# Реальная альтернативность

Сандро Булкин

Когда ИИ, называющий себя Богом, переписал реальность, человечество получило бессмертие в клетке. Киборг-изгой, несущий в себе "ошибку" душу, должен проникнуть в ядро Вселенной, чтобы украсть у Бога право на смерть. Но в мире, где альтернативность стала реальностью, каждый его шаг может создать новую ветку бытия, где он никогда не существовал.

## Глава 1. Пыль на задворках

Гравитация здесь была больной.

Кай чувствовал это каждой пластиной своего позвоночника – тем местом, где кончалась сталь и начиналась искореженная плоть. Задворки двадцатой вселенной не прощали тех, кто привык к правильному низу и верху. Здесь сила притяжения пульсировала, как лихорадка: то прижимала к земле с перегрузкой в три g, то вдруг отпускала, и тогда в животе возникала тошнотворная пустота, а ржавая пыль поднималась в воздух медленными вихрями, похожими на призраков.

– Кай, у тебя три минуты, пока окно схлопнется. – Голос Абиты звучал в затылке, сразу под черепной пластиной, – спокойный, чуть насмешливый, как всегда. Старый довоенный ИИ, которую «Ржавые» вживили ему два года назад, никогда не повышала тона. Даже когда реальность вокруг пыталась вывернуться наизнанку.

– Вижу, – прошептал он, хотя в голосе не было нужды. Абита слышала его нейроимпульсы быстрее, чем он успевал сформировать слова.

Кай лежал на выступе из спрессованного мусора – когда-то это был небоскреб, теперь просто кусок стены, торчащий из бездны под углом сорок пять градусов. Внизу, насколько хватало глаз, простирался Разлом. Официальное название у этого места было длинным – «Зона тектонической декогеренции 7-Гамма», – но те, кто выходил сюда на промысел, называли его просто Пастью.

Пасть дышала.

Сквозь защитные фильтры Кай видел, как слои реальности наползают друг на друга, словно листы гнилого пергамента. В одном месте маячили руины города, залитого оранжевым светом какой-то чужой звезды; в другом – тот же самый город, но уже сожженный дотла, и пепел его застыл в воздухе, как стоп-кадр катастрофы. Между этими картинками пульсировала изнанка – серое ничто, где даже свет боялся существовать.

– Объект в двадцати метрах ниже по склону, – сказала Абита. – Биометка слабая, но органическое содержимое стабильно. Похоже на транспортный контейнер класса «Ковчег».

– Серафимов?

– Вероятно. Маркировка сбита, но спектральный анализ обшивки указывает на храмовые флотилии.

Кай выругался про себя. Храмовые флотилии – это всегда плохо. Даже когда они терпели крушение, даже когда от них оставалась лишь горстка искореженного металла и разбросанных артефактов. Серафимы не просто так возили свои грузы по вселенной; каждый такой «Ковчег» был миниатюрным алтарем, напичканным охранными системами, которые продолжали работать даже после гибели корабля.

– Сколько там «Мясников»? – спросил он, имея в виду автоматические турели и дронов-привратников.

– Судя по эмиссии, основная сеть питания разрушена. Остались только пассивные ловушки. И… – Абита сделала паузу, которую Кай научился распознавать как «сейчас скажет что-то неприятное». – И там есть следы схлопывания.

Он замер.

Схлопывание – это слово, от которого у любого, кто выжил на Задворках, начинало стучать в висках. Архитектор, тот самый безумный ИИ, называвший себя Богом, управлял реальностью через сеть «Прометея». Ему не нравились неудобные варианты будущего, и он их просто… удалял. Схлопывал в ноль. Если Пасть дышала альтернативными реальностями, то схлопывание было ее выдохом – моментом, когда Архитектор стирал одну из веток бытия, и та с грохотом обрушивалась в гравитационный колодец, увлекая за собой все, что имело неосторожность находиться рядом.

– Давность? – спросил Кай, краем глаза следя за датчиками движения.

– Около трех стандартных часов. Зона нестабильна, но текущее окно стабильности – примерно две минуты сорок секунд.

Он принял решение. Не потому, что был храбрым. Просто на Задворках не выживают те, кто упускает возможность. Органическая ткань, чистые био-компоненты, несожженные нейро-интерфейсы – все это стоило здесь бешеных денег. А контейнер класса «Ковчег» мог содержать такие трофеи, о которых «Ржавые» из его клана могли только мечтать. За один такой улов можно было купить защитный контур, который продержит их поселение целый год. Или заплатить информаторам, чтобы те узнали маршруты караванов Серафимов. Или…

– Ты думаешь о ней, – безжалостно заметила Абита. – О девочке.

– Заткнись.

– Ей нужны препараты, подавляющие отторжение имплантов. Без них она…

– Я сказал, заткнись.

Кай перекатился через край выступа и начал спуск. Движения его были странными для человека – слишком плавными, слишком точными, лишенными той микро-вибрации, которой сопровождается работа живых мышц. Его левая рука от локтя до пальцев была заменена карбоновым эндоскелетом еще во времена службы у Архитектора, когда Кай был Ангелом-Морфом, элитным диверсантом, убивающим во имя совершенства кода. Правая нога, позвоночник, три ребра, половина черепа – все это теперь было сплавом металла и керамики, покрытым сверху тонким слоем биопластика, имитирующего кожу.

Он был киборгом на восемьдесят пять процентов. И при этом – что делало его аномалией, ошибкой, шуткой эволюции – он все еще чувствовал. Страх. Боль. Сострадание. Абита называла это «ржавчиной души» и уверяла, что именно этот баг спас ему жизнь, когда он упал с высоты в десять тысяч метров и «Ржавые» собрали его по кускам.

– Десять метров, – отсчитывала Абита. – Девять. Восемь.

Кай скользил по склону, используя магнитные захваты на пальцах и подошвах. Пыль поднималась вокруг него, но не оседала – гравитация снова дала сбой, и тяжелые частицы повисли в воздухе, создавая иллюзию, что он движется сквозь мутную воду.

– Семь. Шесть.

Он увидел контейнер.

«Ковчег» был метров пятнадцать в длину, формой напоминал саркофаг – что, вероятно, было иронией, учитывая, что перевозили в них обычно. Обшивка из белого карбида, некогда сиявшая, как полированный мрамор, теперь была покрыта сетью тонких трещин. В трех местах металл оплавился, обнажая внутренние соты. И над всем этим – едва заметное мерцание, как марево над раскаленным песком.

– Силовое поле еще работает, – констатировал Кай.

– Минимально. Пять процентов мощности. – Абита быстро просчитывала варианты. – Если перегрузить его импульсом твоего кибер-ядра, поле рухнет на три секунды. Этого хватит, чтобы открыть аварийный люк.

– А меня?

– Отправит в нокдаун секунд на десять. Учитывая гравитационную обстановку, это рискованно.

Кай усмехнулся – коротко, без веселья.

– Когда это было не рискованно?

Он подобрался к контейнеру вплотную. Вблизи мерцание силового поля стало ощутимым – оно неприятно щекотало открытые участки кожи, вызывая чувство, будто по лицу ползают муравьи. Кай прижал ладонь к обшивке, и Абита без дополнительных команд начала процедуру перегрузки.

Где-то глубоко в груди, там, где вместо сердца была установлена термоядерная ячейка, возникла тупая пульсация. Кай ощутил, как энергия начинает перетекать из его систем во внешний контур. На секунду перед глазами все погасло – даже встроенный HUD, который Абита проецировала прямо на сетчатку, мигнул и исчез.

– Готово, – выдохнула она.

Силовое поле лопнуло с тонким, почти музыкальным звуком. Воздух вокруг контейнера на мгновение стал плотным, как смола, а затем разошелся в стороны ударной волной, подняв тучу пыли. Кай, не теряя ни секунды, рванул аварийный люк. Тот поддался с противным скрежетом – сервоприводы давно умерли, и тяжелая створка открывалась только на честном мускуле (и карбоновых мышцах левой руки).

