испытание судьбой

Часть 1

Антон крадучись подошёл к родным воротам. Как бы ни хотелось, но зайти во двор он так и не решился. Светало. Клюевка потихоньку просыпалась, в разных концах села горланили петухи, в стайках мычали коровы, солнце всходило над рекой. Оглядываясь, парень поспешил прочь, к выселкам, к единственному месту, где можно было спрятаться, чтобы позже попытаться встретиться с Ангелиной.

Год назад.

Весёлая, шумная компания собралась в доме Полухиных: провожали в армию старшего сына – Антона. Мать, Евгения Трофимовна, украдкой вытирала слёзы, глядя на красивого, статного сына, обнимающего свою девушку Ангелину.

– Не плачь, мама, – утешала Евгению девятилетняя дочь Полина. – Два года быстро пролетят!

– Вот когда сама родишь, тогда и поймешь материнские слёзы, – ответила мать.

– И правда, дочка, не переживай, и я отслужил, и муж твой тоже, – вмешался в разговор Трофим Иванович, отец Евгении. – Не заметишь, как вернётся!

– Тем более он сам захотел сначала в армию, хотя мог бы и в институт поступить, – подняла рюмку Софья, бабушка Антона. – Так давайте выпьем, чтобы служилось ему легко! А пореветь мы всегда успеем.

Сам виновник разговора ничего не замечал, кружил в танце Ангелинку и, глядя ей в глаза, готов был перевернуть мир, лишь бы она была счастлива.

– Пошли во двор, – шепнул он ей, и парочка, взявшись за руки, поспешила к входной двери.

Середина июня выдалась дождливой. Зарядившие на неделю дожди принесли с собой сырость и грязь. Пасмурные дни не радовали теплом, постельное бельё противно липло к телу, и некоторые подтапливали печи, чтобы избавиться от сырости, которая, казалось, проникала везде.

– Будешь меня ждать? – спросил Антон, прижимая Ангелину к стене бани, под крышей которой они укрылись от дождя.

– Сто два, – ответила она.

– Что сто два? – удивился он, целуя девушку губы.

– Ты спросил меня об этом сто второй раз, – уточнила она, с трудом восстановив дыхание после поцелуя. – Я тебе сто второй раз отвечаю: да, да, да!

– Смотри у меня! – шутя пригрозил Антон. – Если узнаю чего, никогда не прощу!

– Ой, а что будет? – Ангелина прижалась к нему, потянулась к его губам.

– Увидишь, – ответил он и поцеловал в ответ.

Дождь барабанил по крыше и по ведрам у колодца, выбивал барабанную дробь на забытом во дворе мяче, а для этих двоих мир перестал существовать: шум в ушах и неистово рвущиеся из груди сердца заглушали все звуки.

Автобус с лязгом закрыл двери и, поднимая брызги, отъехал от военкомата. Ангелина и Полинка махали ладошками вслед; Евгения склонилась к мужу и плакала; Трофим и Софья, обнявшись, смотрели, как любимый внук уезжает служить.

– Мама, папа, – позвала стариков младшая дочь Настя. – Садитесь в машину, тут тепло, а вам поберечься надо. Папа, у тебя спина, помнишь?

– Да помню, помню, – заворчал Трофим, открывая автомобильную дверцу для жены. – Разве забудешь, когда вся семья об этом напоминает?

– Не ворчи, как старый дед, – оборвала его Софья. – Скажи спасибо лучше. Сам же потом ни согнуться, ни разогнуться не сможешь!

– Спасибо! – саркастически ответил он супруге. – Как бы мне без ваших советов прожить? Игорёк, мы едем или нет?

Несколько машин, одна за другой, развернувшись на небольшой площади провинциального районного центра, рванули в сторону Клюевки. Большая семья, проводившая Антона в армию, ещё не знала, что следующая их встреча будет совсем скоро и вовсе не радостной.

В призывном пункте областного города было шумно. В просторной комнате собрались призывники, ждали «покупателей» – представителей воинских частей. Антон держался поближе к землякам – парням из соседних сёл, которых призвали вместе с ним. Их было трое: весельчак и балагур Сергей сыпал анекдотами, Алексей кормил блинами, а вот Гриша из Нечаевки смотрел на всех волком. Нелюдимый, угрюмый, он молча сел в сторонке и, достав из рюкзака сало, ел, ни с кем не делясь.

– Братуха, давай к нам! – предложил ему Антон, выложив свои запасы, любовно упакованные матерью. Гриша не ответил, только повернулся к ребятам спиной, не переставая жевать.

– Не трогай его. Двоедане они, жадные до жути, – вмешался Алексей. – Пошли, вон покупатели прибыли, сейчас узнаем, где служить будем. Мы хоть с Гришкой с одного села, но гнилой человек, я тебе скажу. Он всё под себя гребёт. Сквалыга, одним словом. Рад, что больше его не увижу, – продолжил он, идя рядом с Антоном и Сергеем.

Но как же он ошибался, ведь в учебку они так и попали – все вместе.

Так же потом отправились в часть, попав во внутренние войска МВД. Часть находилась в Подмосковье и славилась сохранением традиций и железной дисциплиной. Для Антона, физически развитого парня, служба только первые дни казалась сложной, после он втянулся и с удовольствием описывал в письмах Ангелине своё дежурство в метро, участие в оцеплении на концертах и праздниках, увольнительные и Москву, которая нравилась ему всё больше и больше.

Ангелина в ответ высылала письма полные нежности, оставляла на листочках бумаги поцелуйчики и пшикала на них из флакона с любимыми духами. Девушке казалось, что время идёт медленно, и она с нетерпением ждала, когда срок службы любимого закончится.

Засыпая, она вспоминала, как они начали встречаться.

Ангелина была младше Антона, и в школе – отличница и тихушница – следила за ним, стараясь как можно чаще оказаться рядом, как будто случайно. У неё не хватало смелости даже просто заговорить с ним, и Ангелина не придумала ничего лучше, чем подбрасывать записки в карман его куртки в школьной раздевалке. А ещё она покрасила волосы и малевала губы красной помадой, за что была ругана бессчётное количество раз директором школы – родной тёткой Антона; но он будто не замечал Ангелины.

Разница в два года была в их возрасте существенной. Антон встречался с фигуристой, щекастой Нинкой, катал её на мотоцикле, провожал после каждой дискотеки и всегда сидел рядом в школьной столовой. Ангелина уже отчаялась привлечь его внимание и отчасти махнула рукой, но их случайная встреча всё изменила.

Она возвращалась от бабушки, когда огромная овчарка с обрывком цепи на шее встала на её пути. Ангелинка беспомощно оглянулась: дневная сельская улица была пуста. Собака оскалила зубы и зарычала, приготовившись к прыжку, но Антон как раз возвращался домой на мотоцикле. Он резко развернулся и, встав между собакой и девушкой, приказал:

– Прыгай!

Ангелинка вскочила на мотоцикл позади Антона и, обхватив парня руками за талию, зажмурилась от страха – ещё ни разу в жизни она не ездила на мотоцикле. Антон довёз её до дома и, остановившись у ворот, шутливо сказал:

– Слезай, а то задушишь.

Покраснев до корней волос, она сползла с сиденья и, поправив задравшееся платье, шагнула в сторону.

– Спасибо, – тихо сказала она, не смея поднять глаза и упорно рассматривая землю.

– Да не за что.

Антон и сам не понял, почему вдруг захотелось увидеть её глаза. Он с удивлением смотрел на выросшую на соседней улице девчонку, замечая округлившиеся формы, и непослушные пряди волос касались щек Ангелины.

– Вечером что делаешь? – небрежно спросил он.

– Я? – удивилась она и посмотрела парню в глаза. Он даже пошатнулся, увидев в её взгляде любовь и обожание. – Ничего особенного, с подругами погуляю, а что?

– Может, со мной прогуляешься? – неожиданно хриплым голосом спросил он.

– С тобой? – глупо переспросила Ангелина.

– Ну можешь с той овчаркой, что зажала тебя у забора Диковинкиных. – Слова вылетели, а Антон мысленно обозвал себя дураком. Действительно, не зная, что и как сказать, он растерялся и нёс полную чушь.

– Нет, нет, – заторопилась девушка, – с собакой я не хочу. – И выпалила, набравшись смелости: – Я с тобой хочу.

– Значит, заеду в девять? – улыбнулся Антон.

– Да… Я буду ждать.

– Пока, – попрощался он и, газанув на гальке, скрылся в конце улицы.

Ангелинка, не веря, что это происходит с ней, ущипнула себя за руку.

– Ай! – воскликнула она, приходя в себя от боли. – Так это правда!

Счастливая, она крутанулась вокруг себя и поспешила домой.

Школа гудела, как растревоженный улей, и ведь было от чего: всеобщий любимчик Антон начал встречаться с Ангелиной. Малыши, пробегая мимо, насмешливо кричали им вслед: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!». Старенькая Леокадия Львовна, учительница литературы, сокрушенно качала головой. А Нинка, бывшая зазноба, вызвала Ангелину на «серьёзный разговор».

Встретились они за школьным сараем, где хранились старые парты и стулья, пылились никому не нужные сломанные глобусы и рваные атласы. Нинка пришла не одна – привела своих подружек, а вот с Ангелиной пойти никто не решился: все знали, что её соперница злопамятна словно слон.

– Слышь, малявка, – начала разговор старшеклассница, – отвали от моего парня!

– А то что? – Ангелина и сама не знала, откуда взялась в ней эта безбашенная храбрость.

– Ах ты гусеница навозная. – Нинка размахнулась, и хлёсткая пощёчина обожгла лицо Ангелины. Она прижала к щеке ладонь.

– Не надейся даже, не отвалю! Я его люблю! – решительно сказала Ангелина.

– Тю! Посмотрите на неё, да она психическая! Мы тебя сейчас, малявка, бить будем, больно бить, – предупредила её Нинка.

– Хоть убейте, а Антоша мой! – Ангелина выпрямилась, отняла ладонь от лица и выпрямилась. – Бейте! – сказала она.

Нинка было двинулась в её сторону, но ничего сделать не успела – в толпу девчонок врезался Антон, которому одноклассники сообщили о драке. Он подбежал к Ангелине и обнял её.

– А ну разошлись все! – скомандовал он. – Кто не уйдёт сейчас, пеняйте на себя! – Он так посмотрел на подруг Нинки, что девки от испуга порскнули в разные стороны: гнева Антона они боялись больше, чем недовольства подруги.

– Лина, иди домой, вечером увидимся, – сказал он Ангелине. – Мне нужно с Ниной поговорить. Надо было раньше это сделать, жаль, не догадался.

Она попыталась возразить, но, взглянув в его грозные глаза, молча развернулась и ушла.

– Ты классная, Нина, но я не люблю тебя, извини, – сказал он девушке, которая сердито сдувала длинную чёлку с красных щёк.

– На малявку запал? А не боишься, что я её по забору размажу? – хохорясь ответила ему Нинка.

– Если хоть один волосок с головы Ангелинки упадёт, я тебя закопаю, ты меня знаешь! Обходи её за километр и даже в сторону её смотреть не моги!

«Допрыгаешься! – подумала Нинка, глядя, как Антон уходит прочь. – Уж я вам ещё покажу!»

Через неделю по селу поплыли нехорошие слухи. Гуляя от дома к дому, они обрастали нелепыми подробностями, и до родителей Антона дошли в самом неприглядном виде. Евгения заканчивала рабочий день, когда в библиотеку заглянула бывшая директриса школы, уволенная за несоответствие должности, – Анна Павловна.

Анна недолюбливала Нечеухиных, особенно младшую сестру Женьки, занявшую кресло директора. Ей казалось, что Настя подсидела её, хотя попалась бывшая директриса на воровстве: тянула из школьной столовой продукты, поступающие на питание детей. Тогда отделалась она легким испугом, вернув украденное и потеряв должность, но упорно обвиняла Настю в своём уходе.

– Ну и ну, а здесь ничего не меняется: те же обшарпанные стены и грязные окна, – сказала она, подходя к столу библиотекаря.

– Вы что-то хотели, Анна Павловна? – спокойно спросила Евгения, перебирая формуляры книг.

– Мимо шла, дай, думаю, загляну, может, и выберу что на вечерок. У меня, Женя, сейчас времени полно благодаря твоей сестре. – Посетительница уместила свой толстый зад на стул возле стола и вопрошающе уставилась на Евгению. – Предложи читателю что-нибудь интересное, – сказала она.

– Что интересует? Классика? Фантастика? Может быть, поэзия? – спросила Евгения, выдержав колючий взгляд Анны.

– А вот нет ли в библиотеке такой книги, где сынок непутевых родителей, отчим которого, между прочим, участковым служит, соблазнил несовершеннолетнюю девочку, а та, возможно – я подчеркиваю, возможно – беременна уже?!

