Вальмир Асадуллин
Пепел не плачет

АКТ I: ОСТАТКИ ВЕРЫ

ГЛАВА 1. ИНДОССАНТ

Конрад фон Эшбах смотрел на пыль. Она кружилась в луче лунного света, пробившегося сквозь дымовую завесу и разбитый витраж. Тонкая, серая, почти невесомая пыль битого камня, сгоревшего дерева, высохшей крови танцевала в холодном воздухе, подчиняясь только сквознякам, которые гуляли по нефу, и Конрад следил за ней уже третий час, потому что смотреть больше было не на что.

Всё, на что стоило смотреть, он видел сотни раз.

Собор Святого Витта в этом богемском городе – Конрад даже не запомнил его названия, какая-то очередная еретическая дыра на пути к Праге – стоял распахнутый, как брюхо павшей лошади. Главные врата выбили тараном ещё утром, когда основная резня только начиналась. Теперь в них задувал ветер с Эльбы, и вместе с ним внутрь залетали хлопья сажи, запах гари и далёкий вой псов, рывшихся в руинах на окраинах.

Высокие стрельчатые своды терялись в темноте. Свет факелов, воткнутых в железные кольца на колоннах, до них не доставал – только лизал капители, выхватывая из мрака горгулий с каменными оскалами, и тут же терялся, тонул в вековой черноте. Колонны, массивные, как стволы тысячелетних дубов, были покрыты копотью. Где-то наверху, в той темноте, может быть, ещё прятались ангелы, но Конрад в это не верил. Ангелы, если они и были, улетели отсюда давно, как только запахло палёным мясом.

А запахло им здесь знатно.

Ладан жёг ноздри. Густой, приторный, дешёвый, его жгли в кадилах, расставленных прямо на полу вокруг трона, пытаясь перебить главный запах этой ночи. Но ладан проигрывал. Гарь и горелое мясо – вот чем на самом деле дышал собор. Эти запахи сплелись так плотно, что стали одним целым, официальным парфюмом Империи. Конрад знал его двадцать лет. Привык. Но так и не перестал ненавидеть.

Скамьи для прихожан, дубовые, тяжёлые, с резными навершиями в виде апостольских ключей, были сломаны и сдвинуты к стенам. На некоторых сидели солдаты, ждали приказов, жевали сухари, клевали носами. Броня на них была такая же потёртая, как у Конрада, лица такие же серые от усталости и пепла. Они не смотрели на центр нефа. Они тоже всё это видели.

Конрад сидел у колонны в дальнем углу, где тень была гуще. Спина прислонена к холодному камню, ноги вытянуты, тяжёлые сапоги с квадратными носами – полевые, разношенные – упираются в плиты пола. Он поджал ноги плотнее к себе, пытаясь сохранить остатки тепла. Камень тянул холод сквозь плащ, сквозь куртку, сквозь кожу, добираясь до костей. В соборах всегда холодно, даже летом, даже когда снаружи жара. А здесь, в ноябре, после дождей, камень выстыл так, что к нему страшно было прикоснуться щекой.

Но Конрад привык. Он привык ко всему.

На нём был старый плащ, выцветший до серости, с нашитым на плече золотым крестом – крест потускнел, краска облупилась, но рисунок ещё угадывался: miles electus, избранный воин. Под плащом – миланский доспех, добротный, когда-то дорогой. Теперь на кирасе, на наплечниках, на поножах не было живого места: царапины, вмятины, следы от клинков, которые не нашли щели. Восемь кампаний оставили на броне свой автограф.

На поясе, справа, покоился меч. В простых ножнах, без украшений, рукоять обмотана кожей, стёртой ладонью до блеска. Таким мечам молятся не в соборах, а в кузницах, когда точильный камень высекает искры.

Конрад пошевелил пальцами в перчатке. Кожа на перчатке была грубая, дублёная, но под ней чувствовались мозоли – на ладони, на костяшках, у основания большого пальца. Мозоли от меча, от топора, от верёвок, от всего, за что приходилось хвататься двадцать лет, чтобы не умереть.