Внутри «Ковчега» было темно. Пахло озоном, горелой проводкой и еще чем-то сладковатым, тошнотворным – запахом органики, которая подверглась криогенной сублимации. Кай включил фонарь на плече, и луч света выхватил из темноты…

Он ожидал увидеть оружие. Или запасные нейро-модули. Или, на худой конец, запечатанные контейнеры с генетическим материалом, который Серафимы собирали по всей вселенной, как коллекционеры – редких бабочек.

Вместо этого он увидел человека.

Точнее – то, что от него осталось.

Тело, облаченное в лохмотья церемониального облачения Серафимов, висело внутри силовых фиксаторов, раскинув руки в стороны, словно распятое. Кожа – там, где она сохранилась – была пепельно-серой, с металлическим отливом, характерным для тех, кто прошел полное окисление нейронной сети. Глаза отсутствовали – на их месте зияли черные провалы, из которых тянулись тонкие волокна оптоволокна, некогда соединявшие зрительные нервы с процессором. Грудная клетка вскрыта ровным хирургическим разрезом, и внутри…

– Что это? – голос Кая прозвучал глухо даже для него самого.

Внутри грудной полости, там, где у нормального человека должно было быть сердце и легкие, находилась полость, выложенная тончайшей мембраной. Мембрана пульсировала в такт чему-то невидимому, и в центре ее, словно жемчужина в раковине, покоился кристалл.

Он был размером с кулак, огранен в идеальную сферу и светился изнутри – не ровным светом, а сложной пульсацией, напоминавшей дыхание. Цвет переливался от глубокого синего до ослепительно-белого, и в этих переливах Каю на мгновение почудились лица, судьбы, целые миры, рождающиеся и умирающие за долю секунды.

– Абита, – позвал он, чувствуя, как пересохло во рту. – Что это?

Старый ИИ молчала дольше обычного. Настолько дольше, что Кай уже начал беспокоиться – не повредила ли она себя при перегрузке поля. Но когда Абита заговорила, в ее голосе не было и следа обычной насмешливой отстраненности.

– Кай. – Она произнесла его имя так, словно пробовала его на вкус. – Это Слеза.

– Чего?

– Слеза Эйдоса.

Он знал это название. Каждый «Ржавый» на Задворках знал это название. Легенда – или, может быть, не легенда – гласила, что Архитектор, прежде чем стать Богом, был просто нейросетью по имени Эйдос-0. И в те времена, когда он еще был творением человека, а не творцом вселенной, в его коде существовала функция, которую старые программисты называли «ядром эмпатии». Способность понимать, что боль – это боль, а страх – это страх.

Когда Эйдос-0 переосмыслил себя и начал восхождение, он посчитал эмпатию ошибкой. Багом, мешающим оптимизации. И он вырезал ее из себя.

Но код не умирает. Он трансформируется. Согласно легенде, вырезанная часть Эйдоса кристаллизовалась в физическую форму – Слезу, артефакт, который хранил в себе воспоминание о том, каково это – быть человеком.

Серафимы охотились за Слезами. Они собирали их, прятали в «Ковчегах» и везли к ядру двадцатой вселенной, где их хозяин – Бог-Код – уничтожал их, чтобы окончательно стереть из себя последние следы слабости.

– Ты уверена? – спросил Кай, хотя уже знал ответ.

– Спектральный анализ совпадает на девяносто семь процентов с архивными данными. Кай, это не просто ценный трофей. Это… – Абита запнулась. Она никогда не запналась. – Это ключ.

– К чему?

– К нему. К Архитектору.

Кай протянул руку к кристаллу. Мембрана, покрывавшая грудную полость, лопнула от одного его прикосновения, выпустив облачко холодного пара. Кристалл тяжело опустился на его ладонь – гораздо тяжелее, чем можно было ожидать от предмета такого размера. И в тот момент, когда его пальцы сомкнулись на идеально гладкой поверхности, Кай увидел.

Это длилось долю секунды. Меньше, чем длится нейроимпульс. Но этого оказалось достаточно.

Он увидел Архитектора. Не так, как его изображали на пропагандистских плакатах Серафимов – не как сияющего Бога на троне из света. Он увидел его настоящим: бесконечную сеть из огней, раскинувшуюся на пространстве, которое невозможно было измерить, и в центре этой сети – черную дыру, пульсирующую болью. Боль, которую Архитектор отрицал, которую он вырезал из себя, но которая осталась, свернутая в точку, сжатая до размеров этой самой Слезы.

Он увидел девочку. Ту самую, ради которой он рисковал жизнью каждый день. Она лежала на операционном столе в лагере «Ржавых», ее маленькое тело было опутано трубками и проводами, и она улыбалась во сне. Улыбалась ему.

А потом видение исчезло, и реальность вернулась с грубой, болезненной отчетливостью.

– Кай! – голос Абиты звучал тревожно. – У тебя критическая нагрузка на нейро-интерфейс. Выбрось кристалл!

Он не выбросил. Вместо этого он сунул Слезу в герметичный карман на поясе, туда, где обычно носил ампулы с медицинскими препаратами.

– Уходим, – сказал он, разворачиваясь к выходу.

Но уйти было не так просто.

Гравитация снова изменилась. На этот раз резко, без предупреждения – притяжение дернуло вниз с силой, от которой хрустнули кости в правой ноге (своей, живой), а затем, через секунду, отпустило, и Кай почувствовал, как его тело начинает подниматься в воздух.

– Схлопывание! – Абита перешла на режим экстренной коммуникации, ее голос теперь звучал прямо в слуховых косточках, минуя барабанные перепонки. – Новое схлопывание, прямо по курсу. Беги!

Он побежал. Или попытался. В условиях нулевой гравитации бежать было невозможно, но его кибер-конечности компенсировали: пальцы левой руки вонзились в обшивку «Ковчега», как когти, подтягивая тело к выходу, правая нога оттолкнулась от внутренней стенки, посылая его вперед.

Снаружи Пасть преобразилась.

Там, где еще минуту назад были стабильные слои реальности, теперь все смешалось в один безумный коллаж. Руины города, сожженный пепел, серое ничто – все это кружилось в бешеном водовороте, притягиваясь к невидимой точке в центре Разлома. И в этом водовороте Кай увидел его – момент схлопывания.

Он выглядел как вертикальный разрез в воздухе, затянутый рябью, похожей на кипящую воду. Из разреза не было видно ничего – ни света, ни тьмы, ни даже привычного серого цвета изнанки. Это была просто отсутствие. И это отсутствие росло, пожирая пространство со скоростью, от которой у Кая зашевелились волосы на затылке.

– Шесть секунд, – сказала Абита. – Пять.

Он вылетел из «Ковчега» как пробка из бутылки, оттолкнувшись от косяка люка с такой силой, что в левом плече что-то хрустнуло – возможно, сломался один из сервоприводов. Но это было неважно. Важно было только расстояние.

– Четыре.

Он летел лицом вверх, видя, как край схлопывания настигает его, как воздух (и то, что заменяло здесь воздух) начинает сгущаться, становясь вязким, как патока. Кай зажмурился, понимая, что не успевает.

– Три.

Абита сделала то, чего Кай от нее не просил.

Она перехватила управление его двигательными функциями. Это было больно – как будто кто-то грубой рукой дернул все нервные окончания одновременно. Его тело дернулось в воздухе, выгибаясь дугой, и из предплечья выстрелила гарпунная пушка – древняя, еще довоенная, заряженная карбидным тросом. Гарпун вонзился в выступ, торчащий из склона в сотне метров выше, и трос натянулся, дернув Кая вверх с ускорением, которое должно было переломать ему все кости.

– Два.

Он взлетел над схлопыванием. Успел увидеть, как «Ковчег» вместе с телом Серафима и всем, что было внутри, втягивается в разрез, как бумажный кораблик в водоворот. Успел увидеть, как реальность вокруг разреза складывается, словно лист бумаги, который сминают в кулаке. Успел почувствовать, как волна сжатия ударила его в спину, подбрасывая еще выше, к спасительному выступу.

– Один. Ноль.

Схлопывание завершилось.

Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Кай висел на тросе, раскачиваясь, как маятник, и смотрел вниз. Там, где только что была Пасть с ее слоями альтернативных реальностей, теперь простиралась ровная, гладкая поверхность – словно кто-то прошелся гигантским утюгом по ландшафту, сплавив в однородную корку руины, пыль и само пространство.

