Иван Герасимов
Месть королевы Анны

Глава 1. Кровь на мирте

Я рву мирт в отцовском саду, когда из носа течёт кровь.

Тёплая, липкая – она падает на зелёные листья, и мирт вспыхивает алым. Я задираю голову, зажимаю ноздрю пальцами, но кровь идёт сквозь, капает на платье, на землю, на белые камни дорожки.

– Чёрт, – шепчу я сквозь зубы. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Второй раз за месяц. Матушка говорила – дурная примета. Матушка много чего говорила, пока не умерла от лихорадки прошлой осенью. С тех пор отец пьёт ром с утра до ночи, слуги воруют, плантация идёт прахом, а я учусь выживать одна в доме, который стал чужим.

Кровь останавливается так же внезапно, как началась. Я вытираю руку о подол – платье старое, штопаное-перештопаное, мать бы убила, если б увидела, в чём я по саду хожу, но матери нет – и смотрю на мирт.

Красные пятна на зелени.

Красиво. И страшно.

В голове шумит. Или это ветер? Я поднимаю глаза к морю – отсюда, из сада на холме, видно залив. Маленький городок Бат: десяток домов, пристань, церковь. И море. Бесконечное серо-зелёное море, которое я ненавижу с тех пор, как оно забрало мать.

Не море – лихорадка. Но я всё равно ненавижу.

Сегодня море странное.

Тишина. Ни волн, ни чаек. Даже ветер стих, хотя минуту назад трепал мирт. Залив застыл, как зеркало. И в этом зеркале…

Корабль.

Чёрный, огромный, с высокими мачтами. Он входит в бухту, но не плывёт – скользит, как призрак. Паруса чёрные, просмолённые, хотя день ясный. На палубе – фигура. Мужчина. Борода заплетена в косы, и на концах кос тлеют огоньки. Дымятся, но не сгорают.

Он смотрит прямо на меня.

Глаза чёрные. Совсем без белков. Как у утопленника, которого выбросило на берег в прошлом году – синий, раздутый, с глазами, которые съели рыбы.

Я хочу закричать – голоса нет. Хочу закрыть глаза – не могу. Тело не слушается.

Корабль подходит ближе. Я вижу название на борту: «Месть королевы Анны». Буквы будто кровью намалёваны, текут, капают в воду.

Мужчина на палубе поднимает руку. Машет мне.

И улыбается.

– Мэри!

Видение лопается, как мыльный пузырь. Я моргаю – море пусто. Ни корабля, ни дыма. Только солнце, мирт и запах соли.

– Мэри, чёрт бы тебя побрал, ты где?

Отец.

Я вытираю лицо – щёки мокрые. Плачу? Или кровь снова пошла? Смотрю на пальцы – чисто.

– Здесь я, – отзываюсь.

Голос хриплый, чужой.

Отец сидит на веранде в плетёном кресле. Бутылка рома на столике, стакан пустой. Он наливает снова, проливая на камзол, но не замечает. Лицо красное, глаза мутные, руки трясутся.

Я стою на пороге, сжимая в кулаке сорванный мирт. Жду.

– Завтра у тебя свадьба, – говорит он, не глядя на меня.

Ветер шевелит листья.

– Что?

– Свадьба, говорю. Завтра. В церкви.

Я смотрю на его затылок. Жирные складки, седеющие волосы, грязный воротник. Этот человек растил меня шестнадцать лет. Иногда обнимал, когда был трезв. Учил читать, пока мать была жива. А теперь сидит ко мне спиной и говорит о свадьбе, даже не глядя в глаза.

– За кого?

Он пьёт, крякает, ставит стакан.

– За человека. Богатого. Ты будешь жить в достатке, Мэри. Я устал с тобой нянчиться.

– Ты продал меня.

Не спрашиваю. Утверждаю.

Отец поднимает глаза. В них мелькает что-то похожее на стыд, но он тонет в роме. Тонет быстро, без всплеска.

– Заткнись. Ты женщина, твоё дело рожать детей и молчать. Завтра в полдень. Платье готово.

Он встаёт, покачиваясь, и уходит в дом. Дверь хлопает так, что стекла дрожат.

Я остаюсь на веранде.

Смотрю на море. Оно потемнело, на горизонте собираются тучи. Или это не тучи? Или это тот корабль, который я видела?

«Месть королевы Анны».

Чёрная Борода. Эдвард Тич.

Я знаю это имя. Его шепчут в тавернах, им пугают детей. Пират, чудовище, дьявол во плоти.

Мой будущий муж.

Вечером приезжает губернатор.

Я вижу его карету из окна своей комнаты. Чёрная, лакированная, с гербом на дверце. Двое верховых сопровождают.

Чарльз Иден.

Он бывал у нас раньше. Пил с отцом, шептался о каких-то делах. Я тогда не придавала значения. Думала, дела взрослых – не моё. Теперь понимаю: это он всё устроил. Он – тот, кто связал моего отца с пиратом.

– Мэри!

Голос отца снизу. Злой, нетрезвый.

– Иди сюда. Переоденься. Губернатор ужинает с нами.

Я смотрю на себя в зеркало. Бледная, растрёпанная, в старом платье с пятнами от мирта. Надо привести себя в порядок. Надо выглядеть прилично. Зачем? Чтобы им было приятнее меня продавать?

Я переодеваюсь. Достаю из сундука платье, которое мать шила на прошлое Рождество – тёмно-синее, с кружевами. Волосы расчёсываю, закалываю. Смотрю в зеркало.

Мне почти семнадцать. Волосы русые, с рыжиной, как у матушки. Глаза серые, с зеленцой – матушка говорила, ведьмины, потому что цвет меняются от света. Сейчас они кажутся чёрными. Губы бледные, прикушенные до крови. Нос с горбинкой, которая мне всегда не нравилась. Я худая, слишком высокая для девушки.

Красивая? Не знаю.

Матушка говорила: у тебя своя красота, Мэри. Но матушки больше нет.

Я спускаюсь в гостиную.

Губернатор Иден поднимается при моём появлении.

Он высокий, худой, с маслеными глазами и вечной улыбкой, которая не касается взгляда. Одет богато – камзол из синего бархата, кружевное жабо, пальцы в перстнях. От него пахнет духами и чем-то сладковатым.

– Мисс Ормонд! – улыбается он. – Как вы выросли. Совсем взрослая.

Я приседаю в реверансе, как учила мать. Молчу.

– Садитесь, садитесь. Ваш батюшка говорил, вы любите рыбу? Мы привезли отличного лосося.

Я сажусь за стол. Руки кладу на колени, сжимаю в кулаки, чтобы не дрожали.

Ужин тянется бесконечно.

Отец пьёт. Иден ест аккуратно, вытирает губы салфеткой, рассказывает о погоде, о ценах на табак, о том, какая славная в этом году охота. Я молчу. Смотрю в тарелку. Мясо не лезет в горло.

Наконец Иден откладывает вилку, промокает губы и поворачивается ко мне.

– Вы, наверное, хотите знать, за кого выходите замуж, мисс Ормонд?

Я поднимаю глаза.

– Да.

– Человек этот – капитан Эдвард Тич. Возможно, вы слышали о нём.

Слышала. Весь город слышал.

– Он пират, – говорю я.

Отец давится вином. Иден улыбается.

– Он моряк. Торговец. У него большое дело, мисс Ормонд. Корабли, склады, люди. Он очень богат.

– Его называют Чёрная Борода.

– Прозвище, – Иден пожимает плечами. – У моряков бывают странные прозвища. Это не повод для беспокойства.

– Говорят, он убийца.

Тишина.

Иден смотрит на меня долго. Потом наклоняется вперёд, понижает голос:

– Ваш отец задолжал казне. Много. Если долг не будет выплачен, имение отберут. Вас отправят в работный дом, если повезёт. Если не повезёт – на улицу. Капитан Тич предлагает выход. Он берёт на себя долг. Вы получаете мужа, дом, защиту. Все довольны.

– А если я откажусь?

– Вы не откажетесь.

Я смотрю в его глаза. В них нет злобы. В них нет ничего. Пустота.

– Почему он выбрал меня?

Иден усмехается.

– Вы красивы, мисс Ормонд. Молоды. Из хорошей семьи. Капитан хочет остепениться. Что может быть лучше молодой жены?

– Он уже был женат?

Пауза. Короткая, но я её замечаю.

– Был, – отвечает Иден. – Несчастный случай. Море.

– Море не любит женщин, – говорю я.

– Именно так.

Я опускаю глаза. В тарелке остывшее мясо, застывший жир.

– Когда свадьба?

– Завтра, в полдень. В церкви. Всё готово.

– Я даже не успею привыкнуть к мысли.

– Привыкнете после, – Иден снова улыбается. – Женщины ко всему привыкают.

Ночью я не сплю.

Лежу в своей узкой кровати, смотрю в потолок. Марта, старая служанка, ворчит в углу, но я не слушаю.

В голове – чёрный корабль, горящая борода, чёрные глаза. «Месть королевы Анны». И улыбка. Белые зубы.

Я читала о нём. В книге, которую нашла в сундуке матери – старая, потрёпанная, с картинками. Там было написано, что Чёрная Борода возит с собой дьявола. Что его корабль проклят. Что матросы, которые служат с ним, уже не люди – они продали души за золото.

