# Фальшстарт

Мария Анро

В поместье Флорес, где Айла Райт годами выгрызает своё право на будущее, появляется Итан Кларк наследник империи, для которого спорт всего лишь строчка в резюме. Для Айлы, балансирующей между тренировками, депрессией и заботой о маленьком брате, его присутствие оскорбление. Для Итана, задыхающегося от давления отца, её независимость глоток свежего воздуха.

Они думали, что главное выиграть. Но главное оказалось не сломаться. И не предать того единственного, кто увидел тебя настоящую.

Это история о том, как трудно остаться собой, когда весь мир требует от тебя побед. И о том, как одна случайная встреча может стать тем самым стартом, после которого фальшь заканчивается и начинается настоящая жизнь.

## Послание

Каждый день множество всадников травмируется при верховой езде, потому что забывают, что под ними живые существа, к каждому из которых нужен свой подход.

Как и к каждому человеку.

## Пролог

Новости конного спорта | PASO ROBLES GAZETTE

«Восходящая звезда меняет траекторию: Итан Кларк прибывает в поместье Флорес.

ПАСО-РОБЛЕС, Калифорния. Громкий перевод совершает юный талант, чьё имя уже успело прогреметь на национальной арене. Итан Кларк, безоговорочный победитель ежегодных конных гонок текущего сезона и обладатель титула «Восходящая звезда Западного побережья», покидает элитную спортивную академию Лос-Анджелеса. Причины перехода официально не разглашаются, однако осведомлённые источники сообщают, что спортсмен продолжит обучение и тренировки в школе при частном поместье Флорес.

Это решение выглядит неожиданным на фоне блестящих перспектив Кларка. Уже в конце этого учебного года, в начале лета, в поместье Флорес пройдут квалификационные соревнования за главный приз сезона — престижный грант. Именно эта путёвка открывает своему обладателю дверь на международную арену: участие в легендарных соревнованиях во французском Ле-Лион-д’Анже и место в молодёжной сборной США по троеборью.

Для Итана Кларка, который привык побеждать, этот грант — лишь вопрос времени. По слухам, молодой спортсмен уже подтвердил своё участие в предстоящем турнире. Остаётся только гадать: что на самом деле привело золотого мальчика американского конкура в тихое поместье, окружённое дубовыми рощами Пасо-Роблес? И главное — готовы ли местные воспитанники дать бой звезде, которая привыкла брать только первое место?

Редакция будет следить за развитием событий.»

## Глава 1

— Выйди уже, черт возьми! — проговорила я куда грубее, чем следовало, резко взмахнув свободной рукой в сторону девочки-подростка, которая замешкалась в проеме ворот.

Эхо моего голоса неприятно резануло по утренней тишине, отразившись от деревянных стен крытого манежа. Девочка вздрогнула, испуганно втянула голову в плечи и, наконец заставив свою гнедую кобылу сдвинуться с места, поспешно вывела её из манежа. Кобыла недовольно мотнула головой, но подчинилась.

Я проводила их взглядом, чувствуя, как в груди все еще бурлит раздражение. Лаки, мой жеребец, стоявший рядом со мной на корде, нервно переступил с ноги на ногу и фыркнул, обдав теплым воздухом мою шею. Я машинально погладила его по мощной шее, успокаивая и его, и себя.

— Тихо, мальчик, — прошептала я, проводя ладонью по его гладкой шерсти.

Все здесь, на конюшне, прекрасно знали расписание. Знали, что с семи до девяти утра — мое время. Время, когда я работаю с лошадьми без лишних глаз и суеты. В это время собиралось наименьшее количество людей на тренировку, а погода в Калифорнии в конце августа стояла просто идеальная: солнце уже взошло, но еще не пекло нещадно, а легкий ветерок с Тихого океана приносил прохладу, запах соли и высушенной травы. Идеальные условия для занятий в открытом манеже, залитом золотистым светом. Именно поэтому я занимала крытый манеж, чтобы было удобнее всем.

Но эта девчонка, видите ли, решила, что правила писаны не для нее. Ей приспичило «погонять» свою кобылу именно сейчас, именно в крытом манеже. Лаки, мой жеребец, при виде любой кобылы мгновенно преображался: его холка напрягалась, ноздри раздувались, а в глазах загорался дикий огонек. Столкновение с незнакомой кобылой в замкнутом пространстве крытого манежа гарантированно выбило бы его из колеи, заставило бы нервничать и кружить вокруг меня, сводя на нет все наши с ним старания. А ведь мы только начали отрабатывать новый элемент — пируэт на галопе.

Я работала со многими лошадьми в поместье Флорес: с молодыми, горячими, пугливыми, даже с теми, кого другие считали безнадежными. Но, конечно же, в приоритете всегда был мой конь. Лаки был моим любимцем. Семилетний арабский жеребец масти изабелла — его шерсть отливала таким чистым, почти светящимся кремовым цветом, что на солнце казалась белой. Глаза у него были большими, темными и умными, а грива и хвост — мягкими, шелковистыми, цвета топленого молока. Я часто слышала от бывалых конников, что жеребцы не поддаются работе, что с ними нужно быть жестче, что они как пороховая бочка. «Айла, с ним нельзя сюсюкаться, — говорили они, — нужно сразу показать, кто в доме хозяин!» Возможно, в их словах и была доля истины, особенно когда речь шла о табуне или работе с неопытными людьми. Но мы с Лаки были командой. Я искренне, каждой клеточкой своего тела, считала, что главнее всего — это контакт с лошадью, то доверие, которое выстраиваешь годами, минута за минутой. И до сих пор это правило работало безотказно. Он чувствовал мое настроение, я чувствовала его малейшее напряжение. Мы понимали друг друга без слов, без лишних команд.

Я подошла вплотную к белоснежной морде Лаки, коснулась лбом его теплого лба, вдыхая родной запах лошади, сена и пота. Похлопала его по крепкой шее и, отцепив корду от недоуздка, ловко свернула её в аккуратное кольцо. На Лаки остался только тонкий нейлоновый недоуздок, больше для контроля, чем для принуждения. Он и без него пошел бы за мной.

— Давай, потопали, красавчик, — произнесла я тихо, беря его за недоуздок и направляясь к выходу из манежа.

Конь послушно, с каким-то ленивым достоинством, зашагал рядом со мной, его копыта мягко ступали по плотному песку, устланному резиновой крошкой. Я толкнула тяжелую калитку манежа, прихватила Лаки покрепче и вывела его наружу. Солнце тут же ослепило меня, заставив зажмуриться. Воздух был напоен ароматами нагретой сосновой коры, полыни и конского навоза — странный, но такой родной для меня букет.

Мы направились к леваде, большой огороженной территории, где лошади проводили время, когда не работали. Я обожала это место, и не только как свой дом. Мне нравилось, что здесь, в поместье, с лошадьми обращались именно так: бережно, давая им необходимую свободу, а не запирая в душных стойлах на весь день. Левада была для них необходима, как воздух. Это был огромный участок земли с естественным рельефом, редкими деревьями, дающими тень, и даже небольшим ручьем, протекающим вдоль дальней изгороди. Здесь лошади спокойно паслись на сочной траве, устанавливали свою сложную иерархию, носились наперегонки, взбрыкивая от избытка сил, и просто отдыхали, стоя в тени и подремывая.

Пройдя по центральной дорожке конюшенного двора, мимо людей, суетящихся с тележками, полными тюков сена, или ведущих своих лошадей на водопой, я подошла к воротам левады. Лаки терпеливо ждал, пока я справлюсь с тяжелой щеколдой. Ворота со скрипом отворились, открывая вид на пасущийся табун. Я ещё раз похлопала Лаки по шее, давая ему безмолвное разрешение. Он мотнул головой, издал тихое, довольное ржание и стартанул к своим сородичам — мощными, летящими скачками, взметая копытами пыль. Это зрелище, полное грации и дикой радости, всегда вызывало у меня невольную улыбку. Я закрыла ворота, проверила, крепко ли заперта щеколда, и, развернувшись, наткнулась на недобрый взгляд Шарлотты.

Шарлотта жила и работала в поместье Флорес, сколько я себя помню. Женщина чуть за сорок, с вечно озабоченным лицом и каштановыми волосами, которые она то и дело смахивала со лба, она помогала по конюшне: чистила амуницию, следила за порядком в седельной, подсыпала опилки в денники. Но, если честно, с лошадьми она была излишне аккуратна, потому что, по правде говоря, побаивалась этих огромных животных. И надо признать, лошади, к всеобщему удивлению тех, кто с ними дела не имел, тоже её побаивались. Они чувствовали её неуверенность, зажатость, и это делало их пугливыми и нервными в её присутствии.

— Айла! — воскликнула Шарлотта, картинно смахивая прядь волос с лица и поднимая указательный палец вверх, словно провозглашая истину в последней инстанции. От этого её жеста, от которого так и веяло менторским тоном, я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Тебе снова напомнить про элементарные правила техники безопасности?! — нахмурилась она, скрестив руки на груди.

— Лаки — умный конь, — я пожала плечами, изобразив само дружелюбие. — И я была рядом, — добавила я с самой беззаботной улыбкой, на которую была способна, и попыталась пройти мимо неё.

— Этот твой «умный конь», напомню тебе на всякий случай, несся галопом прямо на меня! — крикнула женщина мне вслед, и её голос звонко разнесся по утреннему двору. — Я едва успела отскочить за дерево!

Это произошло, наверное, около года назад. Но упоминание этого случая каждый раз вызывало у меня неловкость пополам со смехом. Тогда, шагая с Лаки с манежа, у входа в леваду я увидела девчонку-конюха, которая как раз открывала ворота, чтобы запустить своего мерина. Её лошадь неспешно зашла внутрь, а я, видя открытую калитку, крикнула девушке, чтобы она не закрывала её, и отпустила Лаки. Он тут же рванул вперед, к свободе. Его стремительный забег до дальнего края левады продлился от силы секунд десять. Но Шарлотта, находившаяся бог знает где, чуть ли не за километр от этого места, увидела край левады, мчащегося жеребца и, видимо, вообразила, что этот дикий зверь несется прямо на неё, чтобы растерзать. Хотя Лаки даже не смотрел в её сторону. И с тех пор Шарлотта при каждом удобном случае напоминает мне об этом «ужасном происшествии». Впрочем, после этого случая я стала подводить Лаки к самым воротам, прежде чем отпустить, чтобы ни у кого не возникало ложных впечатлений.

— И убери эту ветку со штанов, ради бога! — донеслось до меня уже с другой интонацией, скорее брезгливой, чем сердитой.

Я замерла на месте и уставилась на свои бриджи для верховой езды. Сбоку, почти у самого кармана, к плотной ткани действительно прицепилась небольшая колючая веточка, видимо, от кустов, что росли у левады. И надо же — никто из проходящих мимо людей не сказал мне ни слова! Я осторожно отцепила ветку, и тут же почувствовала легкое жжение. Вот же черт! Оставила царапину на ноге сквозь ткань.

Я выкинула ветку в ближайшую урну, отряхнула штаны и, сощурившись от яркого солнца, которое уже начинало припекать плечи, почувствовала, как рыжие пряди выбились из тугого хвоста и липнут к вспотевшей шее. Со вздохом я стянула резинку с волос, позволяя им рассыпаться по плечам, и двинулась в сторону главного здания поместья.

Поместье Флорес, названное так в честь моей тети Мэри, было не просто домом. Это был целый комплекс, настоящий оазис, затерявшийся среди холмов и дубовых рощ Северной Калифорнии. Здесь находилось всё, что нужно для жизни и занятий конным спортом: два крытых манежа (большой и малый), открытый конкурный и выездковый плацы, несколько левад, конюшня на шестьдесят денников, сёдельная, мойка для лошадей и ветеринарный пункт. Но уникальность поместья была в том, что на его же территории располагалась частная школа-пансион «Флорес Академия». Идея совместить конный двор и элитную школу оказалась настолько удачной, что Мэри, владелица и директриса, воплотила её в жизнь около пятнадцати лет назад. Само поместье стояло на отшибе, практически в лесу, вдалеке от городского шума и соблазнов, что делало его идеальным местом для учебы и тренировок.

При школе, конечно же, находилось комфортабельное общежитие для учеников, так как по большей части, учащиеся были конниками, приехавшими со всех концов страны и даже из-за границы именно ради возможности совмещать учебу с любимым делом. Эти ребята жили здесь постоянно. Но была и другая категория учеников, которых было явное меньшинство — местные дети из ближайших городков, которые учились в «Флорес Академи» просто потому, что это была лучшая школа в округе, и их родители могли позволить себе оплатить обучение.

И, конечно, было главное здание, которое по сути и являлось тем самым историческим поместьем Флорес. Красивое двухэтажное строение из светлого камня, с огромными окнами, с просторной террасой и башенкой с часами. Это было моим домом. Точнее, домом Мэри, моей тети. Домом, в котором я жила последние десять лет своей жизни.

Так уж вышло, что мои родители, сколько я помню своё детство, проведённое в шумном Лос-Анджелесе, постоянно ссорились. Они были на грани развода постоянно, как будто это было их обычным состоянием. Я была ребенком, который, видите ли, им мешал строить свои сложные, никому не нужные отношения. Когда в семь лет я сломала ногу, неудачно спрыгнув с качелей на площадке, они не стали возиться со мной. Они приняли, как им казалось, гениальное решение: отправить меня к тете Мэри, заодно переведя в школу при её поместье. По их мнению, мне была нужна нянька, а им — драгоценное время, чтобы окончательно решить, что делать со своими отношениями: разводиться или снова сходиться. Так и вышло, что Мэри, которая всегда меня любила, с радостью приняла меня в свой дом.

По правде говоря, она изначально, когда я только пошла в первый класс, предлагала моим родителям отдать меня в её школу. Это было престижно, безопасно, и я была бы под присмотром. Но они тогда отказались. «Маленькому ребенку нечего делать в какой-то конюшне», — фыркала мать. Ирония судьбы заключалась в том, что я всё равно оказалась здесь и, вопреки их опасениям, не просто прижилась, а всем сердцем полюбила лошадей и этот образ жизни. Конечно, в редкие моменты примирения родители, мучимые запоздалым чувством вины, хотели забрать меня обратно, в Лос-Анджелес. Но переводиться в другую школу, расставаться с Лаки, с Мэри я уже категорически не хотела. Поэтому все оставили как есть: я осталась у тети.

Редко, примерно раз в полгода, а то и реже, они приезжали навестить меня. И я всегда ненавидела эти дни. На меня сразу же сыпались обвинения или нотации, словно я была причиной всех их проблем. «Ты почему одета как колхозница? — кривилась мать, оглядывая мои джинсы и растянутый свитер. — Неужели нельзя носить что-то приличное?» Отец морщил нос: «Господи, как здесь воняет конюшней! Неужели нельзя было выбрать нормальную школу?» А мать, заметив свежий синяк, с ужасом восклицала: «Ты опять упала с этой проклятой лошади? А я говорила, что это всё опасно! Я же мать, я за тебя волнуюсь!» И потом, выговорившись и убедив себя в том, что они выполнили родительский долг, они снова уезжали, оставляя после себя лишь чувство опустошения и липкий осадок чужой, ненужной мне вины.

— Айли! — прощебетал тонкий, звонкий голосок, и я увидела, как ко мне, смешно перебирая короткими ножками, бежит маленькая рыжая фигурка.

Я улыбнулась, глядя на приближающуюся детскую макушку, такого же яркого, огненно-рыжего цвета, как и мои собственные волосы. Это был Райли. Мой брат.

— Смотри! Я нарисовал тебя! — выпалил он на одном дыхании, запыхавшись от бега, и протянул мне слегка помятый лист бумаги. Маленькие пальчики были перепачканы разноцветными фломастерами.

Я взяла рисунок в руки. На нем каракулями была изображена фигура с огромными рыжими волосами, стоящая рядом с чем-то большим и коричневым, что, видимо, должно было изображать лошадь. В небе светило желтое солнце, а внизу зеленела трава. Сердце сжалось от умиления и нежности.

— Очень красиво, — искренне улыбнулась я, присев на корточки и погладив брата по мягким, пушистым волосам. — У тебя здорово получается, Райли. Ты настоящий художник.

— Няня Эмма сказала, что тетя Мэри ждет нас. Ты тоже придешь? — спросил он, глядя на меня своими большими голубыми глазами, в которых читалась детская непосредственность и надежда.

— Конечно, приду. Иди к Эмме, она отведет тебя, я скоро подойду, — сказала я, поднимаясь и помахав рукой Эмме, пожилой женщине с добрым лицом, которая стояла неподалеку, терпеливо ожидая своего маленького подопечного. Она понимающе кивнула мне в ответ.

Райли было всего четыре года. И его, как когда-то и меня, тоже отправили сюда, к Мэри. Потому что родители снова решили разводиться. Если верить словам матери, которые она выпалила мне в трубку в прошлый раз, они уже окончательно подали заявление в суд. Но честно говоря, я в это уже мало верила. Сколько раз это было — «окончательно и бесповоротно», а потом следовал очередной бурный, но короткий период примирения. Меня гораздо больше, чем их вечные дрязги, беспокоил брат. Крошечный мальчик, который оказался вдали от единственных людей, с которыми чувствовал себя в безопасности — от родителей. Но что ещё важнее и сложнее, Райли до смерти боялся лошадей. И это было вполне объяснимо: он был слишком мал, и огромные, сильные животные казались ему чудищами, великанами, готовыми растоптать его в любой момент. Он вздрагивал, когда слышал ржание, и цеплялся за руку Эммы, стоило лошади оказаться поблизости.

Райли находился в поместье всего пару месяцев, и мне каждый раз было тяжело смотреть на него, зная, как тяжело малышу приходится в этом новом, пугающем мире. Я старалась проводить с ним как можно больше времени, отвлекая от грустных мыслей.

— Айли, — Райли снова дернул меня за руку, привлекая внимание. Он так и не мог пока выговорить моё имя «Айла» — у него получалось смешное «Айя», поэтому он придумал для меня своё, ласковое «Айли». — Ты снова упала с лошади? — спросил он серьезно, указав пальчиком на свежий синяк, расплывшийся на моем предплечье сине-фиолетовым пятном.

— Ох, нет, глупенький, — я улыбнулась как можно беззаботнее, — я просто не заметила шкаф и со всей дури врезалась в него. Бывает. Давай, беги к Эмме.

Наблюдая за удаляющейся фигуркой Райли, который, схватив Эмму за руку, что-то оживленно ей рассказывал, я снова взглянула на синяк. Впрочем, я действительно была неаккуратной. И синяк действительно появился оттого, что сегодня утром, спросонья, я со всей дури впечаталась плечом в открытую дверцу своего шкафа. Я всегда была такой, сколько себя помню. В детстве меня называли «девочка-катастрофа». Когда я была совсем маленькой, года в два, я прыгала на кровати и решила вдруг спрыгнуть с неё на пол. По рассказу Мэри, я приземлилась ровно на вытянутую руку, из-за чего у меня вышел из сустава плечевой сустав. И хорошо, что я не помню этого, ведь вправление сустава — процедура адски болезненная. Потом, в семь лет, я сломала ногу. В девять лет я умудрилась вывихнуть обе кисти рук одновременно, упав с велосипеда. Чуть позже, в том же году, я неудачно поскользнулась на лестнице и приземлилась прямо на копчик — несколько дней не могла нормально ходить, каждое движение отдавалось тупой болью. В одиннадцать я упала с дерева. Вот этот момент я помню очень хорошо, потому что это была самая сильная, парализующая боль в моей жизни. Я просто соскользнула с толстой ветки и приземлилась плашмя спиной ровно на позвоночник. Несколько минут я не могла пошевелиться, лёжа на земле и глядя в небо, боясь, что останусь парализованной навсегда. Спина была вся содрана в кровь, а боль была такой, что темнело в глазах. Впрочем, в остальное время я обходилась «мелочами» — небольшими ушибами, ссадинами, порезами. Тело моё было похоже на карту боевых действий, но меня это никогда особо не беспокоило.

Я наконец зашла в прохладный, пахнущий деревом и цветами большой холл поместья. Здесь царил приятный полумрак после яркого солнца. Мои шаги гулко раздавались по мраморному полу. Я двинулась к широкой лестнице на второй этаж, ведущей в мою комнату. В комнате я наспех переоделась: скинула пропахшие лошадьми бриджи и футболку, натянула легкие льняные брюки и свежую рубашку. Подошла к старинному письменному столу, чтобы взять расческу и привести в порядок растрепанные волосы.

Но на столе, на самом видном месте, лежала газета. Местная, городская. Я замерла. Моя рука сама собой потянулась к ней, скомкала тонкую бумагу в тугой комок и с силой швырнула в мусорную корзину. Комок ударился о край и упал на пол, но мне было все равно. Мне не нужно было перечитывать эту статью, чтобы вспомнить каждое слово, каждый пафосный заголовок. «Золотой мальчик», «Восходящая звезда». Рядом была фотография — молодой человек на великолепном гнедом жеребце, уверенный, красивый, с хищной, победоносной улыбкой.

