Леон Ортис
Слова, из которых я сделан

Пролог

Язык – это не просто слова. Язык – это способ существования.

Когда человек впервые назвал огонь, огонь перестал быть просто теплом и болью. Он стал чем-то, что можно было позвать, приручить, передать другому. Когда человек назвал себя, он перестал быть частью леса и стал отдельным существом, обречённым на одиночество и на поиск другого такого же.

С тех пор каждое произнесённое слово меняет того, кто его произносит. Каждое услышанное – того, кто слушает. Мы думаем, что говорим на языке, но на самом деле язык говорит на нас. Он гнёт наши мысли в свою грамматическую дугу, он вставляет в наши головы свои времена, падежи, свои обязательные «я» и свои соблазнительные «можно».

В начале был шум.

Потом шум стал звуком.

Звук – словом.

Слово – смыслом.

А смысл – клеткой, в которой люди сидят и не замечают этого, пока однажды не услышат другое…

Часть1

Глава 1. День без названия

Утро, как всегда, началось с омерзительного звука будильника. Платон ненавидел этот звук лютой, бессильной ненавистью, но сменить мелодию было равносильно подвигу: пришлось бы нырять в дебри меню, тыкать в кнопки, проявлять усилие, напрягаться. А этого он избегал любой ценой.

Пять минут он пролежал неподвижно, разглядывая потолок. Там, в выцветшей известковой белизне, расплылось бурое пятно. Платон встречался с этим пятном взглядом утром и вечером, и оно давно стало интимной деталью домашнего интерьера, молчаливым свидетелем его растительного существования.

Поднялся. Ноги сами нашарили тапки. Тело само доплелось до ванной. Зубы чистились на автопилоте – рука выделывала па, пока мозг блаженно отсутствовал. В зеркало он не смотрелся принципиально: оттуда пялилась физиономия, изученная до оскомины полного безразличия.

Кухня встретила хозяина стерильной чистотой безжизненности. За окном разлилась свинцовая акварель: небо, дома, двор – всё тонуло в серости. Платон вливал в себя кипяток, уставившись в небытие. Мысли спали летаргическим сном. Только на дне души ворочалась склизкая, въевшаяся в подкорку привычная гадливость от необходимости натягивать на себя одежду и тащиться на работу.

Одежда, висевшая в шкафу в том же порядке, что и год назад, являлась ещё одним немым свидетельством паралича воли. Платон надел то же, что и вчера, и позавчера, и за неделю до того: джинсы, рубашку, свитер. Выбор – это тоже усилие.

Выходя, Платон ещё раз проверил ключи, всегда лежавшие в правом кармане куртки, и телефон – в левом. Всё на своих местах.

Лифт не работал третью неделю. Платон спустился пешком с девятого этажа, считая ступеньки, и направился к метро. Привалившись к двери, он вцепился в поручень, и гипнотизировал черноту тоннеля. Стена мелькала огнями, вагон раскачивало, и люди колыхались в такт – безликая водорослевая масса в мутной воде.

На станции, где надо было выходить, ноги сами вынесли его на эскалатор, провели через турникет, повернули направо, потом налево, потом прямо. Город был внутри него, вбитый годами хождения.

Офис, в котором он работал, находился в бизнес-центре класса «С» – это значило, что лифт старый, а коридоры узкие. Платон поднялся на третий этаж, приложил пропуск к турникету, и вошёл в опенспейс, гудевший к этому моменту как трансформаторная будка: люди переговаривались, гремели чашками, шаркали стульями, громко смеялись. Гул сплетался из людского многоголосья, звяканье чашек, шарканья, громкого смеха и гула механического, ровного, низкочастотного, идущего откуда-то из-под потолка. Платон давно уже не различал этих звуков – для него они слились в один белый шум.

Он сел за свой стол, стоявший у окна, с видом во внутренний двор, где стояли три мусорных бака и чахлое деревце, которое никто не поливал.

Компьютер загружался с мучительной неохотой, кряхтя и подвисая. Платон смотрел на экран и ждал, впав в анабиоз. Ждать он умел. Это было его профессией, его экзистенциальным навыком.

Когда система загрузилась, он открыл Excel. Там была таблица, которую надо было заполнить цифрами из другой таблицы. Платон начал переносить: Ctrl+C, Ctrl+V, Ctrl+C, Ctrl+V. Пальцы порхали, мозг спал. Идиллия.

Через час пришла Марина из отдела продаж. Фейерверк энергии в сером болоте. Маникюр – произведение искусства, улыбка – гипсовая маска, приросшая к лицу.