– Такую не написали ещё, Анна Павловна, – внутренне напрягаясь, ответила гостье Евгения.

– Правда? Как жаль! Книги нет, а ситуация есть! И что самое интересное, семейка эта как бы ни при чём, а соблазнённая девочка сама расхлебывай ситуацию!

– Библиотека закрывается, Анна Павловна. Вы если книги взять хотели, так берите, а в противном случае попрошу вас на выход.

– Вот ведь как работают нынешние библиотеки: ни книг хороших не имеют, ни умных библиотекарей. Куда катится этот мир?

Бывшая директриса тяжело поднялась, окинула взглядом читальный зал:

– Ты бы хоть окна вымыла, Евгения, – выпустила она ядовитую стрелу, – раз уж сына воспитать не сумела!

Минут пять Евгения смотрела на закрытую за посетительницей дверь и всё никак не могла сосредоточиться: о чём таком болтала бывшая директриса, что хотела ей сказать? Сыну своему Женя доверяла и радовалась, что её мальчик влюбился по-настоящему. Ангелина ей нравилась – спокойная, рассудительная, скромная, всякий раз краснеющая при виде её. Женя закрыла библиотеку на большой амбарный замок и поспешила домой, поговорить с сыном.

Муж и дети были дома. Редкий случай, ведь Степан бесконечно мотался по вверенному ему участку, иногда возвращаясь под утро. Желая порадовать уставшую жену и мать, мужчины готовили ужин. Дети Полухиных – сыновья Антон и Михаил – с детства были приучены к домашней работе, могли самостоятельно приготовить, постирать на себя, пришить пуговицу, знали и премудрости мужских занятий. До разговора с Анной Павловной матери краснеть за них не приходилось.

– А мы гуляш приготовили и пюре, – сказал ей муж, забирая из рук сумку с хлебом.

– Мам, твой любимый салат готов! – отрапортовал сын, целуя Женю в щёку.

– Ты что-то бледная сегодня? Голова болит? – Степан приложил руку к её лбу.

– Антон, накрывайте на стол. На вот, хлеб нарежь, – он подал сыну сумку, – а я пока мать в комнату провожу, пусть отдохнёт чуток.

В спальне он усадил Евгению в кресло и, сев на кровать, заправленную тонким, розовым покрывалом, просто сказал:

– Рассказывай!

– Что рассказывать, Стёпушка? – деланно удивилась жена.

– Не юли, я тебя как облупленную знаю – вот уже слёзки на колёсках. Говори, что случилось?

Губы Евгении задрожали, и глаза увлажнились.

– Такой ужас про Антона нашего болтают, будто бы он Ангелину соблазнил и Линка беременна от него!

– Так! – встал с кровати муж. – И до тебя эти сплетни дошли?

– Ты что-то знал об этом? – Женька не выдержала и молча заплакала, глядя на Степана несчастными глазами.

– Жень, я же участковый у тебя, майор, мне положено знать. Не хнычь, мы воспитали хорошего сына. Как только я услышал эти разговоры, сразу с ним поговорил.

– А он что? – Она вытерла ладонью слёзы со щёк.

– А у него неземная любовь, Жень. Он там, в облаках, и счастлив, по-моему, до чёртиков! Люди всегда говорят и будут говорить, нам ли с тобой не знать об этом? Не было у них ничего, Женька, целовались они, да и только. Я сыну своему верю, и ты верь! И потом, что мы с тобой ещё одного малыша не поднимем? Поднимем и молодым подсобим, ежели что, а вот потерять его в один миг можем – ранимые они в этом состоянии, как оголенный нерв – чуть тронь, и рванёт! Давай, вставай, умывайся и пошли ужинать, пюрешка стынет. Зря, что ли, мы с пацанами ужин готовили?

– Стёп, что-то мне страшно. Они же несовершеннолетние!

– Хватит! Не будем об этом! Пойми, что должно произойти, то произойдёт, а мы со стороны наблюдать будем и направлять, куда надо. Ты не видела подростков, ушедших из жизни из-за несчастной любви, а мне по долгу службы пришлось. Страшное зрелище, я тебе скажу. Так что бери себя в руки и пойдём, а с сыном я ещё раз поговорю, по-мужски, чтоб понял!

Степан обнял жену и долго качал её в своих объятиях.

– Не переживай, маленькая, мы справимся! Подумаешь, первая любовь, – и пострашнее видали. Жду тебя на кухне, поспеши.

Тонкая тюль колыхнулась от лёгкого, любопытного ветерка, заглянувшего на кухню Полухиных. Исходящие паром кружки с чаем, нарезанные на ломтики домашние булочки, варенье в розетке, жёлтое масло с капельками воды, солёные огурцы кружочком, вызывающий аппетит гуляш и вкусное пюре; счастливые лица, смех, разговоры ни о чём и обо всём на свете, – славное время домашнего уюта и добра. Пробежавшись по раскрасневшимся лицам, растрепав чёлки и вихры, ветерок хлопнул на прощание форточкой и рванул на улицу – разгонять печной дым, поднимающийся на Клюевкой, сбивать в ком туман, чтобы сладко спать на нём, как на подушке, ожидая новый день.

Счастливая Ангелинка тихонько вошла в дом, где жила с родителями. Ярко вспыхнувшая под потолком лампочка заставила её зажмуриться.

– Ты на время смотрела? – раздался злобный голос мачехи Натальи Ивановны. – Сколько на часах?

– Шесть утра, – ответила девушка, стараясь прошмыгнуть мимо неё в комнату.

– Шесть утра! Посмотрите на неё, бесстыжая! Не зря, видно, люди болтают, что с Антошкой спишь! Проститутка! – выплюнула мачеха. – Вся в мать пошла!

– Ты! Ты! – Голос Ангелины задрожал от обиды. – Ты мамочку мою не трогай! Да если бы ты на отца не повесилась, она бы сейчас живая была! Мизинца её не стоишь!

Ангелина забежала к себе и, закрыв дверь на шпингалет, расплакалась. Привычный интерьер комнаты, где с яркого плаката над столом улыбался лидер известной музыкальной группы, на окошке цвела любимая мамина герань, и рыжий кот, спящий на кровати успокоили девушку. Подхватив со стола мамину фотографию и взяв кота на руки, девушка села в старенькое, продавленное кресло.

– Мамочка, – тихо прошептала она, погладив пальцем лицо на снимке.

С фотографии смотрела молодая, красивая, улыбающаяся женщина, нежно прижимающая к своему боку маленькую девочку – Ангелину. Несколько лет назад, узнав, что муж несколько лет тайно встречается с работницей сельского ДК, она не выдержала измены и покинула этот свет, оставив маленькую дочь одну.

Бабушка Ангелины сразу предложила бывшему зятю отдать внучку ей, но отец, движимый непонятными помыслами, отказал, и для девочки начался ад.

Не дожидаясь окончания девяти дней после похорон, в дом вошла Наталья Ивановна. Тут же затеяла ремонт, снос стен, смену мебели, чтобы было, как любила приговаривать она, «как у людей». Только в комнате Ангелины всё осталось по-прежнему: те же шторы, которые покупала мама, тот же старенький ковёр на полу, – новая хозяйка принципиально ничего не поменяла в комнате падчерицы, а девочка была только рада: так ей казалось, что мамочка всегда рядом.

Через несколько лет у пары появились собственные дети, а девушка была приставлена к ним нянькой. Рожденные с разницей в один год братья отличались друг от друга. Димка (тот, что помладше) ходил за ней хвостом и тайком, чтобы родители не увидели, приносил в комнату конфеты и разные вкусности, которыми их кормила мать. Старший, Максим, был копией отца. Любил жаловаться, ныть и постоянно стучал матери на брата и сестру. Вечный зачинщик драк и ссор, он умело притворялся рыдающим и обиженным, и ему всегда верили, наказывая младшего Димку. Ангелина не раз вступалась за него и тогда наказывали сразу двоих, а Максим ехидно улыбался, поедая сладости.

В целом отец сыновей любил. Братьям покупалась новая одежда и игрушки, раз в год детей вывозили на отдых, а дни рождения отмечали с размахом. Для дочери ничего такого он не устраивал, и лишь бабушка баловала Ангелину, мечтая о том, что внучка, закончив школу, сможет жить с ней.

– Ангелина! – В дверь комнаты постучался отец. – Открой немедленно или я вырву этот чёртов шпингалет!

Девушка встала, положила недовольного кота на кровать, а фото прислонила к стопке книг, лежащей на столе, и открыла дверь.

– Что ты себе позволяешь, дрянь?! Во сколько домой пришла? Матери нагрубила! – раскричался отец. Засаленные подтяжки едва удерживали бесформенные брюки на его огромном животе.

– Она мне не мать!

– Не смей так говорить! Наташа много лет тебя воспитывает, поит, кормит, одевает! А твою родную давно черви съели!

– Это ты виноват, что мама ушла! Если бы ты не связался с этой, она была бы сейчас со мной!

– Не эткай мне! Пока живешь в моём доме, изволь подчиняться! Ты копейки ещё не заработала, так что гонор свой поумерь!

– Зачем я тебе? Я к бабушке хочу! Можно, я буду с ней жить? Она старенькая уже, ей помощь нужна!

– Если будешь продолжать хамить матери, вообще больше старую каргу не увидишь! Сколько раз я тебе говорил, не пускай блохастого на кровать! – Он подхватил кота и выбросил его из комнаты в коридор. – С этой минуты ты наказана! Из дома ни ногой! Будешь матери помогать по хозяйству, и чтобы я не слышал даже слова против неё! Поняла?

– Поняла, – ответила Ангелина сухо.

– Смотри у меня! Ещё раз рядом с Антоном увижу – вообще из дома не выйдешь. Не хватало ещё в подоле принести. Если что узнаю – не сдобровать тебе! – Увесистый отцовский кулак оказался у её лица. – Я научу тебя родину любить!

Он развернулся и, тяжело ступая, ушёл. Девушка снова закрыла дверь и подошла к столу.

– Вот видишь, мама, а ведь я просто на скамейке возле дома с Антошей сидела, мы даже не целовались, разговаривали, и всё. Ты знаешь, какой он замечательный! Он заботливый, нежный и, мамочка, любит меня. Не могу я больше, мама, ну зачем ты ушла?

Она тихо заплакала, но быстро вытерла слёзы, когда дверь комнаты снова распахнулась и на пороге оказалась мачеха.

– Хорош сопли лить. Любишь кататься, люби и саночки возить, марш в огород, нечего прохлаждаться! Навязалась на мою шею, нахлебница! Травы поросятам нарви да гусят ступай пасти. Вчерась ястреб над двором летал, высматривал – утащит гусёнка, и не заметим даже! Пошевеливайся! Это тебе не с Антошей по углам обжиматься, здесь трудиться нужно!

Вечером уставшая Ангелина кулем свалилась на кровать. Целый день мачеха гоняла её с поручениями, заставив чистить пол во всём доме, носить воду в баню, убирать навоз и мыть шеренгу жирных банок из-под молока. Дом медленно засыпал, когда в окно легонько постучали.

– Антон, что ты здесь делаешь? – ахнула Ангелина, распахнув створки.

– Что случилось? Ты не пришла на наше место сегодня, – спросил встревоженный парень.

– Меня отец наказал, запретил из дома выходить за то, что вчера под утро пришла. Ты иди домой, мы завтра увидимся: утром меня в магазин отправят, жди у мосточка. Тссс, слышишь? Идёт кто-то! Уходи!

Ангелина тихонько прикрыла окошко и только успела нырнуть в постель, как дверь приоткрылась и в комнату заглянула мачеха.

– Видишь, спит, – шёпотом сказала Наталья Ивановна.

– Мам, но я сам видел, как кто-то шёл к нашему дому, – ябедничал матери Максим.

– Идём, сыночек, на кухню, я тебе молочка тёплого налью. Может, покушать хочешь?

– А колбаски нет? – спросил он.

– Найдём, сыночка.

Довольные друг другом, они поспешили на кухню, а Ангелина резко села на кровати, сбросив одеяло на пол.

– Ненавижу, – прошептала она, сжимая кулаки. – Чтоб ты сдохла!

Внезапно фотография матери сама по себе упала на пол, и следом полетела книга. Ангелина в страхе замерла. Потом слезла с кровати, включила ночник и на цыпочках подошла к упавшим вещам. Первыми в глаза бросились слова из раскрытой от падения книжки со стихами восточной поэзии: «И зноем дня не будет опалён тот, кто в терпеньи гордом закалён!»

Ангелина прочла строчки и, взяв в руки фото матери, сказала:

– Спасибо, мамочка! Я поняла, что ты хотела мне сказать. Я потерплю до восемнадцатилетия и уйду из этого дома. Поеду учиться, и никакая Наташа-простокваша мне в этом не помешает! Ты будешь мною гордиться, мама, обещаю!