Это всё было обманкой. Мыльным пузырем, созданным деньгами, прессой и услужливыми тренерами. И я это знала точно. Я знала это лучше, чем кто-либо другой. Мне было двенадцать, когда я впервые увидела его настоящего. Увидела то, что скрывается за белоснежной улыбкой и блеском побед.

Я не хотела видеть этого парня в своем доме. Но, к сожалению, моего мнения никто не спрашивал. Мэри, по старой дружбе с его семьей, пригласила его. У них там какие-то сложности с тренером и школой, нужна была база для подготовки к новому сезону. И Мэри, с её доброй душой, радушно предложила ему погостить и потренироваться в поместье. Он был гостем в нашем доме. И меня это бесило до скрежета зубов.

Я кое-как причесалась, заколола волосы и глубоко вздохнула, пытаясь унять раздражение. Нужно было спускаться.

В холле меня уже ждали. Мэри, элегантная, подтянутая женщина с идеальной укладкой и добрыми глазами, стояла, держа за руку Райли. Она окинула меня быстрым взглядом и, чуть улыбнувшись, произнесла:

— Сделай лицо подобродушнее, Айла. Он наш гость.

— Пусть знает, что ему здесь не рады, — буркнула я в ответ, закатив глаза так, что это было видно, наверное, даже с улицы.

Мэри лишь покачала головой, но ничего не сказала. Мы вышли на улицу, и яркое солнце снова ослепило меня. Мы двинулись по подъездной аллее к главным воротам. Райли весело семенил рядом с тетей, что-то лопоча о своих рисунках.

Так уж вышло, что Мэри была хорошо знакома с семьей этой «восходящей звезды». Какие-то старые связи, общие друзья, совместные благотворительные вечера. И когда у них возникли какие-то сложности, Мэри, по своей доброте, предложила перевести его временно в нашу школу. Теперь этот «золотой мальчик» будет не только тренироваться на нашей конюшне, но и жить в нашем доме, ходить в нашу школу. Гость. На весь учебный год.

К воротам, плавно шурша шинами по гравию, подъехала черная, внушительных размеров машина. Даже не зная марок, я понимала, что эта иномарка стоит целое состояние. Автоматические ворота с тихим жужжанием начали открываться, впуская незваных гостей на нашу территорию.

Я стояла, скрестив руки на груди, и чувствовала, как внутри меня закипает глухая, холодная злость. Она поднималась откуда-то из живота, сжимая горло.

Я не просто не желала видеть этого напыщенного парня в своем доме. Я его презирала. И у меня были на это веские, железобетонные причины, о которых никто, кроме меня, не знал. Ведь он был моим единственным конкурентом. И сегодня, когда он выйдет из этой сверкающей машины, наша давняя война, затихшая на пару лет, начнется снова. Это было неизбежно.

## Глава 2

Первый учебный день выпускного года — штука непредсказуемая. Он мог начаться с шумных приветствий в коридорах, с липкого предвкушения скорого выпуска и свободы, или с паники из-за не сделанного летнего задания. Но я, как обычно, выбрала свой, особый путь. Я сидела в кабинете директора, только вместо Мэри, которая обычно встречала меня утром с чашкой кофе, меня там ждала Карла.

Женщина сидела в кресле для посетителей, элегантно скрестив ноги, и при моем появлении даже не удивилась. Она лишь кивнула на соседнее кресло, и я, тяжело вздохнув, плюхнулась в него, прижимая к груди рюкзак, как щит.

— Ты принимаешь препараты?— ее голос был спокойным, но цепким, как репей. Она смотрела на меня сквозь очки в тонкой оправе.

— Да, принимаю, — выдохнула я, чувствуя, как от одного только ее вида у меня начинает немного покалывать в висках.

Если бы у меня была суперсила, я бы использовала её, чтобы телепортироваться отсюда. Но до первого урока было еще минут двадцать, и предлог сбежать был так же реален, как НЛО за окном. Пришлось остаться и принять свою участь.

Карла, женщина лет тридцати пяти, с идеально уложенными русыми волосами и острым, изучающим взглядом, положила ручку на стол и сплела пальцы в замок. Этот жест я выучила наизусть. Он означал начало «сеанса прямо здесь и сейчас».

— Есть какие-то изменения? — спросила она.

Карла была действительно хороша. Не из тех болтливых терапевтов, которые поддакивают и кивают. Она была цепкой, как бульдог. Она не просто слушала, она вгрызалась в каждое слово, выискивая там что-то такое, чего я сама в себе не замечала. Это бесило, но где-то глубоко внутри я понимала — это работает.

— Не заметила, — мой взгляд ускользнул от нее к окну, за которым расстилался школьный двор.

За стеклом светило яркое утреннее солнце. И меня накрыло острое желание просто выйти на улицу, плюхнуться прямо на траву, раскинуть руки и смотреть в бесконечное голубое небо. Но Мэри, если бы увидела мои школьные брюки после такого, прибила бы меня на месте. Хотя строгой формы у нас не было, дресс-код все же существовал. «Официально-повседневный», как это называлось. Я выбрала свой стандартный образ: черные брюки, слегка мешковатые, но удобные, и белая рубашка, расстегнутая настолько, чтобы было видно простой черный топ под ней. Свои рыжие волосы я даже не стала укладывать — просто распустила, и они тяжелой волной легли на плечи. С утра я была уверена, что опаздываю, потому что нужно было заскочить к Мэри. Она работает с ни свет ни заря, и я надеялась перехватить ее до того, как начнется этот кошмар с новым учебным годом. Не перехватила.

— Совсем никаких? — голос Карлы вернул меня в кабинет. — Айла, это уже третий комплекс антидепрессантов за полгода. Нам нужно понять, что именно вызывает побочку, а что не работает. И, кстати, ты не ходишь на психотерапию, — последнюю фразу она произнесла с легким укором, как учительница, уставшая от прогульщика.

Я закатила глаза. Это был неконтролируемый рефлекс.

— Я не знаю, о чем говорить, Карла. Серьезно. Мы уже обсудили моих родителей вдоль и поперек, мою тревожность, мои проблемы со сном и мою социопатическую наклонность к одиночеству. Я не вру, у меня правда всё по-старому. Жизнь — это просто бесконечный цикл «проснулась-почистила лошадей-поучилась-потренировалась-легла спать». Что тут обсуждать?

Карла сцепила пальцы еще крепче, и я поняла, что сейчас начнется.

— Хорошо, — кивнула она, делая пометку в своем неизменном блокноте. — Тогда давай о насущном. Когда ты в последний раз разговаривала с матерью?

О нет. Только не это. Я внутренне застонала, чувствуя, как напряжение снова начинает закручиваться в животе. Опять двадцать пять.

— Вчера, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично.

Карла подняла на меня взгляд поверх очков. Этот взгляд говорил: «Я жду подробностей, и ты это знаешь». Пришлось сдаваться.

— Всё в том же духе, — я откинулась на спинку кресла, уставившись в потолок. — Сначала она выдала тираду о том, что я зря трачу время на учебу, потому что живу «на этой конюшне», и из меня все равно ничего путного не выйдет. Потом плавно перетекла на тему того, что я с ней не разговариваю и вообще игнорирую её проблемы. И закончила коронной фразой о том, что она одна, никому не нужна и никто ей не помогает.

Мама была неподражаема в своем искусстве выносить мозг. Видимо, после того как они с отцом окончательно разъехались (снова), она внезапно осознала, что у неё есть не только проблемы с самореализацией, но и дети. И мы, оказывается, должны были носиться вокруг неё с подушкой и компрессом, помогать с «хозяйством», хотя никакого хозяйства у неё не было. Она намекала на то, что ей физически тяжело. А Райли, интересно, не тяжело? Ему четыре года, и он живет вдали от родителей, потому что они за столько лет так и не научились разговаривать друг с другом по-человечески. Но маму, конечно, волнует только её собственный дискомфорт.

— Тебя это расстроило? — спросила Карла мягко, но с подвохом.

— Нет, — я дернула плечом. — Меня это не расстроило. Меня это взбесило, — поправилась я, поймав её профессиональный, выжидающий взгляд. Пришлось продолжать. — Меня бесит, что я каждый раз должна выслушивать одно и то же и оправдываться за то, что я живу свою жизнь, а не её. Она не хочет меня слышать. Ей нужно не общение, ей нужно зеркало, которое будет подтверждать, что она самая несчастная и обиженная. И я должна в этом зеркале быть. Но я больше не собираюсь.

— Ты считаешь такое отношение несправедливым? — уточнила Карла.

— Конечно! — я даже всплеснула руками, чуть не скинув рюкзак на пол. — Это же абсурд! Она ведет себя как инфантильный подросток, который ищет, на кого бы переложить ответственность за свою жизнь. А я по её мнению должна это принимать, жалеть её и решать её проблемы.

— Ты целый месяц не приходила на терапию, — снова этот укор. Карла умела возвращать разговор в нужное ей русло. — Почему?

— Я не видела смысла, — честно призналась я. — Препараты же с накопительным эффектом. Месяц — это слишком мало, чтобы понять, работают они или нет. А для разговоров... ну не было у меня желания копаться в себе. Мне и так было нормально.

— И что происходило этот месяц? Расскажи кратко, — попросила она, приготовившись записывать.

— Ничего, — я снова пожала плечами. Эта привычка, кажется, становилась моей визитной карточкой. — Всё как обычно. Лето. Я работала с лошадьми. Вставала в пять, чистила денники, тренировала молодняк, выгуливала Лаки. Вечером валилась с ног. Вот и всё.

Карла откинулась на спинку стула и медленно сняла очки, положив их на стол. В этом жесте читалась усталость.

— Айла, я задам вопрос еще раз, и прошу тебя отнестись к нему серьезно. Точно никаких изменений в состоянии? В настроении? В восприятии реальности? — она посмотрела на меня скорее устало, чем недовольно, и от этого стало немного стыдно.

Я задумалась. Пытаться проанализировать свои ощущения было все равно что пытаться поймать руками воздух.

— Я не знаю... — протянула я. — Может быть... я стала раньше хотеть спать? Раньше я могла полночи ворочаться, а сейчас, кажется, засыпаю быстрее. Хотя устаю я всё так же, — это прозвучало неуверенно, скорее как вопрос, чем как утверждение.

Карла кивнула, снова надевая очки. Видимо, даже такая мелочь для неё была информацией.

— Хорошо, это уже прогресс. Постарайся записывать любые, даже самые незначительные изменения. Нам нужна полная картина. И еще один важный вопрос... Как давно у тебя был последний «период»?

Я сразу поникла. «Период» — это было моё собственное, домашнее название для тех жутких состояний, когда мир давил на меня со всех сторон. Когда обычная грусть превращалась в черную дыру, а легкое беспокойство — в паническую атаку, от которой перехватывало горло и начинало бешено колотиться сердце.

— Я не помню, — честно ответила я, чувствуя, как внутри шевельнулся знакомый холодок. — Кажется, пару месяцев назад было что-то похожее.

— Проблемы с концентрацией и памятью тоже без изменений? — спросила она, хотя уже знала ответ.

Я кивнула. Это было, пожалуй, самым бесячим. Я могла забыть, зачем пришла в душ, могла потерять нить разговора на середине предложения, а учебный материал приходилось перечитывать по три раза, потому что строчки просто расплывались перед глазами, а мысли улетали куда-то далеко.

— Что ж, — Карла порылась в своей вместительной сумке и достала оттуда заполненный бланк рецепта. — Я выпишу новый рецепт. Передай тете. Дозировка чуть изменена, посмотрим, как пойдет.

Я встала, накинув лямку рюкзака на плечо, и подошла к столу. Карла протянула мне листок, и я, даже не глядя, сунула его в боковой карман рюкзака.

— Айла, — остановила она меня, когда я уже взялась за ручку двери. — Я понимаю, что в моменты, когда ты чувствуешь себя «нормально», кажется, что всё под контролем. Но лечение работает именно в эти промежутки. А психотерапия в комплексе с препаратами — это единственный реальный способ вылезти из этой ямы. Зайди ко мне на неделе, хотя бы на один сеанс. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула я, уже открывая дверь.

— Айла, постой, — её голос заставил меня замереть на пороге. — Твоя тетя упомянула, что ты очень негативно отреагировала на нового ученика. Нам стоит обсудить это? Это может быть проявлением тревожности, связанной с изменением привычной среды.

Я обернулась и постаралась изобразить самую искреннюю улыбку, на которую была способна.

— Нет, Карла, не стоит. Я же не должна любить всех и каждого, верно? — я улыбнулась шире и выскользнула за дверь, пока она не задала еще какой-нибудь «важный» вопрос.

После разговора с Карлой я всегда чувствовала себя так, будто сдала сложный экзамен. Она вытягивала из меня правду — больно, но необходимо. И пока я шла по длинному, залитому солнцем коридору школы, все эти неприятные воспоминания, которые она всколыхнула, крутились в голове, не давая сосредоточиться на предстоящих уроках.

Мне было пятнадцать, когда мир начал давать трещину. Я всегда была замкнутой, но это не считалось проблемой. Я просто любила тишину и лошадей больше, чем шумные компании. А потом появилась эта постоянная, выматывающая усталость, которая не проходила даже после выходных. И раздражительность. Я стала срываться на Мэри по пустякам, огрызалась на учителей, а однажды чуть не накричала на Райли, когда он просто хотел поиграть. Я сама себя пугала.

А потом меня подкосило здоровье. Сердце начинало колотиться как бешеное без всякой причины, в глазах темнело, и я пару раз просто оседала на пол, теряя сознание. Мы с Мэри объездили кучу врачей: кардиологов, неврологов, эндокринологов. Мне делали ЭКГ, УЗИ, МРТ, брали кучу анализов. И каждый раз пожимали плечами: «С вами всё физически в порядке, мисс. Пейте витамины и больше отдыхайте». Это было похоже на какой-то злой розыгрыш. Как я могу отдыхать, если мне нужно тренироваться, ухаживать за Лаки?

И когда мы в который раз вышли от очередного специалиста, который ничем не помог, терапевт, старая женщина с мудрыми глазами, осторожно сказала: «А вы не пробовали обратиться к психиатру? Иногда такие симптомы дает сильный стресс или депрессия».

Мы с Мэри тогда переглянулись. В её взгляде читалось непонимание и легкая обида за меня. «У неё депрессия? С чего бы? У неё же всё есть». Но Мэри, к её чести, всегда доверяла врачам. Она нашла Карлу по рекомендациям, и начался новый круг ада, теперь уже ментального.

Именно там, в её кабинете, пройдя через горы тестов и вопросов, я впервые услышала этот вердикт: «Ярко выраженное тревожно-депрессивное расстройство». Тревога и депрессия в одном флаконе. Сначала это было дико. Как у меня, у девочки, которая живет в теплой Калифорнии, у которой есть любящая тетя, младший брат и любимое дело, может быть депрессия? Я же не лежу пластом, не пытаюсь себя убить, у меня есть цели и желания. Но Карла объяснила, что это не всегда про внешние обстоятельства. Иногда это просто биохимия мозга, которая ломается под грузом лет, под копившимся с детства стрессом, который я даже не замечала. Развод родителей, вечные ссоры, необходимость быть «взрослой» и заботиться о брате, когда мне самой нужна была забота... Всё это накапливалось, как снежный ком, и в итоге накрыло меня с головой.

Матери я сообщила об этом по телефону. Это было отдельное представление. Она сначала замолчала, а потом выдала фразу, которая стала крылатой в нашей семье: «Ты просто хочешь привлечь внимание. У всех бывает плохое настроение. Не выдумывай». Вот так. Она решила, что я симулирую психическое расстройство, чтобы она обратила на меня внимание. Хотя её внимание было последним, чего мне хотелось. Она относилась к лечению с таким скепсисом, будто я сказала, что собираюсь лечиться от вампиризма. Мэри же просто молча договорилась с Карлой об оплате и возила меня на сеансы, пока я не начала отлынивать. Вот вам и вся разница.

Я не была серой мышкой, которую все обижают. У меня просто не было потребности в друзьях. Точнее, была одна девчонка, Габриэль, с которой мы могли поболтать о всякой ерунде. Но становиться лучшими подругами, которые ходят в туалет вместе и делятся секретами, я не планировала. Мне было хорошо одной. Это ведь нормально, да?

Ярче всего я поняла, что у меня реальные проблемы, когда начались физические проявления. Карла объясняла это тем, что постоянный стресс, который копится в голове, не имея выхода, начинает искать его в теле. И вот это мне не нравилось категорически. Головные боли, которые могли длиться по три дня, бессонница, когда ты лежишь и смотришь в потолок до самого рассвета, тяжесть в каждой мышце, будто ты таскала мешки с цементом, и эта проклятая слабость, из-за которой даже почистить зубы было подвигом. А в особо тяжелые моменты «периода» на меня накатывало такое отчаяние, что я просто садилась на пол в душе и ревела часами, не в силах остановиться, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Это были панические атаки. И я научилась просто пережидать их, сидя в углу и считая вдохи.

«Всё хорошо, Мэри, просто сейчас такой период». Эта фраза стала моим щитом. Так моя жизнь и поделилась на «период», когда я еле выживаю, и «нормально», когда я могу функционировать. И в «нормально» идти к Карле и копаться в дерьме не хотелось совершенно. А в «период» на это просто не было сил. Идеальный замкнутый круг.

Я прошла по коридору, и мой слух уловил обрывок разговора группы парней, столпившихся у шкафчиков.

— ...слышали? Этот новенький, Кларк, он же реально звезда! Я слышал, на него уже скауты из колледжей облизываются!

Я закатила глаза и ускорила шаг, сворачивая в левое крыло, где находился исторический корпус. Новая звезда. Как же это пафосно.

В целом наша школа была уникальным местом. Элитная, частная, с углубленным изучением всего, что связано с лошадьми. По сути, тут учились сплошь конкуренты. Все друг друга знали, все мерились достижениями, лошадьми, тренерами и бюджетом родителей. И до недавнего времени у меня, по сути, не было конкурентов. И дело не в моем раздутом эго. Просто это был факт, подтвержденный результатами. Я выросла на конюшне. Для меня чистить денники и менять подстилку было так же естественно, как дышать. Я знала каждую лошадь в конюшне Мэри по имени, по характеру, по любимому лакомству. Я чувствовала их настроение, их боль, их усталость. Для остальных же учеников лошади были хоть и любимым, но всё же «снарядом» для достижения целей. На каникулах они уезжали по домам, в города, к нормальной жизни. А я оставалась здесь. Во время учебы они ходили на вечеринки в общежитиях, тайком пили пиво и страдали по утрам от похмелья, а я в это время уже была в седле, встречая рассвет.

У меня была возможность жить в общежитии. Мэри даже уговаривала меня: «Айла, тебе нужно общаться со сверстниками, это нормально!». Но я отказывалась. Мне не хотелось играть в эти игры, слушать сплетни и притворяться, что мне интересно, кто с кем переспал. Мне было интересно, как улучшить темп Лаки на галопе и какие травы лучше добавить в корм старой кобыле Мэри. Так что да, для многих я была главным конкурентом, хотя сама никогда не стремилась к этому статусу.

В класс я вошла тихо, как тень. Урок еще не начался, и в кабинете стоял тот особенный гул, который бывает только в первый день. Запах свежего кондиционера для воздуха смешивался с ароматами духов и кофе из термокружек. Девчонки сбились в стайки по двое-трое, активно перешептываясь, то и дело хихикая и бросая быстрые взгляды в центр класса. Там, окруженный плотным кольцом слушателей, стоял он.

Итан Кларк. Собственной персоной.

Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, и улыбался той самой голливудской улыбкой, которая, видимо, была в комплекте с его смазливой мордашкой. Темные, чуть взъерошенные волосы, светлые глаза (кажется, серые или голубые), идеальная осанка и рельефные плечи, которые не скрывала даже свободная футболка.

Я скривилась. Конный спорт требует подготовки, это факт. Мало просто уметь держаться в седле, нужно иметь сильные ноги, крепкий пресс и выносливость. Поэтому его фигура была ожидаема. Бесило другое — его павлинье поведение.

— ...так что эта победа тоже отправится в мою коллекцию! — донесся до меня его самоуверенный голос, когда я пробиралась к своему месту позади двух вечно секретничающих девчонок. — Я привык добиваться всего, чего хочу. И это, — он обвел рукой класс, — не станет исключением.

Компания одобрительно загудела, кто-то даже присвистнул.

Я поморщилась, как от лимона, и плюхнулась на свой стул. И почти сразу же рядом со мной возникло движение.

— Ну ты видела? — прошептала Габриэль, подсаживаясь ко мне и поправляя идеально выглаженную блузку. — Этот красавчик с нами в одном классе!

