Даниил Светлов
Грань света

Путь начинается там, где страх перестают называть осторожностью.

Посвящение

Эту книгу я посвящаю Эдику – верному другу, который всегда был рядом, когда мы вместе искали неизведанные горизонты. Мы мечтали исследовать новое, задавать вопросы и находить ответы, скрытые от большинства.

Он верил в большее, чем можно увидеть, и его жажда познания вдохновляла меня и всех, кто его знал.

Ты был моим соратником, и, хотя сейчас ты далеко, твоя мечта живёт в моём стремлении идти дальше – ведь ты навсегда часть этого пути.

Пролог

Камень под ладонями был холодным и гладким.

Я осторожно повис на руках, опустив тело ниже уровня пола, и заглянул в темноту.

Внизу темнело круглое отверстие.

На мгновение показалось, будто пространство стянулось к этой точке. Пальцы перестали чувствовать опору – так внезапно, что я не успел ничего понять.

Руки разжались.

Падение оказалось коротким и глухим. Удар выбил воздух из лёгких. Несколько секунд я лежал, не двигаясь, прислушиваясь к себе и к тишине вокруг.

Потом сел и поднял голову.

В центре потолка светился круг – единственный выход. Слишком высоко, чтобы до него дотянуться.

Я подпрыгнул. Бесполезно.

Только тогда пришла простая мысль: я приехал сюда один. Никто не видел, как я вошёл внутрь.

Если наверху никого не появится, выбраться самому я не смогу.

Свет не менялся. Внизу было по-настоящему тихо.

И вдруг стало ясно – в эту яму я спустился сам.

Не по необходимости. Просто хотел проверить.

Больше думать было не о чем.

Всё началось гораздо раньше. В 1974 году.

Глава 1

Есть события, которые происходят раньше памяти – и остаются дольше неё.

У нашей семьи, как и у многих советских людей, была дача – участок земли, который год за годом менялся. Из заросшего клочка с камнями и болотом он стал уютным, обжитым местом: грядки, смородина, побелённые яблони, парник в центре.

По углам стояли хозяйственные постройки: времянка, сарай, дом, который дедушка строил медленно и основательно. Днём дача жила привычной жизнью. Женщины, склонившись над грядками, двигались неспешно, мужчины что-то пилили и колотили – не всегда понятно зачем. В этой суете чувствовалось семейное тепло.

Наш участок примыкал к лесу – деревья начинались сразу за времянкой. Но он не казался мне страшным. Лес был родным, я знал его вдоль и поперёк. В детстве я часто бегал туда с корзинкой, и вскоре она наполнялась подберёзовиками, волнушками, сыроежками и груздями.

Когда-то здесь шли ожесточённые бои, и в земле находили ржавые автоматы, воронки от снарядов, безымянные могилы. Дедушка однажды нашёл на участке советскую каску, пробитую осколком. Я думал о солдате, которому она принадлежала, и о том, что лес всё это видел и запомнил.

Лес был болотистым, в основном берёзовым. Я часто сидел, прислонившись к стволу, и не думал тогда ни о каком «общении» – просто слушал. Я вдыхал воздух, пахнущий листьями и мхом, пил берёзовый сок. Летом я проводил в лесу больше времени, чем дома. Он оставался таинственным, но был родным – будто принял меня.

Этот случай я не могу помнить – я был слишком мал. О нём я знаю со слов своей двоюродной бабушки. Летом 1974 года дедушка ещё не закончил дом, и мы жили во времянке. Так вышло, что все уехали, и тётя Аня, как я ее позже называл, осталась со мной одна. Мне было года полтора.

Это была ещё не старая женщина с длинными чёрными волосами, собранными в узел, и тёмными внимательными глазами. Когда я подрос, эти глаза меня удивляли и немного пугали. Но тётя Аня пекла тонкие, очень вкусные блины – и за это я её очень любил. У неё было волевое лицо и сильные загорелые руки.

После школы она переехала в Ленинград из Псковской области и вскоре пригласила младшую сестру – мою шестнадцатилетнюю бабушку. До войны они работали на электростанции и пережили блокаду от первого до последнего дня. Тётя Аня боялась потерять сестру и делилась с ней последним. Она рано овдовела и больше не вышла замуж.

Той ночью она крепко заперла двери времянки и легла спать. Около часа ночи её разбудил громкий стук в дверь. Это был не случайный и не робкий стук – в нём чувствовалась требовательная, почти яростная настойчивость. От испуга она не подала голоса, не дала понять, что в доме кто-то есть, но стук не прекращался.

Осторожно, стараясь не скрипнуть кроватью, тётя Аня заглянула в узкую щель между рамой и занавеской. Холод прошёл по телу и остановился где-то под сердцем. Фигура на крыльце была настолько огромной, что её очертания не вписывались в обычные рамки – это было нечто большее, чем просто человек. Удары были такими, что доски дрожали. На столе тихо звякнула ложка в стакане. И тогда он заговорил – вернее, зарычал:

– Выдайте Даню…

Она прислушивалась не к стуку, а к моему дыханию.

Голос был глубокий и тяжёлый, будто исходил не из горла, а из самой земли. Он менялся. То глухой и низкий, то почти срывающийся. Незнакомец не унимался, снова и снова повторяя одну и ту же фразу:

– Выдайте Даню…

Наконец он рванул дверь с такой силой, что времянка зашаталась. Доски застонали, стены дрогнули, но дверь не поддалась. Невозможно было понять, сколько это продолжалось. Потом, словно утратив последнюю надежду, он отступил и попятился назад. Крыльцо времянки проседало под тяжестью его шагов, пока наконец он не сошёл с него и не растворился во тьме.

Даже когда всё стихло, она не сразу смогла разжать пальцы. Тётя Аня уже не легла спать. До самого рассвета она сидела, прижав к груди моё маленькое тельце, вслушиваясь в каждый шорох ночи. Думаю, она плакала – тихо, беззвучно, так, как плачут люди, которым нельзя дать волю страху. После того случая она больше никогда не оставалась со мной одна на ночь. Но она меня не отдала.

В ту ночь дверь не открыли.

Оно не могло войти. Оно не смогло взять.

И этого оказалось достаточно.

Глава 2

Когда я был ребёнком, я почти никогда не чувствовал себя одиноким.

Днём, в шуме и движении, это ощущение отступало. Но ночью мир будто выключался: тишина становилась плотной, слух обострялся, темнота подходила ближе, чем ей следовало, и вместе с ней приходила тревога.

Когда остаёшься один, начинаешь замечать то, что обычно скрыто за звуками повседневности. Иногда это можно списать на воображение. Иногда – нет.

Я ощущал это присутствие постоянно. Особенно остро – ночью.

Порой мне казалось, что это чувство появилось гораздо раньше, чем я начал что-то понимать. Будто кто-то уже однажды приходил за мной – и с тех пор знал дорогу.

Я был единственным ребёнком в семье, и у меня всегда была отдельная комната. Мама училась на вечерних курсах, и долгими вечерами я оставался один. Это было привычное одиночество. Но именно в нём что-то начинало звучать иначе. Лёжа под одеялом, я вслушивался в каждый звук, в каждый шорох, пытаясь понять, что за ними скрывается.

Иногда происходили странные вещи. Казалось, предметы слегка смещались со своих мест, дверцы шкафов могли приоткрываться сами собой, что-то падало, что-то скрипело – будто дом жил собственной жизнью и наблюдал. Со временем страх перестал быть неожиданностью. Он никуда не исчез, а просто стал частью повседневности.

Днём всё казалось проще. Страх отступал, мир становился обычным. И всё же я чувствовал: я не один, и рядом есть что-то доброе и светлое. Одиночество не было пустотой – скорее пространством, в котором что-то начинало проявляться.

Постепенно граница между сном и реальностью начала стираться. Кошмары приходили не только ночью – иногда казалось, что они продолжаются и наяву.

У каждого в детстве находится кто-то старший, кто обязательно расскажет тебе страшную историю. В моём случае такой была троюродная сестра Саша. Во время летних каникул она рассказывала мне о злобной ведьме, которая похищала маленьких детей. Что именно она с ними делала, я уже не помню – но помню, что это было по-настоящему страшно. Особенно жутко было оставаться потом одному с этими историями – когда рядом уже не было ни рассказчика, ни дневного света.

Вернувшись после лета домой, я ставил на старый проигрыватель пластинку «Аленький цветочек». Я залезал под стол, дрожал от страха и слушал голос ведьмы – тяжёлый, низкий, будто он звучал не из пластинки, а из самой комнаты. В такие минуты одиночество становилось почти осязаемым – как будто оно имело форму и голос.

– Нянечка, а почему у тебя такие маленькие и красные глаза?

– Потому что я проплакала их по тебе, моя девонька.

Неудивительно, что ведьма приходила и во сне. Часто я просыпался с ощущением, что мама, мирно лежащая на соседней кровати, – вовсе не мама. Что это она лишь притворяется ею. В какой-то момент она медленно поднималась, вытягивала руки и начинала двигаться ко мне через темноту. Лицо менялось, черты плыли, и я понимал: это уже не она. В этот момент я обычно просыпался в холодном поту, звал настоящую маму, и она меня, конечно, успокаивала.

– Ну что ты? Успокойся. Это всего лишь дурной сон, – говорила она обычно, но я чувствовал, что её ладонь на моей спине оставалась напряжённой чуть дольше, чем нужно.