Рыжий кот проскользнул в неплотно закрытую дверь и принялся обмурлыкивать ноги хозяйки.

– Рыжик, иди сюда, мой хороший. – Она подхватила кота на руки и поцеловала его усатую морду. – Пора спать, мурлыка, завтра тяжёлый день.

Заглянувший в комнату на секунду лунный свет увидел спящую заплаканную девушку и рыжего кота, лежащего на подушке над её головой.

– Мяу, – громко запротестовал кот, увидев свет на лице хозяйки.

– Шшш, ухожу-у-у, – прошептал гость и исчез за облаком, закрывшим луну.

Бабушка Ангелины, Татьяна Михайловна, поджидала бывшего зятя у сельского магазина, куда он заскочил за хлебом. Она увидела его издалека: копошилась в своём садочке потихоньку, потом распрямила затёкшую спину и, посмотрев вдоль улицы, сразу распознала знакомую фигуру. Даже если захочешь, вряд ли пропустишь мимо разъевшуюся от сытой жизни пивную бочку на тонких ножках. Татьяна Михайловна тут же подхватилась и, бросив в межу лопату, которой выкапывала одуванчики, сняв с себя перчатки и фартук, защищавший одежду от млечного сока желтого сорняка, поспешила к магазину.

Сенька долго не выходил, балаболил с продавщицей, потряхивая пузом, щурил довольные глаза – хороша девка, кровь с молоком, – пока недовольная Егоровна, жившая с магазином по соседству, не окатила его суровым взглядом: мол, не пустословь тут, дай рабочему люду спокойно хлеба купить. Радостный, он выкатился на крыльцо и тут же попался в сети бывшей тёщи.

– Здорово живёшь, Семен Николаевич, – поприветствовала она.

– Чего надо? – враз окрысился Семен, оглядываясь, как бы побыстрее сбежать от вредной бабки.

– Что ж ты, ирод эфиопский, с внученькой моей творишь? Уж вторую неделю она у меня не бывала! Люди сказывают, наказал ты её – а за что, спрашивается? Антон парень хороший, да и Линка блюдет себя, дитя ведь совсем. Молчала я раньше, терпела, так ведь ты совесть совсем растерял и со своей мымрой изводишь ребёнка непосильной работой! Людей ни во что не ставишь, так хоть Бога побойся! Отпусти девочку, пусть живёт со мной, на что она тебе?

– Ты бы, бабка, язык-то попридержала – не ровен час, укоротит кто. – Семён сошёл с крыльца, но не успел и сделать шага, как Татьяна Михайловна огрела его по спине длинной вицей, брошенной кем-то у магазина.

– Ты меня пугать вздумал, охальник? Да я завтра же в школу, оттуда до сельсовета дойду, пусть займутся тобой наконец, пьянь подзаборная! – выкрикнула она, ещё раз вытянув вицей мужика по спине.

– Сдурела, старая? – рассвирепел Семён, выхватывая из её рук прут и ломая руками. – Да я тебя одной левой размажу!

Договорить он не успел. На крыльцо вышла Егоровна и, мигом сообразив, что происходит, быстро сошла с крыльца и размахнулась авоськой с двумя булками хлеба.

– А ну пошел туда, откуда пришёл! Думаешь, что старухи мы, так заступиться некому? Враз сыновей позову, они тебе бока живо намнут! Ишь, взяли моду над пожилыми людьми изгаляться, не ранешное время – и на таких управу найдём!

– С ума сойдёшь с вами, – заругался Семён, отступая.

– Попомню я вам, Татьяна Михайловна, и день этот, и вицу, не увидите внучку больше никогда! А как восемнадцать ей стукнет – отдам замуж за Сметанина, он мне за неё много денег обещал! – выкрикнул он, спешно уходя от магазина прочь.

– Это что же делается, Зиночка? – обратилась бабушка Ангелины к Егоровне. – Неужто управы на супостата нет? Сгубит девку-то. Сметанину почитай лет шисят уже, какой он муж?

– Ты, Танюша, не переживай. Пойдём к Нечеухиным? Трофим хоть и не удел уже, а силу на селе имеет, прислушиваются к нему и в районе. Покумекаем, что там и как – одна голова хорошо, а две лучше.

Жизнь в доме Нечеухиных так и не стала тихой, хотя и Трофим, и Софья были на пенсии. Дети, внуки забегали в гости каждый день, и, хотя хозяйству пришлось пособиться, а здоровье было уже не то, работы хватало. Хозяин всё так же любил рыбачить, правда, сейчас всё больше с берега, передав любимую лодку зятьям.

Делегацию из двух женщин и Шкалика, прибившегося к ним по дороге, встретили радушно, накрыли стол и выслушали со всеми подробностями.

– Бедная девочка, – расчувствовавшаяся Софья вытерла повлажневшие глаза, – такая милая, молчунья скромная, лишнего слова не скажет. Наш-то охламон на месте дыру вертит, а рядом с ней чисто ангел, вот что любовь с людьми делает!

– Мда, не ожидал я от Семёна такого, – сказал Трофим Иванович. – Слыхал, конечно, что жену вторую поколачивает, выпивает, но чтобы родную дочь в чёрном теле держать – уму не постижимо. И ведь она не жаловалась никогда, Антон-то в гости её приводил пару раз.

– Да что тут думать? – загорячился Шкалик. – Дать леща хорошенько горе-отцу, чтобы неповадно было!

– Погоди, Максим, тут по закону надо. Тане девочку не отдадут – возраст, а в детском доме ей лучше будет? Нет, тут обмозговать нужно. Что он там про Сметанина болтал, девочки?

– Денег, мол, старик за Ангелинку обещал, – доложила Егоровна.

– Денег, говоришь? – задумчиво переспросил Трофим. – А что, может, это и есть выход? Дадим Сеньке денег, и дело с концом!

– На рабовладельчество смахивает, Трофимушка, нехорошо людьми торговать, – осадила его жена.

– А над дитём измываться любо? Пока суд да дело, измочалит девку, как Тюзик грелку. Да и Антон сам не свой какой день ходит, как бы не упа́кал во что-нибудь перед армией-то, – ответил Трофим и обратился к Татьяне Михайловне: – Сколько ему денег нужно?

– Да кто ж знает, Трофим Иванович, но всё, что есть у меня, отдам!

– И мы подсобим, – кивнул хозяин дома.

– Ой, ерунду вы придумали, ребятушки, – вмешалась в разговор Егоровна. – Ненасытное брюхо к горю глухо, один раз денег дадите – ещё захочется. Тут хитрость нужна, чтобы он сам захотел от дочери избавиться. Вовка мой в районе отдел образования возглавляет, другой в администрации служит, пусть проверками его замучают, в город постоянно дергают, объяснительные берут, глядишь, и сдуется наш папаша недоделанный.

– Ну и голова у тебя, Зина, – уважительно сказал Шкалик.

– А то. Зря, что ли, секретарем при председателе колхоза столько лет просиживала? Мммм, было время, воротили мы с ним немало, не то что нынешний, внешний управляющий: всё под себя гребёт, чисто курица. Да если бы не я, хана колхозу была бы! – горделиво сказала Егоровна.

– А давайте ещё по чайку? – предложила Софья.

– А принеси-ка ты нам, мать, наливочки своей вишнёвой, а? Выпьем по чуть-чуть за будущей успех. Вы как, не против, девочки? – спросил хозяин дома.

Гостьи, прикрывая рты ладошками, захихикали, как молоденькие, на секунду забыв о проблемах. И потекла неспешная беседа, словно мёд по ложке, – собравшимся было, что вспомнить, о чём погрустить и даже пустить слезу. Расходились окрылённые надеждой, которая в скором времени и осуществилась.

Через месяц, как раз накануне выпускного Антона, отец Ангелины, как и предполагала Егоровна, уставший от бесконечных проверок опеки, визитов участкового и комиссии по делам несовершеннолетних при сельском совете, сначала снял домашний арест, а после и вовсе отправил дочь жить к бабушке – подальше от греха.

Комнату Ангелины отремонтировали и отдали мальчишкам, отрезая последний шанс девочке вернуться когда-нибудь в отчий дом. Если и царапнула новость эта сердце Ангелины, вида она не подала. Ничто не связывало её больше с местом, где она родилась и выросла. Ушла налегке, унося с собой в корзинке рыжего кота – своё главное богатство – и несколько заношенных платьев в небольшом чемоданчике, среди которых было спрятано фото матери.

Ангелина с волнением смотрела на Антона на сцене школьного актового зала. Соответствуя моменту (ему вручали аттестат), он был серьёзен, но хватило его ненадолго: получив в руки корочки, Антон широко улыбнулся и, подняв их над головой, громко выкрикнул в зал:

– Свобода, ребята, ура!

– Шалопай, – заругался на него приглашённый родителями парня Трофим Иванович, а Софья украдкой вытерла набежавшие на глаза слёзы.

– Вот и вырос, внучок, а мы и не заметили как, – сказала она, прижимаясь к боку мужа.

– А ты не раскисай, мать, нам ещё Полинку и Мишутку выпускать, женить и правнуков от всех троих ждать! Вон дел сколько впереди, целая жизнь! – ответил Трофим и показал кулак спускающемуся со сцены Антону. – Не утерпел? – обратился он к внуку. – Показал своё я, – укорил он, вставая со стула, чтобы пропустить парня к своему месту.

– Деда, не ворчи, – весёлый, Антон схватил деда под мышки и легко приподнял над полом. – Успеешь ещё на меня поторощиться!

– Сядьте оба, – приказала Женя, мать выпускника, – праздник ещё не закончился, не мешайте другим!

Ангелина смотрела на шуточную перебранку со стороны, пытаясь сдержать смех: уж очень умильно выглядел Трофим Иванович с болтающимися над полом ногами в чёрных праздничных ботинках, которые он надевал по особым случаям. Внутри девушки безудержным весельем пузырилось счастье и порхали бабочки. Ей нравилось всё: и новое красивое платье, которое купила бабушка специально для выпускного после девятого класса, и Антон, державший её за руку во время концерта, и Нечеухины, нарядные и счастливые, и серьёзный Степан Юрьевич, не знающий, куда спрятать руки, и его жена, не скрывающая слёз.

Такие разные по отдельности, но такие единые – как монолит, как одно целое. Глядя на Антона, она мечтала, что точно так же когда-нибудь они вместе будут выпускать своих сына или дочь из школы, и точно так же большая семья с гордостью будет на них смотреть. Ни отец Ангелины, ни мачеха на торжественную часть, где вручали аттестаты, не пришли. Может быть, и к лучшему, ведь возле Линки сидела любимая бабушка с букетом в руках – для классного руководителя.

Ангелина наклонилась и поцеловала бабулю в щёку.

– Что, внученька? – шепнула Татьяна Михайловна в ответ.

– Я так рада, что ты здесь, – ответила внучка.

Татьяна Михайловна промолчала, только пожала внучке руку. Наконец-то они вместе, и пусть Ангелина собралась в город, учиться, всё равно будет возвращаться к бабушке, а там, дай Бог, всё сложится и пойдёт своим чередом.

Татьяне Михайловне было чуточку страшно отправлять в город дитя, которое она только что приобрела, но умом она понимала: дети выросли и должны шагать вперёд, а старикам остаётся лишь ждать и верить. Она взяла руку Ангелины в свою и быстро поцеловала её ладошку:

– Какая ты у меня красивая сегодня! – сказала она Ангелине прямо в ухо.

– Спасибо, ба! Люблю тебя!

– И я люблю!

Громкая музыка прервала их разговор, начался праздничный концерт, и выпускники поспешили на сцену с ответным словом.

После торжественной части начался банкет для педагогов и родителей одиннадцатиклассников, остальные гости разошлись по домам. Антон хотел этот вечер провести и с Ангелиной тоже, поэтому родители оплатили в общую казну выпускного вечера взнос и за девушку. Праздничные столы пестрели салатами и сладостями, часть мальчишек, поснимав пиджаки и галстуки, разливали по стаканам сок, в котором успешно спрятали спиртное; девушки раскладывали по тарелкам закуски, но у Ангелины от волнения кусок в горло не лез: сидящая напротив Нинка, бывшая девушка Антона, не сводила с неё глаз.

Улучив минутку, когда Ангелина возвращалась в столовую из туалета, Нинка прижала её к стене школьного коридора и, дыша в лицо запахом лука и спиртного, сказала:

– Пусть ты сейчас с ним, радуйся, пока можешь, но Антон всё равно будет мой! В город уедешь, найдёшь там нового хахаля – я таких как ты, свиристелок, насквозь вижу, – а я из армии его дождусь и верность хранить буду, и любить буду!

