Никита Буслаев
И вот ты мой

Глава 1: Обычная ночь

Я вытирала стойку, когда он вошёл. Был третий час ночи, бар почти опустел – пара завсегдатых дремала над недопитыми бутылками пива, официантка Маша курила в подсобке, выдыхая дым в вентиляцию. Воздух густой, как сироп: смесь табака, пролитого виски, дешёвого одеколона и чужого пота. Мои руки двигались на автомате – протереть, налить, дать сдачу. Протирка отвлекала от плохих мыслей. От той пустоты, что накатывает после полуночи. Работа высасывает душу по капле: улыбки фальшивые, разговоры шаблонные. Но без неё – что? Квартира в коммуналке, где стены пропитаны чужими жизнями, и тетрадь с набросками, которые никто не прочтёт.

"Водки, чистой". Голос низкий, уверенный, без хрипа пьяных. Я подняла глаза. Он сидел на высоком стуле у края стойки – высокий, в потрёпанной чёрной куртке, лицо в полутени от тусклой лампы над головой. Лет тридцать пять, может сорок. Волосы тёмные, короткие, с седеной на висках. Глаза – тёмные, цепкие, как рыболовные крючки в мутной воде.Клиент не обычный. Не из тех, кто болтает о футболе или флиртует с глупой ухмылкой. Этот смотрел, будто оценивал. Как товар на полке, или даже сломанный механизм – сколько деталей сломано, можно ли починить.

"С лимоном или чистой?" – спросила я, беря бутылку. Голос вышел ровным, профессиональным – годы практики. Внутри шевельнулось что-то инстинктивное, барменский радар на неприятности. Такие, как он, приходят редко, но оставляют след: счёт не оплатят или пристают к девчонкам. Он покачал головой медленно. "Чистой.".

Я налила – ровно сто грамм, без лишнего. Подвинула стакан по дереву стойки, покрытому царапинами. Пальцы его – длинные, сильные, с мозолями на костяшках, как у того, кто работает руками: механик? Строитель? Но ногти подстрижены ровно, чистые. На запястье тонкий шрам – белая линия, старая, кривая. Кольца нет, часов нет. "Долгая ночь?" – болтаю я, чтобы заполнить паузу, привычка. Обычно это разряжает воздух. Он не улыбнулся. Взгляд не оторвал. "Все ночи длинные, если знаешь, куда смотреть. А ты смотришь, Анна?"

Имя. Моё имя. С барной карты на стойке? Там мелко: "Анна – ваш бармен". Но он произнёс его так, будто знал заранее. Кожу покололо. "Да, смотрю. На счётчик времени". Я отвернулась, наливая пиво очередному зомби у края. Но чувствовала взгляд – тяжёлый, на шее, на руках, где рукав закатан. Как прикосновение холодное, липкое. Сердце стукнуло чаще. Паранойя? Или правда?

Анна, 28 лет, без семьи, без якоря. Родители давно в прошлом – развод, переезд, потеря связи. Парни? Несколько историй: один бил, другой уходил. Работаю здесь два года: смешиваю коктейли для тех, кто тонет в них, слушаю исповеди о долгах, изменах, пустоте. Улыбаюсь – чаевым. Днём сплю в крошечной комнате коммуналки на окраине, ем лапшу из микроволновки, смотрю в потолок. Пишу по ночам – в тетрадь, спрятанную под матрас. Рассказы о людях на грани: офисный клерк срывается, мать прячет тайну. Один неверный шаг, и разум трескается, как тонкий лёд. Никому не показываю. Стыдно. Слабость? Или просто страх, что скажут: "Бред барменши".

Он допил – медленно, смакуя, не морщась. Стакан пустой, без осадка. Бросил купюру – тысяча, за сто грамм. "Сдачи не надо". Встал плавно, куртка скрипнула кожей. Проходя мимо, коснулся локтем моей руки – случайно, в тесноте стойки? Запах – табак и что-то металлическое, как кровь или масло. "Увидимся, Анна". Дверь хлопнула за ним. Холодный воздух ворвался.

Завсегдатаи не заметили – один храпел, другой застрял в телефоне. Маша вернулась: "Кто это был? Симпатичный". "Не знаю. Клиент". Руки дрожали слегка, когда считала кассу. Сдача в кулаке – тысяча рублей. Почему имя? Почему "увидимся"? Слишком все странное.