— Пропустишь такое, — буркнула я, косясь на неё.

Габриэль была единственной, кого я могла назвать подругой с большой натяжкой. Она была полной моей противоположностью: общительная, любящая быть в центре внимания, всегда в курсе всех событий. Но она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов и, кажется, искренне не понимала моего затворничества, но и не осуждала. Это был негласный договор: я слушаю её сплетни, она не трогает мою личную жизнь. Идеально.

Габриэль, заметив впереди Джози и Лилиан, бесцеремонно постучала их по плечам.

Джози и Лилиан — это был местный информационный центр. Они повернулись к нам, сияя любопытством.

— Ну как вам новенький? — прощебетала Габриэль, и я узнала этот блеск в её глазах. Она уже строила планы.

— Да ничего, симпатичный, — улыбнулась Джози, поправляя длинные светлые волосы.

— Ага, и, говорят, очень крутой наездник, — поддакивала Лилиан.

И тут в моей голове загорелась лампочка. Джози была главной сплетницей школы. Её слово было законом для большинства учеников. И это знание нужно было использовать.

Я подалась вперед, опершись локтями о парту, и сделала самое заговорщическое лицо, на которое была способна.

— А вы разве не слышали? — прошептала я, округлив глаза.

Все три девушки мгновенно прекратили щебетать и уставились на меня.

— О чем? — выдохнула Габриэль.

— Ну как же, — я театрально нахмурилась, словно сожалея, что приходится это говорить. — Об этом уже полшколы говорит. Говорят, все его победы на соревнованиях — проплачены. Ну, знаете, связи родителей, деньги.

Джози недоверчиво прищурилась.

— А ты откуда знаешь? Вы знакомы?

— Моя тётя близко знакома с его семьёй, — я пожала плечами, стараясь выглядеть максимально убедительно. — Мы пару раз пересекались на каких-то мероприятиях. И я точно знаю, что его отец — большой человек в каком-то инвестиционном фонде. Он просто покупает ему победы, вот в чём секрет его успеха.

— Ничего себе! — выдохнула Джози, и её взгляд, брошенный на Итана, мгновенно изменился с восторженного на оценивающе-скептический. — А он так уверенно заливает про свои таланты. Ну-ну. Теперь понятно.

Джози повелась. А это значило, что уже к концу дня вся школа будет судачить о том, что Итан Кларк — мажор, которому папа покупает кубки. А это уже не так круто.

Возможно, это было подло. Наверняка, это было подло. Но после вчерашнего разговора с матерью, после утреннего допроса Карлы, после его самодовольной рожи в центре класса, мне было плевать. Он это заслужил. Пусть знает, что не все здесь будут падать к его ногам. Пусть потом пытается оправдаться, но осадок, как говорится, останется.

Остаток учебного дня пролетел незаметно. Уроки, к счастью, были в разных группах, и я практически не пересекалась с Итаном. Но слышала его имя постоянно. В коридорах, в столовой за обедом, даже в женском туалете. Слух, запущенный Джози, разлетался со скоростью лесного пожара в сухую Калифорнию. Я шла по своим делам, стараясь не улыбаться слишком довольно.

После последнего звонка я снова зашла в кабинет директора. Мэри была на месте: сидела за своим массивным дубовым столом, заваленным бумагами, и сосредоточенно что-то подписывала. Каштановые волосы, такие же волнистые и густые, как у меня, были небрежно заколоты на затылке. При моём появлении она подняла голову и улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которая была только для нас с Райли.

Я молча выудила из рюкзака рецепт от Карлы и положила на стол перед ней.

— Спасибо, милая, — сказала Мэри, взглянув на бумажку и убрав её в ящик. — Как прошёл первый день? Не слишком тяжело?

— Нормально, — пожала я плечами. — Карла, как всегда, вынесла мозг.

Мэри понимающе кивнула и, взяв ручку, снова углубилась в бумаги. Но потом, словно вспомнив что-то важное, подняла на меня глаза.

— Ах да, Айла, я хотела тебе сказать. Итан Кларк всё-таки будет жить в общежитии.

Я выдохнула с таким облегчением, что даже сама удивилась своей реакции. Неделю назад Мэри обмолвилась, что родители Итана просили её присмотреть за ним, и рассматривался вариант его проживания в нашем доме. Я тогда представила наши совместные завтраки, его неизбежное присутствие на кухне, попытки завести разговор... Меня аж передернуло. Но, видимо, парень предпочёл свободу и тусовки в общаге.

— Серьезно? — переспросила я, чтобы убедиться.

— Да, — улыбнулась Мэри. — Я поговорила с ним сегодня утром. Он сказал, что хочет быть ближе к остальным ребятам, заводить знакомства. Так что теперь возражений нет? — она хитро прищурилась, вспоминая моё вчерашнее ворчание на эту тему.

— Пусть живёт где хочет, — я безразлично повела плечом. — Общаться мы с ним всё равно не будем. Надеюсь, наши пути пересекутся только на соревнованиях. А там я ему покажу, где раки зимуют, — фыркнула я, и, не дожидаясь реакции Мэри, выскользнула за дверь.

Дома я первым делом забежала в свою комнату, скинула надоевший рюкзак в угол и быстро переоделась в привычную форму: старые джинсы, потертые на коленях, и легкую футболку. Солнце всё ещё было высоко, заливая округу золотым светом, и настроение, несмотря на утро, было почти отличным.

Я вышла на задний двор и направилась к леваде — огромному пастбищу, где паслись наши лошади. Воздух здесь пах полынью, сухой травой и лошадьми. Самый лучший запах на свете. Я оперлась на деревянную изгородь, вдыхая этот аромат полной грудью. Несколько лошадей подняли головы, посмотрели на меня и снова вернулись к своему занятию — жеванию травы.

Я пронзительно свистнула, подзывая Лаки. Тишина. Только стрекот цикад и мерное чавканье. Я приложила ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь вдаль. Точно. Белая фигура моего коня маячила у дальнего ручья, где всегда было прохладно. Он делал вид, что не слышит.

— Ладно, хитрец, — вздохнула я и, перелезев через изгородь, двинулась через пастбище.

Идти пришлось прилично. Я лавировала между группами лошадей, некоторые из них подходили поздороваться, тыкались мягкими носами в плечо, искали лакомство в карманах. Здесь, среди них, я чувствовала себя не частью человеческого мира с его вечными проблемами и тревогами, а частью чего-то большего, природного и настоящего. Они не осуждали, не задавали вопросов, не ждали, что ты будешь удобной. Они просто были. И это успокаивало лучше любых таблеток.

Наконец я дошла до ручья. Лаки стоял, опустив голову к воде, и, казалось, дремал.

— Лаки! — позвала я уже громче.

Конь поднял голову, повел ушами и, узнав меня, радостно заржал. Он неторопливо, с чувством собственного достоинства, направился ко мне. Я протянула руку, и он ткнулся в неё тёплым, бархатистым носом. Я погладила его по белой, слегка влажной от пота морде, провела рукой по мощной шее. Шерсть была в пыли и мелких травинках — предстояла долгая чистка.

— Ну что, пойдем работать, красавчик? — спросила я, беря его за недоуздок, который всегда был на нём.

Мы не спеша пошли обратно к конюшне. День обещал быть насыщенным. В конюшне было прохладно и пахло сеном, кожей и лошадьми. Я привязала Лаки в проходе и принялась за работу. Сначала тщательно вычистила его скребницей, убирая пыль и грязь, потом прошлась жесткой щеткой, массируя мышцы. Лаки довольно жмурился и перебирал ногами. Потом была мягкая щетка, чтобы придать шерсти блеск, и влажная тряпка для морды и глаз. Только после этого я оседлала его, проверила подпругу и повела в манеж.

Мы работали долго, до седьмого пота. Я гоняла его на корде, заставляла делать переходы с рыси на галоп и обратно, отрабатывала остановки. Лаки был в ударе: ловил каждое мое движение, каждую команду. В седле время летело незаметно. Все мысли о матери, о школе, о Карле и о противном новеньком улетучивались, оставались только я и конь, и наша общая цель — идеальное движение.

Когда мы закончили, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Я расседлала Лаки, тщательно протерла его влажной губкой, смывая пот, и накрыла попоной, чтобы не простудился на вечерней прохладе. Потом были другие лошади: нужно было проверить копыта у старого мерина Джека, дать добавку суставной подкормки Грека, заменить воду в поилках.

К тому моменту, когда я закончила все дела, на землю уже опустились густые сумерки. Небо стало темно-синим, почти черным, и на нём зажглись первые крупные звезды. Я вела Лаки обратно в леваду, и воздух был напоен прохладой и запахом ночных цветов. Конь шел рядом, касаясь моего плеча теплым боком.

Я выпустила его в леваду, и он, довольно фыркнув, побежал к своим собратьям. А я, чувствуя приятную, выматывающую усталость в каждой мышце, поплелась к дому.

В поместье было тихо. На первом этаже горел свет на кухне — Мэри, видимо, готовила себе перекус. Я тихонько поднялась на второй этаж и заглянула в комнату Райли. Мой маленький брат, свернувшись калачиком, спал в своей кровати, обнимая плюшевую лошадку, которую я подарила ему на день рождения. Я улыбнулась и бесшумно прикрыла дверь.

Наконец-то я добралась до своей комнаты. Внутри было темно, только из окна лился бледный свет луны. Я закрыла за собой дверь, сбросила грязные кроссовки и, не включая свет, на автомате сделала шаг к кровати, мечтая просто рухнуть на неё и не вставать до утра.

Но тут я замерла.

На моей кровати, в темноте, я увидела чей-то силуэт. Чье-то тело, растянувшееся на моем пледе. Сердце пропустило удар и бешено заколотилось.

Фигура зашевелилась, медленно села, и в лунном свете блеснули светлые глаза.

Я услышала низкий, насмешливый голос:

— Привет, лисичка.

## Глава 3

Итан

Знаете это чувство, когда едешь по пустынному шоссе на закате, ветер бьет в лицо, и кажется, что дорога уходит прямо в солнце? Ты сжимаешь руль, чувствуешь вибрацию мотора, и в этот момент ты по-настоящему жив. Вот так я чувствовал себя верхом на Купере. Это была моя свобода. Моя личная техасская автострада, уходящая в горизонт, только вместо асфальта — мягкий грунт манежа, а вместо рева двигателя — мощное дыхание полутонного жеребца под тобой.

Я научился наслаждаться каждым днем. Максимально. Как бы странно это ни звучало для парня вроде меня, но я выжимал из своей жизни все соки. Потому что глубоко внутри, на самом дне души, где не светит солнце Калифорнии, я знал: однажды я все это потеряю. Пути назад не будет. Это было не предчувствие, а скорее холодная уверенность, которая делала каждый закат, каждую победу на соревнованиях и каждую безумную вечеринку невероятно горько-сладкими.

Мой отец был примером бизнесмена из плохих фильмов. Он носил идеально сидящие костюмы, говорил по телефону так, словно решал судьбы мира, и смотрел на нас с сестрой как на долгосрочные инвестиции. С каждым годом его аппетиты росли, планка доходов поднималась все выше, и дома он появлялся все реже. Когда он все-таки приезжал, воздух в гостиной наэлектризовывался. От него пахло дорогим виски, усталостью и чужими городами. Он смотрел на мои оценки или трофеи с одним и тем же выражением лица — оценивающим. Как будто проверял доходность ценных бумаг.

Мама пыталась играть роль идеальной жены и матери, но эта роль ее явно тяготила. Когда я был маленьким, она еще старалась: водила нас в парки, читала сказки на ночь, но в ее глазах всегда была эта пустота. Помню, как однажды застал ее на кухне поздно ночью: она просто сидела за столом, смотрела в одну точку на стене, и по ее щеке текла слеза. Потом я узнал это слово — послеродовая депрессия. Казалось, она так и не смогла найти себя в роли матери двоих детей. А когда мы с Вивьен подросли и стали достаточно самостоятельными, чтобы не пытаться друг друга убить в отсутствие взрослых, мама словно выдохнула и занялась, наконец, собой. Ее путешествия становились все длиннее, а промежутки между ними — все короче. Сначала за нами присматривала няня, пожилая миссис Клейн, которая засыпала ровно в девять и просыпалась только от запаха жженой яичницы. А потом, когда Вивьен стукнуло шестнадцать, а мне четырнадцать, миссис Клейн куда-то исчезла, и мы остались предоставлены сами себе. И, как любые подростки с деньгами и без контроля, мы эту грань перешли.

Но в этой пустоте всегда была одна константа — лошади. Мне было лет семь, когда мама, в одну из своих редких попыток заняться нами, отправила нас на ферму. Это была рядовая экскурсия для городских детей, которым дают потискать кроликов и покататься на пони по кругу. Но когда я залез на этого коренастого пони с лохматой челкой и почувствовал, как подо мной перекатываются мышцы его спины, как он слушается малейшего движения моих рук, как пахнет его грива потом, сеном и солнцем… Я пропал. Целый месяц я терроризировал маму просьбами отвезти меня обратно. Нытье, капризы, обещания хорошо себя вести — все пошло в ход. Отец, уставший от моих истерик или, что вероятнее, желавший просто закрыть этот вопрос, выделил время в своем графике, отвез меня в конный клуб и, увидев мой восторг, тут же захотел купить мне пони. Он вообще все проблемы решал покупками. Мама, слава богу, тогда его отговорила. «Эллиот, ему семь, он через месяц переключится на космос или динозавров. Просто давай возить его на тренировки». В кои-то веки она была права.

Но я не переключился. К четырнадцати годам я уже твердо знал: это мое. Я чувствовал лошадей. И у меня действительно получалось. Я привозил домой кубки, грамоты, ленты. Я выигрывал. И вот тут отец включился в игру по полной. Каждый мой успех он конвертировал в деньги, вложенные в тренировки. «Ты понимаешь, сколько стоит твой тренер?», «Это седло стоило как подержанный автомобиль, надеюсь, оно того стоит», «Мы вложили в тебя целое состояние, Итан. Не подведи». Я перестал быть его сыном. Я стал проектом «Итан», который должен был показывать высокую доходность. И как только я это осознал, конный спорт начал терять для меня краски. Я по-прежнему любил тренировки, любил ощущение ветра и свободы, но к этому чувству примешалось что-то липкое и тяжелое. Оно стало рутиной. Просто пункт в ежедневнике, который нужно вычеркнуть. Я чувствовал, как гасну, и, кажется, это стало заметно.

И тогда они купили мне Купера.

Наверное, впервые в жизни они поступили правильно. Или просто инстинктивно поняли, что проект под угрозой закрытия и нужно срочно спасать инвестиции. Не знаю. И мне было все равно. Купер был вороным. Не просто черным, а вороным — с угольным отливом, с синевой в лучах солнца. Высокий, статный, с диковатым огоньком в глазах. Мерин, но с характером необъезженного жеребца. В нем чувствовалась сила, которая не терпела слабости. Он проверял меня каждый день, каждую минуту, проведенную вместе. Я не был инфантильным идиотом, который купил красивую игрушку. Я прекрасно понимал, что лошадь — это не вещь. Это партнер. Это существо, с которым нужно договариваться, которое нужно чувствовать, уважать и о котором нужно заботиться. Чистка Купера, уборка денника, подготовка корма — все это стало не обязанностью, а ритуалом. Мои поездки на конюшню стали еще чаще. Но даже в седле, даже чувствуя эту невероятную свободу, я ощущал какую-то дыру внутри. Словно пазл сложился, но одной детали все равно не хватало. И я не мог понять, какой.

Я решил не искать. Я просто заполнил эту пустоту шумом.

Когда родители снова уезжали — а уезжали они теперь практически каждые выходные — наш дом превращался в филиал клуба. Вивьен, моя старшая сестра, была в этом деле главным организатором. Она обожала быть в центре внимания, и наши вечеринки были легендарными. Бассейн подсвечивался разноцветными огнями, музыка долбила так, что соседи вызывали полицию, и весь дом заполнялся людьми, половину из которых я даже не знал. Красные пластиковые стаканчики, кто-то падает в кусты, кто-то целуется в джакузи. И именно на одной из таких вечеринок случилось то, что в итоге привело меня сюда.

Вивьен тогда уже стукнуло двадцать, и она была красива той опасной красотой, которая притягивает идиотов. Среди гостей был парень с моего потока, Дерек Ванс. Мерзкий тип с гелем на волосах и вечной ухмылкой. Он положил на нее глаз, и Вивьен, будучи не промах, сначала флиртовала с ним, а потом, когда он полез целоваться и полез руками куда не надо, просто дала ему пощечину и ушла. И Дерек, вместо того чтобы забыть, решил отомстить. Он начал распускать про нее слухи. Самые грязные, самые мерзкие. Школа гудела, как осиное гнездо. Я слышал шепот за спиной, видел, как парни мерзко ухмыляются при виде брата Вивьен, и внутри меня закипала холодная ярость.

Развязка наступила в конце учебного дня, ближе к лету. Дерек, окруженный своей свитой из таких же придурков, подловил меня у раздевалок после физкультуры. Он встал прямо передо мной, перегородив дорогу, и, кривляясь, начал нести свою чушь. Он говорил о моей сестре такие вещи, что даже его дружки перестали ухмыляться и заткнулись. А он все не мог остановиться. Он думал, что я буду терпеть. Что я побоюсь репутации или последствий. Он ошибся.

Я не помню, как именно двигалась моя рука. Помню только хруст, который издала его челюсть, и то, как его самодовольная физиономия перекосилась от боли и неверия. Он отлетел к шкафчикам и сполз по ним на пол. Ярость не прошла, она пульсировала в висках. Дружки Дерека замерли, не зная, что делать. А он, поняв, что поддержки не будет, и что просто так уйти нельзя — это уронит его авторитет окончательно — вскочил и с размаху бросился на меня. Меня дважды просить не надо. Я вложил в следующий удар все: всю злость на отца, на пустоту внутри, на эти гнусные слова. Его лицо превратилось в кровавое месиво.

Меня отчислили в тот же день.

Директор заламывал руки, причитая, что я, образцовый спортсмен, опозорил школу. Родители Дерека, чей сынок сейчас лежал у стоматолога и восстанавливал сломанные зубы, орали о заявлении в полицию. Отец… О, отец был великолепен. Его лицо, когда он приехал забирать мои вещи из школы, пошло красными пятнами. Он молчал всю дорогу до дома. Это молчание было страшнее любого крика. Дома он рявкнул, что теперь я буду делать только то, что он скажет. Конфликт с Вансами, конечно, уладили деньгами. Много денег. Но осадок, как говорится, остался.

Решение было объявлено за ужином, за который никто не притронулся. Я еду в пансионат. Сначала я не понял, о чем речь. Какие проблемы с учебой? Я же спортсмен, у меня сборы, соревнования. И тут вмешалась мама. Оказывается, это был не просто пансионат. Это была школа, которой руководила Мэри Флорес, давняя подруга семьи. Я смутно помнил Мэри — высокая, подтянутая женщина с идеальной осанкой и пронзительным взглядом. Они с мамой периодически встречались то на ланчах, то на благотворительных вечерах. И еще я помнил ее племянницу. Рыжую. Мы пару раз виделись на каких-то семейных посиделках, где нам, детям, было отчаянно скучно, и один раз — на соревнованиях, когда нам было по двенадцать или тринадцать. Мы тогда даже не разговаривали толком. Просто были в одной возрастной категории.

Отец поставил ультиматум: в конце года в школе пройдут важные соревнования, и я обязан их выиграть. Это не обсуждалось. Это был приказ. Мэри согласилась принять меня, несмотря на мое «пятнистое» прошлое, и за это отец был готов отблагодарить школу по-крупному. Все схвачено. Мое мнение, как всегда, никого не интересовало.

Вчера мы перевезли Купера. Конюшня оказалась на удивление приличной. Лучше, чем в моем старом клубе. Просторные денники с автоматическими поилками, хорошая вентиляция, мягкая подстилка. Я сам расседлал его, убрал амуницию и отвел в леваду. Он довольно фыркнул, тряхнул гривой и, сделав пару кругов галопом, поскакал в самую даль, дрыгая в воздухе мощными ногами. Глядя на него, я почувствовал мимолетное спокойствие.

Сегодня был мой первый учебный день. Новые лица, новые учителя. Поначалу все казалось нормально. На меня смотрели с любопытством, как на новую зверушку в зоопарке. А к обеду я заметил странность. Когда я проходил по коридору, разговоры стихали. Парни отводили взгляды, девчонки шептались и хихикали. Словно вокруг меня образовался невидимый купол отчуждения. Я уже начал грешить на свое прошлое и драку, но потом понял — здесь об этом просто не могут знать.

И тут ко мне подошел парень. Блондин, чуть выше меня, с открытым лицом и легкой улыбкой. Тони, кажется. Он бесцеремонно хлопнул меня по плечу, игнорируя этот странный купол.