– Вот только я тебя вряд ли полюблю, – раздался за её спиной спокойный голос Антона. – Настырная ты, Нинка, и наглая, по головам пойдёшь, если понадобится, а я таких не люблю. Отпусти её, она ни при чём, с меня спрос. Я тебе ещё в прошлый раз всё сказал: не нужна ты мне. Идём, зайчонок? – обратился он к Ангелине, протягивая руку.

– Антош, столовая в другой стороне, куда ты меня ведёшь? – удивилась она, не видя, как за спиной Нинка гневно раздула ноздри и сжала кулаки.

– Никуда не денешься, всё равно своего добьюсь, мой будешь!.. – шептала Нинка им вслед.

На втором этаже было тихо и пустынно, издалека доносились музыка и смех, хлопала входная дверь: выпускники выбегали покурить на крыльцо и хлебнуть горячительного из бутылок, заранее спрятанных в кустах возле школы.

Антон рванул ручку двери ближайшего кабинета – не заперто. Лампочка, освещавшая крыльцо и часть тёмного двора, захватывала и окна кабинета, поэтому здесь не было полной темноты. Молодые люди прошли вглубь, Антон уселся на учительский стол и схватил коленями Ангелину. Они принялись увлечённо целоваться, пока он не оторвался от губ девушки и, тяжело дыша, не сказал:

– Подожди, у меня есть для тебя подарок.

Он засунул руку в карман пиджака и достал оттуда небольшую коробочку.

– Держи, это тебе, зайчонок! С окончанием девяти классов, любимая!

– Что это? – удивилась она.

– Посмотри, открой.

В коробочке, уютно свернувшись, лежал тоненький золотой браслетик – как раз на худенькую руку девушки.

– Ты не бойся, деньги на него я сам заработал, – пояснил Антон, застёгивая браслет на её руке. – Подрабатывал летом, а деньги не потратил, вот и пригодились.

– Какой он красивый! Антошка, спасибо тебе!

Ангелина принялась осыпать его лицо короткими поцелуями.

– У меня никогда не было украшений! Представляешь? Даже самого захудалого колечка – отец не разрешал, а здесь целый браслет! Мой!

– Ну не совсем полноценный браслет, так, мелочь. Но обещаю тебе, когда поженимся, я сделаю так, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

– Не надо, Антон!

– Что не надо?

– Мне не надо всё. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Всегда.

– Всегда не получится, для начала нужно в армии отслужить. Будешь ждать?

– Ещё и спрашивает! Буду и дождусь!

Отблески от качающейся на ветру лампочки метались по стенам и потолку, но для этих двоих время замерло, продлевая сладкие минуты и возможность побыть наедине.

Антон повернулся и взбил тощую подушку. Ну и сон, как будто наяву – и выпускной, и Ангелина рядом. Он вздохнул, зная, что больше не уснёт, думая о ней. Рядом похрапывали Алексей и Гришка.

Гришка ворочался во сне и с кем-то громко спорил, выкрикивая отдельные слова. В общении он так и оставался нелюдимым, и в роте его недолюбливали за подхалимаж и угодничество командиру. С ротным, кстати, им всем повезло: требовательный, но справедливый, не допускавший дедовщины, он упорно не замечал двуличности Гришки и всячески благоволил парню.

Антон поцокал языком, и Гришка затих. Закинув руки за голову, Антон продолжил вспоминать своего зайчонка.

– Ты думаешь, она тебя дождётся? – Гришка бесцеремонно выхватил фотографию из рук Антона. – Красивая чика, лежит сейчас под кем-нибудь и стонет, пока ты плац топчешь.

– Дай сюда! – Антон забрал фото и спрятал обратно – в конверт.

– А тебя, Гришка, ждёт хоть кто-нибудь? – вмешался в разговор Алексей, третий земляк, служивший вместе с ними.

– Бабы как кошки – кто погладил, тому и рады! Вертел я их на одном месте! – огрызнулся Гришка.

– Значит, нет никого, – констатировал Алексей.

– Да кто ж такому даст? – Парни засмеялись, переглядываясь между собой.

Гришка нахмурился и, сжав от злости губы, отвернулся от веселящихся собеседников. С девушками ему действительно не везло и в армию он ушёл, как говорится, не целованным, не балованным. Что поделать, если отпугивали людей его угрюмость, обидчивость и злость? Кому хочется выслушивать в свой адрес ехидные шутки и подколки, и постоянно повторяющуюся фразу: «Все бабы – дуры»? Вот и бежали от него девушки, как чёрт от ладана.

Григорий был полной копией своего отца – властного, нетерпимого к чужому мнению человека, бога и царя в своей семье. Вечно забитая, серая, как старая рубашка, мать, молча скользила по дому, обслуживая мужа и детей, совершенно не считающихся с её мнением. Прятала раны и ссадины под одеждой, неделями не выходила из дома, стесняясь расцветших на лице синяков.

Став старше, Григорий редко упускал момент, чтобы не шпынять мать, пользуясь тем, что отец пропадал на работе. Безмолвная женщина не выдержала и накануне выпускного сына просто ушла из жизни, воспользовавшись простым, но действенным способом. Муж долго отказывался забирать её тело из морга, проклиная покойницу на всех углах, – в итоге похоронили её за счет сельского совета, обозначив земляной холмик табличкой с датами жизни и смерти. Никто из семьи на могилу так и не пришёл, и даже самого завалящего цветочка не нашлось в очерствевшей душой семье…

Ангелину Гришка рассмотрел ещё возле военкомата, когда она провожала Антона. Тонкая фигурка, глазищи на пол-лица, пухлые губы, длинные чёрные волосы заставили вдруг его сердце сделать скачок и забиться сильнее. Он с жадностью рассматривал лицо девушки, остро завидуя в тот момент обнимавшему её Антону. Жгучая, слепящая ненависть к парню поднималась из глубины его души, затуманивала мозг, сушила губы. Уже тогда, глядя на влюблённую парочку, он решил, что непременно добьётся внимания Ангелины и сделает её своей женой.

– Дай только срок, – шептал он, глядя на её фото, которое достал из лежащего в тумбочке конверта, когда Антон с Алексеем вышли из казармы. – Костьми лягу, а всё равно моей будешь!

«В армии служить – учиться по-новому жить», – говорят в народе. Компанейский Антон быстро оброс друзьями, с лёгкостью перенося тяготы армейской службы. Был на хорошем счету, и не раз Евгения Трофимовна, мать его, поливала слезами грамоты, получаемые от командиров, гордясь сыном. Трофим Иванович и вовсе повесил одну из грамот на видном месте и каждый раз, глядя на неё, повторял: «Наша порода» – пыжился перед гостями.

До конца службы оставался год, и все с нетерпением ждали возвращения Антона домой.

Беда всегда приходит внезапно, когда её совсем не ждёшь. Заходит в дом, располагается, наливает себе чай или, уютно устроившись на диване, дремлет себе под пледом. И если ты не возьмёшь себя в руки, не выметешь её поганой метлой из всех углов и щелей, так и будет жить с тобой вместе до конца жизни. Не зря говорят на селе: «Пришла беда, отворяй ворота», – ведь беды по одной не ходят.

Как-то в субботу заскочила к Ангелине подружка – с первого класса не разлей вода, Лена Грачёва.

– И что ты целыми днями дома киснешь? Лето же, в клубе дискотека сегодня, говорят, к Меркуловым внуки приехали. Из города. Пошли, глянем. По-любому они в клуб придут.

– Не могу, Антон обидится, если узнает. И потом, там Нинка будет, а я её видеть не могу.

– Да что ты к Антону своему прицепилась, он там в увольнительных не монахом живёт. Брательник служил, рассказывал, как они девчатам головы дурили. А Нинки и вовсе бояться не стоит – если что, брат мой и защитит, знаешь ведь, какой он сильный.

– Нет, Лена, я, пожалуй, дома останусь, – ответила подруге Линка, но Татьяна Михайловна, услышав их разговор, тут же вмешалась.

– И правда, внучка, сходила бы развеялась, а то как запечная бабка всё дома сидишь, а Антон всё поймёт, я уверена.

– Вот и решено! – Лена чмокнула подругу в щёку. – В десять зайдем с братом за тобой, будь готова! Всё-всё, возражения не принимаются! Баб Тань, проследите, чтобы она готова была и при параде.

– Будет сделано! – отрапортовала Татьяна Михайловна, ещё не зная, как сильно пожалеет об этих словах чуть позже.

Клуб был набит битком. Пьяная молодёжь курсировала от крыльца к кустам, где было спрятано спиртное. Официально в помещении пить было нельзя, за этим строго следили заведующая клубом и участковый, который в случае чего мог и выгнать с дискотеки, и родителям донести. Поэтому, проходя мимо них, парни и девчата старались держать спину прямо и не шататься.

Ангелина встала в круг к одноклассникам, незаметно осматривая зал: Нинки нигде не было видно. Девушка расслабилась и начала танцевать.

– Ангелина, – позвала её через час Лена, – пошли до кустов сходим? Я колготки порвала, смотри, какая дыра, – продемонстрировала она широкую дорожку на расползающемся капроне, – снять нужно.

Не думая о плохом, Ангелина поспешила за подругой в дальние заросли диких яблонь и груш, чтобы Лена спокойно могла избавиться от испорченных колготок. На улице было достаточно темно, поэтому девушка не сразу увидела людей, спрятавшихся в кустах. Это была Нинка и двое незнакомых взрослых парней, изрядно пьяных.

– Вот она, Нина, – доложила Лена, держа Ангелину за руку.

– Ну что, попалась, курочка? Думала, тебе всё с рук сойдёт? Увела моего парня и затихарилась, поганка? – сказала Нинка, и в голосе её слышалась издёвка.

– Лена! – обратилась к подруге Ангелина. – Что всё это значит?

– Ничего личного, дорогая, просто Антон и мне нравится, вот только выбрал он почему-то тебя! А с Ниной мы договорились: я привожу тебя, а она отдает мне Антона. Вот так-то, дорогуша!

Не стесняясь посторонних, Лена сбросила с ног босоножки, подняла подол платья и стянула с себя испорченные колготки.

– Всем пока! – весело сказала она и спешно пошла в сторону клуба.

Ангелина рванула было следом, но Нинка скомандовала парням:

– Хватайте её и тащите под берег.

Ангелина, вырываясь из крепких рук, громко закричала, но музыка и смех, доносившиеся из клуба, перекрыли её голос. Один из парней сильно ударил её по лицу, из разбитой губы сразу пошла кровь; другой потными ладонями шарил по телу девушки.

– Кому сказала! Тащите её! Успеете ещё потискать! – заорала Нинка.

Прикрыв рот Ангелины ладонью и заломив руки за спину, они потащили девушку под берег реки, на котором стоял клуб. Бросили тело на траву. Ангелина подтянула колени к груди, сжавшись в комок.

– Она ваша, парни, – сказала Нинка. – Можете делать с ней всё, что хотите, только не забудьте после всего влить ей водки в рот. Пусть все думают, что она пьяная добровольно отдалась.

– Счастливо оставаться, курица. – Она наклонилась к Ангелине, дыша перегаром, и добавила: – Расслабься и получи удовольствие, дрянь!

Степан Полухин лишь на секунду отвернулся, отвечая на вопрос заведующей клубом, а Ангелины в танцевальном круге уже не было. Он покрутил головой, разыскивая девушку глазами, но тут к нему подошёл Грачёв, брат Лены, отвлекая внимание на себя. Пока Степан выводил его из зала, пытаясь усмирить дебошира, прошло время. Вернувшись в клуб, Ангелины он так и не увидел.

– Лена! – окликнул он. – Ты Ангелину не видела? Хотел с ней поговорить.

– Степан Викторович, а она домой ушла. Говорит, голова заболела. – Что-то было такое в голосе и взгляде девушки, что участковый посмотрел на неё более внимательно.

– Домой, говоришь, ушла? Ну хорошо, иди танцуй.

Звериная интуиция, не раз подсказывавшая правильное решение, не давала ему покоя. Степан вышел из клуба, обошел его со всех сторон, заглянул в дальние кусты, прислушался. Вроде тихо, слышно только музыку и гогот курящих на крыльце парней. Но что-то не давало покоя, и он решился спуститься к реке.

Издалека увидев светлое пятно на земле, Степан поспешил: это была Ангелина. Разбитое лицо, валяющийся под ногами одинокий босоножек, оцепеневшая от ужаса, пытающаяся соединить руками разорванное на груди платье, она качалась из стороны в сторону и негромко скулила, как брошенный слепой кутенок, потерявший мать.

– Девочка моя! – Степан упал перед ней на колени, обнимая и прижимая к себе.

– Кто? Кто это сделал? Не молчи, малышка, скажи мне!

– Я домой хочу, – тихо сказала она, – к бабушке.