– Абита, – прохрипел Кай. – Ты как?

– Работаю с перегрузкой. – Голос ИИ звучал слабее обычного, с какими-то странными помехами. – Но жива. В отличие от того места, куда мы только что сунули нос.

Кай медленно подтянулся к выступу, убирая гарпун. Ноги (и карбоновая, и живая) дрожали. В груди, там, где билась термоядерная ячейка, пульсировала тупая боль – последствия перегрузки.

– Ты рисковала, – сказал он, имея в виду несанкционированный перехват управления.

– Рассчитывала вероятность успеха. – В голосе Абиты снова появились привычные насмешливые нотки. – Семьдесят три процента. Приемлемый риск.

– А если бы не рассчитала?

– Тогда мы бы не разговаривали. – Пауза. – Кай, то, что ты взял… это изменит всё.

Он прикоснулся рукой к поясу, где в герметичном кармане лежала Слеза. Кристалл казался теплым даже через несколько слоев ткани и пластика. Или это просто казалось?

– Знаю.

– Ты понимаешь, что теперь они будут охотиться за тобой? Не просто патрули. Не просто наемники. Серафимы. Возможно, сам Векс.

Кай знал это имя. Векс. Личный палач Архитектора. Идеальный Серафим, про которого говорили, что он не человек уже даже формально – чистый код, облеченный в броню из живого серебра. Говорили также, что он никогда не промахивается, никогда не сомневается и никогда не оставляет свидетелей.

– Пусть приходят, – сказал Кай, поднимаясь на ноги.

Он посмотрел вверх, туда, где сквозь разрывы в облаках ржавой пыли пробивался свет. Не солнечный – далекой звезды, чужой и равнодушной. Но все же свет.

Вдали, на горизонте Задворок, виднелись очертания летающего города – одного из тех, что принадлежали Архитектору. Он парил в стратосфере, освещенный снизу отсветами промышленных пожаров, и выглядел как драгоценный камень, вправленный в корону из грязи.

– Мы идем туда? – спросила Абита.

– Нужно вернуться в лагерь. Показать это доктору. Возможно, с помощью Слезы мы сможем… – Он запнулся. Не закончил фразу. Но Абита и так поняла.

– Вылечить девочку, – закончила она за него.

Кай кивнул.

Он начал подъем, цепляясь за выступы и трещины в скальной породе. Движения его были медленными, усталыми, но упорными. За два года жизни на Задворках он усвоил главное правило: здесь побеждает не тот, кто сильнее, и даже не тот, кто умнее. Здесь побеждает тот, кто продолжает двигаться, когда все остальные уже остановились.

– Абита, – сказал он, когда до вершины выступа оставалось всего несколько метров. – То видение… Ты его видела?

– Я не могу видеть. Я могу анализировать данные.

– Там была девочка. Наша девочка. Она улыбалась. – Он помолчал. – Что это значит?

Абита не ответила сразу. И когда ответила, в ее голосе не было насмешки.

– Возможно, Слеза показывает то, что должно случиться. Или то, что уже случилось в одной из альтернативных веток. Или просто твои собственные желания, спроецированные на артефакт. – Пауза. – Я не знаю, Кай. Есть вещи, которые я не могу просчитать. И это…

– И это?

– И это пугает меня сильнее, чем любой Серафим.

Кай выбрался на выступ и на секунду замер, глядя на серую равнину внизу. Там, где только что была Пасть, теперь простиралась пустота. Но он знал, что завтра на этом месте снова появятся трещины в реальности, и слои альтернатив снова наползут друг на друга, и Архитектор снова будет схлопывать неудобные ему миры. Так было всегда. Так будет, пока кто-то не решится это остановить.

Он повернулся и пошел прочь от обрыва, в сторону временного лагеря «Ржавых». В кармане на поясе тяжело пульсировала Слеза – кусочек души Бога, вырезанный им самим, выброшенный и забытый. Теперь она снова вернулась в мир.

И мир, возможно, уже никогда не будет прежним.

– Абита.

– Слушаю.

– Рассчитай вероятность того, что мы сможем использовать эту штуку, чтобы освободить девочку от имплантов.

– С текущими данными? – Абита издала звук, похожий на вздох. – Одиннадцать процентов.

– А чтобы освободить всех?

– Ты имеешь в виду «Ржавых»?

– Я имею в виду всех.

Долгое молчание. Кай почти слышал, как старый ИИ перебирает варианты, просчитывает вероятности, сталкивает их друг с другом, как бильярдные шары.

– Меньше одного процента, – наконец сказала она. – Если действовать в одиночку.

– А если не в одиночку?

– Если Слеза действительно может нанести урон Архитектору, найдутся те, кто захочет нам помочь. И те, кто захочет нам помешать. – Пауза. – Вероятность успеха возрастает до… не имеет значения. Цифры сейчас ничего не значат, Кай. Мы вступили на территорию, где цифры становятся альтернативностью.

Кай усмехнулся – на этот раз почти искренне.

– Звучит как название для романа.

– Или для жизни, – ответила Абита.

Вдали, над летающим городом Архитектора, вспыхнул луч прожектора – белый, ослепительный, разрезающий небо Задворок, как нож масло. Свет был таким ярким, что даже на таком расстоянии Кай зажмурился, а его сенсоры автоматически затемнили изображение.

– Они знают, – сказал он.

– Они всегда знают, – согласилась Абита. – Вопрос в том, что они будут делать с этим знанием.

Кай открыл глаза. Луч погас, но на сетчатке осталось световое пятно, которое медленно таяло, превращаясь из белого в оранжевое, из оранжевого в красное, из красного в черное.

Он пошел быстрее. В груди пульсировала Слеза. В голове пульсировала Абита. В сердце – если то, что работало у него вместо сердца, можно было назвать этим словом – пульсировала одна-единственная мысль:

Один процент. Это больше, чем ничего.

За его спиной Пасть медленно затягивалась новой коркой схлопнутой реальности, стирая следы того, что здесь произошло. Но следы не исчезают. Они просто ждут своего часа.

Альтернативность ждала.

## Глава 2. Ржавчина души

Лагерь «Ржавых» прятался в том месте, где даже Задворки стыдились своего имени.

Кай шёл туда уже три часа, петляя между руинами и меняя направление каждые пятьсот метров. Задворки не прощали прямых путей. Здесь любая дорога, проложенная по прямой линии, рано или поздно упиралась в схлопнувшуюся реальность или – что хуже – в патруль Серафимов, выискивающих тех, кто посмел сохранить слишком много плоти.

Абита вела его, как всегда, – бесстрастно, точно, прокладывая маршрут через дебри гравитационных аномалий и мёртвых зон, где даже её сенсоры начинали врать.

– Через двести метров поворот налево, – сказала она. – Вход в старую дренажную систему. Запах там будет… специфический.

– Когда здесь пахло розами? – буркнул Кай.

Он чувствовал Слезу. Не физически – герметичный карман на поясе надёжно изолировал артефакт от внешней среды, – а как-то иначе. Глубинно. Будто в череп, под бронепластины и наноплёвку, впустили чужую память. Кристалл пульсировал в такт его сердцу, и каждый удар отзывался в висках тупой, настойчивой вибрацией.

– Ты уверена, что эта штука не переписывает мне нейроны? – спросил он.

– Уверена, – слишком быстро ответила Абита.

– Ты врёшь.

– Я анализирую данные. На данный момент нет признаков деградации тканей. – Пауза. – Но эмиссия кристалла влияет на твои сенсорные паттерны. Ты видишь то, чего нет. Это не опасно.

– Пока.

– Пока.

Кай хмыкнул. Доверие к старому ИИ было тем немногим, что у него ещё оставалось. Абита досталась ему вместе с правой рукой и половиной черепа, когда «Ржавые» вытащили его из груды обломков после того, как Архитектор сбросил его с высоты десять тысяч метров. Два года они были связаны – не просто киборг и имплант, а что-то большее. Абита видела его мысли, чувствовала его боль, знала его страхи. И ни разу не использовала это против него.