– Платон, привет! – защебетала она, вспархивая к его столу. – Ты видел мейл? Отчёт надо визировать до обеда.

– Угу.

– В одиннадцать совещание в конференц-зале, не опаздывай.

– Хорошо.

– И захвати с собой цифры за прошлый квартал, они у тебя в папке должны быть.

– Ага.

Марина улыбнулась ещё шире и ушла к себе. Платон даже не повернул голову. Он знал, что цифры за прошлый квартал лежат где-то в папке «Отчёты», но искать их не хотелось. Найдёт, когда припрёт.

Он продолжил копировать ячейки. Ctrl+C, Ctrl+V. Потом открыл почту, чтобы отметить письмо Марины как прочитанное, но не отвечать. Потом посмотрел на часы. До совещания ещё полтора часа. Полтора часа, которые надо чем-то заполнить.

Платон открыл новостную ленту. Политика, экономика, гламур. Он скользил по заголовкам взглядом, не цепляясь. Соцсети. Фотографии еды, детей, котов. Знакомые незнакомцы жили чью-то чужую, параллельную жизнь. Платон разглядывал их с отстранённым любопытством ихтиолога, изучающего рыб.

В одиннадцать он пошёл в переговорную. Там уже сидели: Марина, двое менеджеров из её отдела, парень из IT, который вечно ковырял в носу, и женщина из бухгалтерии с лицом, выражающим вечное страдание. Платон сел на свободный стул у окна.

Марина раскрыла ноутбук и завела шарманку.

– Итак, коллеги, давайте без воды. Нам нужно отталкиваться от цифр…

Платон смотрел, как шевелятся её губы. Звуки вылетали, складывались в слова – план, KPI, выполнение, – но смысл рассыпался в воздухе, не долетая до сознания.

Он перевёл взгляд на окно. Внутренний двор, баки, деревце. На баке сидела ворона и самозабвенно чистила перья. Вот оно, истинное счастье – никакой тебе стратегии, никаких показателей.

– Платон, ты согласен? – спросила Марина.

Платон перевёл взгляд на неё.

– Да, – кивнул он. – Согласен.

С чем именно – он не помнил. Да и какая разница.

– Отлично, – улыбнулась Марина. – Тогда не будем тянуть резину. Кто возьмёт на себя?

Повисла пауза. Все смотрели в стол, изучая текстуру ламинированной поверхности. Платон тоже посмотрел. Ламинат был серый, с мелкими царапинами и следами от чашек.

– Ну что же вы, – Марина театрально вздохнула.

Платон обвёл взглядом коллег. Усталые лица с одинаково пустыми глазами.

– Платон, – голос Марины стал чуть жёстче. – Ты же в теме? Можешь подхватить?

Он снова кивнул.

– Да.

Что именно – узнает из письма. Потом.

Совещание закончилось так же бессмысленно, как и началось. Люди выходили из переговорной, обсуждая что-то своё. Платон задержался на минуту, глядя в сторону вороны. Та уже улетела.

Обед. Столовая. Суп, пюре с котлетой, компот – Святая Троица офисного кейтеринга. Платон жевал, не чувствуя вкуса. Вокруг сидели такие же обесцвеченные люди, уткнувшись в телефоны.

После обеда – снова за стол. Ещё четыре часа до финала. Excel, копирование, вставка. Система зависла. Платон ждал, наслаждаясь ничегонеделанием. Коллеги подходили с вопросами – он отвечал односложно, не поднимая глаз. Ни злости, ни раздражения.

В семнадцать ноль-ноль он собрал вещи и вышел. Охранница на проходной бросила в спину дежурное «до свидания». Платон удостоил её кивка.

Вечером, лежа на диване, он продолжил листать ленту. Иногда ставил лайки.

В двадцать два часа – ритуал: зубы, кровать, потолок. Пятно было на месте. Глаза закрылись. Провал. Сон без сновидений – милость для уставших.

Глава 2. Разговор за стеклом

За месяц до этого в офисе случилось событие, о сути которого никто из сотрудников не знал.

Офис назывался «ТрейдИнвестКонсалт»: двадцать человек в опенспейсе, бухгалтерия за стеной, кабинет начальства за стеклянной перегородкой. Работа не требовала особых мозгов: прозвонить базу, занести данные, отправить предложение. Восемь часов в день, пять дней в неделю.

Производительность была никакой. Стоило начальнику отвернуться – народ утыкался в телефоны.

И вот однажды в офисе появились двое: мужчина с седой бородкой и женщина в очках. Их провели в кабинет генерального, и дверь закрылась.