Степан лихорадочно размышлял. Домой нельзя: Татьяна Михайловна стара и слаба сердцем. Рядом дом Насти, сестры его жены. Она педагог, она справится, поможет девочке прийти в себя.

– Вставай, родная! – Он поднялся с колен, бережно поднимая Ангелину. – Пойдём, моя хорошая.

Обняв её за талию, он тихонько повел девушку в сторону дома Насти и Игоря. От одежды девушки сильно пахло спиртным, но сама она была абсолютно трезва – он мог поклясться в этом.

– Подонки! Сволочи! – Полухин в ярости скрипел зубами. Действовать нужно было быстро и решительно, пока изверги не натворили других дел.

Анастасия Трофимовна не спала: одолевали думы о школе. Краски на ремонт выделили мало, а к приёмке всё здание должно быть выкрашено, вот и размышляла директор над тем, куда распределить выделенный красочный мизер. Когда в ворота громко постучали, вышла без страха – в родном ли селе ей бояться?

– Степан? – удивилась она, разглядев в свете фонаря фигуру участкового. – Что ты здесь делаешь?

– Беда у нас, Настя, – ответил он, а за его спиной, в свете фонаря, женщина разглядела заплаканную Ангелину в разорванном платье и в синяках.

– Бог ты мой! Да что же это такое? Господи! Подрались, что ли? – спросила она.

– Хуже, – ответил Степан.

– Заходите в дом быстрее! Надо же девочке раны обработать.

– Твои спят? – спросил её Степан Викторович, провожая безучастную Ангелину на кухню.

– Да, но Игоря я сейчас разбужу.

– Давай, мне понадобится его помощь. А пока принеси какую-нибудь одежду для девочки. Её, как видишь, испорчена.

Настя вышла, а мужчина, усадив девушку на небольшой диванчик у кухонного стола, поставил на плиту чайник. Хозяйка вернулась быстро, неся в руках тёплый халат. Следом вышел заспанный Игорь.

– Пошли, выйдем, поговорить нужно. – Степан мотнул головой в сторону качающейся на табурете из стороны в сторону девушки.

Трое взрослых вышли на крыльцо. Степан торопливо рассказал, что произошло.

– Расклад такой: или я сейчас звоню в район, и мы везём Ангелину на медосвидетельствование и к следователю, а значит, придаем огласке, что произошло сегодня; или сами быстро ищем подонков и наказываем, – закончил он рассказ.

– Степан, – возмутилась Настя, – так нельзя! Ты при должности, в тюрьму захотел? И потом огласки избежать не получится – это село, здесь ничего не скроешь! Бедная девочка, бедная Татьяна Михайловна, только всё наладилось. – Женщина не выдержала и расплакалась.

– Настя, понадобится твоя помощь. Мне нужно, чтобы Ангелина максимально подробно рассказала о том, что случилось. Разговори её, уверен, ты сможешь! Как она оказалась на берегу? Зачем туда пошла? Кто это с ней сделал? Аккуратно, не нажимай, сейчас ей особенно тяжело. Мы с Игорьком до Татьяны Михайловны дойдём, думаю, не спит она, ждёт внучку. Даже не знаю, как рассказать ей об этом.

– Может, промолчать пока? Избили, мол, на дискотеке, то сё, – предложил Игорь.

– Да разве ж женское сердце обманешь? – с горечью ответила ему жена. – Ладно, идите уже, на месте разберётесь.

Встревоженные, ошеломленные происшедшим, они быстро разошлись, каждый понимая, что уже ничего изменить нельзя.

Настя прошла на кухню, выключила газ под плюющимся паром чайником и, налив в кружку кипяток, подсела к девушке.

– Ангелиночка, выпей чай, я туда мёда добавила. Давай, моя хорошая, вот так, по глоточку, по чуть-чуть.

Она взяла чайную ложку и, как маленькую, поила девушку из своих рук.

– Вот так, моя девочка, потихоньку, полегоньку. Ничего, моя хорошая, в жизни разное случается, и горькое, и сладкое, – ворковала женщина, отправляя ложку за ложкой в рот девушки. – Вот я, например, вора и убийцу в дом привела, а ведь кто знал, что он такой? Живу с этим, и ничего – справилась. А ты расскажи мне, что случилось сегодня, выговорись, моя хорошая, и забудем всё как страшный сон, будто не было вовсе! Расскажи, сразу легче станет, по себе знаю!

– Я вымыться хочу, – хриплым голосом сказала Ангелина. – Смыть с себя всё!

Она ожесточённо стала тереть свои руки под халатом.

– Нельзя пока нам, маленькая, мыться. Вот дождёмся Степана Викторовича, там и решим, что делать будем, а пока расскажи, милая, что же было сегодня ночью? Не бойся, моя хорошая, мы одна семья теперь, значит, одно целое, нерушимое. Антон…

Услышав имя любимого, Ангелина вздрогнула и залилась слезами, бессвязно вываливая на Настю события этого вечера. Слушая её, Настя как наяву сама испытала тот страх и боль, что чувствовала Ангелина в эту ночь. Она не выдержала и обняла девочку, плача вместе с ней.

Татьяна Михайловна сидела на скамейке возле дома, ей совершенно не спалось: внезапно появившаяся из ниоткуда тревога за внучку сжимала сердце. Она уже встала, чтобы дойти до клуба, поискать Ангелину, как из проулка напротив появились две мужских фигуры и спешно направились к ней.

– Не спится, Татьяна Михайловна? – спросила одна из них, в которой она узнала участкового.

– Да какой сон, Степан, вот доживёшь до моих дней – поглядим, будешь спать по ночам или нет. А вы по деревне чего шастаете, или случилось чего?

– Случилось, Татьяна Михайловна. Внучку вашу на дискотеке избили приезжие, – ответил Степан, сознательно скрыв всю правду.

Татьяна Михайловна охнула и схватилась рукой за сердце.

– Вы только не волнуйтесь, она в нашем доме сейчас, – вмешался Игорь. – С ней всё в порядке, мы только до больницы её свозим, проверим, всё ли ладно, а то ведь всякое может быть.

– Я с вами! – решительно сказала Татьяна Михайловна, с трудом поднимаясь со скамейки.

– Да мы быстро, туда-обратно, для подстраховки только съездим, не стоит беспокоиться, – сопротивлялся Игорь.

– Ты своим дитём руководи, а над Ангелиной я начальница. Сказано – значит, поеду! Ведите меня к ней!

– Подожди, Михайловна, мы не всё тебе рассказали. Снасильничали девочку твою… Сейчас с ней Настя, в город надо, – тихо сказал Степан, сожалея, что именно ему пришлось об этом рассказать.

Беззвучно стоявшая Татьяна Михайловна обвалилась обмякшим кулём на скамейку, широко открыв рот, будто воздуха не хватало. Тяжело дыша, зашарила вслепую по карманам старенькой кофты, разыскивая в карманах таблетки. Мужики бросились к ней, подсобили сесть ровно, закинули под язык нужную таблетку – старушка задышала, пришла в себя.

– Кто же сотворил подобное? – прошептала она. – Геля на дискотеку с Леной Грачёвой уходила и с её братом, уж не он ли? Да я паршивца собственными руками изведу, да он забудет, как пипиркой своей пользоваться! Да я ему!

– Тише, тише, не поднимай бурю раньше времени. Посиди, в себя приди, а я пока машину подгоню, самой-то тебе не дойти, – сказал Степан, оставляя женщину на Игоря. – Пригляди за ней, – шепнул он ему, уходя.

Степан спешил к своему дому, размышляя о том, сколько ещё придётся перенести Ангелине и через какие неприятные процедуры придётся пройти. Но больше всего опасался он людского осуждения, липких слов, что, словно грязь, окутывают чистых душою людей с добрыми помыслами…

Через пару дней всё село возбуждённо гудело: весть о событии мгновенно разлетелась по домам после того, как в город увезли двух городских внуков, приехавших к Меркуловым, а к Ленке Грачёвой и Нинке зачастили следователи.

Сама Ангелина укрылась от пересуда в доме бабушки, замкнулась в себе и проводила дни в обнимку с любимым котом. Татьяна Михайловна пыталась отвлечь внучку от плохих мыслей, усердно готовила вкусные блюда, но девушка отказывалась есть.

– Не знаю, что делать, Софочка, – жаловалась она Нечеухиным, забежав на минутку по пути в магазин. – Похудела, словно тростиночка стала, а самое главное – молчит, всё время молчит: ни словечка не произнесла, как от следователя привезли.

– Такое пережить не каждому взрослому дано, а уж дитю и подавно, – осторожно отвечала ей Софья.

– А в деревне-то что про нас говорят? Всю грязь собрали! – не успокаивалась гостья. – За ворота выйти стыдно!

– А вот это ты брось! – рассердился Трофим Иванович. – Пустые люди болтают, без сострадания в душе, Бог им судья. А девочке нашей помощь нужна.

– Может, в больницу обратиться? – спросила Татьяна Михайловна.

– Может, и в больницу, а ты вот что, отведи-ка её к матушке Епистимии, та почище всякого врача будет. Тело можно и в больнице вылечить, а вот душа иного лечения требует.

– А Антон ваш что? Примет внучку мою после случившегося? Простит?

– Не о том ты сейчас, сватьюшка, думаешь, совсем не о том! Во внуке не сомневаюсь, в меня пошёл, коль любит – всё примет и простит. Вот совсем как я со своей Софьей, – попытался разрядить атмосферу Трофим Иванович, но жена в ответ лишь улыбнулась.

– Неузнато как там дальше будет, поживём – увидим, а пока давайте Геленьку нашу спасать, пропадёт девка без нашей помощи! Антон отслужит – там и посмотрим!

Успокоенная, Татьяна Михайловна попрощалась с хозяевами и поспешила в магазин. По пути здоровалась со знакомыми, но не останавливаясь для разговора – боялась, что не выдержит чужих расспросов и расплачется.

Никак она не ожидала встретить в магазине мать Лены Грачёвой. Уперев в толстые бока руки с унизанными перстнями пальцами, женщина визгливо закричала, показывая нескольким стоящим в очереди женщинам на Татьяну Михайловну:

– Некоторым не зазорно по магазинам ходить и людям в глаза не стыдно смотреть! Оговорила мою деточку твоя шалава малолетняя. Все знают, как Ангелинка с Антошкой Полухиным по кустам обжималась. Небось сама в кусты в ту ночь побежала, а дочку мою по следователям затаскали! На-ко, выкуси! – Она выбросила перед пожилой женщиной фигу из жирных пальцев. – Девочка моя ни при чём вовсе, и неча с больной головы на здоровую валить!

Татьяне Михайловне с трудом удалось взять себя в руки. Сердце бешено забилось, в глазах резко потемнело.

– Мне-то что, – постаралась она ответить спокойно и равнодушно. – Вам с этим жить. Вот вроде Ленка твоя и стройна, и умна, а рыло у неё свиное, душа чёрная. Не знаешь, в кого?

Кто-то из стоявших в очереди прыснул от смеха. Многие искренне жалели Ангелину и, узнав о том, как подло поступили с ней Лена и Нинка, требовали для девушек наказания.

Татьяна Михайловна без очереди подошла к прилавку и попросила у продавца:

– Лидочка, две булки хлеба, пожалуйста.

Забрав нужное, она молча вышла из магазина, оставив в нём возмущённую мамашу и выговаривающих своё мнение женщин.

Антон возвращался в казарму, когда его догнал Гришка:

– Пляши давай, письмо тебе!

Он поднял конверт над головой, дразня сослуживца.

– А ну, отдай! Отдай, кому говорю! – Антон подскочил и вырвал конверт из рук парня.

– Подумаешь, какие мы нежные! – сплюнул на землю Гришка. – От фифы своей получил?

– Не твоё дело!

– Не моё так не моё. Слыхал, на учения нас отправляют завтра? Знакомый из штаба рассказал.

– Да какие у тебя знакомые могут быть в штабе? Ты ж по плацу ходишь и оглядываешься: страшно тебе!

Гришка смотрел вслед уходящему прочь Антону и от злости сжимал кулаки. Всеми фибрами души он ненавидел Антона, мечтая, чтобы соперника не существовало вовсе.

«Дорогой Антон, здравствуй. Не знаю, прочтёшь ли ты моё письмо – мы неважно расстались с тобой в последний раз, – но я хочу, чтобы ты знал: сколько времени бы не прошло, я всё равно люблю тебя! В селе нашем всё по-прежнему, по субботам ходим на дискотеки, приехало много студентов. Ангелина твоя нигде не появляется, да и что делать ей в клубе после случившегося? Думаю, что ты в курсе уже, прими мои соболезнования. Я знала, что она тебя не дождётся, но я-то не такая и буду верно ждать. Ни за что не изменю тебе, как это сделала Ангелина. Её многие осудили за это, так что тетёха сидит дома возле своей старой бабки. Антошенька, знай, я ни в чём не виновата, я говорила ей не ходить никуда с этими городскими парнями, но разве она меня послушает? А теперь они с бабкой кричат на всех углах, что снасильничали её. Только я знаю правду: гулящая она. Не то что я, верная тебе до гроба, твоя Нина».