— Слушай, Итан, — начал он без предисловий, почесывая затылок, — это, конечно, не мое дело, но… То, что про тебя говорят — это правда?

Я нахмурился.

— Зависит от того, что говорят.

— Ну, — он замялся, подбирая слова, — что твой папаша просто купил тебе место здесь. Что все твои победы — это заслуга его денег и связей. Типа, ты здесь только потому, что папа заплатил, и на соревнованиях ты тоже будешь просто номером, которому обеспечат победу.

Я, наверное, выглядел настолько ошарашенным, что Тони сразу все понял.

— Окей, — он довольно усмехнулся и протянул мне руку, — значит, это просто слухи. Видимо, кто-то решил подпортить тебе знакомство со школой. Рад, что это не так.

Я пожал его руку. Пальцы у него были крепкие, рукопожатие уверенное.

— Спасибо, что сказал.

День тянулся бесконечно. На уроках я ловил на себе косые взгляды. Особенно от одной компании девчонок, которые сидели в столовой и, стоило мне пройти мимо, начинали противно хихикать, прикрывая рты ладошками.

После последнего урока я уже собирался идти к Куперу, как Тони снова материализовался рядом. Он облокотился плечом о стену, скрестил руки на груди и посмотрел на меня с заговорщическим блеском в глазах.

— Ну что, Кларк, — протянул он, — интересно узнать, откуда ноги растут?

Я усмехнулся. Тони явно любил быть в центре интриг.

— Тони, не томи. Колись уже.

— В общем, слух пустила Джози, — он кивнул в сторону столовой, — главная сплетница школы. Но она всего лишь передаточное звено. Интересно, от кого она это услышала?

— И ты, конечно, уже выяснил.

— Естественно, — самодовольно подтвердил он, — Джози проболталась своей подружке, а та — своему парню, а тот — моему соседу по комнате. В общем, первопроходец — Айла. Айла Флорес. Рыженькая такая. Племянница директрисы.

Флорес. Рыжая. Та самая девчонка с соревнований. Память услужливо подкинула картинку: тонкая, высокая фигурка, копна огненно-рыжих волос, стянутых в хвост, и сосредоточенный взгляд. И тут же — другое воспоминание. Тот день, когда отец накричал на меня за несобранность, и я, злой на весь мир, бросил какой-то колкий комментарий в ее сторону. Кажется, про то, что рыжим вообще не место в конном спорте, или что-то столь же идиотское и обидное. Она тогда просто остановилась, посмотрела на меня своими серыми глазищами и ушла, а на соревнования так и не вышла. Неужели из-за меня?

— Запала на тебя, видимо, — Тони пожал плечами, прерывая мои мысли. — Хотя она вообще странная. Ни с кем не общается, живет не в общежитии, а в поместье с теткой. Держится так, будто мы все тут быдло.

— Серая мышь? — уточнил я.

— Да нет, — Тони задумался, подбирая определение, — скорее… недотрога. Высокомерная. Но если честно, в спорте она реально крута. Я в ее категории не участвую, но слухи ходят. Говорят, прирожденный талант. Только характер — еще тот вызов.

— И сколько она тут? — спросил я.

— Ой, — Тони махнул рукой, — всю жизнь, наверное. Она же племянница Мэри. Говорят, родители то ли погибли, то ли бросили ее, короче, темная история. Она здесь и выросла. Так что школа для нее не просто школа, а дом. Представляешь?

Я представил. Жить в школе всю жизнь. Каждый день одни и те же стены, одни и те же лица, одна и та же рутина. Никакого другого мира за воротами. Тоска, наверное, смертная. Или наоборот — единственная возможная реальность.

Зачем ей понадобилось поливать меня грязью? Неужели та детская обида была настолько сильной? Я не любил гадать. Я любил факты.

Вечером, когда солнце уже село за горизонт, окрасив небо в глубокий синий цвет, я решил не откладывать разговор в долгий ящик. Тони рассказал мне, что комната Айлы находится в отдельном крыле поместья, примыкающем к школе. Найти его оказалось несложно. Дом Мэри Флорес был большим, но обойдя его, я нашел неприметную дверь сбоку, которая вела в жилую часть. Внутри было тихо, пахло деревом и пылью от старых книг. Я поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и прошел по коридору, аккуратно заглядывая в комнаты, пока не осталась самая дальняя. Я постучал. Тишина. Тогда я просто повернул ручку. Дверь не была заперта.

Комната оказалась небольшой, но уютной. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь неплотные шторы, я разглядел узкую кровать, застеленную простым пледом, письменный стол, заваленный книгами и тетрадями, и стеллаж с фотографиями лошадей и какими-то статуэтками. Пахло здесь не пылью, а сухой травой, яблоками и еще чем-то неуловимым, чистым и свежим. Я сел на край кровати и приготовился ждать.

И вот теперь я смотрел на вошедшую девушку.

Свет резко ударил по глазам, заставив меня зажмуриться.

— Какого черта?

Я проморгался, привыкая к свету. Айла стояла на пороге. Она не закричала, не испугалась. Она просто стояла и смотрела на меня с таким выражением, словно я был тараканом, неожиданно выползшим из-за плинтуса. Ее рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались отдельными прядями, а серые глаза, казалось, просвечивали меня насквозь.

— Что ты тут забыл? — в ее голосе не было страха, только холодное раздражение. — Подсказать дорогу до общежития или ты просто решил, что можешь заходить в чужие комнаты без спроса?

Я встал с кровати, расправив плечи, чтобы хоть как-то отделаться от ее уничтожающего взгляда, направленного сверху вниз. Но это не помогло. Она смотрела по-прежнему — сверху вниз, хотя я был прилично выше.

— Да ладно тебе, Айла, — я постарался придать голосу легкость и улыбнулся, — просто поболтать зашел. Ты же уже поболтала обо мне с полшколы, решил, что могу ответить любезностью на любезность.

Она даже бровью не повела. Ее лицо осталось абсолютно непроницаемым.

— И? — Она вздернула подбородок. — Решил доказать, что слухи — вранье? Сказать, какой ты на самом деле хороший и несчастный мальчик?

— С чего ты взяла? — опешил я. — Доказывать что-то кому-то? У меня других дел нет?

— Тогда о чем нам говорить? — отрезала она.

Ее манера вести диалог сбивала с толку. Она не кричала, не обвиняла, она просто ставила факты и ждала, когда я начну ошибаться. Я сделал шаг вперед, теперь уже действительно нависая над ней. Но она даже не шелохнулась. Только смотрела в ответ с вызовом.

— Ладно, — я убрал улыбку, — тогда давай прямо. Чем я заслужил такое мнение о себе? Я здесь первый день, никого не трогал. С чего такая активность?

Айла усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

— А чем ты его не заслужил?

— Это не ответ.

— Это вопрос, — парировала она, снова вздернув бровь. — Ты пришел в чужой дом, сел на чужую кровать и требуешь ответов, как будто тебе кто-то что-то должен. Это и есть ответ на мой вопрос.

Я снова опешил. Она была права, но признавать это вслух я не собирался. Она атаковала, а я даже не мог защищаться, потому что до сих пор не понимал правил этой игры.

— Я не должна тебе улыбаться, как делают другие.

— Слушай, — начал я, пытаясь говорить спокойно, — я и не прошу тебя улыбаться мне и петь дифирамбы только потому что я…

— А кто ты такой, чтобы я тебе пела дифирамбы? — перебила она, и на ее губах мелькнула тень улыбки. Только доброжелательной она не была. Она была... нахальной. Победоносной. — «Якобы звезда»? — она изобразила пальцами кавычки.

— Для тебя — может быть и якобы, — я тоже изобразил кавычки, — а по факту — я действительно звезда. У меня есть рейтинг, победы и титулы.

— Для своих родителей — может быть, — она сделала ударение на последнем слове, и это прозвучало как пощечина. — Но не для меня.

Она попала в самое больное место. В ту самую пустоту, где жило понимание, что я — проект. Что мои победы — это не мои победы, а его инвестиции. Я почувствовал, как внутри закипает злость, но сдержался.

— Ты считаешь, что лучше меня? — спросил я, глядя ей прямо в глаза.

Она не отвела взгляд. Не сделала шаг назад. Ее поза осталась все такой же открыто-вызывающей, руки на поясе, подбородок вздернут.

— Да, считаю.

— И в чем же? — усмехнулся я, но усмешка вышла натянутой.

— Хотя бы в том, что я не делаю что-то ради галочки, — ее лицо исказила гримаса, словно она попробовала что-то кислое. — Я не участвую в соревнованиях, чтобы поставить ненужный кубок на полку. Я не приезжаю в чужие дома, чтобы доказывать свою крутость.

— Объясни, — я начал терять терпение, — в чем твоя проблема? Конкретно. Без этих твоих загадок.

Она окинула меня долгим взглядом, потом развернулась и прошлась по комнате, словно собираясь с мыслями. Подошла к столу, взяла расческу — простую деревянную расческу — и повернулась к зеркалу.

— Что ж, — начала она, проводя расческой по волосам, глядя не на меня, а на свое отражение, — раз уж ты не блещешь интеллектом, так и быть, разжую.

Я стиснул зубы, но промолчал.

— Ты здесь — по непонятной причине, — продолжила она. — И я уверена, что эти соревнования в конце года тебе не нужны. У тебя есть деньги, спонсоры, связи. Ты можешь продолжить карьеру и без победы здесь.

Она говорила это спокойно, даже равнодушно, но каждое слово было выверено.

— Но для кого-то другого, — она резко обернулась ко мне, бросив расческу на стол, — эти соревнования — единственный шанс получить грант на поездку во Францию. Единственная возможность начать настоящую карьеру. Понимаешь? Не просто очередной кубок в коллекцию, а жизнь.

— Ты говоришь о себе, — сказал я, уже не спрашивая.

— Даже если и так, — она снова уперла руки в бока, — таких, как я, в этой школе минимум половина. Тех, для кого спорт — не хобби, а единственный билет в будущее.

Я молчал, переваривая информацию. Грант. Франция. Я знал об этом. Знал, но не придавал значения. Для меня Франция была просто очередным этапом, который прописал отец.

— Так что, — подвела итог Айла, глядя на меня с вызовом, — твое желание прийти сюда и отобрать победу у кого-то из нас просто ради галочки в резюме — это верх эгоизма. Особенно учитывая, что ты здесь даже не учился, а просто влез по блату.

Я усмехнулся, но теперь уже по-настоящему.

— Значит, ты просто испугалась конкуренции, — я увидел, как едва заметно дернулись ее плечи. — Увидела серьезного соперника и решила подстраховаться, опорочив его имя.

— В своих способностях я уверена, — отрезала она, но в голосе появились стальные нотки. — А вот в твоем честном участии — нет.

Точно. Она боялась не меня. Она боялась системы, за которой я стою. Боялась, что судьи увидят фамилию Кларк в протоколе и автоматически отдадут победу мне, независимо от результатов.

И тут меня осенило. Те соревнования, много лет назад. Она не вышла на старт не из-за моих слов. Она не вышла, потому что знала, что судьи уже все решили. Что какая-то рыжая девчонка из провинциальной школы не имеет шансов против золотых мальчиков из богатых семей. Мои грубые слова были просто последней каплей, подтверждением ее правоты. Эта мысль была логичной. Даже тогда отец мне утверждал, что моя репутация уже выстроена, что мне нужно только держать планку, а все остальное сделает моё имя.

— Слушай, — я неожиданно для себя самого сменил тон. — Хочешь, я попрошу своего тренера позаниматься с тобой? Пару уроков. Он реально крутой, готовил олимпийцев. Я уверен, ты не так уж и плоха.

Я сказал это искренне. Мне вдруг захотелось сломать этот стереотип в ее голове. Доказать, что я не монстр, не часть системы, а просто парень, который тоже любит лошадей.

Но эффект был обратным. Ее лицо окаменело. Стало жестким, как гранит.

— Пошел вон, — сказала она тихо, но так, что мурашки побежали по коже.

— Айла, я просто предло...

Она резко нагнулась, схватила свой рюкзак и, не целясь, запустила его мне в голову. Я едва увернулся. Рюкзак с глухим стуком врезался в стену.

— Не расслышал? — Ее глаза метали молнии.

Я поднял руки в примирительном жесте и попятился к двери. У порога остановился и обернулся.

— Когда остынешь, подумай над моим предложением, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Оно все еще в силе. Если что, найдешь меня. Лиса.

«Лиса». Я назвал ее так из-за цвета волос, но вероятно, попал точнее некуда. Рыжая, хитрая, острая на язык и опасная, если подойти слишком близко. Но в ее глазах, когда она говорила о гранте и Франции, я увидел не просто злость. Я увидел страх. Настоящий, глубокий страх остаться за бортом. И эту пустоту внутри, которая была так похожа на мою собственную.

Я выскочил за дверь и тут же услышал глухой удар. Кажется, в дверь полетела книга. Или, судя по звуку, что-то тяжелое. Настольная лампа, например.

## Глава 4

Напыщенный индюк! Не нужны мне его подачки, не нужна его высокомерная помощь, от которой за версту разит снисхождением. Как он вообще посмел после всего, что было, подойти ко мне с этим? Словно забыл, словно стер из памяти тот случай несколько лет назад. Его поведение только подтвердило моё мнение об этом парне. И что самое важное — он ведь никак не опроверг мои слова! Потому что он прекрасно понимает: я права. Он просто промолчал, прячась за своей дурацкой вежливостью.

В тот вечер, две недели назад, после всего этого разговора в моей комнате, я долго не могла уснуть. Лежала на своей кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове наш разговор. И снова и снова возвращалась в то лето, когда мне было двенадцать лет. Воспоминания нахлынули с такой силой, что я физически ощутила тот запах опилок и конского пота.

Я впервые увидела Итана, когда мне было десять. Мэри, моя тетя, тогда ещё не была так плотно погружена в благотворительность и спасение лошадей, но уже вовсю общалась с местными состоятельными семьями — искала спонсоров или просто поддерживала связи. Она взяла меня с собой на какие-то посиделки у Кларков. Их дом тогда казался мне просто огромным, как целый город. Помню, как я сидела на самой дальней садовой скамейке, в тени старого дуба, подальше от всех этих взрослых с их бокалами и фальшивым смехом. Мне было дико скучно. Вокруг бегали расфуфыренные дети, которые смотрели на мои потертые джинсы свысока. А Итан... Итан был в центре внимания. Он что-то рассказывал, жестикулировал, а его родители и их гости смотрели на него с обожанием. Тогда я ещё не знала, что он тоже занимается конным спортом. Он казался мне просто очередным богатым мальчиком, которых пруд пруди в Калифорнии.

Потом была та встреча на соревнованиях, когда мне уже исполнилось двенадцать. Мы с Мэри приехали чуть ли не последними, я вечно копалась со сбором амуниции, перепроверяя всё по десять раз. Мы опаздывали, Мэри нервничала и то и дело смотрела на часы на приборной панели своего старого пикапа. Мне нужно было выиграть любой ценой. Любой. В тот раз на кону стояла жизнь. Мэри тогда ещё не успела оформить свой фонд официально, у неё не было ни спонсоров, ни налаженных связей с ветеринарами. А на местной бойне оказалась старая кобыла, которую должны были пустить под нож на следующий день. Мэри пообещала, что если я займу первое место, призовые покроют её выкуп и срочное лечение. Я помню, как смотрела на тетю и пообещала: я сделаю всё, абсолютно всё, чтобы мы спасли ту бедную лошадь.

Когда мы наконец въехали на территорию комплекса, Мэри, паркуясь, бросила небрежно: «Кстати, слышала, Итан Кларк тоже участвует. Хороший мальчик, из хорошей семьи. Было бы славно, если б вы с ним поздоровались, если пересечетесь. Мало ли, пригодится». Я только фыркнула в ответ. Мне было не до светских бесед.

Я быстро расположила своего мерина в выделенном деннике. Он был вороной масти, сильный, я звала его просто Конь. Перенесла туда же седло, вальтрап, уздечку — всё своё, проверенное, но уже порядком поношенное. Вздохнула с облегчением: амуниция на месте, можно немного перевести дух перед выступлением. Я решила прогуляться, размять ноги и заодно посмотреть на конкурентов.

Я как раз выходила из конюшни, когда нос к носу столкнулась с разговором, в который не собиралась вмешиваться. Итан стоял у входа, практически сразу за дверью, а над ним нависал его отец — высокий мужчина с тяжелым взглядом и идеально сидящим костюмом. Я замерла за углом, решив не мешаться под ногами, переждать. Но невольно, затаив дыхание, стала свидетельницей.

— Ты понял меня, оболтус? — рявкнул отец и отвесил Итану подзатыльник, от которого голова парня дернулась вперед. — Не расслабляйся. Выкладывайся на все сто. Ты должен быть лучшим. Всегда.

— Я понял, — ответил Итан. Голос у него был грубый, но какой-то... пустой, что ли. Безжизненный.

— Твоё имя уже говорит само за себя, — продолжал отец, и с каждым словом его голос звучал всё жёстче, нависая над сыном. — Кларки не проигрывают. Я уже выстроил всю твою репутацию. Не смей её разрушать какими-то детскими выходками. Понял? Никаких сюрпризов, просто держи планку. Будь мужчиной.

Итан молчал, глядя в землю.

— Я сейчас схожу к судьям, — отец понизил голос, но в тишине конюшни его было слышно отчётливо. — Там один мой знакомый. Предупрежу, что ты участвуешь. Они обратят на тебя внимание. Не оплошай. И не думай об этих выскочках с села, — он скривился, как будто произнес что-то неприятное. — Они тебе не друзья. Они конкуренты. Мусор под ногами. Соберись хоть раз в жизни. Ты пацан, а не девчонка, чтобы нюни распускать.

Он ткнул Итана пальцем в грудь, прожигая взглядом. Итан даже не пошевелился. Затем отец, как ни в чем не бывало, развернулся и ушел в сторону административного корпуса.

Итан стоял неподвижно еще с минуту. А потом со всей силы пнул пластиковое ведро, стоящее у стены. Ведро с грохотом отлетело, распугав голубей под крышей. Мне стало его жаль. Честно. Как бы я ни относилась к богатеньким, но такого отношения от отца не пожелала бы никому. Я глубоко вздохнула и вышла из своего укрытия, желая просто пожелать ему удачи. Или хотя бы спросить, всё ли в порядке. Глупая.

Не успела я открыть рот, как он резко обернулся на звук моих шагов. Его лицо исказилось в злобной гримасе — той самой, которую он, видимо, приберегал для «девчонок и выскочек».

— А, понятно, чем завоняло, — протянул он, окинув меня презрительным взглядом. — Это ты. Диковинка непонятно откуда. Что ты здесь вообще забыла? Это тебе не деревенская конюшня, где можно лазить по углам и подслушивать. Это соревнования. Тебе здесь не место.

Я замерла, как будто мне дали пощёчину. Было ли мне обидно? Обидно — не то слово. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Но я заставила себя вспомнить, что только что видела. Он просто вымещает злость. Он не в себе. Я ничего не ответила. Просто развернулась и ушла.

Я выскочила на улицу, пытаясь успокоиться. Решила чуть освежиться, умыться. Прошлась до фонтанчика, постояла пару минут, приходя в себя. «Не обращай внимания, — твердила я себе. — У тебя есть цель. Ты должна выиграть. Для кобылы».

Когда я вернулась в конюшню, чтобы начать седлать Коня, меня ждал шок. Седла не было. На том месте, где я его оставила, у денника, валялся только сбитый вальтрап. Я обыскала всё вокруг. Заглянула под лестницу, в пустые денники, обошла всю конюшню. Пусто. Комната с амуницией, где хранились запасные сёдла, была заперта — организаторы строго следили, чтобы участники ничего не брали без спроса. Паника начала подступать к горлу липким комом.

Моё время выступления приближалось. Я была если не последней, то в самом конце списка, но время неумолимо тикало. Я начала бегать по участникам, которые уже откатали, умоляя одолжить седло. На меня смотрели как на сумасшедшую. Кто-то просто отворачивался, кто-то говорил, что своё седло — это слишком личное, оно подогнано под лошадь и всадника. И только одна девочка, с веснушками, сжалилась. Она принесла своё запасное седло, дорогущее, из мягкой кожи. Но когда мы попробовали примерить его на моего Коня, оно просто не налезло на холку — диаметр был слишком мал. Конь нервничал, перебирал ногами, чувствуя моё отчаяние. Я поблагодарила девочку, почти плача, и выбежала на улицу — искать кого-то ещё.

И тут я услышала аплодисменты. Я замерла у входа в манеж. Там, на идеально выровненном песке, выступал Итан. Его лошадь — статный гнедой жеребец — летала по манежу, выполняя элементы с идеальной точностью. А на спине этой лошади... было моё седло. Моё старое, потертое, но моё седло. Я узнала его по выцветшей нашивке на крыле, которую Мэри пришила, когда я была маленькой.