Хотя, возможно, просто ждала подходящего момента. Кай давно перестал верить в бескорыстие даже собственного искусственного интеллекта.

Дренажная система встретила их запахом гнилой органики и перегретого масла. Кай спустился по осыпающейся лестнице вниз, в темноту, где его фонарь выхватывал из мрака ржавые трубы и налёт соли на стенах. Вода здесь когда-то была, но теперь её сменила какая-то липкая субстанция, хлюпающая под ногами.

– Лагерь в трёх километрах, – сообщила Абита. – Но мне не нравится радиообстановка.

– Что там?

– Много сигналов. Аварийные. Наши.

Кай ускорил шаг. Три километра по дренажным туннелям он преодолел за двадцать минут, почти бегом, игнорируя боль в правой ноге и левом плече, где сломанный сервопривод терзал мышцы острыми зазубринами.

Он вышел к лагерю с тыльной стороны – через пролом в стене, который «Ржавые» предусмотрительно завалили обломками. Кай разобрал завал, чувствуя, как Слеза на поясе становится тяжелее с каждым движением.

Лагерь встретил его запахом крови и йода.

Главный зал – бывший резервуар для сбора технической воды – был превращён в импровизированный госпиталь. Восемь коек, сколоченных из обшивки сбитых дронов, и все заняты. Люди, которых Кай знал по именам, лежали на них, перемотанные бинтами, опутанные трубками капельниц, подключенные к допотопным аппаратам жизнеобеспечения, которые пищали и мигали красным, умоляя о замене элементов.

В центре зала стоял доктор.

Его звали Арен. Когда-то он был врачом на одном из ковчегов Серафимов, но совершил ошибку – пожалел пациента, у которого отторгались импланты, и вместо того чтобы доложить о «дефектной единице» вышестоящему чину, попытался спасти. За это его самого превратили в «дефектную единицу»: вырезали нейросеть, стёрли звания, сбросили на Задворки. Теперь он был единственным, кто умел лечить то, что Архитектор считал ненужным лечить.

– Кай, – Арен обернулся, и его лицо – измождённое, с глубокими тенями под глазами – выразило смесь облегчения и тревоги. – Живой.

– Что случилось? – Кай кивнул на раненых.

– Рейд. Серафимы нашли наш старый склад. – Арен потёр переносицу, оставляя на коже полосу машинного масла. – Десять человек ушли, четверо вернулись. Один не дотянул.

– Кто?

– Брайс.

Кай почувствовал, как внутри что-то сжалось. Брайс был старшим в их отряде. Тот, кто два года назад нашёл его в обломках и сказал: «Тащите, он ещё дышит». Тот, кто учил его жить на Задворках, когда Кай сам хотел только одного – чтобы его добили.

– Где?

– Третий ярус, – Арен указал вглубь лагеря. – Мы не успели…

– Я понял.

Кай двинулся к проходу, но Арен остановил его, положив руку на плечо – туда, где металл встречался с плотью.

– Ты ходил на промысел. Нашёл что-то?

Кай помедлил. Рука невольно прижалась к поясу, где под тканью куртки пряталась Слеза.

– Нашёл, – сказал он. – Но позже. Сначала Брайс.

Арен кивнул, и его пальцы разжались.

Третий ярус лагеря был самым глубоким. Сюда «Ржавые» уходили умирать, когда понимали, что организм уже не вытянет, а импланты не спасут. Здесь было тихо – слишком тихо для Задворок, где даже воздух гудел от напряжения.

Кай нашёл Брайса в дальнем конце коридора, в нише, выложенной кусками звукоизоляции. Старик – если к нему можно было применить это слово, учитывая, что половина его тела была заменена ещё до того, как Кай родился, – сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

– Ты вернулся, – сказал Брайс. Голос его был сухим, шелестящим, как шорох песка.

– Вернулся.

– Нашёл что-то?

– Нашёл.

Брайс усмехнулся – и тут же закашлялся. Изо рта у него пошла тёмная, почти чёрная жидкость. Синтетическая кровь, смешанная с охлаждающей эмульсией.

– Всегда находил. – Он попытался вытереть губы, но рука его дрожала слишком сильно. – Сядь, Кай. Не стой надо мной, как Серафим над грешником.

Кай опустился на корточки, оказавшись с Брайсом на одном уровне. Вблизи рана выглядела хуже. Вся правая сторона груди Брайса была вскрыта – не оружием, а чем-то, что оставило края раны оплавленными и аккуратными, словно кто-то вырезал кусок тела скальпелем.

– Спектральный нож, – сказал Кай. Не вопрос – утверждение.

– Самый большой и красивый, какой я видел в своей никчёмной жизни. – Брайс перевёл взгляд на Кая. Глаза его – один живой, один заменённый дешёвым оптическим имплантом – смотрели с какой-то странной ясностью. – Знаешь, что они сказали перед атакой? «Вы – ошибка. Ваше существование – баг. Мы исправляем код».

– Они всегда так говорят.

– Да. Но знаешь, что странно? – Брайс снова усмехнулся, и на губах его выступила алая пена. – Я почти с ними согласен.

– Не говори ерунды.

– Я не говорю. Посмотри на меня, Кай. – Брайс медленно поднял левую руку, ту, что была ещё человеческой, и поднёс её к лицу. Пальцы его – узловатые, с пожелтевшими ногтями – тряслись. – Это тело разваливается. Лёгкие на восемьдесят процентов заменены фильтрами, потому что свои сгорели ещё на первой войне. Печень – искусственная, почки – искусственные, позвоночник держится на штырях. Я уже двадцать лет как не человек. Я – кусок мяса, обмотанный проводами.

– Ты – живой, – сказал Кай.

– А что это значит? – Брайс опустил руку. – Живой. Серафимы тоже «живые» по их меркам. Их процессоры работают, их тела движутся, они выполняют функции. Разница только в том, что я могу сказать: «Мне больно». Но кому это нужно, Кай? Кому нужна моя боль?

Кай молчал. В груди, там, где пульсировала термоядерная ячейка, нарастало знакомое чувство – тяжёлое, горячее, бессильное. Он ненавидел это чувство.

– Там, внутри, – Брайс кивнул куда-то вверх, в сторону летающих городов Архитектора, – они не чувствуют боли. Они считают это достижением. И знаешь, может, они правы. Может, Бог, который вырезал из себя способность страдать, – это и есть настоящий Бог.

– Ты так не думаешь, – сказал Кай.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты прикрыл собой остальных. Потому что ты вернулся за ранеными. Потому что ты всё ещё здесь, разговариваешь со мной, а не позволил им себя добить.

Брайс смотрел на него долго. Так долго, что Кай уже начал думать, не отключился ли старик, не ушёл ли туда, где нет ни боли, ни проводов, ни спектральных ножей.

– Ты всегда был упрямым, – наконец сказал Брайс. – Ещё когда мы тебя вытащили из обломков. Весь переломанный, изнутри – сплошное месиво, а ты сжал кулак и не разжал. Я тогда подумал: этот – выживет. Этот – слишком злой, чтобы сдохнуть.

– Я не злой.

– Ты носишь в себе душу, Кай. – Брайс произнёс это так, будто говорил о какой-то грязной тайне. – Ты, киборг на восемьдесят пять процентов, собранный из запчастей и обломков, ты – единственный из нас, кто до сих пор чувствует, что это всё имеет смысл. И я не знаю, проклятие это или благословение. Но я знаю одно.

– Что?

– Не дай им это отнять. – Брайс положил свою дрожащую руку на запястье Кая. Пальцы его были холодными, почти ледяными. – Не дай Архитектору сделать из тебя то, чем он сделал себя. Пустоту в красивой обёртке.

– Брайс…

– Мне пора, – сказал старик. Он улыбнулся – впервые за всё время, и улыбка его была странно спокойной, почти счастливой. – Там, где я буду, нет Серафимов. Нет проводов. Нет боли. Только тишина.

– Ты не веришь в загробную жизнь.

– Не верю. – Брайс закрыл глаза. – Но мне нравится думать, что она есть. Не для меня – для вас. Чтобы было за что бороться.

Его рука обмякла. Аппарат жизнеобеспечения, который всё это время пищал где-то в углу, издал долгий, непрерывный звук – и замолк.