Прочитав письмо, он дрожащими руками запихнул его в конверт.

– Тоха, что с тобой? – с тревогой спросил Алексей, увидев его сидящим на скамейке у казармы.

Антон посмотрел на товарища безумными глазами и прокричал, срываясь со скамьи:

– Я к командиру отделения!

Сержант Разумеев проверял порядок в казарме, в пух и прах разнося рядовых за неровно заправленные кровати.

– Товарищ сержант, разрешите обратиться, – подошёл к нему Антон.

– Разрешаю. Что там у тебя, Полухин?

– Мне бы наедине с вами поговорить, это личное и срочное.

– Ну пошли в учебную комнату, раз тебе так приспичило… Давай по существу и быстро: что случилось? – спросил сержант, плотно прикрывая за собой дверь учебной комнаты.

– Товарищ сержант, мне домой нужно, у меня там беда!

– Какая ещё беда? Умер кто?

– Да нет, вот, прочтите. – Антон сунул ему в руки листок с письмом.

– Так, – подытожил сержант, закончив чтение, – и дальше что?

– Мне домой нужно! – отчаянно выкрикнул Антон.

– Рядовой, отставить! Ты в армии, а не у мамы на именинах! Я такие вопросы не решаю, это к командиру взвода нужно, к лейтенанту Суслову. В это время он всегда на командном пункте, пошли!

Суслов был строгим, но справедливым человеком, но даже он не мог помочь рядовому Полухину – предстояли масштабные учения, и за кратковременный отпуск его бы по головке не погладили.

– Присмотри за ним, – приказал он сержанту, когда огорчённый отказом Антон вышел из командного пункта. – Парень хороший, возможно, после я смогу для него что-нибудь сделать, а пока проверь там у себя, чтобы к учениям всё готово было и комар носа бы не подточил!

– Есть всё проверить! Разрешите идти?

– Иди. – Суслов тут же отвлёкся на документы и на время выбросил из головы просьбу рядового.

Через две недели часть вернулась с учений. Сержант Разумеев по поручению лейтенанта пристально наблюдал за Антоном, боясь, как бы тот ненароком не натворил дел. Под благовидными предлогами в увольнительные рядового не отпускали, но вечно держать под контролем не будешь, и, понадеявшись на его сознательность, командир роты дал увольнительную в город.

У Антона было время, чтобы досконально обдумать план побега из части. Он понимал: вокзалы проверят в первую очередь, выбираться из города придётся на попутках. В свои планы он никого не посвятил, не желая, чтобы пострадал друг Алексей, и боясь длинного языка Гришки, – хотя в увольнительную в этот раз они попали втроём.

Небольшой, уютный городок привык к военным, мгновенно вычисляя служилых по коротким стрижкам и ботинкам. В городском парке Алексей сходу завёл разговор с симпатичными девчонками, а Антон, пользуясь случаем, попытался незаметно уйти. Лёха соловьём разливался перед девчатами, не обращая на друга внимания, но от взгляда Гришки не ускользнуло стремление Антона покинуть парк.

– Далеко собрался? – спросил он, догнав соперника на дорожке.

– Живот прихватило, поищу туалет, не под кустом же мне садиться. А ты чего девчонок не охмуряешь? Смотри, одна вроде ничего и на тебя с интересом смотрит.

– Нужны они мне. А ты, давай, ищи туалет, а то как с ними общаться будешь в обделанных-то штанах? – Гришка зло захохотал и пошёл назад, к Алексею и новым знакомым.

Антон быстро покинул парк и, вызвав такси, назвал ближайшее село, находившееся недалеко от города на федеральной трассе. Он знал, что в селе находится стоянка дальнобойщиков и придорожное кафе.

Ему сказочно повезло: первый же водитель, к которому он обратился, ехал в нужную сторону и согласился подвезти. Если он и понял что-то по внешнему виду Антона, то промолчал. Через несколько сотен километров дальнобойщик передал попутчика такому же молчаливому коллеге, и спустя несколько дней Антон оказался в Клюевке.

Пойти особо было некуда, дома не ждали – и наверняка уже ищут, – оставались выселки с сохранившимися с давних времён полуразвалившимися постройками. Там искать точно не будут, и от села недалеко.

Дождавшись темноты, беглец пробрался на летнюю кухню деда, где стоял второй, запасной, холодильник и было немного хлеба. На столе лежали свежие огурцы, приготовленные бабушкой к засолке, в огороде нашёлся зелёный лук, а в белом шкафчике – соль. Перекусив, он, едва голова коснулась подушки, мгновенно заснул на стоявшей у стены кровати. Проснулся под утро, забрал с собой соль и хлеб, нарвал в огороде огурцов и лука и так же крадучись, как пришёл, исчез в предрассветной дымке.

Степан Викторович, вернувшись домой, долго не решался зайти внутрь. Бездумно сидел на скамейке за воротами, положив большие ладони на колени. О том, что пасынок сбежал из армии, он уже знал – доложили, но как сказать об этом жене, близким? Он понимал: сына – а Степан всегда считал Антона родным и дал ему свою фамилию – нужно найти как можно быстрее и вернуть назад. Кроме Клюевки ехать ему было совершенно некуда, да и незачем, раз Ангелина здесь. Значит, нужно искать в селе, опросить знакомых, одноклассников, проверить все контакты. Он тяжело вздохнул и поднял низко опущенную голову, когда услышал весёлый смех жены, провожавшей гостей за ограду.

– Стёпушка, ты чего здесь сидишь? Домой не пускают? – пошутила она. – А я вот Настёну провожаю, поболтали по-сестрински немножко, чаю напились, выкройку на платье сделали, – доложила она мужу.

– Здравствуй, Степан, – спокойно поздоровалась с ним гостья, не глядя в глаза.

После случая с Ангелиной им было неловко при встречах, как будто оба чувствовали свою вину за происшедшее.

– Пойду я, поздно уже, – сказала Настя, поправляя манжеты на рукавах тёплой кофточки: к вечеру резко похолодало, подул северный ветер, принеся с собой успокоение от вселенской жары.

– Тебя проводить? – спросила Женя.

– Дойду, у проулка Игорь встретит. Пока, Степан. – Настя попрощалась и, поцеловав сестру в щёку, поспешила прочь по тихой деревенской улице.

Степан долго намыливал руки в ванной комнате, смывал и снова брал мыло: он не знал, как начать разговор с женой о сыне. Но долгая семейная жизнь учит улавливать настроение друг друга без слов, поэтому Евгения сразу увидела маету мужа. Дозвавшись его из ванны, она усадила мужа перед тарелкой горячих щей и бутербродов с кусочками белоснежного сала на чёрном хлебе, и быстро вывела на разговор.

– Беда у нас, Женька. Сын из части сбежал, ищут его уже.

– Как сбежал?

Хорошенький, беленький заварный чайничек выскользнул из рук жены и упал на пол, расколовшись точно посередине. Коричневая жижа расплылась некрасивым пятном по полу. Глядя на неё, Степан понимал, что что-то мутное, чёрное надвигается на тихую жизнь их семьи, и страдал от того, что не в силах ничего предотвратить.

– Стёпушка, надо же что-то делать! – растерянная Женя схватила со стола белоснежное полотенчико и, не соображая, что делает, встав на колени, принялась вытирать им пятно с пола.

– Остановись!

Муж поднял её с колен, бережно забрал из рук полотенце и, положив его на стол, обнял жену, уткнувшись носом в макушку. От волос Жени пахло знакомыми духами и чуточку летним, степным ветром, что, смеясь и ликуя, разгоняет по небу тощие, унылые тучи.

– Давай подключим логику. Если сбежал, значит, была причина – нам осталось её выяснить.

– Тут и к гадалке не ходи – Ангелина, – ответила Женя.

– Да, я тоже так думаю. А это значит, он приедет в село, к ней, и наша задача найти его как можно быстрее.

– Чтобы что, Степан? Отправить обратно в часть? Отдать военной прокуратуре? Ну уж нет! Сына своего я им больше не отдам! Хватит! Наслужился! – заплаканная Женя отскочила от мужа, сверкая глазами от злости.

– А ты, значит, за то, чтобы он всю жизнь в бегах прожил, прячась? Не говори глупостей. Чем быстрее он вернётся назад, тем лучше для него – отделается небольшим наказанием.

– Наказанием! А за что? Ты же ничего не знаешь! Может, его били там или измывались? Ты даже ещё не узнал, но готов уже сдать собственного сына! Хотя кому я говорю? Антоша тебе ведь не родной!

– Евгения! Прекрати! Ты сейчас наговоришь слов разных и будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь! Ты прекрасно знаешь, как я люблю Антона, и в данной ситуации лучшим выходом для него будет возвращение в часть! – строго сказал Степан. – Да и что это за жизнь – прячась и боясь, разве этого ты желаешь сыну?

– Зато живой будет! Посмотри, что в армии сейчас творится: кругом одна дедовщина, сколько мальчиков уже погибло! Пусть лучше живёт далеко от нас, в чужом городе, но живой!

– Ну что за чушь ты несёшь? Ты себя слышишь? Мы с тобой прекрасно знаем причину его приезда. Его привела сюда месть, он жаждет крови. Хочешь, чтобы он стал убийцей? Подумай, такой судьбы ты ему хочешь? Не знал, что материнская любовь так слепа, спасибо за ужин, я спать, – продолжил он, проходя мимо кухонного стола, на котором нетронутыми остались стоять остывшие щи.

Степан так и не решился рассказать жене главное: он уже знал, где скрывается их сын.

Антон, дождавшись темноты, решил вернуться в Клюевку: его как магнитом манило к дому Ангелины. Привычно постучав в окошко, он долго ждал, пока девушка догадается выглянуть. Увидев его, она как будто не удивилась, показав рукой в сторону бани, находившейся за колодцем, и чуть позже появилась там сама. Отстранилась от его объятий, уклонилась от поцелуя, обняв себя руками за плечи. Прикрываясь тёплым пуховым платком поверх ночной рубашки, равнодушно сказала:

– Ну и зачем ты сбежал? Дядя Степан сказал, что теперь тебя накажут за это.

– Ангелина? Я же… да я же ради тебя через всю страну ехал!

– А разве я просила об этом? Нет!

– Да что с тобой? Родная! Это же я, твой Тошка, любимая! – Он снова попытался её обнять, но девушка резко отстранилась.

– Не надо ничего! Зябко что-то, пойду я, поздно уже, да и родители хватятся. А ты не дури, возвращайся в часть! – сказала она и, развернувшись, ушла.

Ошарашенный, парень просто смотрел ей вслед и не знал, что и думать, – не такого приёма он ожидал. Постояв на месте несколько минут, он решил вернуться на выселки и хорошенько всё обдумать, но знакомый голос, раздавшийся в тишине, спутал его планы:

– Ты что ж, шельмец, домой вернулся, а к деду ни ногой?

Трофим Иванович, собственной персоной, стоял за ветхим огородным забором.

– Деда? – растерянно спросил Антон. – А ты-то что здесь делаешь?

– Тебя, стервеца, стерегу, как бы не натворил дел, садовая головушка! А ну, марш домой! – скомандовал он.

– К-куда? – чуть заикаясь, переспросил парень.

– Домой, – твёрдо повторил дед. – Где ж тебя ещё уму-разуму научат?

Тихо, как воры, они пробрались на летнюю кухню, где Трофим Иванович, зашторив маленькие окошки, зажёг свечу.

– Бабушка твоя спит давно, ни к чему ей лишние волнения. Возьми полотенце и иди в баню, вымойся, а то пахнешь, как душной козёл. Я пока приготовлю чего-нибудь, немного, на зубок. Наскучался небось на службе по домашней еде? Иди, иди, баня ещё тёплая, после поговорим. Знаю, о чём спросить хочешь, – извини, видел встречу твою с Ангелиной, есть что обсудить.

Чисто вымытый, Антон с аппетитом уплетал яичницу с помидорами, зелёным луком и домашним сыром, запивая ужин холодным молоком.

– Ты, парниша, понять должен: душа Ангелинки сейчас как выжженная пустыня – нет у неё веры в людей. Себя винит в случившемся, поедом ест, а ты – как напоминание о счастливой жизни, ранешной. От этого ещё тяжёльчей. Не слышит она тебя теперь и не услышит, как ни старайся. Время – самый лучший лекарь, внук. Потерпи, обожди, пусть в себя придёт, очнётся, снова жить начнёт.