Смена кончилась в пять утра. Улица мокрая от ночного дождя, лужи отражают фонари – жёлтые ореолы в темноте. Шла домой пешком, двадцать минут – экономия на такси, привычка. Сумка болталась, каблуки стучали по асфальту. Мысли крутились: кто он? Зачем больше сдачи? Включила подкаст в наушнике – психология зависимостей, нарциссы, как они выбирают жертв по уязвимости. Посмеялась нервно. Паранойя барменши после бессонных ночей.

Дома – коммуналка, третья дверь направо. Заперлась на два замка – привычка после того парня. Заварила чай, сел на кровать. Руки всё ещё дрожали. Сняла блузку – шрам от сигареты на плече, память о прошлом. Посмотрела в зеркало: глаза уставшие, волосы в хвосте. Обычная. Села за стол, открыла тетрадь. Набросок пришёл сам: женщина в баре встречает мужчину. Он видит её пустоту за улыбкой. Один взгляд – и цепь накидывается. Банально? Нет – реально. Перо заскрипело: "Его глаза цепляли, как крючья. Она не знала: бежать или посмотреть глубже?"

Закрыла тетрадь. Сон пришёл тяжёлый, прерывистый. Сны – обрывки: тёмные глаза, шрам на запястье, голос: "Увидимся". Проснулась от будильника в 14:00. Очередной день. Бар ждёт. Рутина. Но внутри шевельнулось: та ночь изменилась. Он изменил её. И я ещё не знала, насколько.

Глава 2: Предчувствие

Утро – или уже день? – пришло с гудением соседского перфоратора за стеной. Я лежала на узкой кровати, уставившись в потолок, где трещины расползались тонкой паутиной, как вены на старой руке. Сон не освежил: лицо того мужчины висело перед глазами, чёткое, как кадр из стоп-кадра. Тёмные глаза, шрам на запястье, голос – низкий, проникающий под кожу. Имя? Виктор – придумала позже, когда копы покажут фото. Тогда он был просто "он" – тенью в полумраке бара, нарушителем рутины. Чай на столе остыл, чашка с налётом. Тетрадь раскрыта на вчерашнем наброске: "Цепь накидывается незаметно". Мелодраматично, пошло. Захлопнула, сунула под матрас – туда, где прячутся все мои слабости. Время вставать: вечерняя смена в семь, а до того – выжить в дне.

Душ в общей ванной – ледяная вода сначала, потом горячая, пар на зеркале. Смывает усталость с тела, но не с мыслей. Одежда: потёртые джинсы, чёрная блузка с длинным рукавом – прячет шрам на плече, память о сигарете от экс. Грим – минимум: тушь, помада нейтральная. Завтрак: йогурт из общего холодильника, где соседка тётя Люда оставила стикер "Не трогай! Мои диеты!". Игнорирую. Коммуналка – ежедневный ад для такой, как я: шум шагов в коридоре, запах жареной картошки, чужие взгляды через приоткрытые двери. Вышла, заперлась на два замка – привычка после того парня два года назад. Дверь скрипит, как всегда.

Улица – серый, промозглый день, облака низкие, давящие, как мысли мои. Ветер с реки несёт сырость. По пути в бар зашла в кофейню на углу – редкость, сто рублей на латте, но нервы требовали. Села у окна, чашка в руках теплая. Наблюдала прохожих: женщина с коляской спешит, парень в наушниках таращится в телефон, старушка кормит голубей. Никто не видит друг друга – маски, скорость, одиночество в толпе. Как я вчера: не видела его, пока не посмотрела прямо. Телефон завибрировал: сообщение от Маши. "Эй, вчера тот красавчик оставил тебе на чай кучу? Он спрашивал про тебя? "Пальцы замерли. Ответила коротко: "Просто клиент. Деньги кинул, ушёл. Не парься". Отправила. Но внутри кольнуло острее. Почему он знал имя? С барной карты на стойке – "Анна, ваш бармен" мелким шрифтом. Ладно, совпадение. Допила кофе, вышла.

Бар днём – призрак самого себя: тусклый свет, запах хлорки от уборки, паутина в углах. Хозяин Сергей – толстый, лысеющий, вечно в мятой рубашке – бурчал за прилавком: "Анна, коктейли пересчитай. Вчера недостача на пятьсот. Кто-то ворует?" Кивнула, не споря – спорить бесполезно. Руки механически двигались: бутылки ром, джин, текила на полки, лёд в морозилку, тряпка по стойке. Цикл. Мысли упрямо возвращались к нему: глаза цепкие, шрам белый, голос – "Увидимся". Протирая стаканы, поймала отражение в зеркале за стойкой: глаза мои – уставшие, с синяками от недосыпа. Что он увидел? Пустоту?