В тот день сотрудники работали вяло, как обычно. Кто-то видел краем глаза, как мимо снуют секретарши с кофе. Что-то готовилось.

Разговор за стеклянной дверью длился часа два. Никто из сотрудников, конечно, не слышал ни слова. Но если бы кто-то мог слышать, он узнал бы вот что.

Генеральный сидел за столом, барабаня пальцами по папке с отчётами. Напротив расположились приглашённые специалисты – профессор Мельгунов и его коллега Елена.

– Я перепробовал всё, – сказал генеральный без предисловий. – Премии – ноль реакции. Штрафы – только злятся. Коучи, тренинги, корпоративы… Вы видели наши цифры? Производительность на уровне двадцати процентов от западных компаний. Стоит мне выйти из офиса – все в телефонах. Что вы можете предложить?

Профессор Мельгунов не торопился с ответом. Он аккуратно разложил на столе несколько графиков, испещрённых кривыми и столбцами, которые генеральному ничего не говорили.

– Дело не в людях, – сказал он наконец. – И даже не в мотивации. Дело в языке.

– В языке? – генеральный усмехнулся. – Вы серьёзно?

– Более чем. Вы слышали о гипотезе лингвистической относительности? – Мельгунов поправил очки.

– Нет, никогда.

– Суть проста: язык не просто средство общения. Он формирует мышление. Структура языка определяет то, как мы воспринимаем реальность, как мыслим, как принимаем решения. Люди, говорящие на разных языках, думают по-разному. Не содержание – а именно структура мысли у них разная.

Генеральный откинулся на спинку кресла, давая понять, что слушает, но скептицизм на его лице не исчез.

– И при чём здесь мои менеджеры?

– При том, что русский язык и западный – это принципиально разные способы думать. – Мельгунов подался вперёд, его глаза за стёклами очков заблестели. – Возьмите английский. Там жёсткая структура предложения: подлежащее всегда есть, сказуемое всегда есть, порядок слов фиксирован. Времена – отдельная история: в английском вы обязаны обозначить, когда именно происходит действие – сейчас, всегда, вчера, завтра к трём. Это приучает мозг к дисциплине, к линейности, к планированию.

– А у нас? – спросил генеральный.

– А у нас – свобода. – В разговор вступила Елена. – В русском мы можем переставить слова как угодно. Можем опустить подлежащее. Можем говорить в настоящем времени о прошлом, в будущем – о настоящем. Это даёт колоссальную гибкость, творчество, но… – она сделала паузу, – …но размывает дисциплину. Наш мозг привыкает, что всё необязательно, всё можно переиначить.

– Приведите пример, – попросил генеральный. – Конкретный.

Мельгунов кивнул и взял со стола лист бумаги.

– Пожалуйста. Возьмём долженствование. В английском есть модальные глаголы must, have to, should. Они чётко разделяют уровни обязанности: объективная необходимость, вынужденность, моральный долг. Носитель английского с детства учится различать эти оттенки. А теперь вспомните русское «надо». Что такое «надо»? Это всё сразу. Надо – потому что начальник сказал. Надо – потому что совесть мучает. Надо – потому что иначе деньги не дадут. Русский мозг живёт в размытом поле долженствования, где всё смешано. Отсюда и наше знаменитое «авось» – когда ответственность размыта, можно и подождать, авось само рассосётся.

– Или время, – добавила Елена. – Англичанин не может сказать «я иду вчера в кино». Для него это грамматически невозможно. Он вынужден каждый раз фиксировать: прошлое это или настоящее. А русский спокойно скажет: «иду я вчера, значит, смотрю…» Мы живём в потоке, где прошлое и настоящее перетекают друг в друга. Это прекрасно для литературы, но ужасно для выполнения квартального плана.

Генеральный задумался.

– То есть вы хотите сказать, что мои люди работают хуже своих западных коллег потому, что они мыслят по-русски?

– Именно, – кивнул Мельгунов. – Можно бесконечно мотивировать, штрафовать, вдохновлять – но пока структура мысли остаётся прежней, результат будет прежним. Вы хотите западную производительность? Нужно западное мышление. А западное мышление формируется западным языком.

Генеральный помрачнел ещё сильнее.

– Хорошо, – сказал он, помолчав. – Но позвольте. Я тоже мыслю по-русски. И ничего – работаю. Более того, я создал компанию, плачу зарплату, выполняю планы. Как это объяснить?

Он посмотрел на Мельгунова с вызовом.

Мельгунов улыбнулся, будто ждал этого вопроса.

