Юлия Михайлова
Инклюзионистка

От автора

Название этой книги нуждается в небольшом пояснении, чтобы не было путаницы.

«Инклюзионист» – термин из мира Википедии. Так называют тех, кто предпочитает сохранять и дорабатывать сложные статьи, а не удалять их. Тех, кто верит: все имеет право на жизнь, даже если эта жизнь требует кропотливого труда.

Но есть и более глубокое понятие – «инклюзивность». Оно шире. Это умение общества включать в себя каждого: с любыми особенностями, мыслями, внешностью. Это право учиться, творить и быть рядом.

Моя дочь – инклюзионистка в обоих смыслах.

Ее не удалили. Ее сберегли. И теперь она сама создает миры, куда всегда открыт вход для других. Без условий, без страха, без границ.

Эта книга – про нее. И про всех, кто верит, что место под солнцем есть у каждого.

Глава первая. Актриса.

В театральном зале всегда пахнет по-особенному. Пылью, кулисами и чужим волнением. Этот запах не перепутаешь ни с чем. Я сижу в двенадцатом ряду, и у меня вспотели ладони. Глупо, конечно. У нее это уже четвертый мюзикл. Четвертый! Можно было бы уже привыкнуть и сидеть спокойно, как все нормальные родители, которые листают программки и поглядывают на часы в ожидании начала. Но я не умею.

Свет приглушен, на сцене собираются артисты. Два мальчика играют на фортепиано и виолончели – талантливо, создавая настроение. Вот на сцену поднялась моя дочь. У нее роль одного из рассказчиков, она сегодня в образе Совы. Мудрая птица, между прочим. Наверное, режиссер знал, что делал. Ей двадцать один год. В этом возрасте обычно заканчивают институты, выходят замуж или уезжают в другие города. А она выходит на сцену. И это ничуть не хуже.

Увертюра закончилась, гаснет свет. Поехали.

На сцене сегодня целая жизнь. Там дети и молодые люди. У них разные диагнозы, разные возможности и одна общая способность – они умеют выходить в свет софитов и не бояться. Им дали возможность. Точнее, они сами взяли. А кто-то помог.

Режиссер.

Не заметить его невозможно. Он как дирижер, который не машет палочкой, а просто дышит в такт со всеми. И они чувствуют.

Он, кажется, волшебник. Поставил мюзикл так профессионально, что забываешь, где ты и зачем. Думаешь просто: «Как красиво танцует та девочка в белой пачке». А то, что у девочки синдром Дауна, – это где-то на втором плане. Филигранно поет хор, чисто интонируя. Два незрячих ребенка – главный герой и героиня, им лет по семь – так двигаются по сцене, что забываешь об их особенностях. Они поют так, что кажется, будто ангелы взмахивают крыльями над рампой. И это правильно. Искусство оно и есть искусство. Оно либо есть, либо нет.

Но искусство само по себе не ходит. Его кто-то создает.

Этот режиссер – с большой буквы. У него большое сердце. Не в медицинском смысле, а в человеческом. Талант раскрывать возможности – отдельный дар, как слух или голос. Не каждому дано. Он умеет видеть сердцем. Когда ставит мизансцены, смотрит не в медицинские карты, а в глаза. И находит там то, чего другие не видят. Кому-то дает слово, кому-то – паузу. Кому-то – сольный выход. И они светятся. Все до одного.

Рядом со мной сидит мужчина в очках. Он сжимает программу так, что бумага вот-вот порвется. Наверное, у него тоже там кто-то есть. Мы все тут немного заложники любви. Сидим, ждем, верим.

Заиграла музыка. Громко, почти оглушительно. У меня ёкнуло сердце и уехало куда-то вниз, к самому креслу. Сейчас. Сейчас она выйдет.

Выходит. Сова. Мудрая, чуть неловкая, с огромными глазами. Говорит свой текст. Не глотает слова, как раньше, а выговаривает. Четко. Уверенно. Я знаю, сколько раз она повторяла эти фразы дома, на кухне, пока я варила суп. Сколько раз режиссер терпеливо поправлял ее на репетициях – мягко, без нажима, будто лепил из глины. И слепил.

Я смотрю на сцену и думаю: как же хорошо, что я здесь. Что мы все здесь. Что не надо никому ничего доказывать, не надо бороться и пробивать головой стены. Можно просто сидеть и смотреть. И гордиться. Тихо, по-дурацки, до слез, которые я, конечно же, не позволю себе вытереть, чтобы не размазать тушь.

Потому что впереди еще поклоны. И цветы. И ее счастливое лицо.

И режиссер, который выйдет в конце – уставший, счастливый, с мокрой спиной от пота. Ему достанутся самые большие букеты. Потому что он видел сердцем. И научил этому всех остальных.

А это, знаете ли, дороже всяких институтов.

Глава вторая. Художник

Когда она начала рисовать, она еще не умела ходить.

Лежала на животе, подперев голову рукой, и водила шариковой ручкой по листу А4. Часами. Я подкладывала ей новые листы, а старые складывала в стопку на подоконнике. Ручек уходило немерено. Простых, синих, самых дешевых. Они заканчивались в доме со скоростью хлеба и молока. А на бумаге появлялись головоногие.

Головоногие – это такие человечки, у которых два кружочка: голова и туловище. И от туловища сразу растут руки и ноги. Пальцы – веером, глаза – блюдцами. Они жили своей жизнью, я только подглядывала. Ходили в гости, держались за руки, плавали на лодке, сражались на шпагах. Целые миры. Города головоногих. Семьи головоногих. Войны и мир головоногих.