Глупости, конечно. Сказки для детей.

Но видение… я видела его. Именно его. И он смотрел на меня так, будто знал, что я буду его женой. Будто ждал.

Матушкин дар. Она называла это даром. Бабку сожгли за это в Англии, но матушка шептала мне по ночам: «У тебя это тоже есть, Мэри. Не бойся. Просто смотри».

Я смотрю. И вижу только тьму.

Что меня ждёт на этом корабле? Что ждёт с этим человеком? Слухи разносят разное: одни говорят, что он зверь, другие – что он справедлив с теми, кто ему предан. Третьи шепчут, что он продал душу дьяволу и теперь сам не человек.

Я ворочаюсь, сбивая простыни. Марта храпит.

За окном шумит море.

Под утро я задрёмываю.

Сон приходит тяжёлый, липкий, как та кровь на мирте.

Я стою на палубе. Босая, в одной сорочке. Вокруг туман, ничего не видно, только мачты уходят в небо и теряются в серой мгле. Доски под ногами тёплые. Слишком тёплые. И они будто дышат.

– Мэри, – зовёт кто-то.

Я оборачиваюсь.

Он стоит за моей спиной. Близко. Слишком близко. Борода заплетена, но сегодня без огня. Волосы мокрые, падают на лицо. Глаза синие. Ярко-синие, как сапфиры.

– Ты пришла, – говорит он.

– Ты звал.

– Звал.

Он подходит ближе. Я чувствую жар его тела. Запах моря, пороха, чего-то сладковатого.

– Ты боишься, – говорит он.

– Да.

– Правильно.

Он протягивает руку, касается моего лица. Пальцы горячие, грубые, в мозолях. Я не отшатываюсь. Не могу.

– Я знаю, что ты видела, – шепчет он. – Море. Корабль. Меня.

– Откуда?

– Я много чего знаю, Мэри.

Он наклоняется, губы почти касаются моего уха.

– Но ты не скажешь никому. Потому что теперь ты моя.

Я просыпаюсь от крика чаек.

Солнце уже высоко, бьёт в окно. За дверью голоса – Марта бранится с кем-то, суета, шаги.

Сегодня моя свадьба.

Я сажусь на кровати, сжимаю руками край простыни. Сердце колотится где-то в горле.

Подхожу к окну. Раздвигаю шторы.

Море спокойно. Солнце слепит.

И там, у пристани…

Я замираю.

Корабль.

Чёрный, огромный, с высокими мачтами. Он стоит на якоре, покачиваясь на волнах. Паруса убраны, но я узнаю его.

«Месть королевы Анны».

Он здесь. Настоящий.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Страх? Любопытство? Или то, чему нет названия?

На палубе – фигуры. Матросы снуют туда-сюда. Среди них – один. Высокий, широкоплечий. Он стоит у борта и смотрит на берег. На наш дом.

Я не вижу его лица. Но знаю – он смотрит на меня.

Чёрная Борода пришёл за своей невестой.

А я стою у окна в ночной сорочке, с миртовым листом в волосах, и не знаю, хочу ли я бежать или хочу, чтобы он вошёл.

Глава 2. Запах серы и рома

Солнце бьёт в глаза, когда Марта входит без стука.

– Вставай, Мэри. Пора.

Я стою у окна в одной сорочке, и она застывает на пороге, увидев моё лицо.

– Ты чего? Бледная как смерть.

– Корабль, – говорю я. – Он там.

Марта подходит, выглядывает из-за моего плеча. Смотрит на залив, на чёрную громаду с высокими мачтами. Крестится быстро, мелко, одними пальцами.

– Спаси и сохрани, – шепчет она. – Матерь Божья, спаси и сохрани.

– Помоги одеться, Марта. Свадьба в полдень.

Она поворачивается ко мне. В глазах жалость. Эта жалость хуже пощёчины.

– Мэри… может, сбежишь? Я помогу. У меня брат в Бостоне, лошадь даст…

– Куда бежать? – усмехаюсь я. – В лес? К дикарям? Или в Чарльстон, где меня поймают и вернут, а отцу добавят долгов? Нет, Марта. Я пойду до конца.

Она вздыхает, но спорить не смеет.

Платье белое, жёсткое, пахнет нафталином – из матушкиного сундука. Марта затягивает шнуровку так, что дышать трудно.

– Потерпи, – бормочет она. – Красивая будешь.

– Кому нужна моя красота?

– Мужу.

Я молчу. Смотрю в зеркало.

Волосы убирают в высокую причёску, вплетают жемчуг – фальшивый, конечно, стеклянный. Матушкин жемчуг продали ещё в прошлом году. Я смотрю на своё отражение и вижу чужую девушку. Бледную, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые дрожат, хотя я приказываю им не дрожать.

Марта подаёт мне мирт – тот самый, с кровавыми пятнами. Я застываю.

– Откуда?

– Из сада. Ты вчера сорвала, на столе лежал. Я подумала, к свадьбе пригодится.

Кровь запеклась, почернела. Пятна похожи на траур.

– Лучше розы, – говорю я.

– Розы нет. Только мирт.

Я беру ветку. В пальцах она кажется тяжёлой.

В церковь идём пешком.

Городок Бат маленький, но сегодня народу полно. Все высыпали на улицу, глазеют из окон, с крылец, из-за заборов. Шепчутся: «Невеста Тича», «Продал дочку», «Бедняжка, век не проживёт».

Я иду, высоко подняв голову. Если умирать – так с достоинством.

Отец плетётся рядом, пьяный в стельку. Под руку меня не берёт – боится, что упаду? Или что сам упадёт? Губернатор Иден едет в карете, ему не пристало мешаться с чернью.

Церковь старая, деревянная, пахнет ладаном и сыростью. Священник суетится у алтаря, зажигает свечи, поправляет ризу. Скамьи пусты, если не считать Идена и двух его помощников. Иден улыбается своей масленой улыбкой, кивает мне.

– Где жених? – спрашивает отец, озираясь.

– Будет, – отвечает Иден. – Морской капитан, сами понимаете, приливы-отливы…

Он не успевает договорить.

Двери распахиваются.

Впускают солнце и его.

Он огромен. Под два ярда ростом, ширина плеч такая, что заполняет дверной проём. Чёрный камзол расшит золотыми нитями – драконы, черепа, какие-то адские цветы. Сапоги до колен, на поясе – три пистолета и сабля с позолоченной рукоятью. На шляпе – перо, белое, длинное, заломленное лихо.

Борода – да, заплетена в косы, перевита чёрными лентами, но сегодня без огня. Волосы тёмные, длинные, падают на плечи, перехвачены на затылке кожаным шнурком.

Я смотрю на него и не могу отвести взгляд.

Он идёт ко мне, и каждый шаг гулко отдаётся в пустой церкви. Сзади входят двое – матросы, грубые, загорелые, с серьгами в ушах. Остаются у дверей, скрестив руки на груди.

Тич останавливается передо мной.

Теперь я вижу его лицо близко.

Под чёрной бородой – резкие, точеные черты. Высокие скулы, прямой нос, губы тонкие, но не жестокие. На левой щеке – шрам, длинный, от виска до подбородка. Старый, уже побелевший.

Глаза – синие. Ярко-синие, как сапфиры, как вода в Карибском море на картинках. И в этих глазах – не злоба, а усталость. Смертельная усталость человека, который видел слишком много.

От него пахнет морем, порохом и чем-то сладковатым – опиум? Табак? Я не знаю. Запах тяжёлый, мужской, от него кружится голова.

– Мэри, – говорит он. Голос низкий, глубокий, как рокот волн в шторм.

Я должна ответить. Язык не слушается.

– Мэри Ормонд, – повторяет он и усмехается краешком губ. – Не бойся. Я не кусаюсь. Ну… почти.

Священник кашляет.

– Капитан Тич, церемония…

– Знаю, знаю. – Он протягивает мне руку. Ладонь широкая, грубая, в мозолях. – Идём, жена.

Я вкладываю свою руку в его. Пальцы горячие, сухие.

Священник начинает бормотать слова. Я не слышу их. Только гул крови в ушах и его дыхание рядом.

– Согласна ли ты, Мэри Ормонд…

– Да, – говорю я раньше, чем он заканчивает. Лишь бы это кончилось.

Тич усмехается.

– Торопишься?

– Тороплюсь.

Он смотрит на меня с интересом. Потом надевает кольцо мне на палец. Золотое, тяжёлое, с чёрным камнем.

– Носи. Не потеряй.

– А ты своё?

– У пиратов не бывает колец, – он показывает левую руку – пальцы пустые, только шрамы. – Но я тебя запомнил и так.

Священник объявляет нас мужем и женой.

Тич наклоняется, целует меня в губы.

Коротко, сухо. Но на секунду мир гаснет.

Я снова вижу палубу, залитую кровью. Крики. Он падает, разрубленный саблей. Голова отделяется от тела, катится по доскам, и глаза – синие, ярко-синие – смотрят прямо на меня.

Я дёргаюсь, отшатываюсь.

Он ловит меня за плечи.

– Тише, – шепчет. – Тише. Я здесь. Всё хорошо.

– Я видела…

– Знаю. Позже.

Иден хлопает в ладоши.

– Поздравляю! Вина! Шампанского!