– Отличный вопрос. И очень показательный. Дело в том, что язык – это не приговор, а инструмент. Им можно пользоваться по-разному. Вы мыслите по-русски, но вы мыслите как управленец. А это, простите за тавтологию, другой язык.

– Поясните.

– С удовольствием. – Мельгунов откинулся на спинку стула. – Видите ли, язык управленца, руководителя – это язык целей, дедлайнов, ответственности. Это язык, приближенный к тому самому западному мышлению, о котором мы говорили. Вы вынуждены структурировать реальность, потому что от вас требуют результатов. Вы смотрите на квартал, на год, на пять лет. Вы планируете. В вашей голове живут не абстрактные «надо», а конкретные «до пятницы», «в рамках бюджета», «под мою ответственность».

– Но я всё ещё говорю по-русски, – заметил генеральный.

– Разумеется. Но вы говорите на другом регистре русского языка. Это как диалект внутри одного языка. У вас есть подлежащее и сказуемое, даже если вы их не произносите. У вас есть времена, даже если вы их не озвучиваете. Ваш мозг адаптировался к требованиям среды. А вот ваши сотрудники…

Он сделал паузу и кивнул в сторону опенспейса.

– …ваши сотрудники живут в другом языковом пространстве. Для них работа – это процесс, а не цель. Они не думают о результате, они думают о том, как провести восемь часов. Их язык – это язык подчинения, ожидания, размытой ответственности. Русский язык в его самом расслабленном варианте.

Елена добавила:

– Есть ещё один важный момент. Вы, как руководитель, имеете дело с абстрактными категориями: прибыль, эффективность, оптимизация. Это слова, которые требуют абстрактного мышления. Абстрактное мышление по своей природе более структурировано, оно ближе к западному типу. Ваши сотрудники имеют дело с конкретикой: кнопки в Excel, звонки клиентам, отчёты. Конкретика, погружённая в русский язык, создаёт эффект «размазывания». Им трудно удержать фокус, потому что язык постоянно предлагает варианты: а можно так, а можно этак, а можно вообще не делать.

Генеральный задумался.

– То есть вы хотите сказать, что я мыслю по-русски, но по-другому?

– В любом языке есть регистры, – кивнул Мельгунов. – Есть язык указов и язык просьб. Есть язык точных формулировок и язык намёков. Вы, как руководитель, давно перешли на первый. Ваши сотрудники застряли во втором. Им не нужно принимать решения, им нужно выполнять. А русский язык, со всей его гибкостью, плохо приспособлен для дисциплинированного выполнения. Он постоянно провоцирует на творчество, на отвлечение, на поиск обходных путей.

– Хотите учить моих работников английскому? – усмехнулся генеральный. – Они русский-то плохо знают. У нас половина сотрудников пишет с ошибками.

– Учить английскому долго, – согласилась Елена. – Годы. И есть другая проблема.

– Какая?

– Если они действительно овладеют английским на уровне мышления, если начнут думать по-английски… – она сделала паузу, – …они осознают, чего стоят. Западный работник с такой же квалификацией получает в три-пять раз больше. Они поймут это не умом, а нутром. И уйдут. К конкурентам, в международные компании, куда угодно. Вы получите пустой офис.

– То есть английский – не вариант. А что вариант? Мне нужен результат здесь и сейчас, или хотя бы в обозримом будущем.

Мельгунов и Елена переглянулись. Профессор откашлялся.

– Есть одна разработка. Мы занимаемся ей уже несколько лет. Экспериментальная, но результаты обнадёживающие.

– Какая?

– Акустическое воздействие на когнитивные процессы. Если коротко: определённые звуковые частоты способны перестраивать нейронные связи. Не быстро, не радикально, но достаточно, чтобы сместить паттерны мышления.

– Музыка? – уточнил генеральный. – Будете ставить им Моцарта для интеллекта? Это же разоблачили давно, эффект Моцарта – миф.

– Нет, – сказал Мельгунов. – Не музыка. И не Моцарт. Шум.

– Шум? – переспросил генеральный, и в голосе его послышалось недоумение.

– Чистый, нейтральный звук. Без мелодии, без ритма, без смысла. Просто акустический фон, лишённый какой-либо структуры. Мы генерируем его специально.

– И как это поможет?

– Есть гипотеза, – вмешалась Елена, – что мозг, оказавшись в среде с чисто случайным шумом, начинает искать в нём структуру. Это его естественное свойство – паттернизация. Но структуры нет. И тогда мозг переключается: он перестаёт искать смысл вовне и начинает организовывать себя изнутри.

Генеральный усмехнулся.