Маша пришла к пяти – официантка с татуировкой розы на плече, разведённая мать-одиночка. "Привет, зомби. Как спалось?" Обняла, кофе из автомата. Перемыли тарелки в подсобке, болтая под радио с попсой. "Расскажи про вчерашнего. Высокий, тёмный, глаза как у волка?" – спросила она, вытирая руки. "Обычный тип. Водки взял, деньги кинул – и привет". Фыркнула: "Все они такие сначала. Взгляд кинут, потом проблемы. Помнишь того, с мотоциклом? Неделю приставал". Кивнула. "Ты бы с таким не связалась, Анна? Ты же умная". Посмеялась: "Никогда. У меня аллергия на психопатов. Чернила на пальцах – от тетради?" Показала руки – следы от ручки. "Пишешь опять? Покажи!" Отмахнулась: "Бред. Не для чужих глаз". Маша – единственная, кто знает о тетради. Но не видела страниц.

Смена стартовала в семь: клиенты потянулись – офисные крысы после дедлайнов, компании шумные с коктейлями. Я смешивала мохито (мята, ром, лайм – ритм успокаивает), виски-соды для тихих, мартини для флиртующих. Улыбалась автоматически, чаевые звенели в банке. Но взгляд то и дело скользил к двери. Ждала? Абсурд. Каждый хлопок – вздрагивала внутри, адреналин. "Расслабься", – сказала себе. В десять подошёл Дима – завсегдатай с комплексом спасителя, IT-шник с бородкой. "Аннушка, налей двойной скотч. Как жизнь? Одиноко?" Отшила мягко: "Жизнь – коктейль без сахара, Дим. Ещё?" Засмеялся, но глаза грустные – безопасный, предсказуемый. Такие не цепляют.

Полночь. Дверь открылась – холодный воздух ворвался, силуэт в проёме. Он. Сел на тот же стул у края. Сердце ухнуло в живот. Ладони вспотели, но голос ровный: "Водки?" "Да. Чистой. И поговорим сегодня". Налила – рука не дрогнула, натренировано. Стакан подвинула. "О чём?" Отпил медленно, глаза в глаза – не мигая. "О твоих ночах, Анна. О том, что прячется за этой улыбкой. Ты пишешь – вижу по рукам. Чернила на пальцах, мозоли от пера".

Чернила? Вчерашняя тетрадь – след на большом пальце. Как знает? "Бармены всё видят. Откуда имя?" Улыбка тонкая, как лезвие бритвы. "Карточка на стойке. Но я запоминаю тех, кто интересен. Расскажи о себе. Что ломается внутри?" Вода себе налила – редко пью на смене, но нервы. "Нечего рассказывать. Работа, сон, повтор. Как у всех". Кивнул, крутя стакан: "Повтор – тюрьма. Самая тихая. Боль её ломает. Освобождает". Слова ударили под дых. Боль. Шрам под рукавом – сигарета от экса, две ночи в больнице. Не рассказала. Но он угадал? Взгляд скользнул по рукаву. "У всех шрамы. Видно по глазам".

Разговор тянется – сорок минут? Клиенты редеют, бар пустеет. Маша бросает взгляды из зала: "Всё ок?" Кивок еле заметный. Внутри вихрь: хочу оборвать, уйти в подсобку, но сижу. Его слова проникают, как яд медленный: "Люди боятся пустоты. Заполняют алкоголем, работой, болтовнёй. А если дать настоящую связь? Ту, что жжёт?" Связь. Слово кольнуло – острее ножа. Одинока? Да, с тех пор как парень ушёл, оставив ожог. "Связь – миф. Люди используют". Он наклонился ближе: "Не все. Некоторые видят глубже". Запах – табак, лосьон, металл.

Допил, купюра – тысяча пятьсот за сто грамм. "Сдачи не надо. Увидимся завтра, Анна". Касание руки – на миг, теплое, пальцы сжали запястье. Ушёл. Я стояла, уставившись в пустой стакан. Руки дрожали заметно. Маша подлетела: "Что это было? Опасный тип. Берегись, девчонка". "Знаю. Просто болтал". Но знала ли? Касса сдана, смена кончилась. Домой – почти бегом, фонари в лужах. Тетрадь вытащила: "Он видит шрамы. Что если прав? Пустота жрёт. А связь…?"

Сон не шёл. Лежала в темноте, слушая храп соседей за стеной. Предчувствие – зуд в груди, как перед бурей. Он вернётся завтра. Боюсь? Или жду – того, что сломает повтор?