Слуги выносят подносы. Тич берёт бокал, пьёт залпом, даже не поморщившись. Мне тоже суют – я пригубливаю, вино горчит.

– Капитан, – Иден подходит, улыбается. – Когда отплываете?

– Сегодня, – отвечает Тич. – Сейчас пообедаем и на борт.

– Так скоро?

– Дела.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, изучающий.

– Жене надо привыкать к морю.

Обед в доме отца.

Стол ломится от яств – откуда что взялось? Наверное, Иден привёз. Отец пьёт, не просыхая, уже забыл, что выдал дочь замуж. Иден тостует, говорит речи. Тич ест молча, много и быстро, как человек, привыкший есть урывками.

Я сижу рядом, кусок в горло не лезет.

– Ешь, – говорит он, не глядя. – На корабле с едой хуже.

– Не хочется.

– Захочешь. Я приказываю.

Я смотрю на него.

– Ты мне приказываешь?

– Я твой муж.

– Это не значит, что я собака.

Он поворачивает голову. В глазах – смесь удивления и любопытства.

– Дерзишь?

– Правду говорю.

Он усмехается.

– Хорошо. Ешь, потому что прошу. А не приказываю.

Я беру вилку. Мясо сухое, жёсткое. Жую через силу.

– Умная, – говорит он тихо. – И смелая. Это хорошо. Дураков я не люблю.

– А умных?

– Умных уважаю.

– И убиваешь?

Он смотрит на меня долго. Потом наклоняется ближе, шепчет:

– Только тех, кто заслужил.

После обеда – к пристани.

Отец даже не вышел проводить. Лежит на веранде, пьяный в хлам. Марта плачет в углу, суёт мне узелок с вещами.

– Там пирожки, Мэри, и смена белья, и матушкин крестик…

– Спасибо, Марта.

– Береги себя, девочка.

Я обнимаю её в последний раз. От неё пахнет луком и старостью. И почему-то домом.

Тич ждёт у калитки. Рядом с ним двое матросов – те, что были в церкви.

– Идём, жена.

Я иду.

Шлюпка покачивается на волнах. Матросы гребут молча, лица обветренные, злые. Тич сидит рядом, я – напротив. Между нами – узелок Марты и моё колотящееся сердце.

– Ты боишься, – говорит он. Не спрашивает.

– Да.

– Правильно.

– Но ты не кричала в церкви, – продолжает он. – Не упала в обморок. Держалась молодцом.

Я молчу.

– Я видел твой страх, – говорит он. – Но ты не сломалась. За это я и выбрал тебя.

Я поднимаю глаза.

– Ты меня выбирал?

– А ты думала, просто так? Иден предлагал других. Дочку трактирщика, вдову из Чарльстона. Но я увидел тебя. Месяц назад. Ты шла по рынку с корзиной, и на тебя упал луч солнца. Волосы засветились. Я тогда подумал: вот она.

– Ты следил за мной?

– Присматривался.

Море плещет о борта. Шлюпка подходит к кораблю.

Чёрный, огромный. Борта высокие, обшивка тёмная, пахнет смолой и гнилью. На палубе – матросы, смотрят вниз, скалятся.

– Капитан с женой! – кричит кто-то.

Трап спускают. Тич подхватывает меня за талию, легко поднимает.

Я ступаю на палубу.

И мир замирает.

Доски под ногами тёплые. Слишком тёплые, как будто нагретые солнцем, хотя день пасмурный. И они будто… вздыхают? Лёгкая вибрация, почти незаметная, но я чувствую её ступнями.

– Пришла, – шепчет кто-то. Или кажется?

Я оглядываюсь. Матросы смотрят, но рты их закрыты.

Тич берёт меня за локоть.

– Не слушай, – говорит тихо. – Иди за мной.

Мы проходим по палубе. Матросы расступаются, но глаза их следят. Лица грубые, обветренные, многие в шрамах. От них пахнет потом, ромом, табаком. И ещё чем-то – страхом? Или это не они боятся, а я?

Тич открывает дверь в кормовую каюту.

– Заходи.

Я вхожу.

Каюта большая, богато убранная. Ковры на полу, резная мебель, карты на стенах, книги на полках. Койка застелена мехами – медвежьими, волчьими. На столе – секстант, подзорная труба, бутылка рома, два пистолета.

Запах здесь другой. Тоже море, но смешанное с кожей, порохом, деревом.

Дверь захлопывается.

Мы одни.

Я смотрю на него. Он на меня.

И впервые вижу в его глазах не уверенность, а… неуверенность? Сомнение? Странно видеть это в таком человеке.

– Садись, – говорит он.

Я сажусь на край койки. Мех мягкий, щекотный.

Он наливает ром в стакан, пьёт. Предлагать мне не думает.

– Слушай, Мэри, – говорит он, глядя в стену. – Здесь, на корабле, свои законы. Ты моя жена. Это значит, что команда будет смотреть на тебя как на часть меня. Если будешь вести себя достойно – будут уважать. Если струсишь, заплачешь, побежишь жаловаться – сожрут.

– Я не плачу, – говорю я.

– Видел. – Он поворачивается. – Завтра утром я выведу тебя на палубу. Будешь стоять рядом со мной, пока я представляю тебя команде.

– И всё?

– И всё. Команда увидит, что ты вышла из моей каюты, что ты рядом, что я не прячу тебя. Для них это знак.

– Какой знак?

– Что ты под моей защитой. – Он смотрит на меня в упор. – Пираты – люди простые, Мэри. Они не верят в бумаги и церковные церемонии. Они верят в то, что видят. Увидят тебя рядом со мной утром – значит, жена. Увидят, что я с тобой разговариваю, что ты не боишься – значит, своя.

– А если я буду бояться?

– Будешь. Но не покажешь. – Он усмехается. – Играть умеешь?

– Приходилось. С отцом, когда он пьяный буянил.

– Значит, справишься.

Он подходит ближе. Смотрит в глаза.

– А теперь ложись спать. Завтра трудный день.

Я не двигаюсь.

– Ты не понял, – говорю я. – Я не буду с тобой спать.

Он замирает.

– Что?

– Ты взял меня в жёны насильно. Я не давала согласия. Ни на этот брак, ни на это.

Тишина. Тяжёлая, как якорь.

– Это твоя обязанность, – говорит он медленно.

– Это не моя обязанность. Это моё тело.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Я вижу, как в его глазах что-то меняется – злость? Удивление? Уважение?

– И что теперь? – спрашиваю я. – Изнасилуешь меня?

Он вдруг усмехается. Коротко, хрипло.

– Нет, – говорит он. – Пока что ты такого не заслуживаешь.

Я выдыхаю. Сама не замечала, что не дышала.

Он отворачивается, идёт к столу. Наливает ром, пьёт.

– Ложись спать, – говорит, не глядя. – Я посижу.

– А завтра?

– А завтра будешь стоять рядом со мной, как договорились. И делать вид, что всё хорошо. Справишься?

– Справлюсь.

Я ложусь на койку. Мех мягкий, пахнет зверем и морем. Он садится в кресло у стола, ставит ром, смотрит в иллюминатор.

Засыпая, я слышу, как он бормочет:

– Первая женщина, которая мне отказала. Забавно.

И сквозь дрёму мне кажется, что в его голосе не злость, а что-то другое. То, чему я пока не знаю названия.

Среди ночи я просыпаюсь от шёпота.

Не его. Он спит в кресле, дыхание ровное.

Шёпот идёт из стен. Из дерева. Множество голосов, тихих, далёких.

– Наша… наша… наша…

Я замираю.

– Тсс, – шепчу я сама себе. – Это просто ветер. Просто корабль.

Но голоса не стихают.

– Наша… наша… наша…

Я смотрю на Тича. Он спит. Лицо во сне не расслабленное – напряжённое, будто даже во сне он ждёт опасности.

Я прижимаюсь к стене. Шёпот становится громче.

– Ты наша… наша… наша…

– Нет, – шепчу я. – Я ничья.

Тишина.

Голоса исчезают.

Но я знаю – они вернутся.

Те, кто уже здесь, в этих стенах, в этом дереве.

И они ждут.

Глава 3. Лицом к лицу

Просыпаюсь от скрипа.

Резкого, пронзительного, будто корабль стонет. Сажусь на койке, сердце колотится где-то в горле. В каюте серо – раннее утро, солнце только начало пробиваться сквозь иллюминатор.

Тич сидит в кресле.

Он не спит. Смотрит на меня. В руке – стакан с ромом, хотя пить с утра… впрочем, кто я такая, чтобы судить пирата.

– Доброе утро, Мэри.

Голос хриплый, будто он не спал всю ночь.

Я моргаю. Он впервые называет меня по имени. Вчера было «жена», сегодня – Мэри.

– Доброе, – отвечаю я. Губы пересохли.

– Спала?

– Спала.

– Врёшь. – Он усмехается. – Я слышал, как ты ворочалась. И шептала что-то.

Я молчу.

– Слышала голоса? – спрашивает он вдруг.

Я замираю.

– Какие голоса?

– Не притворяйся. Корабль говорит по ночам. Ты не первая, кто слышит.

– Там… в стенах… – Я сглатываю. – Шептали. «Наша».

Он кивает. Будто не удивлён.

– Бывает. Не обращай внимания.

– Как можно не обращать внимания?