Мир рухнул. Он украл моё седло. Этот напыщенный индюк, который только что назвал меня деревенщиной, украл мою единственную возможность выиграть. И сейчас красовался в нём перед судьями и зрителями. Обида, злость, отчаяние — всё смешалось в один сплошной ком. Я не помню, как дошла до денника. Помню только, что сидела на полу, уткнувшись лицом в колени, и ревела. Впервые за долгое время я плакала навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь.

Мэри нашла меня там. Она опустилась рядом на корточки, обняла за плечи.

— Милая, что случилось? Почему ты не выходишь? Твоя очередь совсем скоро!

— Я не могу, — всхлипывала я. — Он... он назвал меня... Сказал, что мне здесь не место.

Я не рассказала про седло. Не смогла. Мне было стыдно. Стыдно, что я позволила себя так унизить, стыдно, что не уберегла единственное, что у нас было. Мэри не стала кричать. Она просто обняла меня крепче.

— Тише, тише. Всё хорошо. Не плачь. Это просто слова.

Но она не понимала. Совсем. Я не такая плакса, чтобы рыдать из-за обидных слов. Меня сломало предательство. Несправедливость. И то, что я подвела ту несчастную кобылу на бойне.

Итан занял первое место. Его награждали при всех, его отец хлопал громче всех. А мы не смогли спасти ту лошадь. Мэри сказала мне об этом через два дня, обняв и погладив по голове. Я тогда поклялась себе, что больше никогда, ни за что не позволю себя так унизить. Никому.

И вот, спустя почти шесть лет, этот человек стоит у меня на пути и предлагает «помочь».

Прошло две недели с того вечера. Две недели с его наглого вторжения в моё личное пространство. Этого парня я видела в поместье нечасто, но, как говорится, метко. Каждый раз, когда мы оказывались в одном месте — на конюшне, у левад, на подъездной дорожке — он неизменно находил меня глазами. И то улыбался своей дурацкой, самоуверенной улыбкой, то подмигивал, как будто напоминая: «Давай, я здесь. Нужна моя помощь? Я рядом». Это выводило из себя. Я старалась не реагировать. Мне было абсолютно всё равно на него. У меня была работа. Я занималась с Лаки — моим любимым, который словно чувствовал моё настроение и тыкался мягкими губами в карман в поисках морковки. Я ухаживала за остальными лошадьми, проверяла копыта, чистила денники. И тренировала конников.

— Пятка вниз! — крикнула я, наблюдая за одиннадцатилетней Шерри. Она занималась всего полгода, а со мной всего около месяца, и её светловолосая голова была постоянно занята миллионом мыслей: как держать спину, куда смотреть, как не выронить повод. Мерин по кличке Сэм под ней, старый хитрец, мгновенно чувствовал эту неуверенность и начинал шкодничать: то головой мотнёт, то в сторону вильнёт, то вообще остановится, сделав вид, что устал. — Не отдавай ему повод! Собери его!

Шерри послушно натянула повод, переводя коня с размашистой рыси на шаг, и направилась ко мне. Её лицо раскраснелось, а глаза блестели от подступающих слёз.

— У меня не получается, — пролепетала она тихо, голос дрожал. — Он меня не слушается. Я всё делаю не так.

Я подошла ближе, положила руку на тёплую шею Сэма, погладила. Конь согласно фыркнул и покосился на меня тёмным глазом. Я улыбнулась ему, щурясь от яркого солнца.

— У тебя всё получается, Шер. Просто я напоминаю тебе про детали, чтобы ты не совершала ошибок, — мягко сказала я. — Это нормально. Так ты запоминаешь. Так твоё тело запоминает.

— Он меня не слушается... — слезинка всё-така скатилась по щеке, оставив мокрый след.

— Он чувствует твои сомнения, — я похлопала коня по шее. — Сэм — умный мальчик. Он видит, что ты сомневаешься, и пытается перехватить руль корабля. Решает, что раз капитан не уверен, то командуют он.

Я подцепила корду — длинную верёвку для работы на кругу — и застегнула карабин на трензель.

— Давай сейчас поработаем не над техникой, а над твоими ощущениями. Доверием.

— Как? — Шерри немного оживилась, поправила шлем и забыла о слезах. В глазах зажглось любопытство.

— Отпускай повод. Совсем, — скомандовала я, отходя от коня в центр круга, держа корду натянутой. — Подтолкни Сэма пятками в шаг.

— Но... как же я без повода?

— Я рядом. Отпускай, — я улыбнулась, и она, немного поколебавшись, выполнила команду.

— Так, руки в стороны! Как крылья самолёта. Расслабь плечи. Просто чувствуй, как он шагает. Чувствуй амплитуду его движения и подстройся своим телом. Стань с ним одним целым.

Шерри вытянула руки, сначала неуверенно, потом смелее. Сэм мерно шагал по кругу, и я видела, как девочка постепенно расслабляется, её тело начинает раскачиваться в такт его шагам.

— Закрой глаза, — сказала я.

Она подчинилась мгновенно, без вопросов. Сначала её лицо выражало лёгкую панику, брови сошлись к переносице. Но через несколько кругов паника ушла. Она поймала ритм.

— Видишь? Он не вскакивает, не торопится. Ему комфортно, — тихо проговорила я, любуясь этой картиной. — Как твои ноги? Крепко держат?

— Не знаю... — растерянно ответила Шерри. Она открыла глаза и, как по команде, инстинктивно схватилась за повод, который свободно болтался на шее коня. Сэм тут же мотнул головой, фыркнул и остановился как вкопанный.

— Видишь? — я рассмеялась. — Только ты занервничала, и он отказался идти. Давай ещё раз. То же самое. Только теперь разговаривай со мной, когда едешь.

Шерри кивнула, снова подтолкнула коня, отпустила повод и закрыла глаза.

— У тебя есть любимец на конюшне? — спросила я.

— Да, — на её губах появилась улыбка. Она уже не выглядела испуганной. — Мне нравится Чарли. Он такой красивый, золотистый. И мне нравится на нём заниматься, он спокойный.

Сэм под ней фыркнул особенно громко, но не остановился.

— Ой, — хихикнула Шерри.

— Сэм ревнует, — улыбнулась я в ответ. — Слышишь, старичок, тебя обходят? Ничего, на следующей тренировке позанимаемся с Чарли. Только ты мне напомни, ладно?

— Хорошо, — её голос звучал счастливо.

— Что тебе больше всего нравится в конном спорте? — продолжала я расспросы.

— Выездка, наверное... — задумчиво протянула она. — Но она такая сложная. Столько всего надо запомнить.

— Ничего, ты всему научишься, — ответила я. — Всему потихоньку. Открывай глаза. Давай теперь наклоны в стороны. Покажи, как тянется твой корпус. Ноги хорошо натренированы? Как ты себя чувствуешь на рыси? Держишься?

— Не знаю... — снова засомневалась она, послушно наклоняясь то влево, то вправо. — Вроде держусь. Не падаю.

— Давай проверим. Переходим на рысь без стремян. Просто сиди и чувствуй, я посмотрю.

Шерри кивнула, взяла повод и подтолкнула Сэма. Ловко вынув ноги из стремян, она перешла на рысь. Первые несколько секунд её подкидывало в седле, как на батуте. Она подпрыгивала, теряла ритм, хваталась за повод. Но уже через пару кругов её посадка выровнялась. Она сидела в седле стабильно, плотно, не елозила, не хваталась за гриву. Это значило, что её мышцы ног и спины уже натренированы, они запомнили, как нужно фиксировать тело.

— Отлично! — похвалила я. — Просто великолепно. Давай обратно в стремена. И снова рысь. Только теперь, когда разгонишься, потихоньку начинай отпускать повод.

Шерри снова засомневалась, бросив взгляд на меня, потом на Сэма. Но, увидев мою ободряющую улыбку, улыбнулась в ответ и подтолкнула коня. Когда она поймала нужный ритм и её попа ритмично приподнималась в такт рыси, она отпустила одну руку. Повод остался в другой.

— Руку в сторону! — скомандовала я. Шерри вытянула свободную руку в сторону, не отрывая взгляда от ушей Сэма. — Привыкаешь, чувствуешь баланс. И потихоньку отпускаешь повод полностью. Я рядом.

Когда повод упал на шею Сэма, Шерри выпрямила обе руки в стороны. Её лицо сияло. Она улыбалась во весь рот, ловя кайф от этого ощущения свободы и доверия.

Я поймала её взгляд и тихо сказала:

— А теперь закрой глаза. И открывай только тогда, когда поймёшь, что всё идеально. Когда ты почувствуешь себя единым целым с конём.

Шерри закрыла глаза. Я видела, как расслабляются её плечи, как она перестаёт контролировать каждый мускул и просто плывёт по кругу, доверившись Сэму. По её лёгкой, счастливой улыбке и идеальной, расслабленной посадке я поняла — она это чувствует. То самое слияние. То самое доверие. Момент, когда ты и лошадь становитесь одним существом. Я знала это ощущение. Это лучшее, что есть в нашем спорте.

— Отлично, Шер. Открывай, — мягко сказала я. Она открыла глаза, сияя, и остановила коня. — Ты умница. Теперь мы будем делать это на каждом занятии. А на следующей тренировке поработаем без седла, чтобы ты нашла полный контакт.

Шерри спрыгнула с Сэма, сияя.

— А можно я сама расседлаю его? — спросила она, глядя на меня снизу вверх.

Я улыбнулась и кивнула. Наблюдала, как эта хрупкая девочка ведёт большого коня в конюшню, как ловко, хоть и с трудом, снимает тяжёлое седло, а на её лице — только счастье. Ради таких моментов я это и делала.

Вечером, когда все лошади были накормлены, а денники почищены, я направилась к новому постояльцу. Купер. Вороной мерин, которого привёз Итан. И с ним я тоже занималась. Это было обязательным условием моей работы. Я должна была знать каждую лошадь в поместье, её характер, её привычки, её слабые и сильные стороны. Нужно было понять, как Купер взаимодействует с другими лошадьми и с людьми. Это вопрос безопасности. Если бы конь оказался агрессивным, его пришлось бы изолировать, заниматься с ним отдельно.

Но Купер оказался душкой. Когда я зашла в его денник, он приветственно фыркнул и сразу ткнулся большой тёмной мордой мне в плечо. Я рассмеялась. Я ходила вокруг него, касаясь боков, ног, чтобы он привыкал к моим прикосновениям. Но каждый раз, стоило мне отойти от его головы, он разворачивался и снова тянулся ко мне. Требовал ласки.

Я взяла щётку и начала чистить его тёмную, лоснящуюся шерсть от пыли и мелких соринок. Купер довольно жмурился, но как только я останавливалась, снова тыкался в меня носом. «Ну что за ласковый», — улыбнулась я про себя и решила не ограничиваться чисткой. Надела на него недоуздок и повела в крытый манеж. Он шагал рядом галантно, как истинный джентльмен.

В манеже я подставила ступеньку и легко забралась на него верхом. Без седла, без повода. Только недоуздок, который был чисто символическим. Я тронула его бока пятками, и он послушно пошёл по кругу. Несколько кругов шагом — проверка реакции. Купер не пытался скинуть меня, не нервничал. Тогда я остановила его и медленно откинулась назад, пока не легла спиной ему. Конь только повернул голову, глядя на меня тёмным глазом, и продолжил стоять. А потом, словно решив, что я так и буду лежать, просто зашагал вперёд. Я рассмеялась, чувствуя внутри только спокойствие и умиротворение. Поднявшись, я подтолкнула его в рысь. Без седла я полностью расслабилась, двигаясь с ним как единое целое. Мои бёдра плотно обхватывали его тёплые бока, я чувствовала каждый мускул. Купер бежал ровно, слушаясь только интуиции и моих мельчайших движений.

И вдруг он резко выпрямил задние ноги и прыгнул вверх, взбрыкнув задом. Козлик. Лошади так иногда делают — выплескивают энергию или просто балуются. Я только рассмеялась, удержавшись на нём благодаря инерции и мышечной памяти.

— Давай, Купер! — крикнула я, улыбаясь. — Галоп!

Конь мгновенно отреагировал на словесную команду, перешёл на мощный, размашистый галоп. Мы летели по кругу, ветер свистел в ушах, и я чувствовала себя абсолютно счастливой.

— Не загоняй мне коня, лисичка, — раздался знакомый, чуть насмешливый голос от входа. — Я с ним сегодня уже тренировался.

Я обернулась. Итан собственной персоной стоял, облокотившись на деревянные ворота манежа, и наблюдал за нами. На его губах играла улыбка.

— Эй, Купер, дружище, — позвал он, протягивая руку сквозь решётку.

Купер, вместо того чтобы радостно побежать к хозяину, мотнул головой и снова повернул морду ко мне. Я рассмеялась, похлопала его по влажной от пота шее.

— Умный мальчик. Знает, кто с ним по-настоящему занимается.

— Усталый мальчик, — буркнул Итан, опуская руку. — Ему пора отдыхать, а не цирк устраивать.

Я спрыгнула на песок и, взяв Купера за недоуздок, направилась к выходу. Итан преградил путь.

— Эй, куда это ты собралась с моим конём?

— Я отведу его в леваду, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я смотрела прямо перед собой, на ворота, которые он загораживал. — И попону надену, ночь прохладная.

Итан помедлил секунду, но всё же отошёл в сторону, пропуская. В конюшне я быстро накинула на Купера лёгкую попону, застегнула ремешки на груди, снова потрепала по шее и повела на улицу.

Ещё издалека, в сгущающихся сумерках, я увидела фигуру Итана. Он стоял у ограды левады, вглядываясь в темноту. Я закатила глаза. Ну чего ему надо?

— Это нормально, что там какая-то девчонка? — спросил он, не оборачиваясь, когда я подошла с конём.

Я тоже вгляделась в сумрак. Вдалеке, у дальнего края загона, мелькала маленькая тёмная фигурка.

— Не нормально, — коротко ответила я, открывая калитку и впуская Купера.

Тот сразу потрусил к водопою. Я отпустила недоуздок и пошла вглубь левады.

— Эй! — крикнула я, но девочка не обернулась. Она стояла спиной, явно завороженная кем-то из лошадей.

Навстречу мне, как всегда, выбежал Лаки. Он радостно фыркнул и пошёл рядом, толкаясь мордой в плечо. Я машинально погладила его, не останавливаясь.

— Эй! — крикнула громче. — Тебе нельзя здесь находиться! Выходи!

На этот раз девочка обернулась. Лет десять, тёмные волосы. Но вместо того, чтобы послушаться, она отвернулась обратно и снова потянулась рукой к гнедой кобыле, которая стояла рядом, нервно перебирая ногами.

Меня захлестнула злость пополам с паникой. Кобыла явно нервничала. Она завела уши, косила глазом на девочку, и её задние ноги напряглись. Лошади так делают перед ударом. А девчонка, как завороженная, снова прикоснулась к её спине.

— Отойди от неё! Немедленно! — закричала я, срываясь на бег.

Кобыла заржала, мотнула головой и резко перенесла вес на передние ноги, готовясь лягнуть. Девочка, вместо того чтобы отскочить, замерла на месте, глядя перед собой.

Всё произошло за доли секунды. Я рванула вперёд и изо всех сил толкнула девочку плечом вправо, в сторону, отбрасывая её с линии удара.

И в тот же миг тяжёлые копыта кобылы, со всей лошадиной мощью, врезались мне в левую руку, проехавшись по ней от локтя до запястья. Боль вспыхнула ослепительной вспышкой, перехватила дыхание, выбила воздух из лёгких. Я упала на колени, прижимая руку к груди, а перед глазами поплыли круги.

## Глава 5

Итан

Я вбежал в леваду в тот самый момент, когда Айла рухнула на колени. Сердце ухнуло куда-то вниз, и на долю секунды мир вокруг словно замер — только это шуршание травы под моими кроссовками, только эта неестественная тишина. Девчонка стояла рядом с Айлой, и на ее лице читалось такое искреннее замешательство, граничащее с ужасом, что мне даже на мгновение стало жаль ее. Ну конечно, испуг. Ее просили отойти, но она не послушалась. Я видел это краем глаза, когда вбегал внутрь: если бы Айла не оттолкнула девчонку в самый последний миг, кобыла зарядила бы копытом прямо ей в челюсть. И тогда разговор шел бы не о порезе или ушибе, а о сотрясении, а то и о чем-то куда более серьезном.

Я бежал навстречу, чувствуя, как каждый шаг отдается тяжелым пульсом в висках, а около Айлы уже стоял белый конь. Он наклонил свою длинную шею прямо к ней, почти касаясь мордой ее плеча, и в его больших темных глазах я с удивлением разглядел что-то почти человеческое — беспокойство. Айла, к моему удивлению, не осталась на земле, не стала хвататься за руку и кричать от боли. Она встала, причем сделала это резко, словно отрицая саму возможность слабости, и, развернувшись к коню, провела здоровой рукой по его бархатистой морде, что-то тихо прошептав. А вот ее левая рука — от запястья до локтя — была вся в крови. Кровь не просто капала, она текла по пальцам, оставляя темные влажные следы на светлой футболке, и эта картина меня немного ошеломила. У меня перед глазами все поплыло — я всегда плохо переносил вид крови, особенно когда она принадлежала человеку, который за секунду до этого казался неуязвимым.

Не успел я открыть рот, чтобы спросить, насколько все серьезно и нужна ли срочная помощь, как Айла повернулась ко мне. Ее движения были резкими, даже сквозь боль она сохраняла ту самую командирскую четкость, которая, как я уже начинал понимать, была ее второй натурой. Она проговорила, уже двигаясь к выходу, не оставляя пространства для возражений:

— Отведи ее в общежитие, Кларк.

Белый конь не отставал от нее ни на шаг — он следовал за Айлой, как огромная верная собака, тыкаясь мордой ей в спину и тихо фыркая, словно пытался убедиться, что она все еще держится.

— Лаки, все хорошо, — бросила она через плечо, немного отгораживаясь от коня здоровой рукой, но в ее голосе не было раздражения, только усталая мягкость. — Иди, — добавила она уже тише, и конь, словно поняв, остановился, проводив ее взглядом.

Девчонка так и стояла на том же месте, не двигаясь. Ее маленькие пальцы судорожно теребили край футболки, а взгляд был прикован к удаляющейся фигуре Айлы и ее окровавленной руке. Она явно переживала насчет наказания. Оно же должно быть? В ее мире, таком еще по-детски черно-белом, за такие проступки наказывали обязательно.

— Кларк, ты оглох? — я вздрогнул от этого резкого окрика и обернулся к Айле. Она уже стояла позади меня, у самого выхода из левады. Кровь все еще капала с ее кисти, оставляя на земле темные точки, но на ее лице не было ни малейшего отголоска боли — только холодная сталь в глазах, которыми она прожигала меня насквозь, словно проверяла, осмелюсь ли я перечить.

— Я понял, — промямлил я, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Мои слова прозвучали глухо и неуверенно, когда Айла уже была ко мне спиной, направляясь к главным зданиям, а белый конь все стоял за оградой, смотря на Айлу, не желая уходить.

Честно говоря, я терялся при таких ситуациях. В моем мире всегда были люди, которые решали проблемы: врачи, администраторы, помощники. А здесь, все почему-то ложилось на плечи одной девчонки, которая даже не морщилась, когда кровь заливала ее одежду. А от вида крови меня, если уж совсем честно, вообще тошнило. Во рту появился противный металлический привкус, и я сделал глубокий вдох через нос, надеясь, что меня не вывернет на глазах у ребенка.

Я снова повернулся к девчонке. Она все так же ждала от меня каких-то действий, заламывая руки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. В ее огромных глазах стояли слезы, но она сдерживалась из последних сил, кусая губу.

— Пошли, — вздохнул я, тоже направляясь к выходу из левады, стараясь не смотреть на кобылу, которая все еще бегала в дальней части загона, вздымая облачка пыли.

Но у выхода я все-таки не выдержал. Во мне закипало глухое раздражение — на нее, на эту ситуацию, на то, что Айла сейчас истекает кровью где-то по дороге к медпункту, а я вынужден играть в няньку.

— Зачем ты вообще сюда пошла? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все клокотало.

Девчонка семенила за мной по гравийной дорожке, ее кроссовки шаркали по камням, и какое-то время она молчала, опустив голову так низко, что я видел только ее макушку. Я уже подумал, что она не ответит, но спустя время услышал тихое, едва различимое:

— Хотела найти контакт с лошадью…

Я усмехнулся. Усмехнулся горько и зло, потому что в этой детской наивности было что-то одновременно трогательное и до безумия глупое.