Шрам на лице, когда Конрад шевелил губами, натягивался. Он тянулся от левой брови, нырял в глазницу, – глаз чудом уцелел, хотя все эти годы Конрад ждал, что однажды он просто вытечет, как тухлое яйцо – рассекал скулу и заканчивался у уголка рта. В усах на месте шрама была проплешина, кожа стянута в гладкий, блестящий рубец. Когда Конрад брился – раз в неделю, если везло с водой – он старался не смотреть на это место в осколок зеркала. Бесполезно. Всё равно видел.

Волосы, тёмные, с обильной сединой на висках, давно не стриженные, падали на воротник, лезли в глаза. Конрад откинул их движением головы, но они упали обратно. Он не стал поправлять. Какая разница.

Глаза его, серые, холодные, с красными прожилками от бессонных ночей, смотрели на пыль. Только на пыль. Мумия в центре нефа, инквизиторы, солдаты остались без внимания. Потому что пыль хотя бы не врала. Пыль просто была.

В центре нефа, на алтарном возвышении, стоял трон.

Трон был грубо сколочен из обгоревших досок. Видимо, нашли где-то в городе, в доме сгоревшего купца или городского советника. Дерево почернело, но для сидения это не имело значения. Сидеть на нём никто не собирался.

На троне сидела мумия.

Конрад уже видел таких святых. В Праге, в Вене, в Регенсбурге, в любом городе, который брали штурмом и где нужно было объяснить солдатам и оставшимся в живых горожанам, что Господь на стороне победителей. Тело выкапывали с местного кладбища – желательно того, кто при жизни слыл блаженным или хотя бы просто набожным стариком. Кожу подкрашивали охрой, чтобы придать ей вид пергамента. Глазницы зашивали чёрным шёлком, чтобы святость не выветривалась, так объясняли солдатам, и те верили. Надевали парчовую ризу, часто с чужого плеча, пожухлую, пропахшую церковным ладаном. И сажали на трон.

Пальцы правой руки этой мумии шевелились.

Конрад краем глаза видел эти движения. Пальцы были тонкие, жёлтые, как восковые свечи, с обломанными ногтями. Они дёргались – медленно, ритмично, с отчётливым механическим щелчком. Указывали то на левый придел, то на правый, то на центральный вход. Каждое движение – новый приговор.

За троном, скрытый тяжёлой бархатной драпировкой, когда-то бывшей алтарной завесой, сидел человек. Конрад знал это точно. Он слышал его кашель – глухой, подавленный, чтобы не привлекать внимания. Человек дёргал за верёвки, привязанные к руке мумии, а может, и ко всей конечности, пропущенные через систему блоков, смазанных свиным салом, чтобы не скрипели. Простая механика. В Праге работали лучше. Там мумии ходили на процессиях, делали целые представления, народ рыдал и падал ниц. Здесь, в захолустье, экономили.

– Пиши: Власти, суконщик, дом на Рыбной улице, – диктовал старший инквизитор. Голос у него был громкий, сочный, с чувством собственной важности. – Весь в ереси погряз, иконы не чтил, священников гнал.

Молодой писец, тощий, с россыпью юношеских прыщей на шее и подбородке, старательно выводил буквы. Перо в его пальцах дрожало. Он то и дело поднимал глаза на мумию, и в этих глазах горел такой восторг, что Конраду стало тошно.

– Блаженный снова двинулся! – выдохнул писец.

– Вижу, – инквизитор даже не взглянул. – Пиши дальше. Мельник, сын его – в цепь, на допрос.

Палец мумии дёрнулся вправо. Щелчок. Ещё одно имя.

Конрад насчитал уже сорок семь имён за три часа. Сорок семь человек, которых завтра утром поведут на костёр или на дыбу. Мужчины, женщины, подростки. Может, среди них были действительно виноватые. Может, нет. Какая разница. Мумия сказала – значит, так надо.

Он слышал, как за алтарём снова закашляли, подавляя хрип. Человек с верёвками, видимо, простыл на сквозняке. Или просто устал сидеть в неудобной позе три часа подряд.

Конрад подумал: сколько ему платят? Медяк в день? Два? Или просто пообещали не трогать семью, если будет хорошо дёргать за нитки?