– Привыкнешь. – Он встаёт, потягивается. Хрустит шеей. – Одевайся. Скоро выход на палубу.

– Почему ты назвал меня Мэри?

Он замирает на полпути к столу.

– А как надо?

– Вчера было «жена».

– Вчера было вчера. – Он не оборачивается. – Если тебе не нравится, могу обратно.

– Мэри лучше.

– Значит, Мэри. – Он наливает ром. – Будешь?

– С утра?

– На море всегда утро. Даже ночью.

– Нет, спасибо.

Он пьёт сам. Смотрит в иллюминатор.

– Ты вчера отказала мне, – говорит он вдруг. – Первая за много лет.

– Гордишься?

– Удивляюсь. – Он поворачивается. – Обычно женщины сами ко мне идут. Или плачут. Или торгуются. Ты просто сказала «нет». Как отрезала.

Я молчу.

– Это… интересно, – говорит он. – Непривычно. Но интересно.

– Я не вещь, которую можно взять.

– Я знаю. – Он смотрит в глаза. – Поэтому ты здесь жива. И поэтому я буду называть тебя Мэри. А не жена, не баба, не «эй ты». Договорились?

Я киваю.

– Хорошо. – Он ставит стакан. – А теперь одевайся. Команда ждёт.

Он открывает дверь, и мы выходим на палубу.

Утро серое, небо в тучах, но дождя нет. Пахнет морем – резко, солёно, до тошноты. Ветра почти нет, паруса обвисли.

Команда уже на палубе.

Их много. Человек тридцать, а может, и больше. Они стоят полукругом, молчат, смотрят.

Лица. Я запоминаю их сразу, хотя потом пожалею об этом.

Первый – высокий, жилистый, с седыми волосами, собранными в хвост. Глаза маленькие, злые, смотрят в упор, не мигая. Руки в шрамах, на поясе – два пистолета и нож. Он стоит ближе всех к каюте, будто ждал.

– Израэл Хэндс, – говорит Тич негромко. – Квартирмейстер. Если меня убьют – он станет капитаном. Не доверяй ему.

Я запоминаю.

Рядом с Хэндсом – огромный негр. Выше Тича, шире в плечах, с лицом, изрезанным шрамами. На груди – ожерелье из зубов. Он смотрит на меня без злобы, без интереса. Просто смотрит.

– Цезарь, – шепчет Тич. – Не тронет, если не трогать. Он у меня за боцмана.

Дальше – молодой, почти мальчишка. Лет двенадцать, не больше. Худой, вихрастый, с любопытными глазами. Он смотрит на меня как на диковинку.

– Саймон. Юнга. Приблудился год назад.

Мальчишка улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ. Первая улыбка за два дня.

И другие. Десятки других. Грубые, обветренные, в шрамах, с серьгами в ушах, с татуировками на руках. Одни смотрят с любопытством, другие – с похотью, третьи – с открытой ненавистью.

Тич останавливается посередине палубы, притягивает меня к себе за талию. Рука тяжёлая, горячая.

– Команда! – Голос у него громкий, перекрывает шум волн. – Это Мэри. Моя жена. По закону и по совести. Кто тронет её – тронет меня.

Молчание.

Потом кто-то из толпы – коренастый, с рыжей бородой – усмехается:

– А она хоть баба? Или доска?

Кто-то смеётся. Тич сжимает мою талию сильнее.

– Подойди, Джошуа. Скажи ей это в лицо.

Рыжий – Джошуа Гаррет, вспоминаю я имя из вчерашних разговоров матросов – выходит вперёд. Он ниже Тича, но шире, с бычьей шеей и маленькими поросячьими глазками.

– Я ж ничего, капитан. Просто спросил.

– Спросил – получи ответ. – Тич поворачивается ко мне. – Мэри, скажи ему что-нибудь.

Я смотрю на Гаррета. Он скалится, ждёт, что я испугаюсь.

– У тебя зубы кривые, – говорю я. – И пахнет от тебя хуже, чем от дохлой рыбы.

Тишина.

Потом кто-то фыркает. Потом ещё кто-то. И вдруг вся палуба взрывается хохотом.

Гаррет багровеет. Рука тянется к ножу.

– Стоять, – голос Тича тихий, но Гаррет замирает. – Она сказала правду. Иди умойся.

Гаррет смотрит на меня с ненавистью. Поворачивается и уходит в толпу.

– Неплохо, – шепчет Тич мне на ухо. – Но врага нажила.

Я молчу. Я знаю.

После представления команда расходится по делам. Кто-то драит палубу, кто-то чинит снасти, кто-то просто сидит и курит трубку.

Тич уходит к штурвалу, оставляя меня одну.

Я стою у борта, смотрю на море. Берег уже далеко – дом, церковь, мирт – всё исчезло в серой дымке.

– Не смотри назад, – раздаётся голос рядом.

Я оборачиваюсь. Мальчишка – Саймон. Стоит, суёт руки в карманы штанов.

– Почему?

– Капитан говорит, кто назад смотрит – тот тонет. Надо смотреть вперёд. На море.

– А если море страшное?

– Тогда не смотреть никуда. Закрыть глаза и молиться.

Я усмехаюсь.

– Ты веришь в Бога, Саймон?

– На берегу – верю. В море – не знаю. – Он пожимает плечами. – Тут другие законы.

– Какие?

– Корабельные. – Он кивает на палубу. – Капитан – закон. Корабль – дом. А остальное… остальное как повезёт.

Я смотрю на него. Грязный, худой, но глаза живые.

– Давно ты здесь?

– Год. Меня нашли в шлюпке. Родители умерли от лихорадки, я плыл сам, неделю, наверное. Капитан забрал.

– Добрый капитан.

Саймон фыркает.

– Добрых пиратов не бывает. Просто руки нужны. Я мелкий, везде пролезу. Пушечные ядра подношу, порох, воду. А ночью… – Он осекается.

– Что ночью?

– Ничего. – Он отворачивается. – Мне пора.

Убегает.

Я смотрю ему вслед. Что он не договорил?

– Мэри.

Голос сзади. Я оборачиваюсь – Хэндс.

Квартирмейстер стоит в двух шагах, смотрит своими маленькими глазками.

– Капитан велел показать тебе корабль. Идём.

Это не предложение. Это приказ.

Я иду за ним.

Он показывает камбуз – тесное помещение, где огромный чёрный котёл, пахнет горохом и тухлой водой. Показывает пороховой погреб – туда мне нельзя, сказано строго. Показывает кубрик команды – вонючее помещение с гамаками, где матросы спят вповалку.

– Твоё место – каюта капитана и палуба. В трюм не суйся, – говорит он. – Там крысы.

– Боишься, что я крыс испугаюсь?

– Боюсь, что ты там сдохнешь. – Он смотрит на меня в упор. – Корабль старый. Местами гнилой. Упадёшь в трюм – костей не соберут.

Я не верю ни единому его слову.

– Спасибо за заботу.

– Я не забочусь. Я предупреждаю. – Он наклоняется ближе. – Капитан тебя выбрал – его дело. Но если ты подведешь его, если из-за тебя команда начнёт роптать… я тебя своими руками за борт выкину.

– Угрожаешь?

– Обещаю.

Он разворачивается и уходит.

Я остаюсь одна в узком коридоре. Слышу, как скрипят доски. Как дышит корабль.

– Не верь ему, – шепчет голос.

Я дёргаюсь. Сзади – никого.

– Кто здесь?

Тишина.

Только скрип, только плеск волн за бортом.

Я бегу наверх, к свету.

Весь день я провожу на палубе.

Сижу у мачты, смотрю, как матросы работают. Они привыкают ко мне – перестают оглядываться, перестают шептаться. Кто-то даже кивает.

Гаррет обходит меня стороной, но я чувствую его взгляд. Тяжёлый, злой.

К вечеру выходит Тич.

– Идём в каюту, – говорит он. – Хватит на сегодня.

В каюте он наливает ром, пьёт. Мне не предлагает.

– Держалась хорошо, – говорит он. – Гаррету понравилось. В смысле, не понравилось, но он запомнит.

– Он меня ненавидит.

– Он всех ненавидит. – Тич усмехается. – Но ты при всех его оскорбила. Он такого не прощает.

– Ты сам велел.

– Велел. Потому что если бы ты струсила, они бы тебя сожрали. А так… теперь ты та, кто может дать сдачи. Это уважают.

Я молчу.

– Что молчишь? – спрашивает он.

– Думаю.

– О чём?

– О том, что ты не похож на пирата.

Он поднимает бровь.

– И на кого же я похож?

– На человека, который чего-то боится.

Тишина.

Он смотрит на меня долго. Потом вдруг ставит стакан и подходит. Садится рядом. Близко. Слишком близко.

– Умная, – говорит он тихо. – Это плохо.

– Почему?

– Потому что умных женщин мужья бьют.

– Ты меня ударишь?

– Нет. – Он смотрит в глаза. – Пока нет.

Мы сидим молча. Слышно, как плещет море, как скрипит корабль.

– Эдвард, – говорю я.

– М?

– Что случилось с твоей первой женой?

Он замирает. Потом встаёт, идёт к столу, наливает ещё рома.

– Утонула.

– Как?

– Упала за борт. Ночью. Никто не видел.

– Ты веришь?

Он поворачивается. В глазах – боль. Настоящая, живая.