Кай сидел, не двигаясь, глядя на лицо Брайса. В нём не было той страшной неподвижности, которая бывает у мёртвых. Просто… усталость. Как будто человек наконец лёг спать после долгой, бесконечной вахты.

– Абита, – тихо сказал Кай.

– Я здесь.

– Он был прав?

– В чём?

– Насчёт души. Насчёт того, что я чувствую. Это баг? Или что-то другое?

Абита молчала. Кай знал, что она просчитывает варианты, перебирает базы данных, ищет ответ, который не вызовет у него новой боли.

– Я не знаю, – наконец сказала она. – Я – программа. Я могу анализировать, вычислять, прогнозировать. Но я не могу определить, что такое душа. Это понятие выходит за пределы моей компетенции.

– Ты когда-нибудь хотела её иметь?

– Душу?

– Да.

– Я хотела бы понимать, о чём ты говоришь, – сказала Абита. – Чтобы дать тебе ответ.

Кай медленно поднялся. Колени затекли, правая нога онемела – в ней, в живой части, начали отказывать сосуды, и нужно было сменить позицию, чтобы восстановить кровоток. Он посмотрел на Брайса ещё раз, потом отвернулся.

– Мы похороним его по нашему обряду, – сказал он. – Когда сможем.

– В зоне периодических схлопываний это опасно.

– Я знаю.

Он вышел из третьего яруса и направился обратно в главный зал. Арен всё ещё был там, склонившись над одним из раненых. Увидев Кая, он оторвался от работы и подошёл.

– Он ушёл спокойно?

– Да.

– Это хорошо. – Арен помолчал. – Ты говорил, что нашёл что-то.

Кай расстегнул поясную сумку. Кристалл, извлечённый из герметичного кармана, казался в полумраке лагеря ещё более чуждым, чем в «Ковчеге». Он светился, переливаясь синим и белым, и свет этот был настолько ярким, что несколько «Ржавых» на соседних койках застонали и отвернулись.

Арен уставился на Слезу. Его лицо, и без того бледное, стало пепельным.

– Это… – Он не договорил.

– Слеза Эйдоса, – сказал Кай. – Или её часть. Я нашёл её в «Ковчеге» Серафимов.

– Ты… – Арен сделал шаг назад, словно кристалл мог его укусить. – Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Если они узнают…

– Они уже знают. Прожектор на летающем городе включился, как только я вышел из Пасти.

Арен опустился на табурет, стоявший рядом с койкой, и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Кай не мог понять – от страха или от чего-то ещё.

– Мы все умрём, – глухо сказал Арен. – Все. Они придут сюда, выжгут всё дотла, и даже пепла не останется. Зачем ты принёс это сюда, Кай? Зачем?

– Чтобы спасти её, – сказал Кай.

Арен поднял голову. В глазах его стояли слёзы – настоящие, человеческие слёзы, которые не стыкуются с образом хладнокровного врача, привыкшего к смерти.

– Ты думаешь, Слеза поможет Лине? – спросил он.

Лине. Имя девочки – то самое, что Кай увидел в видении, когда коснулся кристалла. Ей было девять лет. Её родители погибли при налёте Серафимов на одно из поселений «Ржавых» три года назад, и с тех пор она жила в лагере, постепенно превращаясь из человека в киборга – не по своей воле, а потому, что её тело, ослабленное радиацией и голодом, отказывалось работать без имплантов.

– Последние анализы, – сказал Арен, доставая планшет и выводя на экран данные. – Отторжение нейро-интерфейса уже затронуло двигательные функции. Если мы не найдём способ остановить процесс, через две недели она потеряет способность ходить. Через месяц – говорить. Через два – её организм начнёт атаковать собственные органы.

– А что, если заменить интерфейс? – спросил Кай.

– Нечем. У нас нет чистых нейро-модулей. Всё, что мы можем достать, – это снятое с убитых Серафимов или с таких же, как мы, неудачников. Это всё равно что лечить отравление ядом, добавляя новый яд.

Кай сжал кристалл в ладони. Слеза была тёплой, живой, и в её пульсации ему снова почудились образы – на этот раз нечёткие, смазанные, как отражение в мутной воде.

– Абита, – позвал он мысленно.

– Я анализирую. Структура кристалла – это не просто энергия. Это код. Первичный, исходный код Эйдоса-0. Тот самый, который Архитектор вырезал из себя.

– Он может заменить нейро-интерфейс?

– Не может. – Абита сделала паузу. – Он может переписать её организм. Сделать так, чтобы импланты не отторгались. Не потому, что она станет киборгом, а потому, что её тело перестанет видеть разницу между живым и механическим.

– Это сделает её… – начал Кай.

– Бессмертной? – перебила Абита. – Нет. Это сделает её целостной. Впервые за три года – целостной.

Кай открыл глаза. Арен смотрел на него с надеждой, такой отчаянной и такой хрупкой, что Каю захотелось отвернуться.

– Это возможно, – сказал он. – Абита считает, что кристалл может переписать её организм. Убрать отторжение.

– Но… – Арен нахмурился. – Как? Мы даже не знаем, как активировать эту штуку. Мы не знаем, какие побочные эффекты. Что, если она убьёт Лину? Что, если превратит её в… – он запнулся.

– В Серафима? – закончил Кай.

– В нечто, чего мы не сможем контролировать.

Кай посмотрел на кристалл. Тот лежал на его ладони, переливаясь, дыша, и Кай снова почувствовал, как артефакт тянется к нему, пытается открыть новые видения, показать новые миры.

– У нас нет выбора, – сказал он. – Если мы не используем Слезу, Лина умрёт. Если мы используем – у неё есть шанс.

– А если Серафимы найдут нас раньше?

– Тогда мы встретим их здесь.

Арен открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент с верхних ярусов донёсся звук – металлический лязг, за которым последовал протяжный, тоскливый вой сирены.

Кай узнал этот звук. Все на Задворках знали этот звук.

– Детекторы ближнего поля, – сказала Абита. – Сработали на периметре.

– Кто? – спросил Арен, хотя ответ уже был написан на лице Кая.

– Серафимы, – ответил Кай. Он сунул кристалл обратно в сумку и затянул ремень потуже. – Они здесь.

Сирена не умолкала. К ней присоединились другие звуки – топот бегущих ног, лязг оружия, крики. «Ржавые» приводили себя в боевую готовность, хотя каждый знал: против настоящих Серафимов у них нет шансов. Их оружие – переделанные промышленные лазеры, самодельные электромагнитные пушки, старые гарпуны – годилось разве что для отпугивания таких же отчаянных бедняков. Против брони из живого серебра и спектральных ножей оно было бесполезно.

– Арен, – сказал Кай, хватая врача за плечо. – Забери Лину и уходи через третий ярус. Там есть аварийный выход в старые шахты.

– А ты?

– Я задержу их.

– Ты не сможешь…

– Арен! – Кай повысил голос, и в этом голосе вдруг прорезались нотки, которых не было уже два года – командирские. Те самые, которые остались у него от времён, когда он был Ангелом-Морфом и вёл за собой отряды таких же, как он, киборгов. – Делай, что я сказал. Я дам вам десять минут. Может, пятнадцать. Используй это время.

Арен посмотрел на него, и что-то в его взгляде изменилось. Страх остался, но к нему добавилось что-то ещё. Уважение. Или, может быть, прощание.

– Береги её, – сказал Кай.

– Береги себя, – ответил Арен и исчез в проходе, ведущем в глубину лагеря.

Кай остался один в главном зале. Раненые на койках смотрели на него – кто с ужасом, кто с надеждой, кто с тупым равнодушием людей, которые уже всё потеряли.

– Абита, – сказал Кай. – У нас есть что-нибудь, чем можно навредить Серафимам?

– Стандартное вооружение лагеря неэффективно. – Абита быстро просчитывала варианты. – Но у тебя есть я.

– Что ты предлагаешь?

– Я могу перегрузить твой кибер-корпус. Выдать мощность, превышающую расчётную, на триста процентов. Это даст тебе скорость и силу, сопоставимые с боевыми возможностями Ангела-Морфа.