Но однажды привычный порядок вещей был нарушен. Проснувшись после очередного кошмара, я позвал маму. Но это была вовсе не она – это была ведьма. То есть я проснулся во сне. Я снова и снова пытался заставить себя очнуться по-настоящему – щипал себя, задерживал дыхание, но каждый раз оказывался в новой прослойке того же сна. Сердце билось слишком медленно, дыхание будто исчезало. И тогда я понял: это ловушка.

Не помню, сколько это длилось, но в какой-то момент я резко вскочил с кровати и выбежал в коридор.

Была зима. Я начал натягивать зимние ботинки и пальто. Мне казалось, что если я останусь – меня заберут.

Испуганная мама выскочила за мной:

– Куда ты? Что случилось?

– Я ухожу. Меня преследует злая ведьма, – ответил я сквозь слёзы.

Я думал, что сейчас она скажет: «Это дурной сон». Вернёт мир на место. Но мама вдруг сделала паузу и сказала:

– А знаешь что? Я ведь и есть эта самая ведьма.

Для неё это, возможно, была неудачная шутка.

– Тогда я ухожу прямо сейчас! – закричал я и бросился к входной двери.

Она схватила меня, обняла, начала извиняться, говорить, что пошутила, что не подумала, что мне так страшно.

Я не держу на неё зла. Ей тогда ещё не было и тридцати.

Моя мама в детстве казалась мне красивой и невероятно живой. Высокая, стройная, с короткими каштановыми волосами и зелёными глазами – такими же, как у меня. В ней было много энергии – почти нетерпеливой. Она быстро ходила, быстро говорила, легко загоралась идеями.

Они с бабушкой выписывали советский журнал мод, вырезали выкройки из газет и подолгу строчили на старой ручной машинке Singer. Я помню звук этой машинки – ровный, настойчивый, будто она тоже участвовала в нашей жизни. Благодаря их стараниям мама всегда выглядела нарядно и современно, и рядом с ней мир становился чуть ярче.

Иногда на трамвайной остановке она вдруг смеялась и шёпотом говорила:

– Даня, бежим!

И мы убегали от её назойливых поклонников.

В такие моменты она казалась не взрослой женщиной, а старшей сестрой – знающей больше, но всё ещё лёгкой, почти по-детски.

Мама рано развелась с моим отцом и никогда не позволяла ему видеться со мной. Когда позже меня спрашивали о нём, я отвечал с иронией, что я – от духа святого. Это было удобное объяснение.

– У тебя есть я, бабушка и дедушка. Разве нам плохо? – говорила она.

Она произносила это быстро, как будто не оставляя паузы для другого ответа.

Бабушка была другой. Тише. Глубже. В её присутствии было меньше движения, но больше устойчивости. С ней всё становилось спокойнее, даже если ничего не менялось.

Когда у мамы не хватало времени, обо мне заботились бабушка и дедушка. Меня любили – и души не чаяли.

После того случая, когда я не мог проснуться, я начал летать во снах.

Идя куда-то за руку с мамой или бабушкой, я вдруг замечал в их взгляде что-то странное – слишком маленькие, слишком злые глаза – и понимал: сейчас начнётся. Стоило мне это увидеть, как лицо мамы или бабушки начинало меняться, черты плыли, и передо мной уже стояла ведьма.

Тогда я взмахивал руками – резко, отчаянно, будто от этого действительно что-то зависело, и взлетал. Иногда мне удавалось подняться на крышу, на карниз, куда-то под самый потолок. Ведьмы не летали. Они бегали по лестницам и этажам, озлобленно поднимали головы, скаля беззубые рты и подзывая меня спуститься.

Но чаще всего я поднимался всего на полтора метра. И в этот момент ведьма с победным оскалом хватала меня за ногу.

Тогда я просыпался.

В детстве мне снились не только кошмары. Были и другие сны – такие, после которых на душе становилось тихо и светло. Они приходили как передышка – яркие, наполненные мягким светом и спокойной радостью.

Однажды под утро мне приснились пушистые кролики среди ярких, благоухающих цветов. Всё вокруг было настолько живым и насыщенным, что казалось – если сделать ещё один глубокий вдох, сердце не выдержит. Я боялся проснуться и потерять это состояние. Хотел остаться там – среди кроликов и цветов, где не было тревоги и не нужно было вслушиваться в темноту.

Также я продолжал летать во снах. Но уже не убегал, а просто поднимался. Я парил над городами, лесами, полями и реками – как птица. Мир раскрывался подо мной, становился лёгким и обозримым. Не было тяжести, не было стен. Только пространство.

И всё же где-то глубоко оставалось чувство осторожности. Как будто даже свобода требует меры.

Со временем я перестал относиться к снам как к случайности.

Я не знал тогда слов и объяснений.

Я просто чувствовал, что реальность не заканчивается там, где открываются глаза.

Однажды ночью я проснулся без причины.

В комнате было тихо.

Слишком тихо.

Дверь была приоткрыта.

Я точно помнил, что закрыл её перед сном.

Я лежал и смотрел на узкую тёмную щель в двери.

Из коридора не доносилось ни звука.

Но мне казалось, что оттуда тоже кто-то на меня смотрит.

Я не звал маму.

И впервые я не был уверен, что всё это только сон.

Глава 3

В детском саду я чаще всего сидел в стороне и по многу раз перечитывал одни и те же книги. Пока другие дети выплёскивали свою энергию, я просто наблюдал – за детьми, воспитательницами, прохожими за окном, животными и всем, что происходило вокруг.

Во время тихого часа я никогда не спал. Я смотрел, как воспитательница переливает суп в стеклянные банки, как во дворе дворник шаркает метлой по асфальту – и у меня перехватывало дыхание. В эти мгновения всё внутри словно расширялось и замирало.

Свою роль в этом сыграла и моя мама. Она покупала мне множество детских книг, выписывала всевозможные журналы. К тому же директором нашего детского сада была соседка по дому. Конечно, мне уделялось особое внимание, и фраза «а сейчас Даня почитает нам сказку или стихотворение» звучала почти каждую неделю.

Я со старанием, выражением и не без удовольствия читал другим детям про Курочку Рябу, Теремок, про глупого волка и хитрую лису. Впрочем, довольно скоро это уже с трудом можно было назвать чтением – все эти книжки я знал наизусть.

Когда в сентябре 1980 года я пришёл в первый класс, мне было откровенно скучно. Я уже умел читать, писать и считать, и поэтому всё свободное время посвящал своему любимому занятию – наблюдению.

Я хорошо учился только у тех учителей, которые умели быть строгими и требовательными. Первые две учительницы были именно такими, и я быстро оказался в числе лучших учеников.

Но потом они ушли на повышение. Началась чехарда классных руководителей, сменявшихся каждые полгода, и постепенно из прилежного ученика я превратился в лоботряса и хулигана.

Впрочем, я никогда не был шалопаем в привычном смысле этого слова – не бил стёкла и не отнимал у детей мелочь. Я хулиганил скорее изобретательно и не без внутреннего протеста против несправедливости. Приведу лишь один пример.

Думаю, это было в 1986 году, когда я учился в шестом классе. Как-то учительница объявила нам, что завтра мы идём в зоопарк кормить кабанов желудями. Стояла осень, и я несколько часов ползал по парку возле станции метро «Горьковская», набрав целый полиэтиленовый мешок желудей.

На следующий день в школе выяснилось, что обстоятельства изменились и в зоопарк мы не пойдём. Комок подступил к горлу. Зачем я так долго и с таким энтузиазмом собирал жёлуди? Тогда мне казалось, что без меня кабаны точно останутся голодными.

В порыве гнева я стал кидаться в учительницу, писавшую что-то на доске, желудями. Итог был предсказуем: поход к завучу, звонок маме на работу, наказание дома.

Я никогда не сдавался, если ставил перед собой какую-то цель, поэтому после школы пошёл в зоопарк. Добравшись до клетки с кабанами, я встал у калитки с обратной стороны и стал ждать работников. Только они могли разрешить мне покормить животных самому.

Но вместо них появился молодой худощавый парень. Он говорил слишком сладко и всё время пугливо оглядывался по сторонам. Он стал назойливо задавать странные вопросы.

– А зачем ты сюда пришёл?

– Покормить кабанов, – простодушно ответил я.

– Тебя не пустят к кабанам. Давай лучше пойдём ко мне, у меня есть мультфильмы на киноплёнках и много кассет с музыкой.

Почувствовав неладное, я начал прикидывать пути отступления.

Парень потерял терпение. Перегородив мне выход из небольшого закутка, он решительно и уже без всякой скрытой вежливости начал надвигаться на меня. Я оглянулся по сторонам. Вокруг не было ни души.

Тогда я посмотрел на клетки с животными – почти машинально, словно надеясь, что хоть кто-то меня заметит.

И вдруг, начиная с клетки кабанов, по зоопарку прокатилась странная волна беспокойства.

Кабаны резко захрюкали и начали ломиться в решётки. Птицы в соседних вольерах всполошились и подняли оглушительный крик. Где-то вдали протрубил слон, а затем тяжело и глухо зарычал лев.

Казалось, что все животные одновременно почувствовали что-то тревожное.

Парень на секунду застыл, словно не понимая, что происходит.

И именно в этот момент со стороны аллеи показались работники зоопарка.

Он резко развернулся и бросился бежать.