– А ты?

Я молчу.

– Корабль, – говорит он вдруг. – Корабль её забрал. Она тоже слышала голоса. Тоже говорила, что стены шепчут.

Мороз по коже.

– И ты ничего не сделал?

– А что я мог? – Он усмехается горько. – Сжечь корабль? Это мой дом. Моя жизнь. Моя команда. Я не могу.

– А меня?

– Что – тебя?

– Ты привёз меня, чтобы корабль забрал?

Тишина. Долгая, страшная.

– Не знаю, – говорит он наконец. – Честно. Не знаю.

Я смотрю на него и вижу – он не врёт. Он действительно не знает. Он сам пленник этого корабля.

– Я не хочу умирать, – шепчу я.

– Я не дам тебе умереть. – Он подходит, садится рядом, берёт мою руку. – Слышишь? Я не дам.

Его пальцы горячие, шершавые. Я не отдёргиваю руку.

– Почему? – спрашиваю. – Я тебе никто.

– Ты моя жена. – Он смотрит в глаза. – И ты единственная, кто не боится смотреть на меня как на человека.

Я молчу.

Он гладит мои пальцы большим пальцем.

– Ложись спать. Завтра будет ветер. Пойдём быстрее.

– Куда?

– На юг. Там тепло. Там солнце. Может, тебе понравится.

Я ложусь на койку. Он остаётся в кресле.

– Эдвард?

– М?

– Ты будешь спать в кресле каждую ночь?

– Пока ты не захочешь иначе.

Я закрываю глаза. Сквозь дрёму слышу его голос:

– Спи, Мэри. Я рядом.

Ночью голоса возвращаются.

– Ты наша… наша… наша…

Я открываю глаза. В каюте темно, только луна светит в иллюминатор. Тич спит в кресле, голова откинута.

Голос громче. Ближе.

– Не верь ему… он отдаст тебя… как ту…

– Кто ты? – шепчу я.

– Мы те, кто здесь… мы те, кто умер… мы ждали тебя…

Я сажусь на койке. В углу каюты – тень. Гуще, чем просто темнота. Она колышется, будто дышит.

– Что вам надо?

– Ты… ты новая… ты родишь… родишь нам капитана…

– Я никому ничего не рожу.

Тень смеётся. Беззвучно, но я слышу.

– Выберешь сама… или выберут за тебя…

– Мэри!

Голос Тича. Он просыпается, вскакивает, хватает пистолет.

Тень исчезает.

– Ты чего? – Он подбегает, садится рядом. – Кричала?

– Я не кричала. – Голос дрожит. – Я разговаривала.

– С кем?

– С ними. С теми, кто в стенах.

Он смотрит на меня. В лунном свете лицо бледное, глаза чёрные.

– Что они сказали?

Я смотрю на него. Доверять? Не доверять? Выбора нет.

– Сказали, что ты отдашь меня. Как ту.

Он замирает.

– Я не отдам.

– Они сказали, что выберут за меня.

– Кого?

– Ребёнка. Они хотят ребёнка.

Тишина. Такая густая, что уши закладывает.

– Этого не будет, – говорит он глухо. – Я не позволю.

– Ты не сможешь остановить.

– Смогу. – Он сжимает мои плечи. – Слышишь? Я капитан. Это мой корабль. И я не отдам тебя никому. Ни живым, ни мёртвым.

Я смотрю в его глаза. В них – ярость. И страх. И что-то ещё, чему я пока боюсь дать имя.

– Верь мне, – шепчет он. – Просто верь.

И я киваю.

Потому что выбора нет.

Утро встречает меня грохотом.

Я подскакиваю на койке, сердце уходит в пятки. За иллюминатором серо, но не от туч – от плотной пелены тумана. Корабль дрожит, скрипит, где-то над головой топают десятки ног, кричат.

– Не бойся, – голос Тича спокойный. Он уже не в кресле – стоит у стола, застёгивает портупею с пистолетами. – Туман. Просто туман.

– Так кричат, будто тонем.

– Кричат, потому что в тумане можно налететь на рифы. Или на другой корабль. Или на что похуже.

Я сглатываю.

– Что похуже?

Он смотрит на меня. В полумраке каюты глаза кажутся чёрными.

– В тумане, Мэри, всё возможно. Даже то, чего быть не может.

Он выходит, оставляя меня одну.

Я сижу на койке, прислушиваясь. Крики стихают, слышны только шаги и скрип дерева. Туман за иллюминатором колышется, будто живой.

Надо вставать. Надо выходить.

Я одеваюсь – вчерашнее тёмно-синее платье, уже помятое, пахнущее морем. Волосы собираю в узел, как велел Тич. Глубоко вдыхаю и выхожу.

Палуба – как в молоке.

Туман такой густой, что в двух шагах ничего не видно. Фигуры матросов возникают и исчезают, как призраки. Слышны голоса, но откуда они – непонятно.

– Мэри! – оклик справа.

Я поворачиваюсь – Тич стоит у штурвала, рядом с ним двое матросов. Я иду на голос, стараясь не споткнуться о канаты.

– Стой здесь, – говорит он, когда я подхожу. – Никуда не уходи. В тумане легко упасть за борт.

– Я не собираюсь падать.

– Никто не собирается.

Он всматривается в белую стену перед кораблём. Лицо напряжённое, рука на пистолете.

– Что случилось? – спрашиваю тихо.

– Слышишь?

Я прислушиваюсь. Сквозь плеск волн и скрип дерева – звук. Низкий, тягучий, будто кто-то поёт. Или плачет.

– Что это?

– Не знаю. – Он сжимает штурвал. – Но это не к добру.

Песня приближается. Я различаю слова – или мне кажется? Чужой язык, гортанный, древний. Волосы на затылке встают дыбом.

– Капитан! – крик с марсовой площадки. – Прямо по курсу!

Тич выхватывает подзорную трубу, но в тумане она бесполезна.

– Что видишь?

– Не пойму… вроде корабль… но… – голос матроса срывается.

Туман редеет на мгновение, и я вижу.

Корабль.

Сломанный, чёрный, с обгоревшими мачтами. Он дрейфует прямо на нас, без парусов, без огней, без единого звука, кроме той песни.

– Мёртвый, – выдыхает кто-то рядом. – Мёртвый корабль.

Тич резко поворачивает штурвал, матросы бросаются к парусам, но слишком поздно. Наш борт содрогается от удара – несильного, скорее толчка. Мёртвый корабль касается нас и проходит мимо, скользя в тумане.

Я успеваю разглядеть палубу.

Она пуста. Никого. Только обломки, истлевшая ткань, и…

– Там кто-то есть, – шепчу я.

– Где? – Тич напрягается.

– На палубе. У штурвала.

Человек. Стоит неподвижно, смотрит на нас. Лица не видно – слишком далеко, слишком густой туман. Но я чувствую его взгляд.

Корабль исчезает так же внезапно, как появился. Туман смыкается за ним, и песня затихает.

Тишина.

– Что это было? – спрашиваю я, когда могу дышать.

– Летучий Голландец, – бормочет кто-то из матросов. – Плохая примета.

– Заткнись, – рявкает Тич. – Это просто разбитое судно. Мало ли их в море.

Но я вижу: он не верит своим словам.

До вечера туман не рассеивается.

Корабль идёт медленно, почти вслепую. Команда молчит, переглядывается. Я ловлю на себе косые взгляды – женщины на корабле к беде, вспомнила я суеверие. Теперь они будут винить меня.

Я сижу у мачты, когда рядом опускается Цезарь.

Огромный, чёрный, с лицом, иссечённым шрамами. Я невольно вжимаюсь в дерево.

– Не бойся, – говорит он. Голос низкий, глухой, как из бочки. – Я не враг.

– Ты Цезарь, да?

– Да.

– Что тебе нужно?

Он смотрит на туман.

– Ты видела человека на том корабле.

– Видела.

– Я тоже. – Он поворачивается ко мне. – Знаешь, кто это был?

– Откуда мне знать?

– Тот, кто умер на этом корабле. Много лет назад. Его душа не нашла покоя.

Мороз по коже.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю духов, – говорит Цезарь. – Я с детства их вижу. Здесь, на корабле, их много. Очень много.

– Тех, кто шепчет?

Он кивает.

– Они тебя ждали. – Он смотрит мне в глаза. – Ты особенная. Ты видишь. Ты слышишь. Ты можешь с ними говорить.

– Я не хочу.

– Хочешь или нет – они уже выбрали тебя. – Он встаёт. – Будь осторожна, Мэри. Не верь всему, что слышишь. И помни: капитан – тоже человек. Он тоже боится.

– Чего?

– Себя.

Цезарь уходит, растворяется в тумане.

Я сижу, прижавшись к мачте, и чувствую, как стучат зубы.

Ночью туман уходит так же внезапно, как появился.

Небо проясняется, звёзды высыпают на небе, луна серебрит воду. Команда вздыхает с облегчением, голоса становятся громче, кто-то даже смеётся.

Тич зовёт меня в каюту.

– Есть хочешь?

– Не очень.

– Надо. – Он ставит передо мной тарелку с солониной и сухарём. – Завтра будем у Бермудских островов. Пополним припасы.

– Мы плывём к Бермудам?

– Нет. Мы плывём мимо. Остановимся на день.