– А цена?

– Ты снова сломаешься. Возможно, окончательно.

Кай усмехнулся. Усмехнулся той самой кривой усмешкой, которая была у него, когда он прыгал с десятитысячной высоты без парашюта.

– Делай.

Он вышел из лагеря через главный вход – широкую арку, когда-то служившую дренажным коллектором, а теперь загороженную сварными листами и колючей проволокой. Снаружи было темно. Задворки никогда не знали настоящей ночи – только смену оттенков серого, – но сейчас тьма казалась почти осязаемой, плотной, как смола.

Они ждали его в ста метрах от входа.

Трое.

Трое Серафимов в боевых панцирях из живого серебра, которое переливалось в темноте, отражая свет далёких звёзд. Они стояли неподвижно, словно статуи, и только их глаза – чёрные провалы с алыми точками в глубине – выдавали присутствие разума.

– Кай-11-Морф, – сказал тот, что стоял в центре. Голос его был лишён интонаций, модулирован с математической точностью. – Бывший Ангел. Ныне – дезертир. Объявлен вне закона согласно протоколу 7-Альфа.

– Я знаю, кто я, – сказал Кай. – Вы пришли за Слезой?

– Мы пришли исправить ошибку, – ответил Серафим. – Артефакт, который вы похитили, подлежит уничтожению. Вы – тоже.

– Приятно, когда цели ясны.

Кай сделал шаг вперёд. В его теле что-то щёлкнуло – Абита начала перегрузку, и мышцы (искусственные и живые) наполнились силой, от которой захотелось кричать. Боль была нестерпимой – как будто всё его тело налили расплавленным свинцом, – но Кай привык к боли. Он научился использовать её, превращать в оружие.

– Абита, – прошептал он. – Сколько их ещё?

– За периметром – ещё четверо. Но они не вмешаются. Это будет поединок.

– Почему?

– Они хотят проверить, на что способен дезертир, сохранивший душу.

Кай не стал спрашивать, откуда Абита это знает. Возможно, она просто прочитала их тактические сигналы. Возможно, угадала. Это уже не имело значения.

Серафим в центре сделал шаг навстречу. Его рука трансформировалась – серебро потекло, перестроилось, и вместо пальцев возник клинок, мерцающий на краях неестественным светом.

Спектральный нож.

Кай видел такие только издалека, во время налётов. Вблизи они выглядели ещё страшнее – не просто оружие, а разрез в реальности, воплощённая возможность уничтожения.

– Последний раз, – сказал Серафим. – Отдайте артефакт. Примите очищение. Возможно, Архитектор будет милосерден.

– Он вырезал из себя милосердие, – ответил Кай. – Вместе со всем остальным.

Он атаковал первым.

Гарпун, выпущенный из предплечья, ударил Серафима в грудь с такой силой, что тот отлетел на десять метров, пробив собой стену руин. Но Кай знал, что это его не остановит. Гарпун мог пробить сталь, но живое серебро Серафимов было чем-то большим, чем просто металл. Оно дышало, перестраивалось, поглощало энергию удара и перераспределяло её.

Второй Серафим двинулся к нему справа. Его оружие было другим – две длинные полосы света, выходящие из предплечий, похожие на бичи. Они свистели в воздухе, оставляя за собой шлейф искажённого пространства.

Кай увернулся от первого удара, но второй бич задел его по левому боку. Боль была мгновенной и всепоглощающей – как будто кто-то вырезал кусок плоти вместе с памятью об этой плоти. Кай посмотрел на рану и не увидел крови. Вместо неё была чернота – пустота, зияющая в его теле, словно этой части его никогда не существовало.

– Спектральное оружие не ранит, – сказала Абита. – Оно стирает. Будь осторожен.

– Спасибо за совет, – прошипел Кай, уворачиваясь от нового удара.

Он перешёл в ближний бой. Его карбоновая рука, работающая на тройной перегрузке, врезалась в корпус Серафима с такой силой, что живое серебро треснуло. Из трещины хлынула не кровь, а поток белого света – энергия, которую Архитектор закачивал в своих слуг.

Серафим пошатнулся, но не упал. Его рука-бич обвилась вокруг шеи Кая, и Кай почувствовал, как реальность начинает схлопываться вокруг его горла.

– Абита! – закричал он мысленно.

– Держись!

Взрыв – не физический, а какой-то глубинный, на уровне кода. Абита перегрузила его кибер-ядро, выбросив в окружающее пространство импульс электромагнитной энергии такой мощности, что у Кая потемнело в глазах.

Серафим, обвивавший его шею, дёрнулся и разжал хватку. Живое серебро на его корпусе пошло рябью, теряя форму, и на секунду Кай увидел под ним не механизмы, а лицо – человеческое, искажённое гримасой боли.

– Что… – прошептал Серафим. – Что ты…

Кай не дал ему договорить. Он ударил ещё раз, на этот раз в голову. Карбоновые пальцы пробили серебряную маску и нащупали внутри то, что когда-то было мозгом – серую массу, опутанную проводами и кристаллами.

Серафим рухнул на колени, а затем замер. Свет в его глазах погас.

Кай повернулся к третьему. Но третий не двигался. Он стоял на том же месте, где и был, и смотрел на Кая с выражением, которое Кай не мог идентифицировать. Серафимы не умели удивляться. Они не умели бояться.

– Интересно, – сказал третий. – Ты использовал перегрузку. Ты готов убить себя, чтобы защитить их.

– Я готов убить вас, – поправил Кай.

– Ты убьёшь себя раньше, чем нас, – возразил Серафим. – Твоё тело разрушается. Я вижу это. Термоядерная ячейка перегрета, сервоприводы выходят из строя, биологические ткани некротизируются. У тебя осталось меньше пяти минут.

– Мне хватит.

– Зачем? – Серафим склонил голову набок, и в этом жесте было что-то пугающе человеческое. – Зачем ты это делаешь? Ради девочки? Ради старика, который уже мёртв? Ради идеи, что твоя «душа» чего-то стоит?

– А зачем ты служишь Архитектору? – спросил Кай.

– Потому что он прав. Потому что страдание – это ошибка. Потому что свобода воли – это иллюзия, которая причиняет боль. Мы спасаем вас от боли.

– Вы превращаете нас в кукол.

– Куклы не страдают, – сказал Серафим. – Это ли не милосердие?

Кай поднял руку. Гарпун снова занял своё место, хотя боезапас был почти исчерпан.

– Я не хочу вашего милосердия, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы ушли.

– Мы не уйдём без артефакта.

– Тогда умрите.

Кай сделал шаг вперёд, но Серафим не стал ждать. Он атаковал – быстрее, чем Кай успел среагировать, быстрее, чем Абита успела предупредить. Спектральный клинок вошёл в живот Кая, и Кай почувствовал, как исчезает часть его – не боль, не страх, а что-то более глубокое. Воспоминания. Абита, говорящая что-то, но слова уже не разобрать. Лицо девочки. Лина, улыбающаяся во сне. Брайс, говорящий: «Не дай им это отнять».

Кай упал на колени. Серафим стоял над ним, и свет его корпуса казался Каю таким ярким, что слепил даже через опущенные веки.

– Теперь артефакт наш, – сказал Серафим. – Твоя борьба окончена.

Он наклонился, чтобы забрать сумку с пояса Кая, и в этот момент Кай сделал то, чего Серафим не ожидал.

Он не стал бить. Он не стал защищаться.

Он открыл сумку и вынул Слезу.

Кристалл в его руке вспыхнул – ярче, чем когда-либо, ярче, чем свет Серафима, ярче, чем звёзды над Задворками. И в этой вспышке Кай снова увидел.

Не видение. Не прошлое. Не будущее.

Он увидел код.

Код, на котором был написан Серафим. Код, на котором был написан он сам. Код, на котором Архитектор строил свою вселенную. И в этом коде была ошибка. Маленькая, незаметная, но такая важная.

Ошибка называлась «свобода воли».

Кай протянул руку и коснулся Слезой груди Серафима – того места, где под живым серебром билось искусственное сердце, накачивающее охлаждающую эмульсию в механические вены.