Как только кабанов успокоили, стихли и остальные животные. Работники начали расспрашивать меня о случившемся, даже вызвали милиционера. Он интересовался приметами парня и спрашивал, где он живёт. Да откуда мне было знать? Он исчез, как сквозь землю провалился.

Зато в награду мне разрешили самому покормить кабанов желудями.

Такие истории со мной случались нередко. Бурлящая внутри меня энергия заставляла искать приключений. Я лазил по подвалам и чердакам, бегал по крышам и стройкам.

Однажды, когда мы с друзьями играли в прятки, я решил спрятаться за углом строящегося здания недалеко от школы. Потянув руку, чтобы устроиться поудобнее, я схватился за что-то, висящее в воздухе. Это оказался оголённый кабель под напряжением в триста восемьдесят вольт.

Пальцы мгновенно сжались, словно их зажали в железных тисках.

Ладонь будто притянуло к кабелю невидимой силой – я пытался отдёрнуть её, но она не слушалась.

По руке пробежала жёсткая, колючая дрожь, как будто внутри неё натянули тугую металлическую струну.

Я чувствовал, как напряжение поднимается выше – к плечу, к груди.

Сердце сжалось так, будто на него надели железный обруч.

Дыхание стало коротким и тяжёлым.

И вдруг пришла ясная мысль:

если я сейчас не вырву руку – я умру.

Я собрал остатки сил, напряг всё тело и рывком отдёрнул руку от кабеля.

Меня сразу отпустило, и я рухнул на асфальт.

Я сидел на земле. В голове было пусто.

Вокруг начали собираться люди.

– Ты из какой школы?

– Из семьдесят пятой, – еле выдохнул я.

Меня отвели в школу, в медицинский кабинет. Медсестра что-то спрашивала, говорила о боли, о головокружении, но её слова доходили до меня с трудом. Через некоторое время стало легче, и меня отпустили домой.

На следующий день все классы собрали в актовом зале. Директор говорил о том, как опасно играть с электричеством, объяснял последствия и рассказывал, как оказывать первую помощь. Мне казалось, что говорят не обо мне, а о ком-то другом.

В конце он сказал, что рабочих, оставивших кабель без изоляции, накажут.

– Ну как ты? – спросил он, сходя с трибуны.

– Хорошо, – ответил я, думая только о том, как бы поскорее уйти с этого лобного места.

В тот раз обошлось без последствий. Остался только страх перед электричеством. Но внутри меня что-то изменилось. Помимо обычных кошмаров ко мне начали приходить странные сны.

В одном из них я увидел, как из самой пустоты начинает разливаться свет.

Он был ярким и чистым – золотым и бирюзовым, словно живым.

И из этого света на меня кто-то смотрел с такой любовью, какой я никогда прежде не чувствовал.

В этом взгляде не было ни укора, ни требований – только спокойствие и тихая доброта.

Свет ничего не говорил.

Он просто был рядом.

И рядом с ним исчезали тревога и страх.

Проснувшись, я долго лежал, не двигаясь. Мне очень хотелось верить, что увиденное было не просто игрой разума, а чем-то большим.

Но раньше я смотрел на это совсем иначе.

Как-то на даче я сильно обидел тётю Аню. Она верила в Бога и часто рассказывала, как меня полутайно крестили у неё на родине. Я был пионером и уверенно заявил, что Бога нет. Потом бегал по огороду и кричал это вслух.

Она заплакала.

Той ночью мне снова приснился свет. Но на этот раз он не просто присутствовал – он впервые обратился ко мне. Казалось, его голос звучал одновременно и в моей голове, и в самом воздухе.

– Как же меня нет? Вот я. Разве ты меня не видишь?

Я смущённо ответил:

– Вижу…

Свет словно улыбнулся. Я не видел его лица, но чувствовал эту улыбку как мягкое тепло, доходящее до самого сердца.

– Я не только есть. Я всегда был и буду.

– Я был с тобой всегда, даже когда ты не знал обо мне.

– Ты просто не видел меня.

Я почувствовал, как его слова наполнили меня спокойствием и силой, и все скрытые сомнения и страхи исчезли.

Проснувшись, я ещё некоторое время не двигался, глядя в потолок.

После этого я уже никогда не говорил плохо ни о Боге, ни о вере.

И с тех пор я стал внимательнее относиться к тому, что происходит со мной —

во сне и наяву.

Глава 4

Рассказ о моих школьных годах был бы неполным без пионерских лагерей, куда родители часто отправляли детей.

Лагеря располагались в живописных местах – у реки или озера. Там постоянно что-то происходило: игры, спортивные соревнования, походы – всё было продумано и расписано заранее.

Для меня всё организованное сверху быстро становилось обязанностью и потому казалось невыносимо скучным.

Я ждал дня, когда старый автобус, подпрыгивая на ямках и кочках, увезёт меня обратно домой – к свободе.

Единственное, что радовало меня в лагере, – это походы к дальним озёрам. Неизведанные места, новые люди, новые впечатления.

Один из таких походов начался как обычно – с раннего подъёма, суеты у пристани и скрипа деревянных вёсел.

Вскоре после того, как мы отплыли от пристани, я заметил водолазов, сосредоточенно исследовавших дно реки.

«Как им повезло. И мне бы так», – подумал я. Но едва я успел позавидовать, как один из вожатых сказал:

– Пришлось мне как-то в армии вытаскивать утопленника из сетей. Не самое, скажу вам, приятное зрелище.

– Зачем ты при детях? – резко оборвал его второй.

Но слова уже было не вернуть.

Пока мы плыли вдоль поворота реки, перед глазами всплывало распухшее, посиневшее тело с полуоткрытым ртом и неподвижными глазами. Я попытался отогнать этот образ, но он возвращался снова – слишком отчётливо, будто я видел это сам.

Чуть позже, проплывая мимо песчаного обрыва, мы заметили крест на его вершине. Говорили, что когда-то здесь произошёл обвал, и под песком остался ребёнок. Его не стали откапывать, а лишь установили на вершине памятный крест. Правда это была или очередная лагерная история – мы так и не поняли.

Но мысль о том, что кто-то навсегда остался там, под землёй, почему-то зацепилась. Она не пугала открыто – просто тихо присутствовала.

После похода я неожиданно приобрёл среди сверстников авторитет. Мой прежний опыт и два странных случая, пережитых в походе, сделали своё дело – я стал главным рассказчиком страшных историй в лагере.

Обычные пионерские байки о «чёрной руке» и утонувшей девочке Маше меня больше не занимали. Я начал сочинять собственные истории – мрачные, с медленным нарастанием напряжения. Злобный мельник, повесившийся на своей мельнице и продолжающий сторожить богатства, и ведьма, изводящая людей по ночам, постепенно начинали жить собственной жизнью.

Я быстро научился управлять вниманием: понижать голос до шёпота, выдерживать паузу, а затем резко обрывать тишину.

Иногда мне даже казалось, что я не просто рассказываю – а как будто запускаю что-то в пространство.

В палате становилось так тихо, что слышно было дыхание и скрип железных пружин в кроватях. После каждого рассказа дети выходили в коридор, держась за руки, опасаясь того, что за ними из леса наблюдают чёрные глаза ведьмы.

Пожалуй, в тот момент мне нравилось быть страшнее любого вожатого.

Со временем я начал бояться собственных историй. Ночью я уже не решался идти в туалет один. То, что рождалось из воображения, возвращалось ко мне же.

Меня перестали задирать, а те, кто прежде пытался мной помыкать, теперь предпочитали держаться рядом.

Развязка оказалась неловкой. Один мальчик, над которым часто посмеивались, однажды ночью стал просить, чтобы кто-нибудь пошёл с ним в туалет: он был уверен, что там его ждёт ведьма. Мы отмахнулись.

На следующее утро мне было уже не так смешно.

Выяснилось, что он не выдержал страха и «сходил» прямо в кровать.

Тогда я впервые почувствовал неловкость за собственные слова и поступки.

То, что вчера казалось игрой, наутро оказалось чужим страхом.

Вожатые устроили настоящий разбор полётов, и меня вызвали на разговор. Мне прочитали лекцию о вреде страшных историй для детской психики и даже пригрозили исключением из лагеря.

– Ты хочешь, чтобы мы позвонили твоей маме на работу? – спросила воспитательница.

– Нет, – ответил я, уже представляя её лицо.

После разговора с вожатыми мои страшные рассказы сошли на нет. Вместе с ними исчез и заработанный страхом авторитет.

Стало тише. Но тишина была уже другой.

В ней больше не было той лёгкости, с которой раньше рождались мои истории.

В ту смену мы стали свидетелями ещё одной странной истории. Один из мальчиков оказался лунатиком. Ночью он поднимался с кровати и, не открывая глаз, медленно ходил по палате с вытянутыми руками, словно ощупывая невидимую стену.

Сначала мы думали, что он притворяется, и пытались его щипать. Потом кто-то сказал:

– Не надо. Он может упасть.

В конце концов мы оставили его в покое.

Тогда я впервые увидел, как человек может идти, не просыпаясь. Это выглядело почти так же странно, как мои собственные сны.

Через какое-то время его ночные блуждания прекратились. Но я ещё долго просыпался и прислушивался – не скрипнет ли пол.

А утром всё снова становилось обычным лагерным днём.

Стоя на утренней линейке, я уже думал о том, как сбежать в лес. Там не было правил – только мох, тишина и черника, которую я ел прямо с кустов, как медведь.