— Если бы не Айла, ты бы его нашла. Контакт. Между твоим лицом и копытом той кобылы. — Я оглянулся на нее через плечо. — Ты хоть представляешь, что такое удар копыта взрослой лошади? Это тебе не дверью прищемиться. Перелом черепа — это лучшее, что могло бы случиться.

Девочка снова замолчала, и я заметил, как ее плечи начали мелко подрагивать. Она все-таки плакала, но делала это молча, по-взрослому. Мне захотелось сказать что-то ободряющее, но в голову не лезло ничего, кроме раздражения, которое я пытался подавить.

Мы пересекли плац, миновали ряды вешалок с седлами, которые темнели в вечернем сумраке, как призраки. До общежития младших комплексов было минут десять неспешным шагом, и я вел ее короткой дорогой — мимо манежа, где уже никого не было, и длинной конюшни, из которой доносилось тихое ржание и шелест сена. Где-то вдалеке ухал филин, и воздух наполнился той особенной вечерней прохладой, которая в Калифорнии приходит сразу после заката, сбивая дневную жару.

Когда мы наконец дошли до нужного здания — двухэтажного особняка с верандой, увитой диким виноградом, — и вошли в просторный холл, навстречу нам тут же выбежала женщина. Высокая, полноватая, с короткой стрижкой и в измятом медицинском халате поверх джинсов. Судя по выражению лица, она уже знала, что что-то случилось, но не понимала масштаба катастрофы. Видимо воспитательница. У младших комплексов, насколько я понял, были свои наставники, которые следили за режимом и порядком. Но сегодня явно не уследили. Позади этой женщины, в дверях общей комнаты, теснилась кучка детей — человек пять-шесть, не меньше. Они выглядывали с любопытством и испугом.

— Кэсси, ты где была? — голос воспитательницы был громким, с металлическими нотками облегчения и гнева одновременно. Она схватила девочку за плечи, оглядывая ее с ног до головы, словно проверяя, все ли конечности на месте.

Девчонка молчала, шмыгая носом и размазывая слезы по щекам. Она словно онемела. Поэтому я ответил за нее, стараясь говорить спокойно, но твердо:

— В леваде. Нервировала одну кобылу.

Женщина подняла на меня глаза, и в них отразился такой неподдельный ужас, словно я сказал, что Кэсси переходила шоссе с завязанными глазами. Она всплеснула руками — жест, который я уже начал ассоциировать с местным стилем выражения эмоций.

— О господи… — выдохнула она, и голос ее сел. Она смотрела то на меня, то на Кэсси, пытаясь переварить информацию.

— С ней все в порядке, — добавил я, кивая на девчонку. — Потому что Айла оттолкнула ее, когда кобыла лягнула. А вот Айле досталось.

— О господи, — повторила воспитательница, и на этот раз в ее голосе зазвучала настоящая тревога. Она прижала руку к груди, словно у нее закололо сердце. — Айле? Сильно?

— Достаточно, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности. Мне не хотелось пугать детей, которые и так смотрели на нас как на героев неудачного спектакля.

В этот момент из-за спины воспитательницы вынырнула светловолосая девочка. Она встала напротив Кэсси, сложив руки на груди, и в ее позе читалась такая взрослая строгость, что я на секунду замер. Она была ровесницей Кэсси, но держалась так, будто именно она здесь главная.

— Кэсси! Ты что сделала? — воскликнула она, и в ее голосе звенело искреннее возмущение.

— Пыталась подружиться с Глэмби! — вдруг выкрикнула Кэсси, и слезы хлынули с новой силой. Она уже не сдерживалась, говорила громко, взахлеб, словно прорвало плотину. — Она не слушается меня на тренировках, поэтому я и решила подружиться, как ты рассказала! Я думала, если она меня полюбит, то будет слушаться!

— Я занималась с Айлой! — воскликнула светловолосая, и в ее голосе появились нотки старшей сестры, уставшей объяснять очевидные вещи. — Это нужно делать под присмотром! Я же предложила тебе тоже позаниматься с ней, а не идти в леваду! Туда нельзя ходить, туда только опытным всадникам разрешают! Айла сто раз говорила!

— Я хотела как ты, Шерри! — Кэсси начала плакать уже в голос, всхлипывая и вытирая нос рукавом. — Я думала у меня получится, но Глэмби не захотела… Она меня не любит…

— Так, все, хватит! — вмешалась воспитательница, которая наконец-то взяла себя в руки. Она обняла Кэсси за плечи, прижимая к себе, и строго посмотрела на остальных детей, которые все еще торчали в дверях. — Расходимся по комнатам! Марш, я сказала! — Она повернулась к Кэсси, и голос ее смягчился, но твердость осталась: — А с тобой, Кэсси, мы еще поговорим. Идем, нужно умыться и переодеться. И ты мне расскажешь все по порядку, с самого начала, хорошо?

Я посмотрел им вслед, чувствуя странную пустоту. Воспитательница увела девочку вглубь здания, а светловолосая Шерри бросила на меня быстрый взгляд — изучающий, почти взрослый — и тоже скрылась за дверью. Дети разошлись, и в холле снова стало тихо, только где-то наверху хлопнула дверь и раздались приглушенные голоса.

Я вышел из детского комплекса, и вечерняя прохлада обдала лицо, принося облегчение после духоты помещения. Небо на западе еще хранило полосу оранжевого света, но над головой уже разворачивалось темное полотно с первыми россыпями звезд. Я направился к медицинскому центру, о существовании которого узнал от Тони.

На территории действительно был выделен целый комплекс под медицинские нужды — не просто кабинет с пластырями, а серьезное учреждение. Ярко-белое одноэтажное здание с широкими окнами и отдельным входом для машин, крытая галерея, ведущая к нему, и аккуратная табличка с красным крестом. Здесь был постоянный пост медсестры, процедурная, смотровая, а также оборудованная комната для рентгена. Как мне объяснил Тони, верховая езда — травмоопасный вид спорта, особенно для детей и подростков, которые только учатся держаться в седле. Поэтому здесь сделали все, чтобы при необходимости оказать помощь максимально быстро и качественно, не теряя времени на дорогу в городскую больницу. Тут даже был свой рентгеновский аппарат, чтобы можно было сразу поставить точный диагноз. Когда Тони рассказывал мне об этом, я приятно удивился тому, как здесь все продумано — от системы безопасности до медицинской базы. Это был не просто конный клуб, это был целый маленький мир, живущий по своим законам.

Айла сейчас наверняка там. У нее вполне себе может быть перелом или трещина. Я вспомнил, как безвольно свисала ее рука, когда она поднималась с колен, и как быстро пропиталась кровью ткань рубашки. Если лошадь ударила в полную силу — а судя по звуку, который я слышал, это был именно полновесный удар, — то повредить кость ничего не стоило.

Я ускорил шаг, почти переходя на бег. В голове крутились тревожные мысли, и я ругал себя за то, что не пошел с ней сразу, не настоял, не вызвал врача немедленно. Но Айла была из тех людей, которые не принимают помощь, особенно если она исходит от того, кого они считают чужаком.

Когда я подошел к медицинскому корпусу, дверь как раз открылась, и из нее вышла Айла. В свете ламп, горевших над входом, она выглядела бледнее обычного, хотя ее лицо хранило все то же непроницаемое выражение. Левая рука была замотана бинтом — плотно, но неаккуратно, так, как обычно бинтуют в полевых условиях, когда нет времени на стерильность. Из-под нескольких слоев марли проступали яркие красные пятна, которые в полутьме казались почти черными.

— Уже все? — удивился я, подходя к ней навстречу и невольно оглядываясь на дверь, словно ожидая, что оттуда сейчас выйдет медсестра и позовет ее обратно. — Тебе уже сделали рентген? Так быстро? Ничего нет? — вопросы сыпались из меня один за другим, и я не мог остановиться. Стресс от увиденного все еще держал меня в напряжении, и я, кажется, говорил громче, чем следовало.

Она закатила глаза — этот жест уже начинал меня бесить, потому что в нем было столько превосходства, что хотелось встряхнуть ее за плечи. Она прошла мимо меня, даже не замедлив шаг, но я развернулся и направился за ней, как привязанный.

— Ничего, — бросила она коротко, не глядя на меня.

— Как ничего? Это точно? — я не отставал, чувствуя, как во мне закипает глухое раздражение. Не может быть, чтобы удар копыта взрослой лошади прошел бесследно. Я видел эту руку — она была разодрана и опухла за те несколько минут, что мы шли до общежития.

Она тяжело вздохнула — тяжело, как вздыхают, когда сил уже нет даже на споры. Но ответила, все так же не поворачиваясь ко мне и направляясь в сторону главного здания, к жилому корпусу:

— Врача нет. Буду ждать до утра.

— Как нет? — я резко затормозил и преградил ей дорогу, заставив остановиться. Это было неосмотрительно — я видел, как ее глаза сузились, а челюсть напряглась, но отступать было поздно. — А где он тогда?

Еще один тяжелый вздох. Она смотрела на меня так, будто я был самым надоедливым насекомым, которое никак не хочет улетать.

— У врача дочь попала в аварию, — сказала она медленно, разделяя слова, словно разговаривала с умственно отсталым. — Мэри ее отпустила.

— А что делать тогда? Если это перелом? Или что-то серьезней? Нельзя же так покидать работу! — я повысил голос, и в нем прозвучало искреннее возмущение. В моей картине мира врач не мог просто так взять и уехать, оставив пациента без помощи.

— Эй, индюк! — перебила меня Айла, и в ее голосе вдруг вспыхнула та самая ярость, которую она обычно прятала под слоем холодного спокойствия. — У нее дочь попала в аварию, — повторила она, и каждое слово было как пощечина. — Мэри отпустила ее, потому что у нас тут синяки и царапины, а у нее дочь, может быть, умирает. Ты вообще умеешь думать головой или только кошельком?

Я замолчал. Меня словно облили ледяной водой. Она была права, черт возьми. Абсолютно права. Я так увлекся своей тревогой и желанием все контролировать, что забыл о простых человеческих вещах.

— Мэри сейчас на посту медсестры, — добавила Айла уже спокойнее, но в голосе все еще звенело раздражение. — Там в основном дети с головной болью. Ничего смертельного.

— Но тебе нужен рентген, — нахмурился я, пытаясь найти выход из ситуации.

— Подожду до завтра, — произнесла она, но смотрела уже не на меня, а куда-то за мою спину. Ее лицо вдруг изменилось — гнев ушел, сменившись чем-то неуловимо мягким, и я даже не сразу понял, что произошло. А потом она крикнула: — Эмма!

Айла обошла меня, и я обернулся.

Немного вдалеке, у поворота дорожки, освещенной тусклым фонарем, стояла женщина с маленьким мальчиком. Женщина была невысокой, с усталым лицом и волосами, собранными в небрежный пучок. А мальчик… мальчик был огненно-рыжим, с вихром на макушке, и он сжимал руку женщины так, словно боялся потеряться в этом огромном вечернем мире. Рыжий мальчик. Это же брат Айлы.

Я тут же вспомнил, что рассказывал мне Тони: родители Айлы погибли или бросили её. Я не знал подробностей, Тони обмолвился об этом вскользь. Значит, они действительно погибли, раз ее брат тоже здесь. Он выглядел слишком маленьким — лет пять, — и наверняка ему было еще рано идти в школу. Впрочем, на ранчо, судя по всему, была своя система воспитания, свой уклад, и дети здесь росли не в отрыве от мира, но в каком-то своем, защищенном пространстве.

Мальчик, увидев Айлу, мгновенно отпустил руку женщины и со всех ног побежал к ней. Его короткие ножки мелькали по гравию, а в голосе звучало такое счастье, что у меня на секунду сжалось сердце.

— Айли!

Айла присела на корточки, когда он подбежал к ней, и я заметил, как она ловко спрятала раненую руку за спину, подставив ему здоровую. Но мальчик был наблюдательным. Его радостное лицо вдруг сгладилось, светлая улыбка исчезла, и он маленьким пальчиком показал на повязку, которая под светом фонаря выглядела еще более зловеще — белая марля с расползающимися алыми пятнами. Я подошел ближе, стараясь не мешать, но и не уходить.

— Эмма, можешь идти, — крикнула Айла той женщине, все еще стоявшей в отдалении. Та только кивнула — устало, но понимающе — и, развернувшись, направилась к жилому корпусу, исчезая в сумерках.

— Айя! — воскликнул мальчик, и его лицо стало таким серьезным, что это выглядело почти комично, если бы не обстоятельства. Он нахмурил рыжие бровки, сложил губы бантиком и посмотрел на сестру с укором, которого я не ожидал от ребенка. — Ты обещала быть аккуране… акарант…

— Аккуратнее, — поправила его Айла, и в ее голосе впервые за весь вечер появилась та самая мягкость, которую я в ней не слышал. Она улыбнулась ему — улыбнулась по-настоящему, не дежурно, не холодно, и от этого она вдруг стала другой, почти обычной девчонкой. — Так вышло. Не специально.

— Сильно болит? — мальчик снова провел пальчиком по повязке, едва касаясь, словно боялся сделать больно.

— Совсем не болит, — проговорила Айла, и в ее голосе была такая уверенность, что я почти поверил. Она встала, взяла брата за руку — здоровой рукой, — и повернулась в сторону поместья. — Пошли, Райли, тебе пора спать.

Я все еще стоял позади них, чувствуя себя лишним, как третий в чужом семейном разговоре. Айла наконец повернулась ко мне, и в ее взгляде снова появилось то самое холодное спокойствие, будто я вернул ее из короткого отпуска обратно на службу.

— Ты все еще здесь? — спросила она с той самой язвительной ноткой, которая была ее привычной броней. — Мне нужно уложить брата спать, — заключила она и, не дожидаясь ответа, двинулась к поместью, ведя Райли за собой.

— Я могу вызвать своего врача, — вдруг проговорил я ей в спину, и голос мой прозвучал громче, чем я планировал.

Она остановилась. Не сразу, через пару шагов, и я видел, как напряглись ее плечи, словно она принимала удар.

— Прибереги свои деньги, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Мне это не нужно.

Я стоял и смотрел, как она ведет брата. Райли что-то щебетал, прыгая на ходу, а она слушала, кивала, иногда отвечала короткими фразами. В темноте ее фигура казалась хрупкой, совсем не такой, какой я видел ее днем — жесткой, неуступчивой, готовой к бою. А в голове снова и снова мелькала картина: кобыла бьет копытом, Айла падает на колени, кровь заливает руку. И то, как она потом встает, как будто ничего не случилось.

Я развернулся и решительно направился обратно в медицинский центр. Гравий хрустел под ногами, и я двигался быстро, почти бегом, потому что знал: если сейчас не сделать что-то, она и завтра будет терпеть, и послезавтра. В моем мире были ресурсы, которые можно было задействовать, и я не собирался сидеть сложа руки только потому, что Айла Райт была слишком горда, чтобы принять помощь от «богатого индюка».

В медицинском центре горел тусклый свет, пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым — может быть, лекарствами. Я побродил по коридору, заглядывая в пустые кабинеты, пока наконец не нашел нужную комнату. Тот самый пост медсестры. Комната была небольшой, заставленной шкафами с медикаментами, с парой коек, отделенных ширмами, и столом, за которым сидела Мэри. Тетя Айлы, которую я видел мельком.

Сейчас она выглядела уставшей — под глазами залегли темные круги, плечи опущены, но взгляд оставался цепким и внимательным. Вокруг нее на стульях и на койках расположились дети — наверное, пять или шесть человек. Кто-то сидел с мокрым полотенцем на лбу, кто-то сжимал в руках градусник, а одна девочка лет десяти тихонько хныкала, уткнувшись в подушку. Мэри работала как автомат: измеряла температуру, раздавала таблетки, что-то записывала в журнал. Она нашла меня взглядом, и в ее глазах мелькнул немой вопрос: что еще?

Я кашлянул, чувствуя себя неуклюжим, и проговорил, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

— Айле нужно сделать рентген, и…

— Врача нет, — перебила Мэри, не дав мне договорить. Она поджала губы, и в этом жесте было что-то от Айлы — та же несгибаемость. — Мы с ней уже виделись.

— Я знаю, — сказал я, делая шаг вперед. — Поэтому я хочу предложить вызвать своего врача. Он работает на нашу семью, я могу вызвать его в любой момент. — Мэри замерла, и я поспешил добавить, пока она не отказала: — Если, конечно, здесь есть возможность сделать рентген.

Мэри несколько секунд смотрела на меня в упор, и я чувствовал, как она взвешивает каждое слово, оценивает мои намерения. Вокруг было тихо, только дети иногда вздыхали во сне или перешептывались.

— Я позвоню врачу, — произнесла она наконец, вставая из-за стола. — Спрошу, сможет ли она приехать. — Она вышла из комнаты, оставляя меня наедине с детьми, которые смотрели на меня с тихим любопытством.

Я прислонился к стене, чувствуя себя чужим в этом маленьком мирке боли и усталости. Где-то капала вода, и этот звук накладывался на детское дыхание, создавая странную, гипнотическую тишину.

Через пару минут Мэри вернулась. Она остановилась передо мной, скрестив руки на груди, и ее взгляд стал еще более пристальным.

— Сколько это стоит? — спросила она, и в ее голосе не было ни вызова, ни просьбы — только спокойное, деловое уточнение.

Я растерялся. Я ожидал отказа, споров, колкостей, но не такого прямого вопроса.

— Нисколько, — ответил я честно. — Он работает на нашу семью. Я не попрошу с вас денег. — Я выдержал ее взгляд. — Просто… я могу помочь, и глупо этого не делать.

Она долгую минуту смотрела на меня, размышляя. Я видел, как она борется с собой — между желанием сохранить независимость и пониманием, что Айле нужна помощь. Наконец она кивнула, словно приняв какое-то важное решение, и достала из кармана халата связку ключей. Протянула мне.

— Ключи от помещения. — Она говорила тихо, чтобы дети не слышали. — Твой врач сможет сделать рентген?

— Да, — я взял ключи, ощутив в ладони тяжелый холод металла. — Он приедет в течение часа.

Мэри только кивнула, уже переключаясь обратно на детей, и я понял, что разговор окончен. Я вышел на улицу, набирая номер Роджера, и пока шёл к поместью, объяснял ему ситуацию. Роджер, наш семейный врач, человек спокойный и невозмутимый, выслушал, не задавая лишних вопросов, и сказал, что будет через сорок минут. Я знал, что могу на него положиться — он работал на мою семью больше десяти лет и видел вещи и похуже детского ушиба.

В поместье я вошел через главный вход, а не как в прошлый раз, когда пробирался в комнату Айлы через черный ход. Тогда это казалось авантюрой, сейчас же я чувствовал себя почти законным гостем. Я направился к лестнице, зная, где находится ее комната, но на этот раз, поднявшись на второй этаж, я постучал.

Дверь открылась почти сразу — словно она стояла за ней и ждала. Айла смотрела на меня тем самым «грозным» взглядом, в котором смешались усталость, злость и, кажется, легкое удивление, что я все еще здесь. Или цепким, как у ее тети — я все больше замечал в них общие черты.

— Мэри дала мне ключ, чтобы мы сделали рентген, — проговорил я, стараясь говорить спокойно, без вызова. — Врач скоро приедет.

Она молчала, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Я видел, как она борется с собой — с желанием захлопнуть дверь и с каким-то глухим, неохотным пониманием, что я, возможно, прав.

— И какой же счет ты нам выставишь? — спросила она наконец, и голос ее был грубым, как наждак. Она сложила руки на груди, но тут же, видимо, почувствовав боль в раненой, опустила их, и этот жест был красноречивее любых слов.

— Никакого счета, — ответил я, чувствуя, как в груди разливается глухое раздражение. — Не всем в этом мире движут деньги, Райт.

Она молча смотрела на меня, и я видел, как что-то меняется в ее лице — может быть, недоверие уступает место усталости, а может быть, она просто сдается, понимая, что спорить бесполезно. Она ничего не ответила, но вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, и, обойдя меня, спустилась по лестнице. Я остался стоять, чувствуя себя идиотом, и в голове проносились мысли о том, как же сильно она меня ненавидит.

— Так и будешь стоять как истукан? — донеслось снизу.

Я обернулся. Она стояла на лестничном пролете, глядя на меня снизу вверх, и в полумраке коридора ее силуэт казался почти призрачным. Я вздохнул — так глубоко, что, кажется, выдохнул всю свою гордость — и двинулся следом.

Кабинет рентгена находился в отдельном крыле медицинского корпуса. Мы вошли туда втроем — я, Айла и приехавший через сорок минут Роджер. Врач был высоким, подтянутым, с сединой на висках и тяжелым кожаным саквояжем. Он работал быстро, профессионально, не задавая лишних вопросов, и через полчаса уже держал в руках снимки, подсвечивая их настольной лампой.