– Шум создаст среду, в которой мозг перестанет искать эти обходные пути. Потому что искать будет негде – шум пустой. Мозг успокоится и займётся делом. Не потому, что захочет, а потому что отвлекаться станет не на что.

– То есть вы предлагаете лечить русскую душу пустотой?

– Именно, – с готовностью отозвался профессор. – Но позвольте, я чувствую в вашем вопросе сомнение. Вы хотите сказать: как же так, русская душа – она же широкая, глубокая, философская? Вон Достоевский, Толстой – сплошные идеи, метафизика, абстракции. А вы говорите – приземлённые, конкретные, через образы мыслят. Где тут логика?

– Да, – кашлянул в кулак генеральный. – Примерно так.

– В том-то и парадокс. Русское абстрактное мышление работает иначе, чем западное. Оно всегда опредмечивает идеи. Западное абстрактное мышление – это чистая логика, формальные конструкции, идеи как идеи. Русское абстрактное мышление – это идеи, пережитые через тело, через образ, через страдание. Мы не можем думать о «долге» абстрактно – нам нужно представить, как долг «давит на плечи». Мы не можем думать о «совести» отвлечённо – нам нужно, чтобы она «грызла изнутри».

– В лингвистике это называется «вещественная коннотация», – подхватила Елена. – Абстрактное понятие в русском языке обязательно сопровождается конкретным, телесным образом. Тоска – она «гложет», «сосёт под ложечкой». Радость – «переполняет», «распирает». Горе – «придавило», «легло камнем». Мы не можем просто знать, что нам грустно, – мы должны это прочувствовать физически.

– И вот здесь кроется ответ на ваш вопрос о работе. Ваши сотрудники не могут работать с абстрактными целями вроде «прибыль квартала» или «эффективность». Для них это пустые звуки. Чтобы они заработали, цель должна стать осязаемой – «чтобы начальник не орал», «чтобы премию дали на руки», «чтобы коллеги не смотрели косо». Западный человек видит цель и идёт к ней линейно, потому что его язык приучил его к абстрактным конструкциям. Русский сначала должен прочувствовать цель, представить её в виде конкретного образа, и только потом сможет двигаться. А если образ не появляется – он впадает в апатию.

Генеральный покачал головой, но в его глазах появился интерес.

– То есть мои люди не работают, потому что не могут почувствовать отчёт?

– Именно. Отчёт для них – абстракция. А шум, который мы включим, поможет их мозгу перестать искать эти образы вовне и начать создавать внутреннюю структуру. Пустота лечит пустоту.

– То есть они будут лучше работать, потому что внутри у них всё устаканится?

– Примерно так. Первое время этот шум будет раздражать. Мозг попытается отгородиться, и самый простой способ – углубиться в работу, чтобы не замечать раздражитель. Люди станут более сосредоточенными просто ради того, чтобы спастись от гула.

– А потом?

– А потом, через несколько недель, раздражение пройдёт. Но новый паттерн – погружённость в работу – закрепится. Мозг привыкнет, что нормальное состояние – это концентрация. И главное: никакого английского, никакого западного мышления. Просто немного другая нейронная динамика. Ваши сотрудники останутся русскими, не начнут требовать зарплату как в Лондоне, но работать будут эффективнее.

Генеральный постучал пальцами по столу.

– А они не догадаются? Не начнут возмущаться?

– Будут, – спокойно ответил Мельгунов. – Первые две недели точно. Головные боли, раздражительность, жалобы. Но это пройдёт.

– А если не пройдёт?

– Пройдёт. Люди будут терпеть, потому что боятся остаться без дохода. А через месяц привыкнут и перестанут замечать.

– И что им говорить?

– Скажете, что новая система вентиляции, что идёт настройка, что это временно. Легенду придумаем, не в первый раз.

Генеральный встал, подошёл к стеклянной стене. Посмотрел на опенспейс, где сотрудники кто тыкал в телефон, кто смотрел в окно, кто просто сидел с отсутствующим видом.

– А это безопасно? Для здоровья? – спросил он, не оборачиваясь.

– Абсолютно, – твёрдо заявила Елена. – Мы проводили испытания на добровольцах. Никаких органических изменений. Никакого вреда для слуха или нервной системы. Просто звук. Пустой звук.

– Пустой звук, – повторил генеральный. – Забавно.

– Можно и так сказать, – улыбнулся Мельгунов. – Чистый звук без значения – это как чистая форма, которую мозг наполняет содержанием сам. В результате содержание оказывается более упорядоченным, более соответствующим внутренним структурам, а не внешнему хаосу.

Генеральный помолчал ещё минуту, потом резко повернулся.

– Хорошо. Давайте попробуем. Но моя подпись только под договором на акустические работы.