Он отогнал эту мысль. Не его дело.

Пыль танцевала в луче света.

Конрад смотрел на неё и думал о другом соборе. Год назад. Тоже Богемия, тоже взятый город, тоже мумия на троне. Но там было другое представление.

Там мумия «ходила».

Её носили по улицам на специальных носилках, устроенных так, что ноги куклы – Конрад называл это про себя куклой, потому что святым это не было – двигались, будто святой идёт благословлять паству. Система была сложнее: рычаги, шестерни, жильные нити, привязанные к коленям и бёдрам. Народ рыдал, тянул руки, падал в грязь.

Конрад тогда напился в обозе. Просто чтобы заглушить внутренний голос, который всё время спрашивал: а если всё это правда? Если мумии действительно могут ходить?

Он сидел у телеги с бочками, пил кислое вино из деревянной кружки, и рядом присел механик. Старый солдат, потерявший ногу под Лотарингией, теперь приставленный к «чуду». Он тоже пил. Молча. Потом сказал:

– Благодать, Конрад, она не в костях. Она в верёвках. В верёвках и в нашем умении.

Конрад кивнул. Он и так это знал.

– Ты думаешь, я в ад пойду? – спросил механик. – За то, что людей обманываю?

– Не знаю, – ответил Конрад. – Мы все в ад пойдём.

Механик усмехнулся, допил вино, ушёл хромать к своим носилкам. А Конрад остался сидеть, слушая, как толпа на улице кричит «Осанна!».

Пыль в луче света кружилась, не желая останавливаться.

– Перерыв, – объявил старший инквизитор. Голос его устал даже больше, чем тело. – На четверть часа. Потом продолжим.

Он утёр пот с лысины большим платком, расшитым золотом. Платок, видимо, тоже из чьего-то разграбленного дома. Инквизитор отошёл к алтарю, где для него держали наготове кувшин с вином.

Молодой писец отложил перо. Пальцы его дрожали не столько от усталости, сколько от нервного возбуждения. Он смотрел на мумию, как смотрят на возлюбленную.

В тишине, наступившей после голоса инквизитора, стали слышны другие звуки. Вой псов за стенами, далёкий, тоскливый. Глухие удары – где-то в городе ещё зачищали дома, выбивали двери, может быть, кого-то добивали. И щелчок. Ритмичный, механический щелчок из-за трона. Человек с верёвками, видимо, решил не останавливаться в перерыв и продолжал дёргать за нитки, то ли по привычке, то ли разминая замлевшую кисть.

Конрад медленно поднялся.

Тело затекло за три часа сидения на холодном камне. Броня, весившая как обычно, вдруг показалась невыносимо тяжёлой. Колени хрустнули. Поясница отозвалась тупой болью. Он сделал шаг, второй, третий – его шаги гулко отдались под высокими сводами, и этот звук заставил инквизиторов обернуться.

Конрад подошёл ближе. Остановился в пяти шагах от трона. Посмотрел на мумию. Вблизи она выглядела ещё более жалкой: кожа кое-где отваливалась кусками, обнажая почерневшее дерево каркаса, парчовая риза была прожжена в нескольких местах – видимо, кадила ставили слишком близко.

– Ваша милость, – сказал Конрад. Голос его звучал ровно, без подобострастия. – Помощь нужна? Солдаты зачищают левый квартал. Могу проследить, чтобы пленных не разворовали раньше времени.

Старший инквизитор смерил его взглядом. С головы до ног, с шрама до стёртых сапог. Видно было, что он узнаёт тип: ветеран, miles electus, слишком много видел, слишком много знает, от таких одни проблемы.

– Твоя работа – меч, фон Эшбах, – сказал он с нажимом. – Писание и суд – удел слуг Господних. Ступай к своим псам, воин.

Конрад не ушёл. Он кивнул на мумию. Губы трупа разошлись в щербатой, почти насмешливой улыбке – кто-то из солдат пошутил, стягивая челюсть ремнём, и перетянул, теперь рот не закрывался до конца.

– Он уже три часа указывает, – сказал Конрад. – Рука не устаёт. Чудо, верно?