Недалеко от поляны, куда детей обычно выводили на прогулку, рос большой дуб. Он казался древним и сказочным.

Однажды, проходя мимо, я заметил под ним следы чьего-то недавнего присутствия. На пеньке лежала игральная карта – большая, красивая. Кажется, дама.

Карта лежала так, будто её оставили нарочно.

Слишком аккуратно.

Я протянул руку.

И в тот же момент внутри прозвучало:

«Не бери».

Голос был спокойный. Без угрозы. Без эмоции.

Просто факт.

Я замер. Сердце резко ударило – слишком громко для такой тишины.

В следующую секунду меня охватил страх – не от карты, а от самого этого голоса.

Я отдёрнул руку и, не оглядываясь, побежал в лагерь.

Отдышавшись, я понял, что это был тот самый голос, который время от времени приходил ко мне во сне. Он никогда не приказывал – только предупреждал.

Через неделю после случая с картой произошло ещё одно странное событие. Возвращаясь из леса, я подошёл к воротам лагеря. За воротами стояла цыганка в ярких одеждах. Она ожесточённо спорила с одним из вожатых. Их голоса звучали резко, почти угрожающе. Поодаль стояло ещё несколько цыган, наблюдавших за сценой.

В руках у неё были купюры. Я не понял, давала она их вожатому или забирала – всё происходило слишком быстро.

Когда я проходил мимо, её взгляд встретился с моим – пристальный, внимательный. Казалось, она видела то, что скрыто от остальных.

Лёгкая дрожь пробежала по спине. В голове снова всплыла карта под дубом. Я понял: рассказы о цыганах – не выдумка. Лес, дуб и этот взгляд – всё было связано. Привычный мир лагеря уже не казался полностью безопасным.

После этого я продолжал ходить по лесу, лежать на мху и есть чернику, но к дубу больше не подходил.

Иногда, проходя по тропинке в стороне от него, мне казалось, что кто-то наблюдает за мной. Взгляд был спокойный и пристальный, но в то же время чужой. Он не угрожал, но и не обещал безопасности. Этот взгляд напоминал, что граница между знакомым и неизвестным всегда рядом. И я понимал: лучше её не переступать.

Глава 5

В 1988 году я сменил школу и оказался в пёстром обществе – детей актёров, художников, музейных работников и отъявленных хулиганов из неблагополучных семей.

Мне приходилось участвовать и в потасовках за место под солнцем, и в драматических представлениях. На сцене я нередко играл главные роли и даже получал призы.

Роли, впрочем, почти не менялись: герой-любовник или подлец. С моей «загадочной внешностью» мне редко доставались образы простых, добрых и смелых парней – и это задевало. Видимо, для зрителя я выглядел подозрительно.

В какой-то момент я отказался играть очередного рокового негодяя. Как ни уговаривали, я не уступил, и руководителю драмкружка пришлось отменить спектакль – он не видел в этой роли никого другого.

Очень скоро общество детей актёров и художников стало меня утомлять.

На одном из дней рождения я вдруг ясно увидел: они переносят театр прямо в жизнь. Вместо обычных поздравлений звучали шекспировские монологи – с широкими жестами и обязательной благородной позой.

Всё было талантливо, даже красиво – но почему-то не по-настоящему. Слова казались слишком правильными, манеры – слишком выверенными. Я ждал, когда это закончится, чтобы можно было просто поговорить – без роли и без заранее выученного текста. В конце концов я перестал появляться на таких встречах.

Некоторое время я ещё продолжал ходить в театр. Но однажды, сидя в первом ряду, вдруг ясно понял: передо мной не жизнь, а её отражение – усиленное, доведённое до нужной высоты.

Мне захотелось другого: не играть и не смотреть представление, а просто видеть то, что есть.

И тогда я перестал ходить в театр.

Я больше не хотел примерять на себя чужие роли. Но желание управлять происходящим никуда не исчезло – только теперь уже не на сцене.

Казалось, что станет спокойнее. Но не стало. Во мне по-прежнему что-то бурлило и требовало выхода.

Не умея ещё выражать себя через творчество и не будучи готовым к отношениям с противоположным полом, я начал упражняться на знакомых и незнакомых людях.

Тогда я жил на Петроградской стороне. Я и сейчас иногда вижу её во снах. Снова и снова иду к квартире на улице Чапаева и, не дойдя нескольких метров, вдруг вспоминаю, что давно там не живу и никого из родных уже нет, а улица теперь называется иначе.

Там, где стояли старые дома с покатыми крышами, по которым мы бегали мальчишками, теперь высятся элитные здания, а на месте завода, где бабушка проработала много лет, – офисы.

Дорога от школы до дома занимала минут пятнадцать. Их нужно было чем-то заполнять.

Однажды впереди меня шёл мужчина с бутылкой пива. Он держал её за горлышко и лениво покачивал рукой, будто никуда особенно не спешил и шёл просто так, без цели. Я и сам не могу сказать, почему именно в тот момент мне захотелось попробовать.

Я сосредоточился.

Сначала ничего не происходило. Потом внутри появилось странное напряжение – будто что-то собиралось в одну точку. Мужчина шёл своей походкой, слегка сутулясь и глядя под ноги.

И вдруг он оступился.

Бутылка выскользнула из его руки, ударилась об асфальт и с глухим звоном рассыпалась на зелёные осколки. Пиво растеклось по пыльному тротуару тёмной лужицей.

Мужчина остановился и долго смотрел на неё, словно пытался понять, как это произошло. Потом медленно провёл ладонью по лицу.

В его взгляде было столько тихого разочарования, что мне стало неловко.

Я стоял у него за спиной и чувствовал неприятное сжатие внутри – как будто всё это произошло не случайно. Впервые мне пришло в голову, что такие вещи могут иметь продолжение.

И вместе с этим появилось другое чувство – осторожное, почти детское любопытство: можно ли сделать это ещё раз.

Вскоре у меня появилась возможность это проверить.

В то время я в основном жил у бабушки – школа была рядом. Но иногда оставался у мамы с отчимом на Пионерской и тогда ездил в школу на трамвае. Дорога занимала почти сорок минут и тянулась бесконечно.

Постепенно трамвайные поездки стали частью моих странных опытов.

Иногда я ловил себя на том, что заранее выбираю человека и жду удобного момента.

Так продолжалось довольно долго.

Пока однажды не произошло то, после чего мне впервые стало по-настоящему не по себе.

Трамвай уже тронулся от остановки.

Я выбрал мужчину у окна. Он сразу мне почему-то не понравился – даже не могу объяснить почему. Просто внутри появилось ощущение: с этим человеком можно попробовать.

Я сосредоточился.

Через несколько секунд мужчина вздрогнул, будто его окликнули. Он резко поднялся, оглянулся и пошёл к двери.

– Откройте! – сказал он водителю. – Мне нужно выйти.

Пассажиры начали ворчать. Трамвай уже шёл между остановками, и водитель не собирался открывать двери.

Мужчина постучал по стеклу.

– Откройте!

Я смотрел на него и чувствовал знакомое напряжение – то самое, которое всегда появлялось перед тем, как что-то должно было случиться.

И вдруг он остановился. Медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня – будто искал именно этот взгляд.

Это был странный взгляд. Не злой и не удивлённый – скорее внимательный, будто он пытался что-то вспомнить.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. И в этот момент у меня вдруг появилось чувство, что он видит во мне больше, чем просто мальчишку из трамвая.

Потом он тихо сказал:

– Зачем ты это делаешь?

У меня внутри всё оборвалось. На секунду стало холодно – будто меня поймали за руку.

Наконец водитель всё-таки открыл двери, и мужчина вышел.

Когда трамвай снова тронулся, я ещё видел его через стекло. Он стоял между путями и металлической оградой и смотрел вслед трамваю. Ограда тянулась далеко, почти до самой «Горьковской». Через несколько секунд он опустил голову и медленно пошёл вдоль неё к метро.

Впервые за всё время мне стало по-настоящему не по себе.

С тех пор я больше так не делал. Мне вдруг показалось, что я зашёл дальше, чем сам понимал.

В тот момент я впервые ясно почувствовал: дело уже не только во мне – я будто задел что-то, что могло ответить.

Эта встреча оставила во мне странное напряжение.

Тогда же я начал чувствовать, что сам становлюсь слишком заметным.

Порой я ловил на себе внимательные взгляды из толпы – такие, будто меня пытаются рассмотреть.

Иногда происходило и другое. Кто-то подолгу стоял возле дома или школы, словно ждал меня.

В моих вещах появлялись предметы, которых я туда не клал. А из школьной раздевалки, наоборот, пропадали предметы одежды.

Часто меня охватывало странное томление – без имени и направления, словно меня куда-то зовут.

Однажды на Невском проспекте я заметил мужчину, резко выделявшегося из толпы. В его облике было что-то тревожное – слишком чёткое, словно на неправильно сфокусированной фотографии.

Он смотрел на меня и медленно выводил руками в воздухе какие-то незнакомые пассы.

На мгновение мне показалось, что он делает это не для меня.

А проверяет что-то невидимое между нами.

Как-то раз женщина лет сорока остановила меня у метро.

– Ты не понимаешь, кто ты, – сказала она тихо. – Тебе нужно учиться управлять этим.

Она назвала сумму – большую. Сказала, что есть люди, которые ждут.

Я смотрел на неё и не понимал, что именно они увидели во мне.

В другой раз в портфеле я нашёл сложенную записку без подписи.