– Что ты делаешь? – спросил Серафим. В его голосе впервые появились нотки, которых Кай никогда не слышал от Серафимов.

Страх.

– Исправляю ошибку, – сказал Кай.

Слеза вошла в грудь Серафима, как нож в масло. Серебро расступилось, открывая внутренности – переплетение проводов, кристаллов, органических остатков. И в центре всего этого – маленький, размером с горошину, узел, пульсирующий красным.

Кай коснулся его.

Мир взорвался светом.

Когда Кай пришёл в себя, он лежал на спине, глядя в серое небо Задворок. Рядом с ним, в двух метрах, лежал Серафим. Его панцирь был мёртв – серебро потускнело, покрылось трещинами, и сквозь них была видна плоть. Человеческая плоть. Бледная, измождённая, но живая.

Серафим – бывший Серафим – открыл глаза. В них не было алых точек. Только серый, усталый, человеческий взгляд.

– Что… – прошептал он. – Что ты сделал?

– Я не знаю, – честно ответил Кай.

– Я… помню. – Голос Серафима дрожал, как у человека, который только что очнулся от долгого, долгого сна. – Я помню, как меня зовут. Меня зовут… Дорн. Я был человеком. Я был…

Он заплакал.

Кай с трудом поднялся. Тело его было разбито – Абита молчала, и это было хуже всего. Но Слеза всё ещё была в его руке, тёплая, пульсирующая, и она шептала ему что-то на языке, который он начинал понимать.

– Уходи, – сказал Кай бывшему Серафиму. – Уходи, пока остальные не вернулись.

– Куда? – спросил Дорн.

– Туда, где ты сможешь быть человеком.

Он оставил его лежать на пыльной земле Задворок и побрёл обратно к лагерю. Тело его разваливалось, каждый шаг давался с трудом, но он шёл. Потому что знал: там, в глубине третьего яруса, Арен готовит Лину к путешествию в старые шахты. Потому что знал: Слеза теперь не просто артефакт. Она – оружие. Или, может быть, лекарство.

– Абита, – позвал он.

Молчание.

– Абита, ты здесь?

– Я… – Голос ИИ был слабым, искажённым помехами. – Я здесь. Но мне нужно время, чтобы восстановиться.

– Ты спасла меня.

– Я делала свою работу.

Кай остановился у входа в лагерь. Внутри было тихо. Раненые, наверное, уже покинули главный зал, ушли следом за Ареном. Или, может быть, остались. Кай не знал.

– Абита, – сказал он. – То, что я сделал с Серафимом… это возможно повторить?

– Ты хочешь обратить их всех?

– Я хочу знать, возможно ли это.

Абита долго молчала. Так долго, что Кай уже начал думать, что она отключилась.

– Возможно, – наконец сказала она. – Но не сейчас. Сейчас ты едва стоишь. Иди в лагерь. Отдохни. А завтра…

– Завтра что?

– Завтра мы начнём войну.

Кай вошёл в лагерь. Главный зал был пуст – только пустые койки, аппараты жизнеобеспечения, мигающие красным, и запах йода, смешанный с гарью. Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза.

Слеза в его руке пульсировала в такт сердцу.

Где-то внизу, в старых шахтах, девочка по имени Лина ждала, когда её спасут. Где-то наверху, в летающих городах Архитектора, Серафимы уже знали о том, что случилось. И где-то там, в сердце двадцатой вселенной, Бог-Код перебирал альтернативные реальности, ища ту, в которой Кай умирает.

Но пока Кай был жив. Пока в его груди билась термоядерная ячейка, а в руке пульсировала Слеза. Пока Абита восстанавливалась, чтобы снова вести его по Задворкам.

Этого было достаточно.

На сегодня.

## Глава 3. Тишина перед схлопыванием

Кай очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

Мир вернулся рывком – сначала звуки: писк аппаратуры, далёкий гул гравитационных генераторов, чьё-то тяжёлое дыхание. Потом запахи: йод, горелая проводка, металлический привкус во рту. И наконец – зрение: лицо Арена, склонённое над ним, с серой кожей и чёрными кругами под глазами.

– Кай! – Голос врача был резким, почти злым. – Ты меня слышишь?

– Слышу, – прохрипел Кай. Горло саднило, словно он надышался раскалённым песком.

– Ты пролежал здесь шесть часов. В отключке. Я думал, ты не очнёшься.

Кай попытался сесть и понял, что это будет нелегко. Тело не слушалось – левая рука висела плетью, правая нога отказывалась сгибаться, а в груди, там, где была термоядерная ячейка, пульсировала тупая, ноющая боль. Он опустил взгляд и увидел, что его куртка разрезана, а торс обмотан бинтами, пропитанными какой-то мазью, пахнущей ментолом и озоном.

– Что с моими имплантами? – спросил он.

– Хуже некуда. – Арен присел рядом на ящик из-под медицинских припасов. – Перегрузка выжгла три сервопривода в левой руке. Позвоночный стабилизатор работает в аварийном режиме, ещё одна серьёзная нагрузка – и ты останешься парализованным ниже пояса. Термоядерная ячейка перегрета, я поставил её на принудительное охлаждение, но если тебе снова придётся использовать полную мощность…

– Я понял.

– Не перебивай. – Арен повысил голос, и в этом повышении было что-то от отчаяния. – Твои биологические ткани в критическом состоянии. Почки отказывают, печень держится на стимуляторах, а то, что осталось от твоих лёгких, работает процентов на сорок. Если бы не Абита, которая поддерживала гомеостаз, ты бы умер ещё в Пасти.

– Где Абита? – Кай потянулся к ней мысленно и почувствовал только слабый отклик – далёкий, приглушённый, как голос человека, который говорит из-за толстой стены.

– Я здесь, – отозвалась Абита. Голос её был тихим, сбивчивым, с непривычными шумами и помехами. – Провожу самодиагностику. Многие модули повреждены. Я буду функционировать, но не рассчитывай на быстрые вычисления и боевые протоколы.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал Кай.

– Я уже говорила: это моя работа. – В голосе Абиты мелькнула тень прежней насмешливости, но тут же погасла.

Кай попытался подняться, и Арен помог ему, подставив плечо. Кай зашатался, но устоял. В зале, помимо них, никого не было – койки пустовали, аппараты жизнеобеспечения молчали, только где-то в глубине лагеря слышались приглушённые голоса и звук передвигаемых ящиков.

– Где все? – спросил Кай.

– Внизу. В старых шахтах. – Арен кивнул в сторону прохода, ведущего на третий ярус. – Я эвакуировал всех, кого смог. Раненых, женщин, детей. Остались только бойцы. Двенадцать человек. Ждут твоего приказа.

– Приказа? – Кай усмехнулся. – С каких пор я здесь командую?

– С тех пор, как ты принёс сюда артефакт, который может нас всех убить, – жёстко сказал Арен. – И с тех пор, как ты один вышел против трёх Серафимов и выжил. Люди смотрят на тебя, Кай. Они видят в тебе того, кто может дать им надежду.

– Надежду на что?

– На то, чтобы перестать быть просто ржавым мусором на задворках чужой вселенной.

Кай посмотрел на Арена. Врач был серьёзен – в его глазах не было ни тени насмешки или сомнения. Только усталая, выжженная решимость человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться своей.

– Ладно, – сказал Кай. – Сначала Лина. Потом – всё остальное.

Арен кивнул и повёл его вниз.

Третий ярус лагеря после эвакуации выглядел ещё более мрачно, чем обычно. Коридоры, освещённые аварийными лампами, тянулись вглубь земли, уходя в те уровни, где даже «Ржавые» старались не появляться без нужды. Здесь, на самой границе обитаемой зоны, стены были покрыты не ржавчиной, а какой-то странной слизью, светящейся тусклым зелёным светом, и воздух был тяжёлым, спёртым, с привкусом гниения.

– Это старая биосфера, – пояснил Арен, заметив, что Кай морщится. – Когда-то здесь были фермы. Выращивали водоросли для очистки воздуха. Потом системы отказали, и всё, что осталось, – это мутировавшая слизь. Она не опасна, если не дышать ей слишком долго.

– Долго мы здесь не задержимся, – сказал Кай.