– А я как же? И потом, я помочь ей хочу, – возразил Антон.

– Помог уже, – вздохнул дед. – Так бы возвернулся через годик, глядишь и подзабылось у неё всё, а сейчас живое ещё, болит, да и тебя неизвестно что ждёт!

– Дед, я хочу этих девок, Нинку с Ленкой, наказать, чтоб до кровавых соплей, пусть ответят за то, что сделали!

– Понимаю. Вот только ты не Бог и не судья. Вот, что скажу тебе, Антон: предоставь это сделать самой жизни. Увидишь – результат тебя удивит. Уж она расставит всё по местам и накажет, как надо! А пока ответь за свои поступки, ведь не дело со службы бегать, вернуться бы надо.

– Пока с Ангелиной не поговорю, никуда не поеду! – упрямо ответил внук.

– Беда с тобой! – рассердился дед. – И в кого ты такой упрямый? Ложись спать здесь, утром порешаем, а я в дом, а то бабушка твоя хватится, что меня нет, будет нам всем на орехи!

Утром ничего решать не пришлось: вызванный Трофимом Ивановичем, Степан раным-рано увёз сына в город и сдал, куда следует, не дав увидеться с ним ни матери, ни близким людям. Похоже, только они и понимали настоящие последствия того, что будет, если сын и внук не вернется в часть.

А дальше были разбирательства и дисбат, разлучивший Антона с лучшими друзьями по службе, и его нежелание вернуться домой после, ибо предательство он не прощал, считая, что семья отказалась от него, вернув в армию. Ангелина на письма не отвечала и лишь спустя некоторое время прислала куцый листочек с несколькими строчками, мол, прости и прощай. Когда срок службы вышел, Антон, не заезжая домой, рванул на север с парнями-сослуживцами, где и потерялся в безвестности на долгих пять лет.

Ангелина проверила пакет: ничего не забыла купить? Муж не любил, когда она, отвлекаясь на яркие упаковки, делала непрактичные с его точки зрения покупки. Обычно в магазин он ходил сам, придирчиво рассматривая состав и срок годности продуктов, сверяясь с заранее составленным списком и выбирая самое дешёвое, – экономил на всём. А ей, не избалованной подарками в детстве, так хотелось, например, тот воздушный розовый шарфик, мелькнувший на витрине.

Ангелина вздохнула, убирая чеки в большой, семейный кошелёк, – о шарфике осталось только мечтать. Сейчас, когда супруг так нелепо сломал ногу, запнувшись о порог, о многом и вовсе пришлось забыть. Скрепя сердце он отправил её в магазин, напомнив на прощание:

– Лишнего не бери и помни: я все цены знаю, всё до копеечки проверю!

Возвращаться домой из магазина пришлось пешком: автобуса долго не было, а ревнивый муж мог посчитать не только деньги, но и время её отсутствия.

Серая осень была под стать настроению Ангелины. Мелкий, нудный дождик быстро промочил дурацкий берет, а ноги в худых ботинках живо промокли. Она думала о том, как, вернувшись в их небольшую квартирку, за которую они ещё рассчитывались с банком, соорудит себе бутерброд и нальёт кружку горячего чая, чтобы согреться… Но вместо этого пришлось долго сверять чеки и покупки, отсчитывать в потную ладошку мужа оставшиеся рубли и тихо ненавидеть его медленно лысеющую голову, склонившуюся над большой тетрадью, в которую он записывал расходы.

– Э-энджи, – протяжно произнёс он на американский манер. Это имя она тоже ненавидела, ей нравилось собственное, она считала его красивым. Ангелина, Лина, Линочка, ангелочек – так называла её бабушка. И ласковое «зайчонок» вдруг всплыло в памяти, как далёкий привет из юности, когда была она счастлива с любимым человеком.

– Ты не можешь у старшей ещё попросить смен? Ночных? – вырвал её из воспоминаний муж.

– Гриш, куда же ещё, я и так из больницы не выхожу. Анна Григорьевна уже ругает, мол, нарушает со мной трудовое законодательство, как бы ей не влетело.

– Анне Григорьевне кредит в банк не платить, – ворчливо ответил муж, – а ты с пациентов деньги проси, ставь уколы платно. Давно пора!

– У нас же не частная клиника, а государственная больница, – тихо возразила она. – Стариков много, с кого деньги брать?

– А ты нюни не распускай! Сказано – бери! Поняла?! – он схватил её за руку и сильно сжал. – Или забыла, кто тебя из дерьма вытащил?

– Помню. – Она быстро потерла руку, на которой отпечатались пальцы мужа. – Конечно, помню, Гришенька.

Ну как, как угораздило её, не подумав, выскочить за него замуж? Так не терпелось съехать с надоевшей общаги медучилища? Захотелось любви и ласки после смерти бабушки? Помечталось о семье и детках? Ведь видела, что кавалер нелюдим и скуп, и во время ухаживаний цветочка ломаного не подарил, конфетки завалявшейся не принёс, но подумалось тогда: вот он, недолюбленный, недоласканный, не понятый другими. Уж она расстарается, окружит любовью и теплом, отогреет и рядом с ним отогреется сама.

Не получилось, не родилось и не сложилось. Глядя на поток дождя за автобусным окном, который вез её в больницу, она размышляла о том, что уйти от мужа ей было некуда: в деревне Линку никто не ждал, а в городе и пытаться не стоит.

– Как тут у вас дела, Сонечка? – спросила она медсестру, свою подругу, которую сегодня меняла.

– Да как всегда, дурдом! В пятой пациент капельницу вырвал, а в двенадцатой устроил скандал: видите ли, еда ему наша не понравилась.

– Да? А кто там такой привередливый?

– Новенького днём привезли, на скорой. Слушай, ты вроде вчера на сутках была? Сегодня что, опять?

– У Ниночки Беловой сынишка затемпературил, просила подменить.

– Знаем мы эту температуру – мужик называется! Она всех просила, да никто не согласился, одна ты дура. Нинка личную жизнь устраивает, мужика в дом привела, молодого, вот и отлынивает от работы, а ты корячишься вместо неё!

– Да ладно тебе, пусть устраивает, мы-то с тобой замужем, нам не надо, – попыталась пошутить Ангелина, но сердитая Соня не поддержала.

– Ну почему ты, подруга, такая бесхребетная?! Кому не лень на тебе ездят, да ещё и понукают! А это ещё что? – увидела она запястья Ангелины и спросила строго: – Опять Гришка руки распускал?

– Ну что ты, Сонечка, просто сжал сильно, а у меня кожа нежная, сама знаешь, сразу синяки остаются!

– Знаю я про кожу твою. Если что, говори, мой Серёжка быстро ему на место мозги поставит. Всё, я побежала, устала – сил нет. Да и мой вон уже под окошками стоит, встречает.

Подруга поцеловала Ангелину и, весело цокая каблучками новеньких хорошеньких сапожек, умчалась, оставив после себя запах духов.

Выключив в кабинете свет, Ангелина прижалась носом к стеклу, ожидая, когда подружка выскочит на больничный двор. Каждый раз она остро завидовала, когда видела, как муж подхватывает Соню, кружит по двору, целует, и, держась за руки, они скрываются за больничными воротами. Гриша так ни разу не проводил и не встретил её с работы.

Вздохнув, она включила свет и принялась рассматривать назначения врачей. Обычный вечер обычной медсестры в городской больнице.

Пациентов в хирургическом отделении было много, а ставок в больнице мало, поэтому в ночь они работали вдвоём: Ангелина и постовая медсестра. Дежурный врач приходил из соседнего отделения, быстренько пил предложенный чай и, потирая уставшие глаза, просил:

– Девчата, тяжёлых нет, я покемарю часок. Если что, зовите. – И, укрывшись сверху стареньким пледом, мгновенно засыпал на таком же старом диване в ординаторской.

Ангелина искренне жалела его и давала выспаться, зная, что у него дома маленький, недавно родившийся ребёнок. За годы работы в отделении она знала, что делать, если больной вдруг затяжелел, а «лёгких» руках Ангелины ходили легенды. Больные любили девушку за терпение и чуткость, за умение выслушать и понять. Вот и сегодня старенькая Леонида Акакиевна, попавшая сюда с переломом шейки бедра, задержала её руку в своей:

– Посиди немного, девочка, у тебя усталый вид.

– Немножко можно, я вашу палату люблю, уж очень вы здесь все милые, – сделала ей комплимент Ангелина.

– Что есть, то есть, – расплылась в улыбке старушка. – Апельсинчик хочешь? Мои целый пакет приволокли, – похвасталась она.

– Спасибо, ешьте сами, вам нужнее сейчас, – тактично отказалась Ангелина.

– И-и, милая, сроду их не ем – аллергия у меня на цитрусовые. Вот только об этом никто никогда не помнит: сыну всё равно, а невестке чем быстрее уберусь с этого света, тем лучше будет!

– Ну что вы такое говорите, вас все любят, навещают каждый день, вон сколько продуктов принесли, – возразила Ангелина.

– Любят, как кот веник, – проворчала собеседница. – Квартиру мою ждут да дачу, вот только не дождутся никак! – Старушка весело рассмеялась, потом серьезно спросила: – Ты вот лучше скажи, почему я тебя каждый день на работе вижу? Ты совсем не отдыхаешь? Так ведь и заработаться легко!

– Конечно, отдыхаю, Леонида Акакиевна. Вы спите, и я в это время сплю.

– И не стыдно обманывать пожилую женщину? Ай-ай-ай, как нехорошо!

– Пойду я, другие больные ждут, а вы постарайтесь поспать.

– Какой уж сон у старых людей? А апельсин возьми, ну, кому сказала!

– Ангелина Семеновна, – ворвался в палату один из больных, – идёмте быстрее, там новенький буянит, как бы не случилось чего!

Она поспешила за парнем. В этой палате она ещё не была, а фамилия вновь поступившего, которую она прочла в документах, ничего ей не сказала. В комнате боролись двое, оба со сломанными конечностями – у одного рука, у другого нога – молча пыхтели на полу, стараясь побольнее ударить друг друга.

– А ну, прекратите немедленно! – громко, сама не ожидая, выкрикнула Ангелина, и фигуры нехотя распались. Вдруг на неё глянули родные, когда-то любимые глаза из юности.

– Зайчонок? – удивлённо спросил новенький.

– Апельсин хочешь? – ответила она, протягивая ему фрукт.

Он не верил своим глазам, перед ним стояла Ангелина, односельчанка, соседка и любовь, когда-то сводящая его с ума. Антон поднялся с пола, протянул здоровую руку парню, с которым барахтался, пытаясь доказать свою правоту. И спор между ними был пустяшный, и завёлся он на ровном месте, а мог бы промолчать, и в больнице этой оказался он не вовремя, случайно. Медсестра молча вышла из палаты, а Антон всё смотрел на апельсин, который она оставила на тумбочке – ведь память тут же догнала его, шарахнула по нервам, возвращая на несколько лет назад.

Не сказать, что служба в дисбате была чем-то особенным. Отбывать наказание АНтона отправили в Читу, а там поначалу карантин, потом выдали форму, показали казарму, – всё как в обычной армии, но по периметру вышки, как на зоне, да надзиратели с собаками.

Целыми днями гоняли их на плацу. Работали солдаты без меры в подсобном хозяйстве, учили наизусть устав. Года два после службы частенько ночами, во сне, он видел себя то разгружающим вагоны в минус тридцать, то неделями собирающим яблоки в обширных садах. За работу что-то платили, но деньги не радовали – в те дни Антон напоминал машину: встал, умылся и попёр, без эмоций, без души. Дисциплину он не нарушал и так же, как в своей части, пользовался уважением сослуживцев и командиров. Видимо, поэтому он освободился по УДО и был отправлен назад, дослуживать. Ведь срок в дисбате не шёл в срок службы.

За время отсутствия Антона в части, земляки Алексей и Гришка отслужили, но завязались новые знакомства и появились друзья. Он немного оттаял, почувствовал вкус жизни, но простить ни отца, ни деда так и не смог. Попутно наказывал нежеланием общаться и женскую половину семьи. Письма он рвал не читая, отказался встретиться с родными, когда они приехали в часть. Глупая, детская обида поселилась в его душе, не давая ни разогнуться, ни вздохнуть полной грудью.

После дембеля Антон рванул в крупный промышленный город на севере, огляделся, присмотрелся. И по протекции отца сослуживца оказался в артели старателей, стал работать вахтами в золотодобывающей компании. В один межвахтовый период он познакомился с девчонкой. Не долго думая, женился, взял фамилию жены и сменил после свадьбы документы. На все вопросы о родных отвечал кратко: сирота, воспитывался дедом, который давно умер.