Я жую жёсткое мясо. Тич смотрит в карту, разложенную на столе.

– Эдвард, – говорю я.

– М?

– Тот корабль… что это было?

Он молчит долго. Потом отрывается от карты.

– Не знаю. Правда. Я в море двадцать лет, всякое видел. Шторма, чудовищ, корабли-призраки… но такого, чтобы на пустой палубе стоял человек и смотрел – не видел.

– Цезарь говорит, это душа.

– Цезарь много чего говорит. – Тич усмехается. – Но он редко ошибается.

– Ты веришь в призраков?

– Я верю в то, что вижу. А видел я сегодня достаточно.

Он подходит, садится рядом.

– Ты испугалась?

– Да.

– Это хорошо. Страх учит осторожности.

– А ты испугался?

Он смотрит на меня. Глаза синие в свете свечи.

– Я испугался за тебя.

Я не знаю, что ответить. Сердце бьётся где-то в горле.

– Почему? – шепчу.

– Потому что ты единственная, кто смотрит на меня как на человека. – Он усмехается горько. – Я уже забыл, каково это – быть человеком.

– Ты человек.

– Был когда-то. Теперь… не знаю.

Он встаёт, отворачивается.

– Ложись спать. Завтра будет день.

Я ложусь. Он гасит свечу, садится в кресло.

– Эдвард?

– М?

– Ты можешь лечь здесь. На койке места много.

Тишина.

– Ты уверена?

– Да.

Он медленно подходит, ложится рядом. Не касаясь меня. Между нами – ладонь расстояния.

– Спокойной ночи, Мэри.

– Спокойной ночи.

Я чувствую его тепло. Запах моря, пороха, кожи. И засыпаю.

Среди ночи просыпаюсь от холода.

Его рядом нет.

Сажусь, оглядываю каюту – пусто. Луна светит в иллюминатор, рисует полосы на полу.

Где он?

Я встаю, накидываю платье, выхожу.

Палуба пуста. Только вахтенные у штурвала и на марсе. Луна заливает всё серебром, море тихое, как в пруду.

Я обхожу рубку и вижу его.

Он стоит на баке, у самого носа. Смотрит на воду. Рядом с ним – тень. Человеческая фигура, сотканная из лунного света и тумана.

Женщина.

Она поворачивается ко мне, и я вижу лицо. Моё. Моё лицо, только бледное, с чёрными глазами.

Она улыбается.

– Мэри… – шепчет она моим голосом. – Иди к нам…

Тич оборачивается на звук.

– Мэри? – Он не видит её. Он видит только меня. – Ты чего не спишь?

– Там… – Я показываю на нос. – Женщина…

Он смотрит туда, хмурится.

– Никого нет.

Она исчезла. Но я знаю – она была. Она здесь.

– Идём в каюту, – Тич подходит, берёт за руку. – Тебе показалось.

– Не показалось. – Голос дрожит. – Она была. С тобой.

– Со мной?

– Ты разговаривал с ней.

Он смотрит на меня долго. Потом вдруг прижимает к себе.

– Тихо, – шепчет. – Тихо. Я ни с кем не разговаривал. Я просто стоял, смотрел на море. Думал.

– О чём?

– О тебе. О нас. О том, как выбраться из этого ада.

Он отстраняется, смотрит в глаза.

– Мэри, я не знаю, что происходит на этом корабле. Но я знаю одно: я не отдам тебя. Ни духам, ни дьяволу, никому.

– Даже если они заберут тебя?

Он усмехается.

– Меня уже давно забрали. Я здесь чужой. А ты… ты живая. Ты тёплая. Ты настоящая.

Он гладит мою щёку большим пальцем.

– Идём. Холодно.

Мы возвращаемся в каюту. Он ложится рядом, обнимает, прижимает к себе. Я чувствую биение его сердца – ровное, сильное.

– Эдвард?

– М?

– Я боюсь.

– Я знаю. Я тоже.

– Чего ты боишься?

Пауза. Долгая.

– Что не смогу тебя защитить, – говорит он наконец. – Что они сильнее.

– Кто – они?

Он не отвечает.

Я засыпаю в его руках, и мне снится, что я плыву в чёрной воде, а вокруг – лица. Много лиц. Они тянут ко мне руки, зовут, шепчут:

– Наша… наша… наша…

Глава 5. Что скребётся в трюме

Я просыпаюсь оттого, что корабль замер.

Не качает. Совсем. Ни скрипа, ни плеска – мёртвая тишина, от которой закладывает уши.

Рядом – тепло. Тич. Он спит, обнимая меня, и во сне лицо у него не такое жёсткое. Моложе, что ли. Без этой вечной настороженности.

Я осторожно выскальзываю из его рук. Он не просыпается – только хмурится и тянется за мной во сне, но хватает пустоту.

В каюте серо – раннее утро. Свеча давно погасла. Я подхожу к иллюминатору и замираю.

Море как стекло. Ни ветерка, ни волны. Небо серое, низкое, давит на мачты. И тишина. Такая, что слышно, как кровь шумит в ушах.

Что-то не так.

Я одеваюсь быстро – платье, чулки, волосы в узел. Выхожу на палубу.

Команда уже на ногах. Стоят группами, переглядываются, но молчат. Вахтенные у штурвала замерли, как статуи.

– Штиль, – говорит кто-то. – Третий день штиль.

Третий? Мы только вчера попали в туман. Но я не спорю.

Подхожу к борту, смотрю в воду. Она чёрная, глубокая, и в этой глубине… мне кажется, или там что-то шевелится? Тени. Много теней.

– Не смотри в воду долго, – раздаётся за спиной.

Цезарь. Подходит бесшумно, становится рядом.

– Почему?

– Вода запомнит. Потом позовёт.

– Кто ты, Цезарь? – поворачиваюсь к нему. – Ты не просто матрос.

– Я тот, кто видит. – Он смотрит на горизонт. – Как и ты.

– Что ты видишь сейчас?

– Корабль ждёт. – Он кивает на трюм. – Там, внизу. Оно проснулось. Тебя чует.

Мороз по коже.

– Что – оно?

– Душа этого корабля. То, что старше капитана. То, что питается страхом. И тоской. И болью.

– Ты говоришь, как колдун.

– Я знаю духов. Моя бабка была жрицей в Дагомее. Она научила меня говорить с мёртвыми. – Он поворачивается ко мне. – Ты тоже умеешь. Сама не знаешь как. Но они тебя слышат. Особенно оно.

– И что мне делать?

– Не ходить в трюм. – Он усмехается. – Но ты пойдёшь. Я вижу.

Он уходит, а я остаюсь у борта, глядя на чёрную воду.

Он прав. Я пойду.

Тич завтракает в каюте, когда я возвращаюсь. Хмурый, трёт лицо ладонями.

– Проснулась? Садись есть.

– Не хочу.

– Сядь. – Он смотрит на меня. – Что случилось?

– Штиль.

– Штиль. Бывает.

– Цезарь сказал… там, в трюме… оно проснулось.

Тич замирает с куском в руке.

– Не слушай Цезаря. Он слишком много болтает.

– А если он прав?

– Если он прав – тем более не суйся в трюм. – Он встаёт, подходит, берёт за плечи. – Слышишь, Мэри? Трюм – не твоё дело. Твоё дело – палуба и эта каюта. Всё.

– Ты не можешь запереть меня здесь.

– Могу. Если надо.

Я смотрю в его глаза. Синие, как море. В них тревога.

– Чего ты боишься, Эдвард?

– Тебя потерять, – говорит он тихо. – Вот чего.

Он отпускает меня, отворачивается.

– Ешь. Я на палубу.

Уходит.

Я остаюсь одна. Смотрю на дверь. Потом на пол. На доски, которые дышат.

В трюм ведёт люк в углу каюты, запертый на засов. Я знаю – видела вчера, когда он выходил. Интересно, зачем капитанской каюте свой вход в трюм?

Я подхожу к люку. Приседаю. Прислушиваюсь.

Тишина.

Пальцы касаются засова. Дёргаю – заперто. Ключ?

И тут слышу.

– Мама…

Детский голос. Тихий, жалобный. Из-под пола.

– Мама… иди к нам…

Я отдёргиваю руку, как ошпаренная.

Сердце колотится.

– Мама…

– Кто ты? – шепчу.

– Мы ждём тебя… мы соскучились… иди…

Я вскакиваю, отбегаю к койке.

Голос стихает. Но люк… люк теперь не заперт. Засов съехал сам собой.

Я смотрю на чёрный прямоугольник в полу и понимаю, что пойду. Не потому, что хочу. Потому что не могу не пойти.

В трюме темно.

Я беру свечу с капитанского стола, зажигаю от углей в камбузе и спускаюсь по скользкой лестнице.

Запах – сырость, гниль, старое дерево, ржавое железо. И ещё что-то сладковатое, тошнотворное. Как от мертвечины.

Свеча выхватывает из темноты куски: бочки, ящики, цепи, ржавые ядра. Вода плещется где-то внизу, под досками. Корабль дышит – скрипит, стонет, будто живой.

– Мама…

Голос ближе. Я иду на него, переступая через обломки.

Впереди – проход. Узкий, тёмный. Я протискиваюсь, свеча дрожит.

И вдруг пространство расширяется.