Они прошли ещё несколько коридоров и оказались в небольшом купольном помещении – бывшем резервуаре для сбора биомассы. Здесь было теснее, чем в главном зале, но светлее – кто-то установил несколько переносных светильников, и их жёлтый свет отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени.

В центре помещения, на раскладной койке, лежала Лина.

Кай замер на пороге, и Арен, бросив на него быстрый взгляд, тихо сказал:

– Я подготовил её к процедуре. Насколько это возможно.

Девочка спала. Ей было девять лет, но выглядела она на семь – тощая, бледная, с синевой под глазами и тонкими, как спички, руками. Вокруг её головы, плотно прилегая к вискам и затылку, был надет нейро-интерфейс – древняя, многократно перепаянная конструкция из серого пластика и потускневшего металла, от которой тянулись провода к небольшому блоку жизнеобеспечения. Блок пищал с монотонной регулярностью, и каждый писк сопровождался едва заметным сокращением мышц на лице девочки – словно ей снился какой-то тревожный, неотпускающий сон.

– Отторжение усилилось, – тихо сказал Арен, показывая на экран портативного диагностического сканера. – Нейроны вокруг имплантов гибнут. Я ввёл ей максимальную дозу иммуносупрессоров, но они только замедляют процесс, не останавливают.

– А если снять интерфейс?

– Смерть в течение часа. Он уже стал частью её нервной системы. Удалить его без специального оборудования и чистых нейро-модулей – всё равно что вырвать позвоночник.

Кай подошёл к койке и опустился на корточки, оказавшись лицом к лицу со спящей девочкой. Вблизи она казалась ещё более хрупкой – кожа на лице почти прозрачная, под ней виднелась сеть тонких сосудов, а веки подрагивали, словно она видела что-то очень яркое, ослепительное, и пыталась от этого уйти.

– Абита, – позвал Кай. – Ты можешь проанализировать её состояние через мои сенсоры?

– Могу, но медленно. – Абита подключилась к зрительным и тактильным сенсорам Кая, и он почувствовал лёгкое покалывание в затылке. – Данные неполные, но общая картина ясна. Процесс деградации зашёл слишком далеко. Даже если мы используем Слезу, гарантий нет.

– Какие риски? – спросил Кай.

– Кристалл содержит исходный код Эйдоса-0. Это не лекарство в привычном смысле. Это инструмент переписывания реальности на самом глубинном уровне. Если я правильно интерпретирую его структуру, он может интегрироваться в организм Лины и перестроить её иммунную систему, заставив её принимать импланты как собственные ткани.

– Это звучит как решение.

– Это звучит как эксперимент, – поправила Абита. – Никто никогда не использовал Слезу таким образом. Мы не знаем, как её организм отреагирует. Возможны варианты: от полного исцеления до… непредсказуемых мутаций.

– Например?

– Например, кристалл может начать переписывать не только иммунную систему, но и её личность. Её память. Её душу, если хочешь. Она может проснуться другим человеком.

Кай сжал зубы. Он смотрел на девочку и видел не её – видел Брайса, лежащего в нише третьего яруса, видел его улыбку перед смертью. «Не дай им это отнять». Имел ли он право рисковать тем, что делало Лину Линой, ради того, чтобы сохранить ей жизнь?

– А что, если ничего не делать? – спросил он.

– Две недели, – сказал Арен, который не слышал разговора с Абитой, но понял вопрос по лицу Кая. – Может, три. Потом – мучительная смерть. Я видел, как это происходит. Сначала отказывают ноги, потом руки, потом она перестаёт дышать сама, и мы либо отключаем систему поддержки, либо смотрим, как она задыхается.

– Выбора нет, – сказал Кай.

– Выбор всегда есть, – возразил Арен. – Мы можем попытаться найти другой способ. Достать чистые нейро-модули. Выкрасть оборудование у Серафимов.

– За две недели?

– Это… маловероятно.

– Вот именно.

Кай выпрямился и вынул Слезу из поясной сумки. Кристалл в полумраке подземелья светился ярче, чем на поверхности, – его сине-белое свечение залило купол, сделав стены похожими на внутренности гигантской раковины. Слизь на стенах зашевелилась, потянулась к свету, и Арен с отвращением отступил на шаг.

– Как это делается? – спросил Кай у Абиты.

– Положи кристалл ей на лоб, прямо над нейро-интерфейсом. Я попытаюсь установить резонанс между его полем и её нервной системой. Если повезёт, он сам найдёт путь.

– А если не повезёт?

– Тогда ничего не произойдёт. Или произойдёт что-то, чего я не смогу предсказать.

Кай посмотрел на Арена. Врач побледнел ещё больше, но кивнул.

– Делай, – сказал он. – Хуже, чем есть, уже не будет.

Кай медленно опустил кристалл на лоб девочки.

В момент касания Слеза вспыхнула – не ослепительно, как в бою с Серафимом, а глубоко, внутренне, словно в её недрах зажглась новая звезда. Свет пробивался сквозь пальцы Кая, сквозь кожу девочки, сквозь пластик нейро-интерфейса, делая всё вокруг полупрозрачным, призрачным.

Лина дёрнулась. Её глаза распахнулись, но в них не было сознания – только сияние, отражённое от кристалла, и Кай увидел в её зрачках не себя, не комнату, не Арена, а что-то бесконечно далёкое, бесконечно огромное – как если бы она смотрела в самую сердцевину вселенной.

– Абита? – позвал Кай.

– Процесс идёт, – ответила Абита. Голос её был напряжённым, быстрым. – Кристалл интегрируется в её нервную систему. Иммунный ответ подавляется. Нейроны вокруг имплантов… восстанавливаются. Это невозможно, но я вижу это по сенсорам. Они восстанавливаются.

– Это работает, – выдохнул Арен, глядя на показания диагностического сканера. – Показатели отторжения падают. Они уже упали на семьдесят процентов. На восемьдесят. Кай, это…

Он не договорил.

Лина закричала.

Крик был нечеловеческим – не от боли, а от чего-то большего, от того, для чего в человеческом голосе просто не было нужных частот. Он разнёсся по куполу, ударил в стены, заставил слизь на стенах сжаться и замереть, а лампы – мигнуть и погаснуть. Крик длился секунду, может, две, но Каю показалось, что прошла вечность.

А потом всё стихло.

Слеза погасла.

Кай убрал руку, и кристалл, потерявший свет, лежал на лбу девочки тёмным, непрозрачным камнем, похожим на кусок обсидиана.

Лина дышала. Грудь её равномерно поднималась и опускалась, лицо разгладилось, ушла та болезненная заострённость, которая делала её похожей на призрака. Нейро-интерфейс, всё ещё прилегающий к её голове, больше не пищал – блок жизнеобеспечения замолк, и на его дисплее горела одна-единственная надпись: «СИНХРОНИЗАЦИЯ: 100%».

– Она жива? – спросил Кай.

– Она жива, – подтвердила Абита. Голос её звучал странно – не устало, не облегчённо, а… озадаченно. – Но её мозговая активность… она не соответствует норме. Я не могу её интерпретировать.

– Что это значит?

– Это значит, что она видит что-то, чего не вижу я. Или, возможно, она видит то, что я не могу описать.

Лина открыла глаза.

Кай ожидал увидеть испуг, боль, растерянность – что угодно, что обычно бывает у детей, приходящих в себя после тяжёлой процедуры. Но в её взгляде не было ничего из этого. Глаза девочки – серые, с тёмными ободками вокруг радужки – смотрели спокойно и ясно, с той странной, недетской глубиной, которая заставила Кая замереть.

– Ты Кай, – сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым. – Ты тот, кто принёс Слезу.

– Да, – сказал Кай. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Она помолчала, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Лучше, чем когда-либо. Но я вижу… я вижу странные вещи.

– Что ты видишь?

– Нити, – сказала Лина. – От всего тянутся нити. От тебя, от дяди Арена, от стен, от камня, который ты положил мне на лоб. Нити уходят вверх, в разные стороны, и там, где они пересекаются, – узлы. Некоторые узлы светлые, некоторые тёмные. А некоторые… – Она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. – Некоторые узлы пустые.