Я стоял у двери, чувствуя, как Айла буквально прожигает меня взглядом за то, что я здесь, а не в коридоре. Она сидела на краю кушетки, прямая, напряженная, и только легкое подрагивание пальцев здоровой руки выдавало, что ей все-таки больно.

— Так, раны мы обработали, — Роджер надел очки и еще раз внимательно осмотрел снимки. — Перелома не вижу. Только сильный ушиб. — Он передал один из снимков Айле, и она взяла его с таким видом, будто это был приговор, который она и так знала заранее.

Она повернулась, смотря на меня взглядом, который я уже научился расшифровывать: «Ну вот, и зачем это нужно было?»

— Повязку не снимать сутки, — продолжал Роджер, не обращая внимания на нашу молчаливую перепалку. — Мы намазали хороший заживляющий состав. После того как снимете повязку, нужно будет мазать этим. — Он достал из саквояжа небольшую стеклянную банку с темной мазью. — Поможет с заживлением и снимет боль.

Айла взяла банку, покрутила в пальцах, кивнула, но я заметил, как она спрятала ее в карман джинсов, не глядя.

— Что насчет рекомендаций… — Роджер снял очки и посмотрел на нас обоих с легкой усмешкой. — Вы у нас, конечно, спортсмены, — в его голосе чувствовалась мягкая ирония человека, который привык, что его предписания нарушают. — Но минимум три дня без нагрузки. Минимум, — повторил он настоятельно, поднимая палец. — Рекомендация: неделя без нагрузок. Но, зная вас, вы, конечно, это нарушите, — произнес Роджер, и его взгляд почему-то упал на меня, словно именно я был главным нарушителем спокойствия.

Я хотел возразить, но промолчал.

— Если боль не уйдет и через неделю, — добавил врач, убирая снимки в папку, — советую сделать повторный рентген. И, возможно, МРТ. Для точности.

— То есть вы допускаете, что не могли увидеть трещину? — немедленно возразила Айла, и в ее голосе прозвучало то самое упрямство, с которым она, наверное, спорила со всеми врачами своей жизни. Только в более грубой форме, чем я ожидал.

Роджер, однако, не обиделся. Он спокойно повернулся к ней, сложив руки на груди, и заговорил тем терпеливым тоном, каким объясняют сложные вещи детям.

— Рентген предназначен в первую очередь для распознавания переломов, — начал он, и каждое его слово было выверенным. — В частности, если нет смещения, трещина может просто не отобразиться на снимке. Это не значит, что ее нет, это значит, что мы не можем ее увидеть с помощью этого метода. Поэтому, повторюсь: если боль не пройдет, вам сделают повторный рентген и, возможно, МРТ или КТ для точного лечения. По крайней мере, сейчас на снимке ничего критического нет.

— Ясно, — произнесла Айла, и в этом коротком слове было столько скрытого сопротивления, что я почти зауважал ее за упрямство.

Роджер встал, собирая свои вещи, и я заметил, как он бросил быстрый взгляд на ее руку, оценивая.

— В общем, не перетруждайтесь, — сказал он, уже направляясь к выходу. — И настоятельно рекомендую постельный режим. Хотя бы на ближайшие двое суток. Организму нужно время, чтобы запустить процессы восстановления.

Айла тоже встала, и они с врачом практически одновременно вышли в коридор. Я остался в кабинете на пару секунд, чувствуя, как воздух становится легче без ее прожигающего взгляда. Но когда я вышел следом, я увидел ее глаза — в них читалось то, что она не сказала вслух: рекомендации ей не нужны. У нее наверняка свой план, и этот план не включал постельный режим, заботу о себе и, тем более, благодарность в мой адрес.

Я проводил Роджера до машины, поблагодарил и вернулся в холл медицинского центра. Айла уже ушла, и я не стал ее догонять. Вместо этого я стоял у окна, глядя, как ночное небо над Калифорнией затягивается звездами, и думал о том, что этот вечер перевернул во мне что-то, чему я пока не мог подобрать названия.

## Глава 6

— Мам, хватит! — воскликнула я наконец, раздражаясь от этого диалога.

Голос в трубке был настолько громким и истеричным, что, казалось, вибрировали тонкие стенки кабинета. Я сидела в кресле напротив стола Карлы, и чувствовала, как каждая фраза матери врезается в мое сознание, как копыто в сухую землю. Ровно двадцать три минуты назад мы начали сеанс. Я даже успела рассказать Карле, что сон стал чуть глубже, хотя сны все еще приходили обрывочные, липкие, полные образов, которые я не могла расшифровать. А потом телефон в кармане джинсов завибрировал. Первый раз. Второй. Третий. Я сбросила, надеясь, что она поймет: я занята. Но мама никогда не понимала. Или не хотела понимать. Она звонила снова и снова, с упорством, от которого у меня сводило скулы, и в какой-то момент Карла мягко кивнула на мою руку, давая понять, что лучше ответить, иначе этот пульсирующий ритм будет отвлекать нас обеих.

Я приняла вызов, и теперь все мои попытки сохранить хотя бы видимость спокойствия рассыпались в прах. Мама узнала о случившемся — о той кобыле, о Кэсси, о моей руке. Прошло уже достаточно дней, почти неделя, а это означало только одно: Мэри, наша вечно встревоженная и слишком заботливая тетя, проговорилась. Скорее всего, она просто обмолвилась о том, что мне нужно пройти МРТ, и мама, словно охотничья собака, взяла след. Теперь она кричала так, что я была уверена: Карла, сидящая напротив, слышит каждое слово, даже несмотря на то, что я старалась прикрыть динамик ладонью.

— Свои дети будут, поймешь каково это, не знать, что происходит с твоим ребенком! — голос матери прорывался сквозь динамик с хрипотцой, на грани срыва, — Ты в край убиться решила? Мало калечилась что ли? Боже мой, что же это творится у тебя в голове… — Она тараторила, не давая мне вставить ни слова, и я чувствовала, как внутри закипает глухое, вязкое раздражение. Она говорила не о моей руке, она говорила о своем страхе, о своей утраченной власти надо мной, о том, что я больше не маленькая девочка, которую можно запереть в комнате за непослушание.

— Это я разберу со своим психотерапевтом, сеанс у которого, кстати, у меня сейчас, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя зубы были сжаты.

Пауза в трубке длилась ровно три удара моего сердца. Я знала этот ее прием — сделать вдох, чтобы выдать новый залп.

— Я не про это, Айла! — закричала она с новой силой, и я даже отодвинула телефон от уха. — Тебе настолько ничего не интересно, что ты просто закрылась в этом поместье? Ты перестала звонить, ты не отвечаешь на сообщения, ты…

Я слышала, как она выдохлась. Голос стал сиплым, слова начали спотыкаться друг о друга. Это всегда значило, что скоро последует контрольный выстрел — та самая фраза, после которой разговор можно будет закончить, потому что она перейдет все мыслимые границы.

— Я не закрылась, — возразила я, хотя прекрасно понимала, что это неправда. Я действительно перестала звонить. Потому что каждый разговор заканчивался одинаково. — Вы сами меня сюда привезли. Уж извините, что мне здесь понравилось, — я закатила глаза, хоть она этого и не видела. Карла за моим жестом опустила взгляд в блокнот, делая пометку.

— Это была вынужденная мера! — голос матери взлетел на полтона выше. — За тобой нужен был глаз да глаз, и сейчас, как я вижу, ничего не изменилось! Ты несешься туда, где опасно, ты не думаешь о последствиях…

— За каждым ребенком нужно следить, странно, что для тебя это открытие, — грубила я, потому что знала: только жесткость, только переход в нападение заставит ее замолчать быстрее, чем любые объяснения. — А отсюда следует только один вывод: вы безответственные люди. Раз не смогли обеспечить должный присмотр, значит, где-то просчитались.

Тишина в трубке была тяжелой, почти осязаемой. Я знала, что попала в цель. Мама ненавидела, когда я ставила под сомнение их с отцом родительскую состоятельность. Для нее это было больнее, чем любые обвинения в равнодушии.

— Айла! — выдохнула она, и в этом выдохе смешались гнев и что-то похожее на отчаяние. — Ты что такое говоришь? Я не такой тебя растила!

— Правильно, потому что ты меня не растила, — произнесла я, и голос мой прозвучал глухо, даже для меня самой. Я поймала взгляд Карлы, которая замерла с ручкой в руке. Ее лицо сохраняло профессиональное спокойствие, но в глазах мелькнуло что-то — не осуждение, скорее внимательное наблюдение, как за сложным химическим опытом, который может в любой момент пойти не по плану.

— Я поговорю с Мэри о твоем поведении! — прокричала мама, и в ее голосе уже не было ничего, кроме усталой злости.

Она сбросила трубку, даже не попрощавшись. Я убрала телефон в карман джинсов и наконец выдохнула. Воздух в кабинете казался спертым, хотя кондиционер работал исправно, гоняя по помещению прохладный, стерильный воздух. Я провела здоровой рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха. От напряжения, которое всегда оставалось после разговоров с матерью, как после слишком долгой езды на жесткой рыси.

Карла выдержала паузу. Она вообще умела делать паузы, как никто другой. Не суетливые, не неловкие, а те, которые дают пространство для мысли. Она аккуратно положила ручку на стол, сняла очки в тонкой металлической оправе, протерла линзы мягкой тканью и только потом посмотрела на меня. Кабинет директора был маленьким, но уютным — стеллажи с книгами, несколько растений на подоконнике, которые Мэри поливала строго по средам, и всегда горячий травяной чай на столике. Сегодня он уже остыл.

— Хочешь об этом поговорить? — спросила Карла спокойно, без нажима.

Я посмотрела на нее. Она была хорошим терапевтом, я это признавала. Может быть, даже слишком хорошим. Она не давила, не лезла с вопросами, как большинство взрослых, которые думают, что имеют право на все мои мысли только потому, что я несовершеннолетняя. Но сейчас, после этого разговора, я чувствовала только пустоту. Ту самую, которая появляется, когда тратишь слишком много энергии на что-то, что не стоит и выеденного яйца.

— Нет, — ответила я, может быть, резче, чем хотела.

Карла кивнула, ничуть не обидевшись. Она надела очки обратно, сделала пометку в блокноте — я заметила, что пишет она левой рукой, хотя я всегда думала, что она правша, — и мягко проговорила:

— Хорошо. Тогда давай поговорим о событиях около недели назад. Если ты готова.

Я инстинктивно прижала левую руку, которая снова была замотана бинтами. Медсестра в клинике, где мне делали МРТ, сказала, что повязка нужна больше для фиксации, чем для лечения — чтобы я не делала резких движений. Но я все равно чувствовала под бинтами тупую, ноющую боль, которая не проходила даже после таблеток. Она была вездесущей, как фоновая музыка в супермаркете — к ней привыкаешь, но она не перестает раздражать.

— Там не о чем говорить, — ответила я, отводя взгляд. Прямо за окном кабинета виднелась часть крытого манежа, и я видела, как кто-то выводит лошадь после тренировки. — Это был несчастный случай. Кэсси не поняла, что Шерри имела в виду, а лошадь испугалась. Все.

— Если бы не твой поступок, девочке не поздоровилось бы, — Карла говорила спокойно, но в ее словах не было ни капли лести. Только констатация факта. — Тебя считают героем. Мэри рассказывала, что родители Кэсси хотели лично поблагодарить тебя.

Я усмехнулась, чувствуя, как это слово — «герой» — царапает что-то внутри.

— И кто тогда злодей? — спросила я, и в голосе прозвучала горечь, которую я не пыталась скрыть. — Бедная кобыла, которую загнали в угол? Или девочка, которая просто хотела подружиться с лошадью? В этой истории нет героев. Есть только глупость и последствия.

— Этот случай вызывает у тебя раздражение? — спросила Карла, внимательно посмотрев на меня поверх очков. Ее взгляд был мягким, но цепким, как у человека, который привык искать то, что скрыто за словами.

— Нет… — я опустила взгляд на свои руки. Здоровую и ту, что в бинтах. — Я чувствую вину.

— Вину? — переспросила она, и в ее голосе я услышала искреннее удивление. — За что, Айла?

Я замолчала, собираясь с мыслями. Как объяснить это человеку, который не работает с лошадьми? Который не знает, что такое ответственность за живое существо, которое не может сказать словами, где у него болит? Карла ждала, не торопила. Она вообще никогда не торопила. И это было одновременно и облегчением, и испытанием.

— Кэсси услышала от Шерри, — начала я медленно, подбирая слова, — девочки, с которой мы занимаемся, как я проводила тренировку и говорила про контакт с лошадью. Объясняла, что нельзя подходить к незнакомой лошади без разрешения, что сначала нужно установить зрительный контакт, протянуть руку, дать себя понюхать. Я говорила это Шерри, потому что она уже достаточно опытная, чтобы понимать такие вещи. Но Кэсси… она новенькая. Она не поняла нюансов. И Кэсси решила, что лучшим решением будет пойти прямиком к лошади, чтобы подружиться с ней. Без взрослых. Без присмотра. Просто… подойти и обнять.

Я замолчала, потому что в горле встал ком. Я видела эту картину каждый раз, когда закрывала глаза. Маленькая девочка, идущая к огромному животному с доверчиво вытянутыми руками. И кобыла, которая от неожиданности и страха атаковала. Удар копытом пришелся вскользь — если бы не мое «плечо», которое я успела подставить, девочка получила бы прямым в голову.

— Если бы я как-то по-другому объяснила Шерри метод тренировки, — продолжала я, чувствуя, как слова даются с трудом, — если бы сказала «не подходи никогда» вместо «подойди правильно», то этого вообще могло бы не быть. Я должна была понимать, что дети болтают между собой. Что Шерри могла пересказать мои слова, а Кэсси — истолковать их по-своему. Я должна была…

— Айла, — мягко прервала меня Карла, и ее голос прозвучал тверже, чем обычно. — Те слова, которые ты говорила Шерри, ты считаешь правдой или нет? Не те, что нужно было сказать, а те, что есть на самом деле?

— Мне нужно было выразиться как-то по-другому, — повторила я, потому что это казалось мне самым важным. Если бы я выбрала другие слова, другие формулировки, может быть, Кэсси не пошла бы к той кобыле. Может быть, она подошла бы к спокойной лошади. Или вообще подождала бы меня.

— Айла, — Карла наклонилась вперед, и ее голос стал мягче, но настойчивее. — Ответь на мой вопрос. Ты считаешь свои объяснения Шерри правдивыми или нет?

Я посмотрела на нее. На ее спокойное лицо, на ровные линии бровей, на то, как она сидела, чуть подавшись вперед, готовая слушать, но не готовая отступать. Она ждала честного ответа. И я понимала, что если я сейчас солгу, это будет неправильно не только по отношению к ней, но и по отношению ко мне самой.

— Да, — выдохнула я наконец. — Я считаю свои объяснения Шерри правдивыми. Лошади — стадные животные, они читают язык тела. А для верховой езды важно найти контакт с лошадью. Я говорила это, потому что Шерри уже достаточно взрослая, чтобы отличать теорию от практики. Но Кэсси — нет.

— Ты пытаешься держать под контролем то, что не должно быть только твоей ответственностью, — мягко проговорила Карла, и в ее голосе не было осуждения, только сожаление. — Ты не можешь контролировать, что дети говорят друг другу. Ты не можешь контролировать, как они интерпретируют твои слова. Ты можешь только контролировать то, что говоришь сама. И если ты думаешь, что была необъективна в работе с Шерри, то ты должна признать ошибку и работать с ней иначе. Но если ты была объективна, если ты сказала правду, которую считаешь правильной, то не стоит думать «а что, если?». Это не поменяет ситуации.

Она замолчала, давая мне время осмыслить ее слова. Я сидела, глядя в пол, на потертый ковролин, который помнил, наверное, не одного такого подростка, как я. Карла права, я это понимала. Но понимание и чувство — это разные вещи.

— Ты можешь только получить опыт и пробовать действовать по-другому, — продолжила она, и в ее голосе появилась та мягкая настойчивость, которая заставляла меня слушать, даже когда хотелось закрыться. — Только в таком случае ты сможешь понять, как нужно делать. Исходя из разных результатов. Но, Айла, — она акцентировала мое внимание, подавшись вперед, — ты не совершила ошибки. По крайней мере, не той, в которой ты себя винишь. Твоя вина — это понимание, что ты не удержала все под контролем. Но ты не должна брать на себя всю ответственность в этом поместье. Тебе скоро восемнадцать, но ты все еще подросток. У тебя есть право ошибаться. У тебя есть право не быть идеальной.

Я промолчала. В ее словах был смысл, но они отскакивали от чего-то внутри меня, как горох от стены. Я работала в поместье не потому что было некому, и не потому что меня заставляли. Я работала потому что мне это нравилось. Потому что лошади были единственным, что имело значение. А работа с лошадьми — это не просто график и обязанности. Это постоянный опыт и знания, которые просто так не отбросишь на задний план. Из-за чего список дел возрастает, чтобы сделать все правильно. Каждая лошадь — это индивидуальный подход, это понимание настроения, физического состояния, характера. И если я что-то упускаю, страдает не расписание, а живое существо.

Я уже неделю не могла нормально тренироваться. Только тренировать и заниматься с лошадьми — давать им нагрузку, проверять копыта, чистить, седлать, расседлывать, выпускать в левады и заводить обратно. Боль в руке не прекращалась ни на минуту. Конечно, она стала меньше, чем в первые сутки, когда я вообще не могла пошевелить пальцами, а рука висела плетью. Но само наличие боли утверждало о проблемах. Мне сделали повторный рентген, который ничего не показал — ни трещин, ни переломов, ничего. Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, ссылалась на то, что ушиб был слишком сильный, задет нерв, отчего боль оказалась продолжительной. Меня записали на МРТ, который снова ничего не показал. И мне оставалось еще минимум неделю прохлаждаться и надеяться, что боль постепенно будет утихать. «Прохлаждаться» — так сказал врач. Словно я отдыхала на курорте, а не сидела на обезболивающих и боялась, что не смогу нормально держать поводья.

— Тебе нужно быть более расслабленной, не будь строга к себе, — Карла говорила мягко, и я знала, что она права. Но это не делало ее слова более выполнимыми. — Я понимаю, что в твоей ситуации…

— Я не могу, — выдохнула я, прерывая ее. Голос прозвучал глухо, почти жалобно, и я ненавидела себя за это. — У меня не получается не думать обо всем сразу. О лошадях, о тренировках, о детях, о том, что будет, если рука не восстановится. О маме, которая звонит и орет. О Мэри, которая не может не рассказать ей все, что происходит. О… — я замолчала, потому что поняла, что говорю слишком много. Слишком откровенно.

— С этим мы и должны работать, — Карла улыбнулась, и в ее улыбке было что-то теплое, почти материнское, но без той требовательности, которая была в голосе моей матери. — И я рада, что ты пошла мне навстречу.

Сегодня был первый раз, когда я пришла сюда по своей воле. Сама. Без того, чтобы Мэри не привела меня за руку, как маленькую. Я пришла потому, что мне нужно было. Потому что вчера ночью я снова не спала, лежала с открытыми глазами, слушая, как ветер шуршит по крыше, и чувствовала, как где-то глубоко внутри нарастает напряжение. Как перед грозой. И я знала: если я не приду к Карле сейчас, то через день-два меня приведут силой. Или хуже — я сделаю что-нибудь, о чем потом пожалею.

— Как твое самочувствие? — спросила Карла, перелистывая страницы блокнота. Я заметила, что она не пишет, просто слушает.

— Не могу сказать насчет бессонницы… — я замялась, подбирая слова. — Переменчиво. Иногда засыпаю нормально, иногда ворочаюсь часами. Но… — я посмотрела на нее, чувствуя, что сейчас скажу то, о чем даже себе не хотела признаваться. — Я думаю, что «период» близко.

Карла поняла на меня свой взгляд. Она знала, что я имею в виду. Тот период, который случался со мной раз в несколько месяцев — когда мир становился слишком громким, слишком резким, слишком непереносимым. Когда хотелось кричать без причины, плакать без повода, убежать куда-нибудь и спрятаться, как раненое животное.

— Почему ты так думаешь? — спросила Карла, и в ее голосе не было тревоги, только профессиональное внимание. — Что-то чувствуешь? Какие-то предвестники?

— Не знаю, — я взялась руками за голову, чувствуя, как пульсирует боль в запястье. — Это очень тяжело объяснить. Просто… как будто воздух стал плотнее. Как будто я скоро не выдержу. Не от чего-то конкретного, а просто… не выдержу.

— Случай с Кэсси подкосил тебя? — уточнила Карла, и ее голос был таким ровным, что я почти поверила, что это нормально — чувствовать себя так. — Или случилось что-то еще?

— Не думаю, что это из-за Кэсси, — я покачала головой, чувствуя, как волосы щекочут шею. — Это… как будто это было еще одной каплей. А стакан скоро будет переполнен. Не знаю, откуда это берется. Просто нарастает и нарастает, и я не могу это остановить.