Не понятная другим людям обида на семью всё так же сидела в его сердце, не давала спать ночами, жгла и писала в воспаленном мозге: «Предатели! Нет им прощения!» Правда, с годами он немного смягчился и даже, пользуясь разными источниками, узнавал о том, что происходит в Клюевке, все ли живы-здоровы, но возвращаться домой не планировал. Ему хотелось заработать побольше, чтобы проехаться с шиком по главной сельской улице на дорогой машине, небрежно светить толстой пачкой купюр в магазине, покупая слипшиеся карамельки и тёплую водку.

Он всё пытался кому-то и что-то доказать, скрипя зубами метался ночью по супружеской постели, не давая спать молодой жене, с которой, кстати, прожил совсем недолго, ведь страхи и сомнения, мучившие его, сделали семейную жизнь невыносимой.

– Ты как сюда попал? – отвлек его от раздумий вчерашний противник со сломанной ногой – Толька.

– Куда сюда? – не понял Антон, всё ещё мысленно оставаясь в воспоминаниях.

– В больницу, – терпеливо пояснил собеседник. – Я, например, трубу на ногу уронил. Не специально, конечно, так получилось. А ты?

– А, – махнул рукой Антон, – в отпуск ехал, на поезде. Выскочил на перрон за пивом, поскользнулся и вот, – он показал на руку в гипсе, – перелом со смещением. Думал, что до конечной доеду, потерплю, но боль такая была, что на той же станции с поезда сняли и в больничку отправили. Я там сознание потерял, когда в туалет шёл.

– Вот ведь как бывает, не повезло. А что осенью в отпуск поехал, а не летом? – полюбопытствовал Толя.

– Осенью водка холоднее, лучше заходит, – пошутил Антон и, глядя на изумленное лицо собеседника, весело рассмеялся: – Да пошутил я! График отпусков у нас такой, не можем мы одновременно летом все отдыхать. Ты ложись, чего уж, а я по коридору прогуляюсь, осмотрюсь, как тут у вас и что где находится.

– К медсестричке намылился? – спросил проницательный сосед по палате. – Зря, не девка – кремень! Даже не пытайся. Не ты первый, кто пытался эту крепость штурмом взять, да только зря всё это – зубы поломали.

– Ничего, если сломаю – новые вставим, – отшутился Антон, выходя из палаты.

В отделении было тихо, пациенты укладывались спать, читали, тихонько беседовали друг с другом, обсуждая болезни. Постовой медсестры на месте не было, на столе под яркой лампой лежали документы, стояла пустая кружка. Обрадовавшись, что никто не одёрнет, не задаст глупых вопросов, Антон тихонько постучал в ординаторскую. Не услышав ответа, открыл дверь и заглянул: комната была пуста, лишь на диване похрапывал врач.

Антон вернулся в коридор, прислушался: где-то звучали голоса – в процедурной, видимо. Антон направился на звук и оказался прав: обе медсестры были там. Ангелина плакала, вытирая покрасневшие глаза куском бинта.

– Что вам, больной? – спросила постовая. – Все вопросы по лечению к лечащему врачу на утреннем обходе.

– Нет у меня вопросов, мне бы с Ангелиной Семёновной переговорить, – ответил он.

– А что за разговоры? Процедуры вы прошли, таблетки вам выданы, что ещё. И вообще, видите: она занята. Освободится – подойдет. Ждите.

– Оля, ты иди, всё в порядке, я поговорю с ним, – тихо сказала Ангелина.

– Ты уверена? А то смотри, я за охраной сбегаю, буйный он какой-то!

– Не бойся, мы знакомы с ним: из одного села, учились в одной школе. Иди, проследи, чтобы в отделении тихо было.

– Это само собой. А ты, красавчик, смотри – обидишь нашу Ангелину, будешь иметь дело с нами! Только попробуй! – пригрозила Антону Оля и вышла из кабинета.

– Ну здравствуй, зайчонок! – сказал Антон.

Услышав последнее слово, Ангелина вздрогнула и, отвернувшись к окну, заплакала.

– Эй, ты чего ревёшь? Это мне плакать нужно, но нельзя, я же мужик, – попытался он разрядить обстановку. – Я просто зашёл узнать, почему ты тогда бросила меня, перестала писать? Ты хоть представляешь, что я пережил там? Сначала в дисбате, потом в части, когда дослуживал? У нас же любовь была, да я ради тебя и сбежал, хотел уродов этих найти, наказать по полной. Да дед с отцом сдали меня, как преступника какого-то, а тут ещё ты! Что молчишь? Сейчас хоть скажи, чтобы знать – в чем вина моя?

Он подошёл к ней, развернул, взяв за руки, встряхнул, глядя на залитое слезами лицо.

– Плачешь? А мне каково было? – резко сказал он.

– Отпусти, больно, – тихо ответила Ангелина.

Антон как будто пришёл в себя и разжал руки.

– Прости, – глухо сказал он, потирая ладонью лоб. – Думал, отболело всё, а как тебя увидел – словно вернулся назад и снова всё пережил. Можешь не отвечать. Столько лет прошло, пора забыть.

Он развернулся, чтобы выйти из процедурной, но Ангелина схватила его за руку мокрой от слёз ладошкой.

– Забыть? А как забыть, Антон? Как забыть эти рожи, нагло скалящиеся в твоё лицо? Эти грязные руки на твоём теле? Гадкие слова, что они говорили? Да я после этого в зеркало на себя смотреть не могла – казалось, что испачканная вся, грязью этой, по сто раз на дню мылась, чтобы даже запаха их тел не осталось в памяти. А она то и дело подсовывала мне этот ужас, чтобы я поедом себя ела. Не надо было, не надо, понимаешь? Не надо было на дискотеку эту идти, не надо было с Ленкой из клуба выходить, надо было царапаться, кусаться, кричать что есть мочи, а я слабая, я молчала! Как я могла рядом с тобой находиться? Разговаривать? Обнимать? Если тело своё для тебя не сохранила? Вот и решила порвать разом, чтобы не мучить тебя и самой не мучиться!

– Господи! Зайчонок, я же не знал ничего этого! Я думал, что ты другого встретила! – сказал потрясённый Антон.

– Встретила. Через три года. И счастлива с ним! – Ангелина вытерла лицо и устало села на стул, разговор забрал последние силы.

– Я рад, что у тебя всё хорошо, жаль, что так получилось, правда. Я на самом деле любил тебя больше жизни!

– И я любила, – шепнула она вслед уходящему Антону.

Она как будто снова вернулась в то время, вспоминая, как было тихо и спокойно рядом с ним, как мечтали они о будущем и строили планы.

– Поздно что-то менять, – подумала она и, уронив голову на стол, снова расплакалась.

«Дурак! – мысленно ругал себя Антон. – Какой же я кретин. Надо было вернуться, настоять, забрать её из села, а я повёл себя как скотина, поделом мне!»

Он лег на свою кровать и отвернулся к стене, не отвечая на вопросы прилипчивого соседа.

Это только кажется, что легко решить все проблемы, стоит только уехать подальше. Проблемы никуда от этого не денутся, потянутся за тобой, длинными щупальцами обовьют, утащат на дно. Глупое решение Антона сбежать от семьи после того, как он отслужил, никому не принесло счастья. Долгие пять лет были вычеркнуты людьми из жизни, ведь каждый в этой истории страдал, винил себя и не знал, как исправить ситуацию.

Женя и Настя сидели возле кровати отца в палате областной больницы; мать, приехавшая вместе с ними, разговаривала с лечащим врачом в коридоре. В последнее время Трофим Иванович как-то ослаб, всё больше лежал на диване, и даже любимые жареные караси его не радовали.

«Что-то душно у нас, мать, воздуху не хватает», – прохрипел он однажды, обваливаясь беспомощно на подушках. Срочно вызванные родные всполошись, забегали по дому, вызвали скорую. Приехавший доктор заявил категорично: надо ехать в больницу и желательно не в районную – там толка не будет. Настя села за телефон и после нескольких минут ругательств и выяснения отношений с главврачом, своим бывшим учеником, вопрос всё же решила.

Так Трофим Иванович оказался в областной больнице, да ещё и в отдельной палате.

– Ехали бы вы домой, – тихим голосом пытался ругаться на них отец, но упрямые – в него – они только отмахивались.

– Ну что там, мам? – спросила Евгения, когда Софья вернулась в палату после разговора с врачом.

– Придётся задержаться, – показала она глазами на дверь. – Ничего страшного, но сердечко надо подлечить, – проговорила она нежным, утешительным голосом, гладя мужа по руке.

– Врать ты так и не научилась, – сказал ей Трофим Иванович посиневшими губами, пытаясь вдохнуть. – Говори как есть и не юли, я твои ужимки за версту чую.

– Операция нужна и срочная, прямо на днях. Кардиостимулятор тебе поставят, будешь как новенький, – сказала Софья.

– Так уж и новенький, – пробурчал Трофим Иванович. – А что, другое заменить нельзя? Ну чтоб работало бесперебойно?

– Всё шутишь? – печально улыбнулась жена. – Это хорошо – значит жить долго будешь. Девчата, нечего нам здесь толпиться, ступайте в гостиницу. Тут недалеко, возле больницы есть, говорят, приличная. А завтра посмотрим. Скорее всего, домой поедете, мы тут без вас справимся.

Дочери поцеловали родителей и поспешили устроиться в гостинице: ни та, ни другая не собирались уезжать из города, пока отцу не сделают операцию.

Утром, сдав смену, Ангелина спешила на автобус, чтобы доехать до дома. Раньше, когда Гриша работал, она, вернувшись с дежурства, долго стояла под горячим душем, подставляя под струйки воды то озябшую спину, то плечи, которые ломило от усталости. После вытирала ладошкой капли пара с зеркала и долго смотрела на своё похудевшее лицо, отмечая на нем и новые морщинки, и синие круги под глазами. Затем, решительно вытерев зеркало полотенцем, как будто стирала собственное отражение, спешила на кухню.

Выпив горячего чая – непременно с сушками, которые она обожала, особенно с маком, – Ангелина устраивалась на диване и, вытянув усталое тело, начинала мечтать. В мечтах видела большой дом, цветущий сад, себя, идущую после работы по просёлочной дороге, и беленьких мальчика с девочкой, бегущих ей навстречу. Раскинув маленькие ручки, они с разбега врезались в неё, тыкались чумазыми от ягод мордашками и счастливо, наперебой, рассказывали о том, как прошел их день. А там, в саду, стояла бабушка, ласково улыбалась и махала ей рукой:

– Линочка, поторопись, мы ждём тебя на ужин! Твой муж приготовил замечательный плов, такой, как ты любишь!

И в эти мгновения она была такой счастливой, что казалось – задень её, и она воспарит, поднимется над землею и полетит, чтобы сверху ещё раз хорошенько рассмотреть и дом, и сад, и беленьких ребятишек, и бабушку в цветущем саду…

Холодная капля упала с неба, покатилась по шее, вернула девушку в реальность. Не будет сегодня ни душа, ни чая – муж дома, а это значит, что целый день придётся прикруживать, угождать, ласкать и делать вид, что вовсе не устала, ведь разговоры о работе так раздражали мужа.

– Ты купила мне лекарство? – крикнул он из комнаты, услышав, что она вошла в их крохотную квартирку. Встать и забрать сумки из рук жены он, конечно, не догадался.

– Купила, – ответила Ангелина, стаскивая с ног старые, промокшие ботинки.

– Это хорошо. Приготовь завтрак, есть ужасно хочется, – сказал Гриша.

– В холодильнике суп, мог бы и разогреть, – тихо пробурчала жена.

– Ты что-то сказала? – спросил он, когда, чуть прихрамывая, появился в дверях.

– Я спросила, что приготовить? Может, яичницу?

– Может, и яичницу, – задумчиво ответил он, разглядывая внимательно супругу. – У тебя ничего не случилось? Ты какая-то не такая сегодня, Энджи.

– Всё в порядке, устала немного.

– Отчего устала? Вы же всю ночь спите в своей ординаторской, даже не перевернётесь! Устала она!

Ангелина не ответила. Подхватила сумки с пола и молча прошла на кухню. Муж потащился следом. Нет, не зря он пять лет назад, дебельнувшись, разыскал её в городе.

Особо стараться, чтобы её найти не пришлось: пара бутылок водки, и расслабленная спиртным, встреченная на дискотеке Нинка выложила все подробности об Ангелине. Гришка рванул в город, осмотрелся, устроился на работу и начал охоту. Первое время на глаза не появлялся, изучал, наблюдал, анализировал. Ангелина стала его наваждением, целью жизни. Сначала он подружился с девчатами из её комнаты, потом потихоньку приучил к себе и саму Ангелину. Она совершенно его не помнила, – да и где запомнишь человека в толпе одинаково стриженных парней возле военкомата, – но первое время была осторожной, близко к себе не подпускала и даже разговором не удостаивала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.