– Разумеется, – кивнул Мельгунов.

Они обменялись рукопожатиями.

Через неделю в офисе под потолком появились небольшие динамики, аккуратно вмонтированные в вентиляционные решётки. Начальство объявило: модернизация системы кондиционирования, теперь будет работать тише и эффективнее, но первые дни возможны посторонние шумы – идёт настройка.

Никто не придал значения. Ну, подумаешь, ремонт.

А в опенспейсе, за своим столом у окна, сидел Платон и смотрел на серое небо. До обеда было ещё далеко, до конца рабочего дня – ещё дальше. Он вздохнул и перевёл взгляд на таблицу Excel.

Глава 3. Гул

В понедельник утром Платон вошёл в офис ровно за пять минут до начала рабочего дня, опустился на свой стул, включил компьютер и уставился в окно, пока система загружалась.

Он не сразу заметил гул. Точнее, он его вообще не заметил. Гул был просто частью фона, как свет люминесцентных ламп или шум вентиляции, которая всегда работала.

К обеду началось.

– Что за хрень? – громко спросил кто-то из дальнего ряда.

Платон поднял глаза. Над перегородками торчали головы, повёрнутые в одну сторону – к потолку. Там, в вентиляционной решётке, что-то слегка вибрировало.

– Гудит, – объяснил парень из IT. – С утра гудит, а теперь вообще мозг выносит.

– А я думал, мне показалось, – отозвалась девушка с другого ряда.

Платон прислушался. Действительно, гул был. Низкий и ровный. Но не настолько надоедливый, чтобы тратить на него внимание.

К вечеру жаловались уже все. Кто-то ходил к начальству, но вернулся с новостью: «Сказали, это новая система кондиционирования. Огромных денег стоит. Потерпите, мол, пару недель, потом нормально будет».

Народ поворчал и успокоился.

Однако вторник начался с того же гула. И тех же недовольств.

– Не могу сосредоточиться, – капризничала Марина из отдела продаж, проходя мимо. – Как будто муха в ухо залетела.

– А мне кажется, что поезд приближается, где-то совсем рядом, – сказал кто-то.

Но к концу недели жалобы стали тише. Люди устали реагировать. Гул стал привычным. О нём забыли. И только изредка кто-то морщился, прикладывая руку к виску, но молчал.

Платон сидел за своим столом и смотрел в окно. Временами прислушиваясь, он вскоре начал замечать, что гул не всегда одинаков. Иногда он становился чуть выше, иногда чуть ниже. И в нём появлялись едва уловимые колебания.

Платон не придавал этому какого-то особого значения, а просто отмечал для себя и тут же забывал. Пока не случилось странное: однажды гул исчез. Совсем. И в офисе стало тихо.

А потом гул снова вернулся.

Примерно через час это повторилось. Гул пропал и снова возник. Но в этот момент Платон явственно услышал слово – прямо в голове, беззвучно, но отчётливо: «’г’ву».

Слово начиналось не согласной и не гласной. Оно начиналось напряжением. Обычные слова идут изнутри наружу. Это же наоборот. Когда он пытался его сказать, ощущение было такое, будто звук входит в него, а не выходит.

Платон замер: что за «’г’ву»? Что это значит?

Он посмотрел на свою старую кружку с потёртым логотипом. И подумал: «’г’ву».

Платон не произносил вслух. Он даже не был уверен, что вообще способен это произнести, при всем желании. Однако слово вырвалось наружу некоей волной. Или энергией. В тот же момент кружка в его руках дёрнулась. По керамике побежали тонкие трещины – тысячи мельчайших линий, расходящихся паутиной от центра к краям. Платон видел, как они появляются, как растут, как покрывают всю поверхность. Он хотел разжать пальцы, выронить кружку, но не успел.

БАХ.

По помещению прокатилась звуковая волна взорвавшейся петарды. Кружка разлетелась на сотни осколков, брызнувших во все стороны – на стол, на клавиатуру, на монитор, на самого Платона.

Несколько сотрудников от неожиданного грохота повскакивали со своих мест. Все головы повернулись в сторону Платона. А он смотрел на пустые ладони и не мог понять, что произошло. Пальцы, только что сжимавшие керамику, слегка подрагивали в воздухе, всё ещё храня форму несуществующего предмета. Руки дрожали, как если бы по ним только что пропустили электрический разряд. Он попытался сжать их в кулаки, чтобы унять эту противную вибрацию, но пальцы слушались плохо, двигаясь рывками.