Большой отсек. В центре – что-то накрытое брезентом. Огромное, выше человеческого роста. Из-под брезента сочится свет – тусклый, зеленоватый.

– Иди… иди сюда…

Я делаю шаг. Ещё один.

Рука тянется к брезенту.

И в этот миг сзади – крик:

– Мэри!

Я дёргаюсь, свеча падает, гаснет.

Тьма. Абсолютная. И в этой тьме – руки. Хватают меня за плечи, прижимают к горячему телу.

– Ты с ума сошла?! – голос Тича, злой, испуганный. – Я же сказал – не смей!

Он тащит меня назад, вверх по лестнице. Я не сопротивляюсь – ноги не слушаются.

Мы вылетаем в каюту. Он захлопывает люк, задвигает засов, потом хватает меня за плечи и трясёт.

– Ты понимаешь, что чуть не умерла?!

– Там… – шепчу я. – Там свет…

– Никакого света там нет. Только гнилушки и крысы. – Он тяжело дышит. – Оно тебя заманивает, Мэри. Оно хочет тебя съесть.

– Кто – оно?

Он молчит. Отпускает меня, садится на койку, закрывает лицо руками.

– Садись, – говорит глухо.

Я сажусь рядом.

– Я должен был сказать тебе раньше. – Он поднимает глаза. – Этот корабль… он не простой. Он проклят.

– Я знаю. Я чувствую.

– Тогда знай: та женщина, которую ты видела… я не знаю, кто она.

– Не знаешь?

– Может, это Анна. Моя первая жена. Может, просто корабль принял её лицо. – Он трёт лицо ладонями. – Она утонула здесь, за бортом. Ночью. Я не видел, как. Но с тех пор… иногда мне кажется, что она здесь. Смотрит.

– Она была похожа на меня.

– Потому что корабль теперь смотрит твоими глазами. – Он усмехается горько. – Он вбирает в себя тех, кто на нём страдал. А здесь страдали многие.

– Что ты имеешь в виду?

Он встаёт, подходит к иллюминатору, смотрит на чёрную воду.

– Этот корабль раньше назывался «Конкорд». Французский работорговец. Он возил людей из Африки. Тысячи. В трюме, где ты сейчас была, их набивали как сельдей в бочку. Многие не доплывали. Умирали от болезней, от голода, от тоски. Их выбрасывали за борт – акулам.

Меня мутит.

– И никто не проклял?

– Прокляли. – Он поворачивается. – Говорят, один шаман, перед смертью, успел сказать слово. Что корабль этот никогда не найдёт покоя. Что души убитых будут жить в его стенах. И что капитан, который поведёт его, будет принадлежать мёртвым, а не живым.

– И ты…

– Я захватил его в бою. Не знал этой истории. А когда узнал – было поздно.

– Ты пробовал уйти?

– Пробовали. Трое сошли на берег – через месяц повесились. Или утонули в луже. Или сошли с ума. Проклятие идёт за нами.

– А если сжечь?

– Пробовали. Не горит. – Он усмехается. – Пробовали топить – всплывает. Пробовали молиться – не помогает. Мы в ловушке, Мэри. И теперь ты тоже.

Я смотрю на него. В его глазах – отчаяние.

– Зачем ты взял меня в жёны, если знал?

– Потому что ты мне нужна, – говорит он просто. – Потому что я один. Потому что я надеялся, что ты сильнее, чем проклятие. Потому что… – Он осекается.

– Что?

– Потому что ты единственная, кто смотрит на меня как на человека. – Он подходит, садится рядом. – Ты живая, Мэри. А я давно забыл, что значит жить. Рядом с тобой – вспоминаю.

Он берёт моё лицо в ладони.

– Я не хочу тебя потерять. Слышишь? Не хочу.

И целует.

Не так, как в церкви. Не так, как в первую ночь. Медленно, осторожно, будто я стеклянная. Я чувствую его губы, его запах, его руки на моих плечах.

И впервые не хочу отстраняться.

– Мэри, – шепчет он, отрываясь. – Я не требую ничего. Просто знай: ты для меня важна. Больше, чем корабль. Больше, чем команда. Больше, чем моя жизнь.

Я молчу. Смотрю в его синие глаза и вижу в них то, чему пока боюсь дать имя.

Потом кладу голову ему на плечо.

– Ну значит будем думать, как выбраться из этой ситуации, – говорю тихо. – Как говорила моя мама, безвыходных ситуаций не бывает.

Он усмехается. В усмешке – удивление и что-то тёплое.

– Твоя мама была мудрой женщиной.

– Была. – Я сглатываю. – И она учила меня никогда не сдаваться.

– Даже здесь? В окружении проклятого корабля и команды убийц?

– Особенно здесь.

Он прижимает меня крепче.

– Ты не перестаёшь меня удивлять, Мэри Ормонд.

– Мэри Тич, – поправляю я. – Ты сам говорил – по закону и по совести.

– Мэри Тич, – повторяет он, пробуя имя на вкус. – Звучит… правильно.

Мы сидим так долго. За окном – штиль. Где-то в трюме шепчут голоса – души тех, кто не доплыл.

Но здесь, в этой каюте, я впервые чувствую, что я не одна.

Ночью мне снится сон.

Я стою на палубе. Вокруг туман, как тогда. Корабль – «Месть королевы Анны» – плывёт сам, без команды.

На носу стоит женщина. Та, с моим лицом. Она оборачивается и улыбается.

– Ты думаешь, он защитит тебя? – говорит она. – Он не смог защитить меня.

– Он не знал.

– Знал. Но выбрал корабль. Выберет и тебя.

Она исчезает.

Я остаюсь одна в тумане. И слышу голос:

– Мэри!

Просыпаюсь в каюте. Тич спит рядом, обнимает.

Всё тихо.

Но в углу, у люка в трюм, стоит тень. Моя тень. И шепчет:

– Не верь ему. Он отдаст тебя. Как меня.

Я смотрю на неё долго. Потом говорю:

– Сама разберусь. А ты проваливай.

Тень вздрагивает. И тает.

Я поворачиваюсь к Тичу, прижимаюсь к его тёплому боку и закрываю глаза.

Пусть только попробуют.

Утро приносит ветер.

Слабый, неуверенный, но после трёх дней штиля он кажется подарком небес. Паруса надуваются, корабль вздрагивает и медленно, будто просыпаясь, начинает движение.

Я стою на палубе, ловлю лицом первые капли дождя. Небо всё ещё серое, но уже не давит – дышит.

– Хороший знак, – раздаётся рядом.

Поворачиваюсь – Саймон. Юнга улыбается, щурится на ветер.

– Ветер – это всегда хорошо, – говорит он. – Особенно после штиля.

– А что бывает после ветра?

– Всякое. Шторм бывает. Или добыча. – Он пожимает плечами. – Капитан говорит, завтра будем у Бермуд. Там можно пополнить припасы.

– Ты был на Бермудах?

– Нет. Я вообще нигде не был, кроме этого корабля. – Он усмехается. – Но мне нравится. Море – оно разное. Каждый день разное.

Смотрю на него и думаю: ребёнок, а уже смирился с тем, что его дом – палуба, а семья – пираты.

– Саймон, – говорю тихо. – Ты не хочешь на берег? Насовсем?

Он замирает. Потом качает головой.

– Нельзя. Проклятие, – шепчет. – Если сойду – умру. Так Хэндс говорит.

– Хэндс много чего говорит.

– Но это правда. Я видел. – Он оглядывается, будто проверяет, не слышит ли кто. – Трое уходили. Никто не выжил.

Он убегает, оставляя меня с тяжёлым чувством.

Значит, правда. Значит, действительно нельзя уйти.

—

Днём на палубе суета – готовятся к подходу к островам. Кто-то чистит пушки, кто-то проверяет такелаж, кто-то точит оружие.

Я сижу у мачты, когда Тич подходит и садится рядом.

– Скучаешь?

– Думаю.

– О чём?

– О том, что сказал Саймон. Что нельзя уйти.

Тич молчит. Потом достаёт из-за пояса пистолет, кладёт на колени.

– Хочешь научиться стрелять?

Я смотрю на оружие. Тяжёлое, чёрное, с медной насечкой.

– Думаешь, пригодится?

– Всякое бывает. – Он протягивает пистолет. – Бери.

Я беру. Тяжелее, чем кажется. Металл холодный, гладкий.

– Сначала проверь, заряжен ли. – Он показывает. – Вот здесь. Отводишь курок, смотришь.

Я повторяю. Пальцы не слушаются, но я стараюсь.

– Хорошо. Теперь целься.

Он встаёт сзади, обхватывает мои руки своими, помогает поднять пистолет.

– Смотри на цель. Не на ствол. На цель.

Я смотрю на бочку в дальнем конце палубы.

– Выдохни. И плавно жми.

Я жму.

Выстрел оглушает. Отдача бьёт в плечо, я чуть не роняю пистолет. Из бочки летят щепки – попала?

– Неплохо, – Тич усмехается. – Для первого раза.

Я смотрю на пистолет. Впервые в жизни я держала оружие. Впервые выстрелила. И мне… нравится?

– Ещё, – говорю.

Он заряжает пистолет снова.

– Ты не боишься?

– Чего?

– Себя. Женщины с оружием – это… странно.

– Здесь всё странно. – Я беру пистолет. – Почему бы и мне не быть странной?

