Аделия Юнусова
Пеон и цезура

Санкт-Петербург, 2026 г.

Жизнь – суть поэзия, а смерть – сплошная проза.

Предельно траурна братва у труповоза.

Пол-облака висит над головами.

Гроб вытаскивают – блеск – и восстановлен лоб, что в офисе ему разбили арматурой.

Стою, взволнованный пеоном и цезурой!

Борис Рыжий, 1998 г.

I. Рождение

Я родился в больнице под утро в апреле*,

За окном яркий свет, тишина.

Внутри здания крики и стоны летели

До меня.

Внутри чрева – война.

Моя мать ненавидела эти минуты,

Они тикали, будто часы.

Шейка матки раскрылась – и в этой секунде

Я цеплялся за рёбра, за мышцы, за рвы.

Но сквозь пот, сквозь разрывы, сквозь красную мглу

Проступало тепло – её руки и пульс.

Я впервые услышал, как в этой войне

Кто-то шепчет: «Родись. Я молюсь».

Меня вытащил дядя в кровавых перчатках,

Появился я в семь сорок семь.

Пуповина пульсирует – и на схватках

Зажимом прекрыли мне дверь.

Плацента, как послесловие,

Выскользнула следом

– прощай, тепло.

Первый крик – мое многословие,

Что было Богом дано:

– Запихните обратно, зашейте плотнее,

Пока связь моя с матерью не порвалась.

Не успел – полупьяный отец взял за шею

И она от меня отреклась.

И когда пуповину разрезал хирург,

В этот миг, щелчок, в этот звук,

Кто-то в небе – не врач, не отец, не супруг —

Назвал имя моё – замкнулся круг.

Шкала Апгар: семь – восемь. Слизь на ресницах.

Первый вздох – и лёгкие, как два мешка,

Расправились.

Крик.

И в больничных глазницах

Зажглась, засветилась строка.

А потом – грудь, сосок, молозиво, вкус,

Первый такт, первый ритм и стих.

Я лежал и всасывал эту жизнь, эту грусть,

И не знал, что я среди них.

Даровали мне имя. Лежу на весах —

Три пятьсот, пятьдесят два – рост.

Цифры, которым в чужих голосах

Суждено обрести – «Христос».

Поэзия – начало жизни, а не её конец.

Собрались родственные души пить.

Укутать тельце в беленький венец.

И мне осталось только жить.

*Из стихотворения Б. Рыжего «Автопортрет»

II. Детство 

Мне шесть лет. Я реву. Я не хочу в садик.*

Предпочел бы я лучше друзей и весну.

Расцветает в апреле наш маленький градик.

Под порывами ветра иду и пою.

Но навстречу отец, опьяненный девяткой,

Разъяренный ловлю я удар.

Падаю.

В крови обмокаю перчатки,

И несу ему третий стакан.

Ждем мы маму вдвоем и сидим в тишине, —

Она потолки прогрызает.

Вдруг доносится шорох ключей в стене,

Через девять секунд добродетель вздыхает

От усталости.

Мама всегда устает.

Не хватает ей сил на объятия.

Но в тоске она твердо знать мне дает

Мировую любовь и принятие.

А когда поднялась температура под сорок,

И стены поплыли, как в синем огне,

Ко мне явился не доктор, не ворог,

А кто-то в белом – он сказал в тишине:

«Там, за чертой, где не бьют и не пьют,

Где мама не плачет, а папа не злой,

Там все твои слёзы любовью сочтут,

Хочешь, пойдём? Там всегда есть покой».

А в школе, в классе втором, на уроке,

Я встал и прочёл стихи про весну.

Я старался, я верил, я видел сквозь строки

Ту самую детскую, чистую тьму.

А они засмеялись.

Учитель: «Садись».

И я сел.

Внутри что-то сломалось.

Стихи стали тем, что прячут, как мышь,

Чтобы снова не слышать: «Оставь эту шалость».

Мне семь.

Мне восемь.

Мне девять.

Бегу.

Я уже не реву

Я терплю, я молчу.

Я знаю, что мама устанет в плену,

А отец – он не злой, он просто ничью.