Глава 3: Похищение

Третья ночь сряду. Я ждала – признаюсь себе теперь, в ретроспективе дневника, хотя тогда упорно отрицала это даже в мыслях. Рутина бара текла ленивой рекой: коктейли лились через край, смех группами эхом от стен, чаевые звенели в жестяной банке под стойкой. Но мой взгляд то и дело скользил к двери – каждые пять минут, рефлекс. Маша заметила первой, толкая локтем во время паузы: "Тот тип опять пришёл? Забей на него, Анна, выглядит как ходячая проблема". Кивнула рассеянно, мешая очередной мохито – мята хрустит под пестиком, ром льётся золотом. "Просто клиент. Не парься". Но внутри тянуло, как магнитом. Пустота, о которой он говорил вчера, ныла острее, пульсировала в висках. Шрам под рукавом чесался фантомно – напоминание о прошлом, которое он будто выволок на свет одним взглядом.

"Водка чистая?" – спросила, когда дверь хлопнула и он появился в проёме, силуэт чёткий против уличного фонаря. Четвёртый раз за три дня – паттерн? Сел на тот же стул у края стойки, где тень гуще. Сердце стукнуло глухо, ладони вспотели под фартуком. "Да. И сегодня останься после смены". Голос ровный, но с подтекстом – приказ? Вопрос? Налила ровно сто грамм, подвинула стакан – пальцы не дрогнули, натренировано годами. "Почему я должна?" Отпил медленно, глаза в глаза, не мигая: "Поговорим по-настоящему. О твоих шрамах, Анна. О том, что прячется под блузкой". Рукав дрогнул – он заметил? Улыбка тонкая. Допил, купюра – две тысячи за сто грамм, щедро. "До завтра". Ушёл рано, не дожидаясь закрытия. Дверь хлопнула – эхо в груди.

Смена кончилась в четыре утра. Бар опустел: Сергей ушёл в полтретьего, бормоча о налогах; Маша обняла крепко в коридоре, запах сигарет от волос: "Не задерживайся одна, такси бери. Этот тип – плохая карма". "Пройдусь пешком, воздухом подышу. Не волнуйся". Дверь заперла на два замка, ключ сунула в карман джинсов. Улица тёмная, безлюдная – фонари редкие, мигают, дождь моросит мелкой пылью, асфальт блестит чёрным. Шаги мои эхом – быстрые, нервные. За спиной – шорох? Обернулась резко – никого, только тень от мусорного бака. Паранойя барменши после поздних смен. Сумка на плече – телефон заряжен, баллончик перцового в боковом кармане. Переулок короче, река рядом – набережная.

Удар сзади – резкий, точный, в затылок. Мир взорвался вспышкой боли белой, ноги подкосились, асфальт встретил лицом – мокрый, гравийный. Руки рванулись назад – скручены верёвкой грубой, жгучей, как проволока. Ноги тоже – щиколотки стянуты. Ткань на лицо – плотная, пропитанная сладким, удушающим: хлороформ? Боролась изо всех сил – локти назад, ногти в кожу нападавшего, крик в тряпку: "Сука!". Голос его – узнаю: "Тсс, Анна. Время настоящей связи. Не дёргайся". Мир поплыл, тьма сомкнулась тяжёлой волной. Последняя мысль: "Дурак, ждала".

Проснулась от пронизывающего холода. Голова гудит молотом, рот сухой, как наждачка, язык распух. Руки за спиной – верёвка впивается в запястья, кровь капает тёплой струйкой. Ноги связаны у щиколоток, колени поджаты. Тьма абсолютная – ни проблеска, ни звука, кроме собственного дыхания хриплого. Сижу на бетоне сыром, неровном – подвал? Заброшенный склад? Запах плесени, земли мокрой, ржавчины. "Где… я?" – прохрипела в пустоту. Тишина ответила каплей воды где-то вдали – тик-так, тик-так. Паника накатывает волной: сердце колотится, пот холодный. Попыталась встать – упала набок, плечо ударилось о стену. Кирпич крошится.

Шаги – тяжёлые, приближающиеся. Дверь скрипнула ржаво, лампочка над головой мигнула – тусклая, жёлтая, как глаз больной. Зажмурилась от света, слёзы выступили. Он стоял в метре: Виктор – теперь имя всплывёт от копов, но инстинкт уже знал. Куртка снята, висит на крюке; рубашка закатана до локтей, мускулы напряжены; шрам на запястье блестит под лампой, как напоминание. Нож в правой руке – охотничий, лезвие сантиметров десять, острое, без пятен. Фляга в левой. "Добро пожаловать домой, Анна". Голос спокойный, почти нежный, как у врача перед уколом.