Внутри было только одно слово:

Согласен?

В тот день ко мне никто не подходил.

Всё это казалось то игрой, то приманкой. Иногда – приглашением.

Я чувствовал, что могу воздействовать. Но не понимал, во что именно вмешиваюсь.

И всё чаще мне казалось, что воздействуют и на меня.

Иногда это ощущалось почти физически – словно чья-то невидимая рука слегка поворачивает голову и заставляет оглянуться.

И каждый раз в этот момент мне казалось, что я чуть-чуть опоздал.

А может быть, они как раз и хотели, чтобы я это почувствовал.

Глава 6

Я не любил учиться в школе – точнее, не любил, как меня учили. Предметы подавались правильно, но мёртво. Формулы выводились чётко, доказательства складывались безупречно. В классе пахло мелом и реактивами. Учитель химии аккуратно выводил на доске формулу, и всё было логично. Но внутри оставалось пусто.

Геометрия и физика были исключением. В них была глубина – как будто за знакомыми законами пряталось что-то большее.

Совсем иначе складывались мои отношения с гуманитарными предметами. Литература, история, социальная география давались легко и естественно.

Помню, как однажды я делал доклад о Сергее Есенине.

Я не пересказывал биографию. Я читал его стихи и говорил о них так, будто происходящее в них случалось со мной. В какой-то момент в классе стало очень тихо. Когда я закончил, учительница вытерла глаза. Я смутился. В тот момент я решил, что литература – опасная профессия. Можно нечаянно довести человека до слёз.

Со временем некоторые тексты начали словно открываться изнутри. Я не анализировал их – я входил в них, как входят в помещение, не замечая порога. Это происходило само. В такие моменты ум отступал, а включалось что-то другое – более тихое и более точное.

Я много общался с актёрами и видел, как они, измождённые, сидели перед зеркалом в гримёрке, пытаясь вернуться к себе. Они отдавали себя роли до конца – и потом собирали обратно. Наверное, со мной происходило что-то похожее – только без сцены и зрителей.

Со временем я понял, что способен не только чувствовать чужие тексты, но и входить в иные эпохи так, будто они всё ещё живут во мне.

С первых уроков истории, когда мы дошли до глав о Древнем Египте, со мной начало происходить что-то странное.

Картины древнего мира разворачивались передо мной так ясно, будто я вспоминал их, а не узнавал. Я видел Нил, медленно и тяжело несущий воды мимо пирамид Гизы. Воздух казался густым и тёплым, как перед грозой. Песок под ногами был раскалён.

Сфинкс казался не просто памятником. В нём было что-то упрямое, неподвижное и слишком живое для камня. Я видел тень колоннад, в которой прятались от солнца жрецы. Слышал, как скрипит тростниковое перо по папирусу и как глухо отдаётся удар молота в глубине строящегося храма.

Я с жадностью ловил каждое слово учителя, перечитывал страницы снова и снова. И вместе с тем жила странная, глубокая тоска – по чему-то знакомому, но утраченному.

Я записался в археологический кружок при Эрмитаже и подолгу стоял в египетском зале. Смотрел на канопы, папирусы, саркофаги. Иногда задерживался у мумии дольше других.

Однажды на занятии кружка, когда археологи рассказывали о предстоящей экспедиции в Гизу, что-то внутри резко напряглось.

Я поднялся сам, не успев понять, зачем.

– Под лапами Сфинкса есть помещения, – сказал я.

В комнате повисла пауза. Кто-то тихо кашлянул и сразу замолчал.

Один из археологов посмотрел на меня слишком внимательно. Секунду – дольше, чем нужно. И только потом продолжил разговор.

В этот момент я почувствовал, как кровь приливает к лицу. На мне был свитер с вытянутыми локтями, и я вдруг понял, что только что прозвучал как человек, который вчера лично проверял Сфинкса изнутри.

Я сел.

Следующие пять минут я старательно пытался выглядеть так, будто подобные заявления делаю ежедневно – между завтраком и уроками математики.

Внутри же происходило другое: я лихорадочно перебирал в памяти, откуда это вообще взялось. Может, где-то читал? Может, видел в журнале? Может, просто хотел произвести впечатление?

Больше всего я боялся, что археолог сейчас спокойно скажет:

– Молодой человек, откуда вы это взяли?

И мне придётся ответить честно:

– Сам не знаю.

К счастью, он ничего не спросил.

Но остаток занятия я просидел тихо, с видом человека, который случайно нажал не ту кнопку и теперь делает вид, что так и задумано.

Также я очень любил географию. Она стала для меня окном наружу – туда, где жизнь становилась шире и свободнее.

Мы жили за железным занавесом. Просто взять и поехать в другую страну было невозможно. Тогда я купил большую карту мира и повесил её на стену.

Я начал собирать иностранные монеты. Деньги на транспорт и обед, которые давала мама, я откладывал. Я лишал себя булочки в школьном буфете и ездил в общественном транспорте без билета.

Нужно было быстро броситься к билетному аппарату, пока строгий контролёр не схватил тебя за руку и не спросил: «Мальчик, а где твой билет?»

Или успеть выскочить из задней двери трамвая, пока он продирался через толпу непроснувшихся и потому злых пассажиров.

Поэтому все мои свободные деньги уходили на рынок нумизматов.

Но однажды мне крупно повезло. В тот день наш класс поехал на экскурсию в Выборг. Когда мы шли к станции, кто-то впереди пинал железку. Когда очередь дошла до меня, я поднял её. Это оказался старый шведский штык.

Когда я принёс его старшекласснику, увлекавшемуся историческим оружием, он молча вынес коробку, доверху наполненную иностранными монетами. Как выяснилось, его отец был капитаном дальнего плавания.

Я вышел на улицу с этой коробкой, словно в руках у меня был весь мир. По крайней мере, та его часть, которая звенела. Тогда это казалось просто удачей.

Я часами перебирал монеты, слушая их тихий звон и ощущая их вес. Одни были с отверстиями, другие – необычной формы.

Сначала я хотел собрать монеты всех стран, но потом сузил круг и остановился на Африке. Почему именно на ней – не знаю. Возможно, из-за Египта и того тихого притяжения, которое жило во мне с детства.

Чем уже становилась география, тем глубже становилось это ощущение.

С монетой в руке я подходил к карте – и пространство вокруг словно отступало. Я стоял на берегу, чувствовал влажный воздух, слышал тяжёлое дыхание океана. Это было не мечтой – это было предчувствием.

Я знал – по крайней мере, тогда был в этом уверен: где-то есть место, которое однажды станет моим.

Через много лет я вышел к этому берегу и сразу узнал его. Узнавание произошло раньше, чем взгляд успел что-то сравнить.

Он оказался не в Африке – просто когда-то я ошибся с координатами. Теперь я живу здесь: сижу в тени кокосовых пальм, смотрю на морскую рябь и вижу, что берег, который когда-то казался мечтой, всё-таки существует.

Глава 7

Итак, я твёрдо решил оказаться на берегу моря – на жёлтом песке, среди пальм, которые покачивались на ветру.

Это было не просто красивое воображение. Это была точка, в которой я хотел оказаться.

Взяв телефонный справочник, я начал изучать все доступные институты и университеты в Ленинграде.

Ленинградский институт театрального искусства – престижно, привлекательно, перспективно. Но за последние годы я уже пресытился актёрской средой и бесконечными походами в театры. Это было знакомо – слишком знакомо.

Ленинградское высшее мореходное училище. В воображении сразу возникал образ капитанского мундира и южного порта. Но за этим стояли годы казармы, дисциплина и профессия, в которой я не был уверен. Где здесь история? Где пространство для размышления?

Исторический факультет. Египет, Вавилон, Древняя Греция… Всё это притягивало. Но я всё ещё видел перед собой берег – не библиотеку.

Философский факультет. Сократ, Спиноза, Гегель, Бердяев. Это было серьёзно и глубоко. Но замыкаться в одних только книгах не хотелось – мысль должна была соприкасаться с реальным миром.

Наконец, мой палец остановился на Восточном факультете Ленинградского университета.

И здесь неожиданно сошлось многое из того, что давно меня притягивало: Конфуций, Заратуштра, Будда, языки, история, этнография. Это был не просто набор дисциплин – это было пространство, где мысль соприкасалась с живыми культурами.

И вдруг я увидел: кафедра африканистики.

В этот момент сомнений не осталось. Это было не расчётливое решение – это было осознание.

Захотеть – одно, поступить – другое. Восточный факультет считался одним из самых престижных в Ленинграде. Выпускники становились учёными, дипломатами, военными переводчиками. Конкурс был жёстким. В стране тогда была обязательная служба, и ближайший призыв вполне светил мне.

«Ты туда не поступишь», «Туда не берут с улицы», «Иди на биолого-почвенный – туда затаскивают, чтобы от армии отмазаться», – говорили мне. Я представил себя агрономом на колхозном поле. Нет. Это не моя судьба. Я не хотел прожить жизнь в нелюбимом деле. Я решил рискнуть.

Я плохо учился в школе, и теперь мне требовались титанические усилия, чтобы наверстать упущенное. Я заперся в комнате, словно отшельник. Взял в библиотеке все нужные учебники и на два месяца почти перестал выходить оттуда.