В ушах стоял тонкий, пронзительный звон – эхо громкого хлопка никак не хотело отпускать барабанные перепонки. Платон сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и по коже под рубашкой пробежал табун ледяных мурашек. Где-то в животе образовалась холодная пустота, а сердце, наоборот, колотилось где-то в горле.

– Она сама… – начал он и осекся.

Марина вышла из-за своей перегородки, посмотрела на него взглядом, полным испуга и любопытства.

– У тебя лицо все белое, – сказала она.

Платон встал и направился в туалет.

В раковине он включил воду и посмотрел на себя в зеркало. Лицо действительно было бледным.

Когда он вернулся, к его столу уже подошла уборщица с веником и совком. Она молча сметала осколки, косясь на Платона. Коллеги делали вид, что работают, но Платон чувствовал на себе десятки взглядов.

До конца рабочего дня оставалось три часа. Платон просидел их, не отрываясь от монитора. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если снова к чему-то прикоснётся, это повторится.

В пять часов Платон собрал вещи и вышел. В коридоре его догнала Марина.

– Платон, подожди.

Он остановился. Марина подошла ближе, понизила голос:

– С тобой всё в порядке? Ты какой-то… странно выглядишь сегодня.

– Нормально, – буркнул он в ответ.

Марина посмотрела на него долгим взглядом.

– Ладно, – сказала она наконец. – Береги себя.

И ушла.

Платон вышел на улицу.

Спустившись в метро, он зашёл в вагон, сел у двери и закрыл глаза. Поезд тронулся, заполняя уши привычным металлическим лязгом. В вагоне было полно людей. Кто-то читал, кто-то смотрел в телефон, кто-то дремал – никто не обращал на него внимание.

Выйдя на своей станции, Платон поднялся наверх и побрёл домой.

На лестничной клетке между третьим и четвёртым этажом горела только одна лампочка из трёх. Вторая мигала, издавая едва слышный треск. Платон остановился. Она мигала в такт чему-то. Может, его сердцу. Может, гулу, который теперь звучал у него в голове.

Платон стоял в темноте и слышал, как колотится сердце.

Он медленно поднялся на свой этаж, открыл дверь, вошёл в квартиру. Не зажигая света, прошёл на кухню, сел на табуретку и уставился в окно. Просидев так до полуночи, лёг на диван и закрыл глаза. И ему приснилось, что он всё ещё сидит в офисе. Все столы на своих местах, мониторы горят тусклым светом, а людей нет.

Он поднял глаза от экрана. Напротив него стояла Марина. Она смотрела прямо на него, но лицо её было странно неподвижным. Платон хотел спросить, что случилось, и не мог произнести ни звука. Губы слиплись.

Марина медленно подняла руку и указала пальцем куда-то вверх.

Платон поднял голову.

Над ним, прямо в воздухе, висела его кружка. Она медленно вращалась вокруг своей оси, и с каждым оборотом по ней пробегали тонкие, чёрные трещины. Они росли, ветвились, расползались во все стороны, но кружка не разлеталась. Она продолжала висеть, рассыпаясь и оставаясь целой одновременно.

Платон хотел отвернуться, но шея не слушалась. Хотел закрыть глаза, но веки превратились в камень. Тогда он посмотрел вниз, на свои руки.

Их не было.

Руки исчезли. Вместо них из рукавов рубашки торчали две культи, с которых медленно, капля за каплей, стекала на клавиатуру густая чёрная жидкость. Платон смотрел, как она заливает клавиши, как просачивается между ними, как капает на пол.

Монитор пошёл рябью, стены начали пульсировать. Платон открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвалось не слово и даже не звук, только напряжение. И в этот миг кружка над ним лопнула.

Однако осколки не полетели вниз. Они застыли в воздухе – сотни острых кусков керамики, повисших вокруг головы Платона, как кружащие птицы. Они медленно вращались, поблёскивая острыми краями в тусклом свете мониторов.

Платон хотел встать, но не мог пошевелиться. Он сидел прикрученный к стулу, безрукий, и смотрел, как осколки начинают двигаться к нему. Первый коснулся щеки – острый, холодный. Второй впился в плечо.

Боли не было. Было только понимание: это не случайность. Это он сам. Он позвал их. И они пришли.

Платон проснулся от собственного крика. Сердце сильно колотилось, рубашка прилипла к спине. Кошмар был всё ещё перед глазами – осколки, застывшие в воздухе, пустые рукава, чёрная жидкость на клавиатуре.

Он сел на диване, обхватил голову руками. Через минуту вскочил и пошел на кухню. Руки всё ещё мелко дрожали. На кухонном столе, рядом с раковиной, стояла кружка. Платон взял её. Сжал в руке. Ничего.