Карла серьезно кивнула, и я увидела, как она сделала пометку в блокноте. Крупными буквами, которые я не успела прочитать.

— Ты можешь объяснить свои ощущения более подробно? — спросила она. — Какие образы приходят? Какие чувства?

— Нет, — помотала головой я, чувствуя, как от этого вопроса внутри поднимается глухое раздражение. — Всё и сразу, но и ничего. Это как… стоять в центре комнаты, где одновременно играет десять радиостанций, и пытаться расслышать одну. Я слышу все, но не могу выделить ничего конкретного. И это сводит с ума.

Я замолчала, и в тишине кабинета вдруг стало особенно слышно, как за окном кто-то смеется. Детский, беззаботный смех. Я посмотрела туда, но ничего не увидела — только отблески солнца на стекле.

В дверь резко постучали. Тяжело и громко, не тем осторожным стуком, которым обычно стучатся в кабинет директора. Это был стук человека, который либо не знает, где находится, либо ему плевать. Мы с Карлой одновременно повернулись к двери.

Когда дверь отворилась, в проеме оказались двое парней. Итан, которого я узнала сразу — темноволосый, с вечной полуулыбкой на лице, которая, как мне казалось, говорила о том, что он считает себя центром вселенной. Рядом с ним стоял высокий блондин, которого я видела пару раз в конюшне. Вроде его звали Тони. С открытым лицом и руками, которые он постоянно держал в карманах джинсов, словно не знал, куда их деть.

Всю эту неделю Итан был неподалеку от меня. Я часто замечала его рядом, когда тренировала детей, когда выводила лошадей, когда просто проходила через двор. Он не заговаривал, просто смотрел, и от этого его присутствие напрягало еще больше. Я не знала, чего он хотел, и это раздражало. Если бы он подошел и спросил что-то прямо, я бы, может быть, даже ответила. Но это молчаливое наблюдение действовало на нервы.

— Здравствуйте, — произнес Итан, переводя взгляд с Карлы на меня и обратно. На его лице не было привычной улыбки, и это меня насторожило. Он выглядел… растерянным? Нет, скорее сосредоточенным, как будто он пытался решить сложную задачу.

— Нам нужна директриса… — произнес Тони, также оглядывая кабинет. Его взгляд задержался на стеллажах с книгами, на столе с блокнотом, на чашке остывшего чая, и я увидела, как он слегка нахмурился, словно не понимал, как тут можно работать.

— Что-то срочное? — спросила Карла, и в ее голосе послышалась легкая настороженность. Она тоже чувствовала, что эти двое здесь не просто так.

— Там одна кобыла… — начал Итан, и его голос звучал неуверенно, как будто он не знал, как правильно сформулировать то, что случилось.

Я вскочила с кресла, даже не осознавая этого движения. Сердце забилось где-то в горле, а рука дернулась так, что боль пронзила от пальцев до локтя.

— Что? — я вцепилась взглядом в Итана, ожидая нормального объяснения. Не этих полуфраз, не этих недомолвок. Что с кобылой? Какая кобыла? Где?

— Одной кобыле нехорошо, — вмешался Тони, и его голос был спокойнее, чем у Итана. — Она агрессировала в леваде, и мы ее вывели, отвели в денник. Но она не успокаивается. Постоянно дергается, бьет копытами, пытается разнести денник. В общем, что-то не так… Мы не знаем, что делать. Ветеринар будет только через час, но она может себе навредить.

В этот момент я уже направилась к выходу, обойдя двух парней, застывших в дверях. Я не думала, не анализировала, не взвешивала. Просто знала, что нужно идти. Что там, в конюшне, животное, которому плохо, и никто, кроме меня, возможно, не поймет, что с ним происходит.

— Айла! — крикнула Карла, и я обернулась уже на пороге.

Она стояла около стола, смотрела на меня, и в ее взгляде я прочитала все, что она не сказала вслух. «Это не твоя ответственность. Ты подросток. Нужно позвать взрослых. Директрису. Ветеринара. Кого угодно, но не тебе туда бежать с травмированной рукой». Я видела это в ее глазах, в том, как она слегка прикусила губу, как ее пальцы сжали край стола.

Но это была моя забота. Не потому, что мне платили. Не потому, что меня просили. А потому, что я не могла иначе. Потому что если я сейчас останусь здесь, в этом уютном кабинете с травяным чаем, то никогда себе этого не прощу.

Я выбежала из школы, и солнечный свет ударил в глаза, заставив прищуриться. На улице было жарко даже для конца дня. Воздух дрожал над асфальтовой дорожкой, ведущей к конюшне, и пахло сухой травой и пылью. Я бежала, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в руке, но не останавливаясь. Итан и Тони были где-то позади, я слышала их шаги, но не оборачивалась.

Конюшня встретила меня привычным запахом — сена, кожи, лошадиного пота и еще чем-то неуловимым, что я не могла описать словами, но что всегда означало одно: дом. Я влетела внутрь, и эхо моих шагов разнеслось по всему помещению. Здесь было прохладнее, чем снаружи, и тише, но эта тишина была обманчивой. Я остановилась, прислушиваясь.

И тогда я услышала.

Ржание. Пронзительное, отчаянное, полное боли и страха. И звуки ударов — глухие, тяжелые, от которых, казалось, вибрировали стены. Я побежала на звук, не обращая внимания на пустые денники по обе стороны коридора. Мои кроссовки скользили по бетонному полу, но я не сбавляла скорости.

Когда я подбежала к деннику, я увидела ее. Это была Глэмби. Гнедая кобыла, спокойная, уравновешенная, одна из самых надежных лошадей для начинающих. И сейчас она металась по деннику, как дикое животное, попавшее в ловушку.

Дверца денника шаталась от каждого удара ее копыт. Я остановилась перед ней, оценивая ситуацию. Внешне с ней все было в порядке — никаких ран, никаких повреждений, шерсть блестела, глаза блестели, но в этом блеске было что-то нездоровое, лихорадочное. Она буквально звала кого-нибудь. Не просто нервничала, а именно звала. Как будто искала кого-то, кого не могла найти.

Увидев меня, она на мгновение замерла. Перестала бить копытами стенки денника, но не переставала вставать на задние копыта. Ее ноздри раздувались, из них вырывался пар, а ржание не прекращалось — оно стало тише, но от этого не менее отчаянным.

— Тихо, тихо, — сказала я, не повышая голоса, но твердо. Я знала, что лошади чувствуют интонацию лучше, чем слова. — Тихо, красавица.

Откуда-то из глубины конюшни донеслись шаги. Итан и Тони наконец догнали меня, и я услышала, как они остановились за моей спиной, тяжело дыша после бега. Кобыла снова занервничала, ее уши прижались к голове, и она снова ударила копытом в стену.

— Отойдите, — бросила я, не оборачиваясь. — Она занервничала из-за вас. Отойдите от денника и не шумите.

Я услышала, как они сделали несколько шагов назад, и наступила относительная тишина. Глэмби снова замерла, глядя на меня. Ее глаза были широко открыты, и в них плескался страх, но не агрессия. Это было важно.

Я сделала глубокий вдох и открыла дверцу денника. Металлическая щеколда поддалась с трудом, пальцы скользнули, и боль в руке отозвалась где-то в основании черепа, но я не обратила на это внимания. Я вошла к кобыле, которая заприметив мое приближение, стояла ровно, только дрожала мелкой дрожью, которая передавалась от нее полу.

Я закрыла за собой дверцу и подошла ближе, протягивая здоровую руку ладонью вверх. Глэмби не отреагировала — не отшатнулась, но и не потянулась ко мне. Что ж, значит, она не агрессивна. Если бы она хотела напасть, она бы уже это сделала. Ее что-то волнует, что-то, что она не может объяснить.

Я подошла полностью, позволяя кобыле обнюхать мою руку, плечо, волосы. Потом я медленно, не делая резких движений, положила ладонь на ее шею. Шерсть под пальцами была горячей и влажной от пота. Глэмби вздрогнула, но не отступила.

— Что с тобой, красавица? — прошептала я, начиная водить рукой по ее шее, плечу, спине. Я гладила ее, говорила с ней, и постепенно дрожь начала утихать. Но не полностью. Что-то все еще было не так.

Я перешла к ногам. Аккуратно, не торопясь, провела рукой по передней левой, потом правой. Кобыла стояла смирно, только иногда переступала с ноги на ногу. Задние ноги тоже были в порядке — никаких припухлостей, никаких признаков травмы.

Я поднялась выше, к животу. И когда моя ладонь коснулась его, я почувствовала то, что искала. Живот Глэмби был тверже, чем обычно, и слегка увеличен. Не намного, но достаточно, чтобы я заметила.

Я замерла, продолжая аккуратно ощупывать кобылу, и внутри меня все встало на свои места. Глэмби была беременна. И сейчас, когда плод начал активно двигаться, когда организм перестраивался, она испытывала дискомфорт, которого не понимала. А может быть, она просто искала уединения, потому что инстинкты подсказывали ей, что нужно уйти от табуна, найти безопасное место.

Я улыбнулась, чувствуя, как напряжение, которое держало меня все это время, начинает отпускать.

— Так вот оно что, красавица, — сказала я, и в моем голосе прозвучало облегчение. — Все с тобой в порядке.

Кобыла только фыркнула, как будто соглашаясь, и ткнулась носом мне в плечо. Я погладила ее по шее еще раз, успокаивая, и вышла из денника, стараясь двигаться плавно, не вызывая лишнего беспокойства.

— Что ты нашла? — спросил Итан. Его голос был спокойным, но я чувствовала в нем напряжение. Он стоял в нескольких шагах от денника, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, как будто я только что сделала что-то невероятное.

Я закрыла дверцу, проверила, надежно ли задвинута щеколда, и только потом повернулась к ним. Тони стоял чуть позади, и его лицо было растерянным.

— Она беременна, — сказала я, и в моем голосе прозвучало удовлетворение. Я знала, что была права. Знала с того момента, как почувствовала под пальцами это едва заметное округление.

Две пары глаз уставились на меня. Итан переваривал информацию, его брови медленно поднимались вверх, а Тони, кажется, вообще перестал дышать.

— Как… — произнес Тони, и его голос прозвучал пискляво, как у подростка, у которого внезапно сломался голос.

— Тебе объяснить, как это происходит? — подняла одну бровь я, чувствуя, как внутри поднимается легкое раздражение.

— Нет, не надо, — замотал головой Тони, и на его щеках проступил румянец. — Я просто…

— В леваду отводят кобыл и жеребцов, это нормальное явление. Контакт происходит естественным путем, без нашего вмешательства. Просто кобыла уже почувствовала изменения, и, видимо, сегодня плод особенно активно дал о себе знать. Она пыталась держаться вдалеке от других лошадей, и это ее нервировало. Ее нужно оставить в отдельном деннике, побольше, и вызвать ветеринаров. Пусть проверят ее состояние, сделают УЗИ, скажут, на каком она сроке.

Я говорила быстро, деловито, потому что это было то, что я знала лучше всего. Лошади. Их повадки, их проблемы, их радости. Это было моим языком, моей стихией.

— Я сообщу директрисе, — добавила я, бросив последний взгляд на Глэмби. Кобыла стояла спокойно, опустив голову, и только изредка вздрагивала боками. — И прослежу, чтобы ей принесли свежей воды и сена. А пока — не шумите рядом с ней и никого не подпускайте. Она сейчас нервная, даже если кажется спокойной.

Я вышла из конюшни, оставив двух парней смотреть на кобылу. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от деревьев ложились на землю, создавая причудливый узор. Я остановилась на крыльце, сделала глубокий вдох и почувствовала, как дрожат руки. Не от боли. От адреналина, который схлынул так же быстро, как и нахлынул.

Позади послышались шаги, и я обернулась. Итан вышел из конюшни, и солнечный свет упал на его лицо, высветив странное выражение. Он не улыбался.

— Слушай, — начал он, и в его голосе не было той самоуверенности, которая обычно меня раздражала. — Тони остался присмотреть за ней. Я… хотел спросить.

— Что? — я смотрела на него, чувствуя, что устала. Устала от всего дня, от разговора с мамой, от сеанса у Карлы, от этой гонки к конюшне. Мне хотелось просто уйти, найти Лаки, прижаться лицом к его теплой шее и забыть обо всем.

— Я хотел спросить, как ты это делаешь, — сказал Итан, и его голос прозвучал тише, чем обычно. — Ты просто подошла к ней. Вошла внутрь. Она могла тебя прибить. Денник даже еле выдерживал.

— Если бы она хотела напасть, она бы напала, когда я только открывала дверцу. Но она не напала. Она ждала помощи. — объяснила я устало.

Итан молчал, и я видела, как он переваривает мои слова. Его лицо было серьезным, без обычной полуулыбки, и это делало его старше, что ли. Или просто другим.

— Ты всегда так уверена? — спросил он наконец. — В том, что делаешь?

— Нет, — я покачала головой, и ветер отбросил волосы с лица. — Но с лошадьми… с ними проще. Они не врут. Если им больно, они показывают боль. Если страшно — показывают страх. И если им нужна помощь, они просят о ней. Нужно просто уметь слушать.

Я повернулась и пошла к дому, оставив Итана стоять на крыльце конюшни. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но не обернулась.


Позже, когда я заканчивала тренировку с Шерри, я думала о том, что нужно еще позаниматься с Лаки. Рука ныла, но боль стала привычной, почти фоновой. Мы были в крытом манеже — огромном помещении с высокими сводами, где воздух пах опилками и кожей. Шерри сидела на золотистом коне без седла, ее светлые волосы выбились из косы и рассыпались по плечам. Чарли, старый, спокойный мерин, послушно ходил на корде кругами, опустив голову и прищурив глаза от удовольствия.

— Не держись за повод, делай полные наклоны, — проговорила я, смотря как Шерри выполняет упражнения. Она старалась, я это видела. Ее маленькое лицо было сосредоточенным, а губы сжаты в тонкую линию. Она хотела сделать все правильно, и это вызывало у меня уважение. Не все дети в ее возрасте так серьезно относятся к тренировкам.

Вокруг ходило еще пару коней. Вечер был теплым, и многие выходили на тренировки после дневной жары. Я слышала, как в другом конце манежа кто-то отрабатывал прыжки, слышала ритмичный стук копыт и голос инструктора, но все это было фоном. Моим центром была Шерри.

— Останавливайся, — проговорила я, когда Чарли закончил круг. — Хочешь попробовать лечь спиной? — я улыбнулась, глядя на девочку. Это было рискованно, но я знала, что Чарли — надежный конь, а Шерри уже достаточно уверенно держится в седле.

Шерри только улыбнулась и кивнула, ее глаза загорелись. Она медленно наклонилась назад, отпуская повод, и я видела, как напряглись ее мышцы, как она ищет равновесие.

— Подтолкни пятками в шаг, — сказала я, и Шерри сделала, как я велела.

Чарли зашагал, и девочка лежала на его спине, раскинув руки в стороны, и улыбалась. Ее лицо было обращено к потолку манежа, и я видела, как она наслаждается этим моментом — свободой, доверием, движением. Это было то, из-за чего я любила лошадей. Ради этих мгновений.

— Давай последнее, — проговорила я, когда Чарли прошел два круга. Я помогла Шерри сесть ровно. — Учебная рысь. Держись за повод.

Девочка подтолкнула Чарли, и мерин перешел на рысь. Я видела, как Шерри подстроилась под ритм, как ее тело двигалось в унисон с лошадью. Это не стоило ей больших усилий — результат наших долгих тренировок, когда я заставляла ее делать упражнения на баланс по многу раз, пока у нее не переставало получаться, а потом еще немного.

Я улыбнулась. И тут Шерри сделала то, чего я не ожидала. Она аккуратно отпустила одну руку, подняв ее в сторону. Потом повернула голову на меня, как будто спрашивая разрешения.

— Если готова — пробуй, — улыбнулась я, чувствуя гордость. — Также аккуратно пробуй отпускать.

Шерри медленно отпустила повод, поднимая вторую руку в сторону. Она сидела на коне без седла, отлично держась на рыси, с руками в стороны, и ее лицо светилось.

Через пару кругов я проговорила:

— Отлично, Шер, ты молодчинка.

Она остановила коня, а я подошла ближе, отцепляя корду. Шерри слезла с Чарли и повернулась ко мне. Ее лицо сияло, как солнце.

— Спасибо, Айла! — она кинулась на меня с объятиями, и я засмеялась, несмотря на боль в руке.

Я приобняла маленькую фигурку одной рукой, чувствуя, как пахнет от девочки лошадьми и солнцем.

— Давай отведем его в леваду, — улыбнулась я.

Мы направились к выходу из манежа. Шерри вела Чарли, что-то рассказывая о школе, о своих друзьях, о том, как она покажет маме, чему научилась. Я слушала вполуха, кивая, и чувствовала, как уходит напряжение. В дверях манежа я заметила Итана. Он стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал за всеми. И снова он здесь. Но сейчас я была слишком уставшей, чтобы раздражаться.

Мы завели Чарли в леваду, и я отпустила Шерри, пообещав, что завтра мы попробуем что-нибудь новое. Девочка убежала к своей матери, которая приехала, чтобы навестить дочь, и я осталась одна.

Я направилась к ручью, который вился по краю левады. Там, у воды, виднелась белая фигурка Лаки. Он стоял, опустив голову, и, казалось, дремал. Но когда я подошла ближе, он поднял голову и посмотрел на меня.

На полпути ко мне из-за кустов вышел вороной конь. Купер. Я улыбнулась.

— Привет, Купер, — я похлопала его по шее, и он пошел рядом со мной, не отставая.

Лаки, увидев меня, тоже направился в мою сторону. Он шел не спеша, с достоинством, и я чувствовала, как напряжение окончательно уходит.

— Привет, красавчик, — засмеялась я, когда он подошел и ткнулся носом в мое плечо. — Глэмби твоих рук дело? — я покачала указательным пальцем, глядя на него с притворной строгостью.

Лаки только фыркнул и отвернулся, делая вид, что его это не касается.

— Ну ничего, мы еще узнаем правду, — улыбнулась я, поглаживая его по шее. — А пока что ты у нас папа. Гордись.

Я направилась к выходу из левады, и оба коня последовали за мной, как верные псы. Лаки шел слева, Купер — справа, и я чувствовала себя так, будто иду под охраной. Лаки тыкался носом в повязку на моей руке, и я все подталкивала его к выходу.

Где-то снова мелькнула фигура Итана. Он стоял у забора, наблюдая за нами. Но сейчас я не раздражалась, находясь с конями и щурясь от заходящего солнца. Это был мой мир. Мое место. И здесь, между этими двумя огромными животными, я была именно там, где нужно.

Оставив Купера в леваде, я направилась с Лаки в открытый манеж. Он был пуст — все уже закончили тренировки и разошлись. Только мы с Лаки и тишина.

Я села на Лаки с помощью лесенки — одной рукой это было делать неудобно, но я справилась. На нем был только недоуздок, никакого седла. Мне нужно было просто расслабиться. Почувствовать тепло его спины под собой, его ритм, его дыхание.

Я подтолкнула его в шаг, и он пошел не спеша, опустив голову. Я прикрыла глаза, чувствуя, как ветер касается моего лица. Потом я подтолкнула его в рысь, придерживаясь здоровой рукой за гриву. Боль в другой руке отдавалась где-то на периферии сознания, но здесь, на спине Лаки, она была неважна.

Мы сделали несколько кругов, и я почувствовала, как что-то во мне расслабляется. Как будто последние дни, последние недели напряжения наконец-то нашли выход.

Я открыла глаза и увидела Итана. Он стоял у заборчика манежа, прислонившись к нему локтями. Он не просто наблюдал, он как будто ждал чего-то. Но в открытом манеже была только я с Лаки. И я понимала, что ему что-то нужно от меня.

Я направила Лаки к Итану. Конь шел нехотя, явно предпочитая продолжать прогулку, но я легонько сжала бока пятками, и он послушался.

Я сидела на коне, смотря на Итана сверху вниз. На его лице не было привычной улыбки. Он выглядел серьезным, почти хмурым, и это было так непохоже на него.

— Чего тебе? — произнесла я, приближаясь к парню. Лаки остановился прямо перед заборчиком, и я чувствовала его тепло через джинсы.

Итан молча смотрел на меня. Его глаза были темными в свете заката, и я не могла разобрать выражение его лица. Он явно что-то обдумывал, и от этого молчания мне стало не по себе.

Устав ждать, я подтолкнула Лаки и решила отходить. Но его голос остановил меня. В нём не было привычной самоуверенности. Только что-то новое, чего я раньше не слышала.

— Мне нужна твоя помощь.

## Глава 7

— Чего? — Я обернулась на Итана, резко разворачивая Лаки обратно. Жеребец недовольно фыркнул, сделав несколько перебирающих шагов