На стене висела карта мира. Я часто подолгу смотрел на неё, словно проверяя, не исчез ли тот самый берег. На дверце шкафа я прикрепил листок с количеством дней до первого экзамена и каждый вечер вычёркивал ещё один прожитый день. Бумага постепенно покрывалась густой сеткой линий. Если бы успех в учёбе зависел от плотности штриховки карандашом, я бы давно стал профессором.

Иногда к ночи начинали болеть глаза, строчки расплывались, но я продолжал читать.

Конкурс был не только официальным. Помимо объявленных мест существовали и другие, негласные правила игры. Моими конкурентами были дети профессоров, абитуриенты подготовительных факультетов и те, кто пытался поступить не первый год.

В какой-то момент мне стало казаться, что шансов нет.

В ночь перед первым экзаменом – сочинением по русскому языку и литературе – я неожиданно проснулся около двух часов с настойчивым желанием перечитать две возможные темы. Я и без того переживал, поэтому решил ещё раз освежить их в памяти.

На следующий день, войдя в огромную аудиторию, я увидел, что обе предложенные темы совпали именно с теми, которые я повторял ночью.

Через несколько дней был экзамен по истории. И снова – около двух ночи. Чёткое ощущение: нужно повторить два вопроса из трёхсот. На второй экзамен я шёл уже с прямой спиной. Впервые за долгое время – без ощущения, что иду на расстрел.

В один из тех дней у меня появилось странное ощущение в левой кисти. Под кожей словно находился продолговатый твёрдый предмет размером с маленький транзистор – сантиметра четыре в длину. Каждый раз, когда я пытался сосредоточиться на этом ощущении, внимание будто уводило в сторону, и я мгновенно о нём забывал.

На последние два экзамена я шёл уже уверенно, без привычного комка в груди.

И вот настал день, когда я увидел своё имя в списке поступивших. Радость будущих сокурсников была неописуемой. На лицах тех, кто не прошёл – на третью или даже пятую попытку, – читалась тяжёлая, немая боль. Тут же начали завязываться первые знакомства среди счастливчиков.

Тогда ещё не было мобильных телефонов, и новость о моём поступлении я смог сообщить маме и отчиму только вечером. Их радость и гордость не знали границ.

В то время мы жили в старом трёхэтажном доме, построенном ещё в середине XIX века. Тёмно-красный кирпич, стены толщиной почти в метр – как у крепости. Когда-то во дворе находилось кладбище, а в самом доме располагался военный госпиталь. Говорили, что до революции в нашей квартире на втором этаже жил священник.

В детстве отчим пытался найти в квартире «поповский клад» и даже взорвал старый камин в большой комнате. В послевоенные годы дети часто находили то, что можно было назвать «эхом войны». Однажды он вместе с мальчишками притащил домой найденную гранату. Все были уверены, что клад спрятан в камине. Не раздумывая, они бросили гранату внутрь.

Взрыв потряс весь дом, из камина вылетели кирпичи, на полу осела пыль. Взрослые, прибежавшие на шум, в наказание всыпали им по первое число. Камин разобрали, но никакого клада, конечно, не нашли.

В этом доме со мной происходило немало странных и таинственных событий, но одно из самых ярких и запоминающихся случилось с моей семьёй в первую же ночь после того, как я узнал о том, что меня зачислили в университет.

Где-то около двух часов ночи я снова проснулся от жжения в районе левой кисти. Боль была довольно сильной – как будто под кожей что-то резко нагрелось или дёрнулось.

Открыв глаза, я сразу понял: что-то не так.

Стены, потолок и даже воздух были залиты густым красным сиянием. Оно казалось почти материальным, словно медленно разливалось по комнате и пропитывало всё пространство. Красный свет лежал на полу, на мебели, на моих руках, и от этого вся комната выглядела чужой и непривычной.

Я сел на кровати и несколько секунд просто оглядывался вокруг, пытаясь понять, откуда идёт этот свет. Только потом стало ясно: источник находится за окном.

Я поднялся и подошёл к нему.

Теперь я увидел, откуда всё это шло.

Напротив нашего дома, прямо в воздухе висела огромная красная сфера.

Она была очень близко и казалась по-настоящему большой – метров восемь, а может быть, и десять в диаметре. Она находилась на уровне второго этажа, почти как небольшой дом, зависший в воздухе. От неё исходил плотный красный свет, направленный прямо в окна нашей квартиры.

Я остановился у стекла и некоторое время просто смотрел на неё.

В этот момент меня охватило странное чувство. Это был не столько страх, сколько глубокая и почти физическая чуждость происходящего. Всё внутри меня словно отказывалось принимать сам факт существования этой вещи.

И постепенно стало ясно: дело не только в свете.

За этим светом кто-то был.

Я не видел ничего внутри сферы, но ощущение было таким отчётливым, будто из её глубины на меня смотрит чей-то внимательный и тяжёлый взгляд. Было чувство, что меня внимательно рассматривают.

По спине медленно пробежал холод. Я попытался отступить от окна, но неожиданно понял, что не могу. Тело словно перестало мне принадлежать. Я хотел позвать родителей, закричать, но голос не слушался меня так же, как и ноги.

Я продолжал стоять у окна и смотреть на сферу.

И у меня было ощущение, что она смотрит на меня.

В голове мелькали обрывки мыслей:

«А родители?»

«Видят ли это соседи?»

«Нужно кому-то позвонить… журналистам… милиции…»

И тут я снова вспомнил о жжении в руке.

Я опустил взгляд на кисть – и в тот же момент почувствовал, как боль резко усилилась. Под кожей что-то заметно дрогнуло. Я увидел, как продолговатый предмет, который столько дней ощущался там, будто начинает постепенно исчезать прямо у меня на глазах.

Через несколько секунд от него уже ничего не осталось.

Тело немного отпустило, и я направился в соседнюю комнату. Двигаться всё равно было тяжело – казалось, воздух вокруг стал густым и вязким.

Перед окном стояли мама и отчим. Они не двигались и не разговаривали – просто смотрели вперёд. На полу также неподвижно замерли кошка и собака.

Я проследил их взгляд.

Сфера всё ещё висела напротив дома.

Через некоторое время она слегка дрогнула, затем медленно сместилась в сторону и начала подниматься вверх. Красный свет постепенно слабел. Через несколько секунд она превратилась в маленькую точку в небе – и исчезла.

В комнате ещё какое-то время стояла тишина.

Потом родители словно очнулись. Мама молча отошла от окна и легла. Отчим так же молча последовал за ней. Кошка и собака тоже разошлись по своим местам.

Никто ничего не сказал.

Внезапно на меня навалилась тяжёлая усталость, как после долгой болезни. И всё же уснуть я не мог.

Меня не покидала мысль, что к утру всё может стереться, словно ничего и не было.

Несколько раз за ночь я вставал, включал свет и внимательно рассматривал левую кисть.

Ничего.

Ни шрама, ни ожога.

В следующие дни нам всем было плохо – навалилась слабость, болела голова, подступала тошнота. Даже животные двигались вяло и почти не ели.

Мы ещё не раз возвращались к той ночи, вспоминали детали и пытались понять, кто что видел. Но кроме наших воспоминаний ничего не осталось – ни следов, ни доказательств.

Постепенно события той ночи начали стираться, растворяясь в тихой рутине обычных дней.

После этого случая отчим неожиданно увлёкся всем необъяснимым и начал покупать журналы по уфологии и эзотерике. Некоторые из этих старых, пожелтевших номеров до сих пор лежат у меня на полке.

Иногда я беру их в руки – и каждый раз вспоминаю ту ночь.

Я до сих пор не знаю, что это было.

Но тогда я знал одно —

под кожей больше ничего не было.

Глава 8

Я давно не живу в том старом доме с толстыми кирпичными стенами, зелёным двором и картой мира на стене. Но когда я вспоминаю его, прежде всего приходит на ум одна странная история, долго не дававшая мне покоя.

Класса с шестого я увлёкся собиранием иностранных монет. Я бесконечно перебирал их в руках, раскладывал в разном порядке и любовался их формами, рисунками и письменами на непонятных языках. Я вкладывал в них столько внимания и сил, что постепенно они перестали быть просто монетами.

Стоило только взять какую-нибудь монетку и подойти с ней к карте мира на стене – и вот я уже отчётливо видел саванну, где на фоне Килиманджаро прогуливаются жирафы и осторожные антилопы. Это, конечно, монеты Кении и Танзании. А вот слоны, украшенные гирляндами, и танцующие женщины в пёстрых платьях – это монеты далёкой Индии. Каждая монетка была окном в определённое место на земле – далёкое и манящее.

Но скоро начали происходить странные вещи. Монетки, которые я оставлял на полу или на столе, временами пропадали. Поскольку это была огромная, почти сакральная ценность для меня и я их бесконечно перекладывал и пересматривал, ошибиться я не мог. В какой-то момент стало ясно: это уже не совпадение.

В числе других пропала моя любимая монета из Египта со Сфинксом и монета Шри-Ланки – квадратной, необычной формы, с красивым рисунком.

Я жил тогда с мамой и отчимом. Никаких других детей в доме не было. Из домашних животных у нас была только маленькая белая болонка по прозвищу Даша и полосатый кот по прозвищу Маркиз. Сначала я было грешил на них, но трудно было представить, что, например, мой кот ворует монетки и где-то аккуратно складывает их в укромном месте. Тем не менее я старательно обыскал все углы, но так ничего и не нашёл.

В конечном итоге я решил устроить засаду. Как бы невзначай оставив на полу несколько не самых ценных монет, я выключил свет и стал ждать.