"Домой? Ты полный псих! Отпусти!" – плюнула, голос срывался. Попыталась отползти – верёвки впились глубже. Он присел на корточки плавно, лицо в десяти сантиметрах: дыхание теплое, глаза – бездонные колодцы. "Пока нет, Анна. Но будешь моей. Это начало – ломка старой клетки". Первый вопрос вырвался: "Зачем я? Деньги? Секс?" Отпил из фляги – вода плеснула. "Нет. Ты пустая внутри. Повторяешься: бар, сон, тетрадь. Я заполню. Связью настоящей".

Нож блеснул – лезвие к блузке. Разрезал рукав от плеча до локтя одним движением – ткань разошлась. Шрам от сигареты открыт: розовый, неровный, сантиметров пять. "Вижу. Сигарета? Кто оставил – любовник?" Пальцем коснулся – холодный, как лёд. Отшатнулась: "Не твоё дело! Урод!". Боль от верёвок смешалась с яростью. Он кивнул задумчиво: "Все оставляют следы боли. Мой – вот". Поднял рукав свой – шрам длинный, кривой: "Бритва. Она ушла, оставив пустоту. Как ты". Empathy шевельнулась непрошенно – ошибка? Жалость? Нет, выкинула мысль.

Часы на стене? Нет – циферблата нет. Дверь железная, тяжёлая, заперта на засов снаружи. Окно? Зашито досками, паутина. Он встал: "Подумай. Завтра продолжим". Свет мигнул – тьма. Ушёл, шаги затихли. Голод накатил быстро: желудок скрутило спазмом, слюна кислая. Тишина давит уши – капает вода ритмично, тик-так, как бомба; шуршат крысы в углу? Мысли вихрем: копы ищут? Маша звонила? Телефон в сумке на улице? Нет, сумки нет – обыскали. Думала сначала: это сон, похмелье, розыгрыш. Потом паника – слёзы жгучие, крики в стену: "Помогите!", эхо глухое, как в могиле. Верёвки натирают кожу в кровь – теплая струйка по рукам.

Вернулся через… часы? Вечность субъективную. Тарелка жестяная – чёрствый хлеб, кусок сыра, миска воды. "Ешь. Силы нужны". Протянул ложку – унижение жгло. Кормил с рук, как собаку: хлеб в рот, вода капает на подбородок. "Почему именно я?" – выдавила, жуя. "Ты смотрела в ответ в баре. Видела меня, не отвернулась. Редкость". Откусила второй кусок – проглотила, сила нужна для побега. Его монолог начался – терапия для меня? "Люди бегут от боли, как крысы. А она – ключ к связи. Вечной. Без неё – пустота". Нож снова – лезвие к бедру. Разрезал джинсы, кожу – неглубоко, сантиметр. Кровь тёплая, алой каплей. "Первая печать. Твоя инициал – A". Закричала – горло сорвала, эхо отразилось. Бинт грубый, марля с перекисью жжёт. "Завтра вторую".

Дни слились в безвременье – нет окон, солнца. Сон на голом бетоне – холод проникает в кости, снится бар, Маша зовёт. Возвращается нерегулярно: вода в миске, крошки хлеба, иногда яблоко гнилое. Разговоры вытягивает клещами: моё детство – развод родителей, одиночество; экс с сигаретой – "Он бил словами сначала, потом руками". "Видишь? Сломана уже. Я чищу". Нож режет "руны" – буквы? Символы боли: "S" – связь? "P" – pain? Каждый порез – вспышка, потом тупая пульсация. Боль ослепляет, но после – странная эйфория, эндорфины? Нет, знаю позже: Stockholm. Кормление – ритуал интимный: его пальцы у губ, взгляд. "Ты особенная, Анна. Не как другие". Сопротивление тает: шепчу: "Расскажи о своей боли ещё". Улыбается – победа его.

Неделя? Десять дней? Голод сломал волю окончательно – ем из рук без протеста. "Отпусти меня", – молю тихо. "Скоро. Когда поймёшь: связь – это мы". Дверь открыта вдруг – свет уличный. Развязал верёвки – ноги онемели. "Иди. Ты готова? Нет ещё". Толкнул наружу – ночь, набережная, туман с реки. Полуголая, в рванье, кровь на ногах. Записка в кармане: "Ты была слабой. Вернись мыслями". Мир кружит: свобода? Или новая цепь внутри, невидимая?

Боль физическая смешалась с пустотой – его пустотой. Шаги к дороге, машина вдали. Но разум шепчет: "Он прав?"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.