Он поставил кружку на стол и отошёл на шаг. Посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на свои руки. «Ну давай», – сказал он шёпотом, обращаясь непонятно к кому.

Ничего.

Платон стоял и ждал. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Никакого особого гула, никаких странных слов в голове. Только пустота и страх.

Он вернулся в комнату, лёг на диван и закрыл глаза.

Глава 4. Тишина в словах

Утро вторника было серым. Таким же серым, как, наверное, вся оставшаяся жизнь.

Платон вошел в офис и сразу сел за свой стол.

– Привет, – мимо прошла Марина. – Ты как?

– Нормально, – ответил Платон, не поднимая глаз.

Она не остановилась. И слава богу.

День начинался обычно. Платон открыл Excel. Руки дрожали совсем чуть-чуть. Он работал. Перетаскивал цифры. Смотрел в окно. Потом снова перетаскивал.

Где-то через час он краем уха услышал за спиной голос Кости – молодого менеджера с вечно красными глазами. Костя разговаривал сам с собой, шурша бумагами, которые перекладывал с одного края стола на другой.

– Что за привычка брать чужие вещи, – бормотал Костя себе под нос.

Прокопошившись так некоторое время, он поднялся со стула и громко спросил:

– Никто не видел мой маркер?

Все молчали. Пока Диана, девушка через два стола от него, не откликнулась:

– Я брала, но вернула на место. Она все равно не писала. На полу посмотри.

Позади Платона задвигался стул, скрипнул стол – Костя начал искать маркер на полу.

– Нашел, – недовольно пробурчал он.

Платон никогда не замечал за Костей раздражительности. Этот сотрудник был одним из новеньких и обычно держался скромно.

«Что у него могло случиться?» – подумал Платон, но, не успев найти подходящего объяснения, заметил, как Марина направилась в сторону переговорной – на одиннадцать часов было намечено совещание. Платон поднялся с места и пошел следом.

В переговорной он занял свой стул у окна. За стеклом моросил дождь, и серые капли медленно стекали по стеклу.

Народ подтягивался неспешно, с чашками и ноутбуками. Марина уже сидела во главе стола. Рядом с ней пристроилась Лена из бухгалтерии. Последним приплелся Сергей из IT, плюхнулся на свободный стул и уставился в телефон.

– Вроде все, – сказала Марина, окинув взглядом присутствующих. – Начинаем. Давайте быстренько, у меня через час еще встреча.

Она открыла ноутбук, пощелкала мышкой.

– У нас сегодня по повестке: статус по квартальному плану, проблемы с доступом к серверу, подготовка к встрече с клиентом в пятницу. И еще Сергей хотел сказать про обновление софта.

Никто не возражал.

– Тогда с цифр и начнем, – Марина перевела взгляд на Лену. – Лен, давай по кварталу. Как у нас выполнение?

Лена зашелестела бумагами, подвинула к себе папку, открыла, закрыла, снова открыла.

– Так, значит, – начала она, водя пальцем по колонкам. – По продажам у нас… сейчас… семьдесят… нет, это я не туда смотрю.

Она замолчала и уставилась в лист. Секунда прошла, вторая.

– Лен? – позвала Марина.

– А? – Лена вздрогнула. – Да, сейчас. Вот. По продажам – восемьдесят два процента. По закупкам – шестьдесят семь. По общим показателям…

Она запнулась, снова уставилась в бумагу.

– Что там с общими? – поторопила Марина.

– Общие… – Лена помотала головой. – Что-то я… Сейчас, пересчитаю. А, вот, семьдесят один.

Она выдохнула и откинулась на спинку стула. Марина кивнула и что-то записала в ноутбук.

– Дальше, – сказала Марина. – У нас проблемы с сервером. Жалуются, что файлы не открываются, тормозит дико. Сергей, рассказывай.

Сергей оторвался от телефона, потер переносицу.

– Да, есть такое. Там с доступом беда. Надо перенастроить уровни доступа. Или… Короче, там групповые политики слетели. Надо заново прописать.

– Так это надолго? – спросил кто-то.

– Часа два, если без сбоев. Я сегодня после обеда займусь. Главное, чтобы файлы не побились. При обновлении.

– Ладно, – Марина махнула рукой. – Делай. Дальше. Клиент в пятницу. Тяжелый случай, хотят понять наши конкурентные преимущества. Как будем позиционироваться?

Началось обычное совещательное бормотание. Кто-то предложил сделать упор на индивидуальный подход, кто-то – на скорость реакции. Марина слушала, кивала, записывала.