В квартире стало тихо.

Ждать пришлось недолго.

В то, что произошло дальше, сам бы никогда не поверил, если бы не оказался непосредственным участником этих событий.

Как я уже упоминал, мы жили в очень старой квартире, о которой ходили слухи, что до революции в ней жил священник. Она была коммунальной, и нам принадлежали две комнаты, между которыми располагалась маленькое помещение, когда-то служившее прихожей. Если отклеить обои за холодильником, можно было найти дверь, крепко забитую и ведущую на бывшую парадную лестницу. Этот вход давно не использовался.

И вдруг оттуда по полу неожиданно застучали маленькие быстрые ножки – слишком лёгкие для взрослого человека и слишком быстрые для собаки или кошки. Вот они уже в моей комнате, а вот и где-то рядом с оставленными монетами. Привыкший с детства ко многим странным вещам, я быстро вскочил и включил настольную лампу. На секунду мне показалось, что сейчас я что-то увижу.

Не буду выдумывать, что передо мной возникла фигурка крошечного мохнатого старичка, который, словно молния, метнулся прочь. Нет, ничего такого я не увидел. Но произошло другое: из трёх монет две исчезли, а одна откатилась в сторону, как будто её бросили в спешке.

Я потом предпринимал ещё несколько попыток поймать с поличным неведомого крохотного воришку, шаги которого звучали явно по-человечески, а не как у собаки или кошки, но все мои попытки были тщетны. Поймать его никак не удавалось. Тогда я стал грешить на домового – других объяснений у меня не было.

Переговоры с невидимыми существами требовали дипломатии. В итоге я придумал такую уловку. Вместо ценных и красивых иностранных монет я стал оставлять монеты советские: 3 копейки, 5 копеек и 20 копеек. «Забирай, дедушка, мне не жалко», – щедро приглашал я. Видимо, домовой не был нумизматом, и поэтому, несмотря на то что копейки периодически пропадали, иностранные монеты исчезать перестали. Экономическое сотрудничество оказалось взаимовыгодным.

Домовой особенно «полюбил» мою маму. Одной из его излюбленных шуток было дождаться, когда она останется в квартире совершенно одна, пойдёт мыться в ванну и, заперев дверь снаружи, выключить в ванной свет. Так моя мама и сидела там в темноте, колотилась в дверь и звала на помощь, пока не приходил я, отчим или наши соседи и не выпускали её оттуда – злую и обессиленную.

В такие моменты становилось тревожно. Одно дело – пропавшие монеты или быстрые шаги в коридоре. И совсем другое – запертая в темноте мама. В её голосе звучала уже не досада, а растерянность, и тогда происходящее переставало казаться безобидной шалостью.

Были и другие проявления. Иногда в квартире раздавался звук текущей воды или не выключенного чайника. Стоило добежать по длинному коридору до кухни – чайник оказывался холодным, а кран плотно закрыт. Довольно часто в комнатах сам по себе включался или, наоборот, гас свет.

Ко времени поступления в университет я всерьёз увлёкся фольклором – как русским, так и иностранным. Я взахлёб читал эпосы, сказки, легенды и мифы, которые находили отклик в тех необычных событиях, что происходили в моей жизни. Разумеется, я подробно собирал информацию и о феномене, который в русской традиции принято называть домовым. Тогда, в начале девяностых, я просто читал и мысленно примерял прочитанное к тому, что уже видел сам.

Писали, что подобные явления чаще проявляются в старых домах с историей. Я невольно вспоминал нашу квартиру – и это совпадало. Дальше говорилось, что они, как правило, не враждебны, но любят шалить и прятать вещи. Тут я только усмехался – с этим у меня уже не было никаких сомнений.

Отдельно упоминалось про уважение и некую «дань». Я сразу подумал о копейках, которые оставлял на полу, – и снова всё сходилось. Потом шёл пассаж про людей с сильной, но ещё не устоявшейся внутренней энергией – подростков, детей. И здесь стало по-настоящему тревожно: в тот момент это описание подходило ко мне слишком точно.

Почти все источники сходились в одном: такие сущности крайне редко показываются человеку напрямую и предпочитают оставаться незримыми. И, наконец, последняя мысль: в редких случаях он может принимать облик кого-то из членов семьи или домашнего животного. С последней мыслью из прочитанного была связана одна история, о которой я тогда предпочёл бы не вспоминать.

Мой домовой был существом маленьким, юрким и скрытным. Тем не менее некоторые верят, что в критические моменты, угрожающие жизни или благосостоянию хозяев, он может явиться в облике кого-то из членов семьи или домашнего животного.

Как я уже говорил, у нас была болонка – умная, добрая, но поразительно шумная собака. Когда она гуляла и с громким звонким лаем гоняла голубей, ворон или бездомных кошек, это слышал весь двор. «Даша гуляет», – обычно доносилось из того или иного окна. Честно говоря, звучало это как «Барыня гуляет».

Как-то раз я вернулся домой из университета и, ещё не успев войти в комнату, услышал, как Даша изнутри комнаты прыгает на дверь и лает, радуясь приходу кого-то из хозяев. Я открыл дверь, отбился от её подпрыгиваний, погладил по голове и сел на кровать.

– Подожди, Даша, я пять минут отдохну, и пойдём гулять, – примирительно сказал я.

Моя собака была умной и, похоже, её этот ответ устраивал. Она удовлетворённо села на пол и стала ждать.

В это время произошло невероятное. Из-за окон во дворе громко и отчётливо раздался её заливистый лай – тот самый, который невозможно было перепутать. Я машинально посмотрел на неё ещё раз и даже слегка тюкнул пальцем по голове. Подойдя к окну, я увидел во дворе отчима, выгуливавшего Дашу. Она носилась по двору и с тем же звонким лаем гоняла птиц и кошек.

Холодок пробежал по моей спине. Я обернулся – комната была пуста. Не оказалось её ни в прихожей, ни в соседней комнате.

Я сел на кровать. В комнате было тихо, но тишина стала какой-то плотной. Вдруг стало ясно: пространство может быть ненадёжным, привычные вещи не обязаны оставаться теми, чем кажутся. Я попытался вспомнить, как именно она смотрела на меня, когда сидела у двери. Было ли в её взгляде что-то чужое?

Мысли были тяжёлыми и мрачными. Мне вспоминались пугающие страницы из книжек по русской демонологии – о грозных предупреждениях хозяевам.

Через несколько минут с улицы вернулся отчим с собакой. Как всегда, Даша первым делом попыталась прыгнуть с грязными лапами на кровать. Мы синхронно шикнули на неё и повели в ванную мыть лапы. Всё было как всегда. И от этого становилось ещё тревожнее.

Снова и снова перечитывал я страницы собраний русских суеверий, пытаясь найти там успокоение. Толкования расходились: одни писали, что появление в облике кого-то из близких может сулить беду, другие – что это, наоборот, знак заботы и защиты.

Несколько недель я ходил как в воду опущенный, ожидая болезни кого-то из членов семьи или чего ещё хуже. Но недели шли за неделями, месяцы – за месяцами, и ничего плохого так и не произошло, поэтому эта удивительная история вскоре забылась в суете других дел.

Позже, когда мы окончательно собирались переезжать в новую квартиру, меня долго не отпускал один вопрос – стоит ли звать домового с собой. Я даже приготовил старую коробку из-под обуви. Но, памятуя все его проказы, историю с собакой и моё, по правде сказать, тогда ещё довольно поверхностное понимание этого феномена, я подумал: «Да ну его нафиг».

Я сложил в коробку какой-то ненужный хлам и, выходя из квартиры в последний раз, мысленно поблагодарил этого странного соседа хотя бы за то, что все мы были живы и здоровы.

Оглядываясь назад на события тех дней глазами человека, который впоследствии неоднократно сталкивался с духами и хранителями мест в Азии и Африке, теперь природа подобных явлений видится иначе.

Половину жизни я провёл в пространствах, где у каждого дома есть свой алтарь – место почитания духов, охраняющих благополучие семьи. Там это не выглядит чем-то необычным – это часть повседневности.

Перед важными событиями – свадьбой, рождением ребёнка, переездом – люди обращаются к тем, кого считают хранителями места. Формы этих обращений различны, но суть одна: дом – не просто стены.

Сегодня, вспоминая произошедшее, даже мне эта история кажется почти сказкой. Но тогда это сказкой не было.

Дом не ощущался пустым. В нём всегда было что-то ещё – не злое и не доброе, просто присутствующее.

Поэтому тот, кто скажет, что крохотных бородатых дедушек не существует, будет прав.

Но правы будут и те, кто утверждает, что видели нечто иное.

Они всегда выглядят так, как человек готов их увидеть.

И иногда – так, как человек совсем не готов.

Глава 9

На восточном факультете, куда я поступил, студенческая компания представляла собой пёструю смесь людей: утончённых интеллектуалов и уверенных в себе блатных, ребят из союзных республик, приехавших по квотам, суровых парней, прошедших армию, и тех, кто поступил после подготовительных курсов. Ну и, разумеется, нашлось место для нескольких лоботрясов вроде меня – оказавшихся здесь почти случайно, будто по недоразумению.

Первым делом нас отправили «на картошку» – в колхоз, собирать овощи. В этом была своя романтика: жизнь на природе, песни под гитару, еда в колхозной столовой и стычки с местной шпаной.