Он смеётся. Впервые за всё время – по-настоящему смеётся.

– Чёрт, Мэри, ты не перестаёшь меня удивлять.

Я целюсь снова. Выстрел. На этот раз плечо болит меньше.

Мы тренируемся, пока не кончается порох. Тич показывает, как чистить пистолет, как засыпать порох, как забивать пулю.

– Это может спасти тебе жизнь, – говорит он.

– Или убить.

– Или убить. – Он кивает. – Но выбирать всегда лучше, чем быть жертвой.

Я смотрю на него.

– Ты поэтому стал пиратом? Чтобы выбирать?

– Я стал пиратом, потому что выбирать больше было нечего. – Он усмехается горько. – Был матросом на военном корабле. Потом нас разбили испанцы. Я попал в плен. Бежал. Прибился к пиратам. А потом понял, что это моё. Море, свобода, никаких законов, кроме своих.

– И проклятие.

– И проклятие, – соглашается он. – Тут не угадаешь.

—

К вечеру на горизонте появляются Бермуды.

Острова – зелёные, низкие, окружённые бирюзовой водой. Красиво. Даже очень.

Команда оживляется, голоса становятся громче. Кто-то уже считает, сколько рома купит, кто-то – каких девок найдёт в порту.

Я стою у борта, смотрю на приближающуюся землю. Земля. После стольких дней в море – земля.

Тич подходит, встаёт рядом.

– Хочешь сойти на берег?

– Можно?

– Можно. Я пойду с тобой. Купить припасы и… показать тебе, что мир не кончается водой.

– А проклятие?

– Если недолго, не думаю, что что-то случится. – Он смотрит на острова. – Пару часов на берегу ещё никого не убивали.

Мы молчим. Корабль медленно входит в бухту.

—

Вечером мы сходим на берег.

Маленький портовый городок – десяток домов, таверна, церковь, пристань. Люди смотрят на нас косо – пиратский корабль нечасто заходит сюда с добром. Но Тич платит золотом, и косые взгляды становятся подобострастными.

Мы сидим в таверне. Я пью эль – впервые в жизни – и морщусь от горечи.

– Не нравится? – усмехается Тич.

– Непривычно.

– Привыкнешь. Ко всему привыкаешь.

Я смотрю на него при свете свечей. Здесь, на берегу, он кажется другим. Не капитаном, не пиратом, не чудовищем. Просто мужчиной. Усталым, но живым.

– Эдвард, – говорю я. – Спасибо.

– За что?

– За то, что не запер меня в каюте. За то, что учишь стрелять. За то, что… – я замолкаю.

– Что?

– За то, что ты есть.

Он смотрит на меня долго. Потом накрывает мою руку своей.

– Мэри… я не знаю, что будет завтра. Не знаю, сможем ли мы победить это проклятие. Но я знаю одно: с тобой я хочу попробовать.

– Попробовать что?

– Жить. По-настоящему.

—

Мы возвращаемся на корабль поздно. Команда уже на месте, кто-то пьян, кто-то просто устал.

В каюте Тич зажигает свечу, садится на койку.

– Ложись. Завтра рано вставать.

Я ложусь. Он ложится рядом.

– Эдвард?

– М?

– Почему ты не настаиваешь? На том, чтобы я спала с тобой?

Он молчит. Потом отвечает:

– Потому что я хочу, чтобы ты сама захотела. Не потому, что должна. Не потому, что боишься. А потому, что хочешь.

– А если я никогда не захочу?

– Тогда буду ждать. У меня есть время.

Я смотрю на него в полумраке. Синие глаза, шрам на щеке, усталые морщины у губ.

И вдруг понимаю, что он не шутит. Он действительно будет ждать.

Я касаюсь его лица. Провожу пальцем по шраму.

– Больно было?

– Сначала да. Потом привык.

– Ко всему привыкаешь, – цитирую его.

Он усмехается.

– Умная.

– Ты уже говорил.

– Повторю.

Он целует меня в лоб. Просто так. Не требуя ничего.

Я закрываю глаза. Дышу его запахом. Море, порох, кожа. И вдруг понимаю: я хочу. Не потому, что должна. Не потому, что боюсь. А потому, что…

– Эдвард.

– М?

– Я хочу.

Он замирает.

– Ты уверена?

Вместо ответа я сама тянусь к нему. Целую. Сама.

Сначала робко, неуверенно – я никогда не целовала первой. Но он отвечает, и страх уходит.

Его руки на моей талии – сначала осторожные, будто спрашивают разрешения. Потёмки каюты скрадывают лица, но я чувствую, как напряжены его пальцы. Сдерживает себя.

– Мэри… – голос хриплый, сдавленный. – Если ты не хочешь, скажи сейчас.

– Не хочу говорить.

Он выдыхает – шумно, прерывисто. А потом его руки перестают спрашивать.

Он прижимает меня к себе – жёстко, почти грубо, и на секунду я пугаюсь. Но в следующий миг его губы касаются моего виска, и он шепчет:

– Тише, маленькая. Я здесь.

Контраст разрывает мне грудь. Грубые пальцы, сжимающие мои бёдра до синяков, – и эти шёпоты, тёплые, как парное молоко. Я не знаю, как можно одновременно быть таким сильным и таким… нежным.

Он раздевает меня медленно. Слишком медленно. Каждая пуговица, каждая лента – пытка. Я хочу сказать «быстрее», но язык не слушается. Только дрожь, только стук сердца, только его дыхание где-то у моей шеи.

– Красивая, – шепчет он. – Самая красивая, что я видел.

Я чувствую его ладони на своей груди – горячие, шершавые. И когда он касается губами моей ключицы, я выдыхаю так, будто бежала.

Он везде. Его руки, его рот, его запах. Я тону в нём, и это сладкое, тягучее, страшное.

Потом он ложится сверху, и я чувствую его вес. Тяжёлый. Настоящий. Я раздвигаю ноги, и на миг мы замираем – я вижу его глаза в полумраке, синие, блестящие, и в них вопрос.

Я киваю. Чуть заметно. Этого достаточно.

Он входит медленно. Сначала – боль, острая, как порез. Я всхлипываю, впиваюсь ногтями ему в спину. Он замирает, целует мои слёзы, мои губы, мои закрытые глаза.

– Потерпи, – шепчет. – Сейчас пройдёт. Я постараюсь…

И он ждёт. Просто ждёт, давая мне привыкнуть к этой наполненности, к тому, как он во мне, горячий, твёрдый. Каждый сантиметр отзывается дрожью где-то глубоко внутри, где уже всё пульсирует в такт его сердцу.

Потом он начинает двигаться – медленно, осторожно, будто я стеклянная. Но я чувствую, как дрожат его мышцы, как тяжело ему сдерживаться. И это пьянит. Я хочу видеть его неконтролируемым, хочу, чтобы он забыл об осторожности.

– Сильнее, – шепчу.

Он замирает.

– Что?

– Сильнее. Я не сломаюсь.

Он смотрит на меня долго. Потом его глаза темнеют, и он толкается – глубже, резче, сильнее. Я вскрикиваю, но это не боль – это что-то другое. То, что разрывает меня изнутри, собирает заново и снова разрывает.

– Мэри… – его голос – как стон. – Мэри, чёрт…

Его пальцы впиваются в мои бёдра, и я знаю – будут синяки. Но когда я всхлипываю, он замирает и целует каждый след, каждый миллиметр, куда только что впивался.

– Прости, – шепчет. – Прости, маленькая.

Я обхватываю его ногами, притягиваю ближе.

– Не останавливайся.

Он стонет – глухо, сдавленно – и двигается во мне, и я чувствую, как нарастает это внутри. Тугая пружина, которая сжимается всё сильнее. Я не знаю, что это, но боюсь и хочу одновременно.

– Эдвард… – мой голос – чужой, тонкий. – Я… я не знаю, что…

– Пусти, – шепчет он. – Пусти, Мэри. Я держу.

И я пускаю.

Всё рушится. Я кричу – или мне кажется? – и чувствую, как он толкается последний раз, замирает, и его тело содрогается надо мной.

Мы лежим. Не двигаемся. Он всё ещё во мне, тяжёлый, горячий.

– Ты как? – шепчет.

– Не знаю.

– Больно?

– Нет. – Я сглатываю. – Странно.

Он усмехается, утыкается носом в мои волосы.

– Ты странная.

– Ты первый, кто заметил.

Мы лежим долго. Я чувствую, как бьётся его сердце – быстро-быстро, потом медленнее. Как он гладит мои волосы, мою спину, будто не может насмотреться.

– Мэри, – говорит он вдруг.

– М?

– Я не знаю, что будет завтра. Но эту ночь у меня не отнять.

– У меня тоже.

Он целует меня в губы – долго, нежно, будто в первый раз. Потом отстраняется, смотрит в глаза.

– Ты моя, – говорит. – Ты правда моя?

– Да. – Я сама удивляюсь тому, как легко это сказать. – Да, Эдвард.

Он обнимает меня, прижимает так крепко, будто боится, что я исчезну.

Мы засыпаем под плеск волн, переплетённые, уставшие, живые.

Среди ночи я просыпаюсь от тишины.

Слишком тихо. Даже скрип дерева стих, даже волны не плещут. Я прислушиваюсь – ничего. Только дыхание Тича рядом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.