По давней традиции местному трактористу – пьяному, в сапогах – почему-то непременно хотелось подцепить профессорскую дочку, тогда как интеллигент-очкарик, напротив, мечтал замутить с местной дояркой. Наш весёлый курс эти перипетии тоже не обошли стороной, но подобные приключения нас только сплотили.

Когда мы прибыли на место, с оказалось, что наши бараки стоят вплотную к кладбищу – и не простому, а древнему: со шведскими или финскими могилами, которым, судя по всему, было не меньше двухсот лет. Запах гнили, который порой приносил ветер, объяснялся просто – старые захоронения были разворошены чёрными копателями. В самом центре кладбища возвышалась старая оборонительная башня.

– Говорят, некоторые могилы по ночам светятся фосфором, – таинственным голосом заметил кто-то.

– Интересно, свежие или древние? – зачем-то уточнил я.

Мнения разделились: одни отмахивались, другие клялись, что видели такое своими глазами. Не до конца было ясно, что именно тянет меня – желание разоблачить выдумку или, наоборот, надежда, что не всё в этом мире объясняется просто. Скорее всего, и то и другое. Но в тот день мы были слишком заняты обустройством.

После того как мы расселились по баракам, студенческая жизнь пошла своим чередом: днём мы пропадали на картофельных полях, вечером на дискотеке дрались с местной шпаной из-за девушек, а перед сном замирали, слушая, как парень с иранской филологии виртуозно перебирал струны гитары и выводил русский рок. Лирические слова Цоя и пронзительные тексты Кинчева вплетались в ночь, разрывая её на живые, оголённые звуки.

Наконец я вспомнил о незакрытом вопросе – о загадочном свечении могил.

– Кто хочет сегодня ночью пойти со мной на башню?

На удивление, желающие нашлись, и мы договорились выдвигаться около одиннадцати. Дорога была короткой – всего триста–четыреста метров, – но к назначенному времени пришли лишь двое: Сергей из Новосибирска и Эдик из Оренбурга.

Мне было всё равно, с кем идти: мысль о фосфорическом сиянии уже заполнила воображение, и, освещая путь слабым фонариком, мы двинулись в ночь.

Было чуть больше одиннадцати, когда нам с трудом удалось занять более или менее устойчивое положение на втором ярусе башни. Пол давно прогнил и местами провалился, стены осыпались, и мы кое-как устроились в углу. Я выключил фонарик. Стало темно и, как назло, зябко. Я невольно прислушивался к собственному дыханию, стараясь сделать его тише. В такой тьме любой звук начинал казаться чужим.

Ночной лес – а бараки и кладбище стояли прямо на его краю – всегда полон звуков. Где-то вдалеке ухает птица, где-то под чьими-то лапами тихо потрескивают сухие ветки. Так прошло около тридцати минут. С каждой минутой ожидание становилось тяжелее самой темноты вокруг. Хотелось либо увидеть хоть что-то, либо признать, что всё это было глупостью.

Мы вглядывались в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но вокруг была лишь непроглядная ночь.

И вдруг – слева. Не звук – скорее шевеление, будто сама тьма сдвинулась с места. Через мгновение из неё выползли приглушённые голоса – хриплые, неразборчивые, будто произнесённые мёртвыми ртами. Мы до боли напрягли слух, вглядываясь в пустоту.

– Показалось?.. – выдавил я, но ответом стало новое шуршание – ближе, настойчивее. Ещё. И ещё.

– Мертвецы! – сорвался Сергей. Его крик прозвучал так, словно страх разорвал ему горло. Он не слез – он скатился с башни, глухо ударился о землю и, не оборачиваясь, помчался к баракам, перепрыгивая через могилы, цепляясь за ограды, словно они пытались его удержать.

Сердце резко ударило в грудь, и почти машинально я сделал шаг вперед. Но в ту же секунду возникло другое чувство – упрямое и холодное: если сейчас уйти, ответа уже не будет.

Через секунду вслед за Сергеем бросился и Эдик.

Когда я остался один, я медленно спустился с башни и, стараясь не шуметь, пошёл в ту сторону, откуда раньше доносились голоса. Кладбище снова стало тихим, и от этой тишины было не по себе. Я обходил могилы и ограды, внимательно вслушиваясь и вглядываясь в темноту.

Не дойдя метров пяти–семи, я вспомнил о фонарике и включил его. Тусклый свет выхватил две фигуры в фуфайках. Они сидели почти на земле, прижавшись к старой шведской могиле, явно стараясь оставаться незамеченными. У надгробия стояли лопаты, брошенные второпях.

«Чёрные копатели», – сразу понял я.

Мысль о том, что меня могут ударить лопатой и тут же закопать, вдруг стала слишком реальной. Я почувствовал, как ладони стали холодными и влажными.

Я выключил фонарик, сделал вид, что ничего не заметил, и медленно пошёл к дороге, не оглядываясь. Лишь дойдя до барака, я немного успокоился, разделся и лёг, надеясь, что ночь на этом закончится.

Лёжа в темноте, я перебирал в памяти лица ребят на башне – и собственное тоже.

С момента зачисления в университет прошло пару месяцев, и я успел немного узнать Эдика и Сергея и понять, что привело каждого из нас туда. Лёжа в темноте, я прокручивал в голове эти мысли, пытаясь сложить впечатления в цельную картину.

Сергей и Эдик шли разными путями. Для Сергея всё было проще: он, как и многие подростки, искал острых ощущений. Ночные звуки были для него не столько угрозой, сколько возможностью проверить себя.

Эдик же стремился к другому. Его притягивало сверхъестественное – то, что может существовать по ту сторону жизни. Смерть он воспринимал не как конец, а как дверь к новому знанию, а возможно, и к скрытой силе.

Я пытался понять, чем отличаюсь от них. Не смелостью – это было бы слишком просто. И не хладнокровием. Скорее, меня удерживало упрямство: если вопрос задан, на него нужно ответить. Иначе он останется внутри.

Ещё некоторое время я думал о попутчиках, представляя, как посмеюсь над ними утром, и уже заранее готовил остроумную речь, которой, впрочем, так и не воспользовался. Но мысли вскоре утихли, и сон оказался сильнее моих планов.

Утром кладбище снова выглядело обычным: серые камни, трава, башня. Всё казалось объяснимым и безопасным, и даже вчерашний страх выглядел слегка неловким. Но ощущение ночи ещё не совсем отпустило.

В наш последний день в колхозе, после того как часть студентов уже уехала, произошло ещё одно событие. Несколько моих однокурсников, оставшихся законсервировать казармы, и я отправились на поиски красивого озера, которое, по словам местных жителей, находилось где-то неподалёку.

Мы шли молча, по едва заметной лесной тропинке. Лес был сырой, тёмный даже днём, и под ногами всё время что-то чавкало и пружинило. Пройдя около пятисот метров, мы вышли к большому болотистому водоёму – мутному, неподвижному, с тёмной водой, в которой отражались обломки неба и ветки.

– Вот тебе и «красивое озеро», – усмехнулся Саша. Жилистый парень лет двадцати двух, уже отслуживший на границе с Афганистаном и бывший старшим из нас.

Это прозвучало неожиданно точно.

Пара отчаянных всё же прыгнула в воду – скорее из упрямства, чем из желания искупаться, – и почти сразу выскочили обратно, облепленные тиной и илом. Постояв ещё немного и обменявшись вялыми шутками, мы развернулись и пошли назад.

Я плёлся последним, внимательно глядя под ноги, стараясь не споткнуться о корни и камни. Лес словно не хотел отпускать.

Не доходя метров трёхсот до бараков, я вдруг заметил боковым зрением что-то необычное справа, среди деревьев. Я остановился, повернулся и прямо перед собой увидел огромного белого филина, сидящего на ветке какого-то дерева. Птица совсем не боялась, не проявляла агрессии и даже не собиралась улетать. Я осторожно провёл ладонью перед её глазами.

«Может, он слеповат в дневное время?»

Но филин был далеко не слепой. Он медленно повернул голову и осуждающе посмотрел на меня, как будто говорил: «Какой ерундой вы занимаетесь, молодой человек».

Я был поражён его размерами и красотой оперения, но, глядя на эти мощные когти, не решился его тронуть.

– Я тебя не побеспокою. Сиди спокойно, – неожиданно для себя сказал я и медленно пошёл вперед к баракам, время от времени оглядываясь на величественную птицу.

– У-у-у, – глухо ответил мне филин.

– Прощай, хозяин леса, – сказал я ему ещё раз, прежде чем скрыться за поворотом.

– У-у-у, – повторил филин и, закрыв глаза, вернулся к своим птичьим размышлениям.

Со временем я узнал о филинах гораздо больше. В разных культурах их связывали с ночью, тайной и знанием. Но в тот момент я об этом почти не думал.

Я просто стоял перед большой белой птицей, которая смотрела на меня спокойно и внимательно – так, будто знала ответ на вопрос, который я сам ещё не успел задать.

Возможно, это была всего лишь встреча с лесным жителем. А возможно – напоминание о том, что мир не сводится к нашим объяснениям.

Тогда я ещё не знал, что такие встречи не проходят бесследно.

Глава 10

Я попал в университет почти случайно. Последние два года в школе я играл в волейбол, закончил её с плохими оценками и, если бы не помощь той самой красной сферы, вряд ли бы вообще здесь оказался.

А оказавшись, обнаружил себя в пёстрой компании – блатных, интеллектуалов и умудрённых жизнью ребят лет двадцати с хвостиком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.